В сборник вошли двенадцать повестей и рассказов, созданных писателями с юга Китая — Дун Си, Фань Ипином, Чжу Шаньпо, Гуан Панем и др. Гуанси-Чжуанский автономный район — один из самых красивых уголков Поднебесной, чьи открыточные виды прославили Китай во всем мире. Одновременно в Гуанси бурлит литературная жизнь, в полной мере отражающая победы и проблемы современного Китая. Разнообразные по сюжету и творческому методу произведения сборника демонстрируют многомерный облик новейшей китайской литературы.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Издание осуществлено при поддержке Гуансийского университета национальностей
Ответственный редактор и составитель
© Авторы, 2018
© Чжан Чжулинь, предисловие, 2018
© Булавкина Ю. Ю., перевод, 2018
© Власова Н. Н., перевод, 2018
© Егоров И. А., перевод, 2018
© Завидовская Е. А., перевод, 2018
© Колпачкова Е. Н., перевод, 2018
© Корнильева Т. И., перевод, 2018
© Маяцкий Д. И., перевод, 2018
© Митькина Е. И., перевод, 2018
© Перлова А. А., перевод, 2018
© Родионов А. А., составление, перевод, 2018
© Родионова О. П., перевод, 2018
© Сомкина Н. А., перевод, 2018
© Издательский Дом «Гиперион», 2018
Область Гуанси находится на юге Китая, еще ближе к экватору от нее расположены Вьетнам и море. Длина прибрежной полосы достигает тысячи четырехсот километров. Площадь Гуанси составляет двести тридцать тысяч квадратных километров, что больше Белоруссии, а население приближается к пятидесяти миллионам человек, что сравнимо с населением Украины. Здесь издавна проживают двенадцать народов, это самый сложный в языковом плане район Китая. Впрочем, здешние писатели обычно пишут на китайском языке. Люди поселились тут в древности. Еще во времена империи Цинь (221–206 гг. до н. э.) центральное правительство учредило в нынешних пределах Гуанси отдельный округ и напрямую подчинило себе эту территорию. Из-за того, что Китай здесь граничит со странами Юго-Восточной Азии и морем, у местных жителей хорошо развит дух соперничества, они отличаются открытостью, миролюбием и терпимостью. Опять же под влиянием субтропиков, теплого и влажного климата, изумрудной растительности, относительно благоприятной обстановки люди здесь несколько расслабленные, в идейном отношении не жесткие, зачастую немного меланхоличные. Произведения писателей как будто тоже окрашены в лазурный и зеленый цвета, подобно морю и флоре.
Нынешние творчески активные прозаики из Гуанси в основном родились в шестидесятые — семидесятые годы. Их детские воспоминания содержат мало приятного, особенно у тех, кто родом из деревни. В те годы китайские крестьяне зачастую недоедали, не имели теплой одежды, переживали тяготы из-за неблагоприятной природной и социальной среды. Память об этом глубоко повлияла на литературное творчество писателей. Самый типичный пример — повесть Дун Си «Жизнь без слов». Это произведение в свое время получило одну из высших литературных наград Китая — премию имени Лу Синя, заслужило много положительных отзывов, на его основе был снят фильм, телесериал, поставлена пьеса и так далее. Повесть по задумке просто удивительна: автор сводит вместе, в одну семью, немого, глухого и слепого и проводит их через разнообразные испытания. Некоторые из трудностей, требующих от них мудрости и способности к выживанию, возникают из-за физических особенностей героев, другие же становятся следствием злого умысла окружающего мира. Если говорить о первых обстоятельствах, то в повести через тонкие сюжетные ходы описываются проблемы в общении между людьми. Что же касается вторых, то в произведении автор показывает, что маргинальные, уязвимые группы населения часто подвергаются социальному давлению. Примером тому служат сцены третирования инвалидов так называемыми нормальными людьми. Изменить такое положение вещей в обществе очень трудно. Так, в повести члены одной семьи, чтобы спастись от людей со злым сердцем, переезжают на другой берег реки, но это, в принципе, не помогает, поскольку их обидчики, словно проникшие в плоть личинки, следуют за ними. В этой семье родился слышащий и способный говорить мальчик с хорошо видящими глазами. После первого же дня учебы в школе он принес оттуда частушку, высмеивающую глухоту и немоту его отца и матери, и затем сам перестал разговаривать. Холод от этой истории пробирает до костей, но все же повесть смягчает и согревает души читателей, растапливает лед в сердцах. Дун Си в своей прозе всегда помещает героев в экстремальные обстоятельства, проверяет условия выживания человечества, и тем самым в исчерпывающей полноте показывает судьбу человека и сущность так называемой человеческой природы.
Схожее внимание к социально незащищенным слоям сельского населения демонстрирует Ли Юэжэ в рассказе «Черный буйволенок». Население Китая огромно, что в определенном смысле полезно для экономического развития страны. Но из-за этого возникает острое противостояние между людьми за землю и ресурсы. Из-за этого длительное время правительство принудительно проводило политику планирования рождаемости, чиновники на всех уровнях получали соответствующие задания, что приводило к конфликтам между представителями власти и народом. В «Черном буйволенке» в форме увлекательного рассказа мелкого сельского чиновника, занимавшегося регулированием рождаемости, изложены перипетии жизни главной героини Лань Юэцзяо. Она уже родила четверых детишек и, похоже, не намеревалась на этом останавливаться. Дома у нее не было ничего, кроме голых стен, из имущества — только две ободранных кровати. Таким образом, приводится распространенное мнение о темноте крестьян: «Чем они беднее, тем больше рожают; чем больше рожают, тем они беднее». У Лань Юэцзяо возникли особые отношения с единственным ценным имуществом в ее доме — черным буйволенком. Благодаря тонкому обыгрыванию многозначности слова «черный» Ли Юэжэ поместил рассказчика в число пострадавших. Старые хитрецы и пройдохи Лао Лань, Лао Лю и Лао Чжан вынудили его, неопытного дурачка, стать злодеем, опустившимся ниже норм традиционной морали. Сами они, не шевельнув и пальцем, воспользовались выгодами от перевыполнения плана по регулированию численности населения и избежали дурной славы за неправедные поступки. Таким образом, в «Черном буйволенке» произошел удивительный поворот: рассказчик сквозь призму самоуничижения достиг цели — самооправдания. Вот только Лань Юэцзяо, как и ее буйволенок, способный лишь охнуть от боли, оказывается принесенной в жертву. Буйволенок стал жертвой выполнения рассказчиком служебного задания, а Лань Юэцзяо становится жертвой самого изложения. Она ведь сама не произнесла ни слова, и нам неоткуда узнать, что она на самом деле чувствовала и думала, даже в передаче ненадежного повествователя. Это произведение показывает безмолвных представителей низов китайского общества: подобно Ван Лаобину из повести Дун Си «Жизнь без слов», эти люди просто не могут ничего высказать.
В схожем ключе написан и рассказ Тао Лицюнь «Материн остров». В произведениях писательницы всегда уделяется внимание радостям и горестям низших социальных слоев, особенно сельских женщин, описываются их терзания и борьба, упорство и жертвенность. При этом автор не превращает своих персонажей из народа в совершенно отчаявшихся горемык, напротив, в трудностях они ищут лучшего, в испытаниях защищают чувство собственного достоинства. Хотя в «Материном острове» мы можем заметить отзвуки романа «Третий берег реки» Жуана Гимарайнса Розы, этот рассказ ближе к китайским сельским реалиям, особенно в освещении женских судеб и переживаний. Мать семейства, привезенная из чужих мест, всю жизнь молчаливо терпела придирки и требования мужа и детей, но однажды сбежала на необитаемый островок, где стала возделывать огород и разводить птиц. В рассказе не проясняются мотивы ее поведения и не описана развязка истории, но при чтении становится очевидным, что героиня стремится обрести личное пространство и больше не желает быть просто придатком к мужу и детям. Рассказчица, от чьего лица ведется повествование, не понимает, почему мать так поступила, и это усиливает одиночество и упрямство молчаливой беглянки.
«Записки о реке Тонянхэ» Хуан Пэйхуа — это цикл миниатюр, связанных с исторической памятью. В трагических и комических сюжетах этих текстов отражены переживания народа, живущего на берегу реки. В основе историй лежат народные легенды о подлинных и вымышленных событиях, под умелым пером писателя прошедшие обработку и превратившиеся в его собственное творчество. Здесь собраны миф о том, как любовь матери и сына тронула Небо, легенда о ратных доблестях правителей прошлого, история о глупости чиновников и сообразительности простонародья, комические эпизоды из деревенской жизни.
На этом фоне повесть Ян Шифана «Взирая на реку» тоже отталкивается от воспоминаний о происходившем на реке, но конфликт ее построен на желании позабыть о прошлом и невозможности это сделать. По мнению главного героя, раз кровные родители бросили его, это означало прекращение взаимных обязательств, полный разрыв связей. Именно поэтому повествование строится вокруг приемных родителей — это среда, в которой рос главный герой, его единственная опора. Конечно, когда к концу повествования в их мир проникают посторонние шумы, герой стремится выяснить их происхождение. При столкновении с настоящими родителями в его цельном внутреннем мире возникает трещина, но одновременно встают на свои места все детали повествования. Главным для него становится тот факт, что когда-то решившиеся бросить младенца родители жили совсем рядом.
Мысль о неразрывности связи города и деревни отражает суть рассказа Чэнь Чжи «Спуститься с гор к светофорам». Друзья детства — юноша Цю Шэн и девушка Чунья — хоть и отдалились друг от друга, но сохранили дружбу и получили то, к чему стремились, — он, поступив в университет, уехал в город, а она осталась в горах любоваться цветами, собирать плоды и дышать свежим воздухом. Однако горы Линшань на их родине благодаря прекрасным видам и чистоте воздуха неожиданно привлекли внимание горожан и привели их к решению развивать местный туризм. И тогда спокойные горы наполнились шумом, через них стали прокладывать дорогу, валить деревья, спугнули птиц, в них принесли чуждые запахи. А горячо любимая Цю Шэном Чунья после поездки в город так изменилась, что юноша перестал ее понимать.
В рассказе Чжу Шаньпо «Последний бой кавалериста» сюжет более значительный: отец рассказчика до девятнадцати лет работал в деревне на поле, затем влился в революцию и участвовал в боях, командовал «отрядом красных казаков» (уже само употребление этого словосочетания показывает, как глубоко влияние советской и российской литературы на современных китайских писателей), потом руководил двумя городами и наконец, лишившись статуса и доброго имени, оказался на двенадцать лет за решеткой. Пораженный раком, он перебирается из городской больницы в родную деревню, чтобы там встретить смерть. Рядом с деревней проложили железную дорогу, шум поездов вынудил односельчан разъехаться, там осталась только его семья. Мать держала старую больную лошадь. Отец стал учить животное, как не бояться поездов. И когда он осознал, что конец близок, ему захотелось проскакать наперегонки с составом. Однако сам он забраться на лошадь не мог, а когда подсаживали, плохо держался в седле, пришлось по его указанию примотать его к спине лошади. И вот таким образом «оседлав» лошадь, он вслед за поездом по скакал в тоннель. В этой символичной сцене проявилась сила духа отца, осознававшего «невозможность желания и все же стремившегося к нему», несмотря на утраченную славу и несбывшиеся мечты. Конечно, с другой стороны, можно сказать, что перед нами бессмысленная и бесплодная предсмертная агония.
Еще одну агонию мы видим в образе Вань Игуана, созданном писателем Фань Ипином, однако в нем нет такого трагизма, скорее, в рассказе воплощен комизм абсурда. Повесть «Необычный допрос» в творчестве этого автора стоит особняком: здесь отсутствуют мужчины и женщины, тонущие в пучине желаний, разгул и разврат. Поскольку начальник управления по контролю за безопасностью на производстве Вань Игуан долгое время брал взятки, узнав, что комиссия по проверке дисциплины допрашивает отдельных чиновников, испугался, что сам он в трудный момент не выдержит давления и на допросе выдаст себя с потрохами. Тогда ему пришла в голову мысль подготовиться к допросу, и он попросил свою жену выступить в роли сотрудника комиссии по проверке дисциплины из прокуратуры и задавать ему разнообразные вопросы. Однако чем дальше шло это представление, тем больший страх испытывал Вань Игуан. Дошло до того, что он инсценировал обстановку допроса… Когда же его действительно арестовали, он обнаружил, что настоящий допрос совсем не такой, каким он его представлял. Разумеется, подобная развязка стала результатом его собственных прегрешений.
В повести Гуан Паня «Исчезновение Дада» также имеется сцена суда, где так называемые судьи из Общества собаководов разбирают дело собаки, обвиняемой в изнасиловании. Хотя обвинение было надуманным, судьи сначала «объели» истицу, затем подзащитных, а под конец съели и саму собаку, тем самым получив от этого дела практическую пользу. На первый взгляд эта история воспринимается как абсурд, но возможны два ее прочтения. Во-первых, повествование можно рассматривать как плод воображения главной героини, которая из-за несчастной любви заболела шизофренией и, как персонаж из рассказа Лу Синя «Записки сумасшедшего», стала параноиком. Конечно, в такой трактовке повесть становится мельче. Другая же интерпретация заключается в том, что доктор Чэнь действительно столкнулась с немыслимым судом над своей собакой, но в ее рассказы никто не верил, и, сочувствуя ее несчастью, окружающие отправили ее на лечение как душевнобольную.
Повесть Ин Чуаня «Нельзя оборачиваться» начинается со сцены ночного кошмара, а в переплетении сна и реальности проявляется подлинный облик человеческой жизни. Хуан Ян рос вместе с Ху Цзиньшуем и постоянно подвергался унижению и насмешкам с его стороны, что не позволяло ему стать настоящим мужчиной. Когда чаша терпения Хуан Яна переполнилась, он стал убийцей, заколов обидчика, и пустился в бега. Скитаясь он постепенно взрослел и наконец превратился в решительного мужчину. Пройдя испытание смертельной опасностью, он осознал, что постоянное стремление убежать от правосудия не станет для него избавлением, он должен посмотреть правде в глаза, вернуться в родные места и избавиться от кошмара, мучившего его всю жизнь. И в этот момент в сюжете происходит крутой перелом: оказывается, что убийство произошло только во сне главного героя, из-за химеры он пятнадцать лет скрывался. При этом реальность была прямо противоположной воображаемому: после бегства Хуан Яна Ху Цзиньшуй женился, родил сына и жил счастливо. Конечно, бегство выковало характер Хуан Яна, ускорило его взросление. И хотя повесть заканчивается несколько обыденным счастливым воссоединением, тонкий сюжетный замысел все же производит на читателей впечатление своей новизной.
Трудности реальной жизни в обществе, а также разочарования персонажей, возникающие из-за невозможности обрести материальные блага и другие объекты желания, также можно назвать важными темами в произведениях писателей из Гуанси. В этом отношении обращает на себя внимание творчество двух авторов, переехавших в Гуанси из других мест. Так, в повести Цзинь Лу «Постель на двоих» девушка Лу Сяобин перебралась на работу в Пекин из маленького городка. По природе она порядочный человек, который столкнулся с жизненным кризисом и даже прокормить сам себя не способен. Она сблизилась с юношей Ван Чэнем, земляком, также приехавшим в Пекин на заработки. В нем девушку привлекают в первую очередь постоянные доходы. Однако накануне свадьбы она отказывает Ван Чэню в близости, чтобы напоследок побыть в одиночестве. Тем самым, идя на компромисс с реальностью, она пытается сохранить хотя бы каплю самоуважения. Другая девушка, Су Цзе, росла вместе с Ван Чэнем в городке Бочэн в одном дворе, где жили семьи шахтеров. Когда шанхайский бизнесмен Сунь Вэйцзин открыл перед ней перспективы сказочной жизни, она сразу же отдала ему свое сердце. Кто же знал, что после свадьбы супруг к ней охладеет, из-за чего она сорвется и решит отомстить? Оборотной стороной роскоши оказывается мелочность.
Повесть Тянь Эра «Новый год в одиночестве» исполнена дерзкой энергии, присущей низшим слоям общества, и при этом автор ярко описывает их безысходность и опустошенность. Произведение получило премию имени Лу Синя и построено на излюбленном сюжете Тянь Эра — полицейский против преступника. Первый из них — пожилой следователь, обладающий большим опытом, настолько зоркий, что мог найти иголку в стоге сена, он защищает справедливость. Второй — грабитель и убийца, живущий на дне общества. По иронии судьбы их жизни удивительным образом переплетаются из-за симпатии к глухонемой парикмахерше Сяо Юй, которая вызывает у них необъяснимые чувства. Жизнь жестоко обошлась с Сяо Юй, ее мечты растаяли как дым, но из-за инвалидности она обрела особую устойчивость: в кромешной тьме она всегда могла увидеть свет. Поэтому в этой наполненной насилием, предательством и борьбой истории читатель увидит протест и узнает о чувствах проигравшего, поймет, как он находит утешение и теплоту в окружающем мраке и холоде.
Великая душа России Ф. М. Достоевский писал о своем выдающемся предшественнике А. С. Пушкине: «Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы». Можно сказать, что и живущие далеко на юге Китая гуансийские прозаики, особенно самые талантливые из них, в своем творчестве ничуть не предаются пустым романтическим мечтаниям и бессмысленным стенаниям из-за личных переживаний. Каждая история, выходящая из-под их пера, описывает мысли и чувства китайского народа, особенно его низших слоев, показывает боль и страдания, отражает надежды и неудачи. Таким образом, меланхолия китайского юга превращается в источник и движущую силу жизни, зовет к борьбе и сопротивлению. Произведения писателей из Гуанси, как и шедевры Пушкина и Достоевского, насыщены национальным колоритом, но при этом обладают универсальностью, поднимающей их над местом и временем действия, воплощают судьбу и дух всего человечества.
Ван Лаобин и его глухой сын Ван Цзякуань пропалывали кукурузу на горном склоне. Стебли кукурузы вымахали выше человеческого роста, поэтому, наклоняясь и воюя с сорняками, они теряли друг друга из вида. Когда Ван Лаобин устраивал перекур, он мог лишь слышать, как работает Ван Цзякуань. По звонким и ритмичным ударам тяпки Ван Лаобин понимал, что сын вкалывает как надо.
Заполонившие всё и вся сорняки под натиском острой тяпки Ван Лаобина падали как подкошенные, мыши и другая живность только успевали разбегаться из своих нор на все четыре стороны. Вдруг Ван Лаобин заметил, что к нему ринулось нечто черное. Пока он сообразил, что разворошил осиное гнездо, его голову, лицо и шею уже облепили осы. От боли он повалился на землю, принялся кричать и кататься по кукурузному полю. Переместившись метров на двадцать, он увидел, что осиный рой по-прежнему кружится над его головой, осы преследовали его словно темная туча. Тогда Ван Лаобин принялся звать Ван Цзякуаня. Но тот был глухим, поэтому имени своего не услышал.
Ван Лаобин зачерпнул горсть земли, чтобы предпринять последнюю атаку на ос, но это дало ему передышку лишь на секунду, пока комья земли оказались в воздухе. Едва они шлепнулись вниз, осы опустились следом. Они покрыли глаза, нос и рот Ван Лаобина. Ван Лаобин чувствовал, что еще чуть-чуть и он ослепнет от их укусов. «Цзякуань, скорее на помощь! Цзякуань, твою мать, я сейчас помру!» — кричал Ван Лаобин.
После того как крики Ван Лаобина, подобно волнам, затихли, удары Ван Цзякуаня стали раздаваться все звонче. Прошло достаточно много времени, прежде чем Ван Цзякуань захотел пить. Он отбросил тяпку и пошел в ту сторону, где должен был работать отец. И тут Ван Цзякуань увидел целую прогалину, устланную сломанными стеблями кукурузы, а поверх стеблей лицом к небу лежал его отец Ван Лаобин. Его голову раздуло, словно тыкву, поверхность которой блестела словно зеркало, отражая солнце.
Ван Цзякуань обхватил голову отца и закричал в сторону гор: «Гоуцзы, Шаньян, Лао Хэй!.. Скорее на помощь!» Его крик еще долго витал между двух гор. Некоторые односельчане слышали пронзительный крик Ван Цзякуаня, но, решив, что тот просто подзывает к себе скотину, оставили его безо всякого внимания. Но когда к его крику присоединились рыдания, Лао Хэй почуял неладное и закричал в сторону кукурузного поля: «Цзякуань!.. Что там случилось?» Лао Хэй трижды повторил свой вопрос, но, так и не услышав ответа, продолжил работать. Вдруг Лао Хэй вспомнил, что Цзякуань глухой, и, замерев, прислушался к звукам со стороны поля Ван Цзякуаня. Он уловил смешанные с ветром причитания Ван Цзякуаня: «Мой отец помирает, отец проткнул осиное гнездо, его до смерти искусали осы…»
Ван Цзякуань и Лао Хэй притащили Ван Лаобина домой и позвали к нему лекаря Лю Шуньчана, который занимался традиционной медициной. Лю Шуньчан приказал Ван Цзякуаню стянуть с Ван Лаобина всю одежду. Лежащий на кровати Ван Лаобин напоминал жирного облысевшего хряка. Любопытные со всех сторон обступили его, наблюдая за действиями Лю Шуньчана. Пока Лю Шуньчан наносил лекарство на голову, шею, руки, грудь, пупок, ляжки и другие места на теле Ван Лаобина, зрители неотступно следили за его пальцами. Тут Ван Цзякуань заметил, что когда взгляды собравшихся достигли того места, откуда ноги растут, они стали о чем-то шушукаться, вроде как обсуждая то, что обычно хранят в тайне от чужих глаз. Ван Цзякуаню стало не по себе, словно на кровати лежал не его отец, а он сам. Тогда он взял с изголовья кровати полотенце и накрыл им причинное место отца.
Этот жест Ван Цзякуаня глубоко тронул Лю Шуньчана. Положив руки на тело пострадавшего, он замер и, глядя на собравшихся, захохотал: «Цзякуань смышленый малый, пусть он и не слышит, зато прекрасно понял, что мы говорили про его отца. Ему достаточно ваших глаз и выражений лиц, чтобы догадаться, о чем речь».
Лю Шуньчан протянул Ван Цзякуаню плоскогубцы и дал ему знак развести челюсти Ван Лаобина. Ван Цзякуань сначала взял кусок материи, как следует обмотал инструмент и только после этого осторожно засунул его отцу в рот, разомкнув зубы. Заливая в рот лекарство, Лю Шуньчан нахваливал Цзякуаня за деликатность: «Я вот не догадался обмотать плоскогубцы тряпкой, а он догадался, чтобы не причинить отцу боль. Не будь он глухим, я бы точно взял его к себе в ученики».
Когда лекарь залил целебный отвар, Ван Цзякуань убрал изо рта отца плоскогубцы и громко назвал Лю Шуньчана учителем. Лю Шуньчан на секунду даже оторопел. «Цзякуань, у тебя никак слух прорезался? Оказывается, ты все слышал. Ты правда глухой или притворяешься?» — спросил он. На эти вопросы Ван Цзякуань никак не отреагировал, по-прежнему оставаясь глухим. Тем не менее окружающие покрылись мурашками: им вдруг стало страшно, что Ван Цзякуань слышал все их насмешки.
Спустя десять дней Ван Лаобин почти поправился, однако его глаза совершенно перестали видеть, он стал слепым. Люди со стороны спрашивали его, как же так, имея нормальное зрение, он мог взять и ослепнуть. А он не уставал повторять: «Осы покусали». Поскольку слепым он был не от рождения, его органы слуха и обоняния не были сильно развиты, так что теперь Ван Лаобин оказался ограничен в передвижении, и если бы не его сын Ван Цзякуань, ему и шаг было бы трудно сделать.
У Лао Хэя одна за другой подохли все куры. Сначала Лао Хэй додумался ощипать павшую птицу, он старался так, что перья летали по всему двору. Однако после того как три дня подряд он ел мясо сдохших кур, у него возникло к нему отвращение. Тогда Лао Хэй захоронил оставшуюся падаль на склоне горы. Когда Ван Цзякуань заметил в руках Лао Хэя мертвые тушки, он смекнул, что именно его куры стали распространять чуму. Ван Цзякуань преградил ему дорогу и заявил: «Ах ты бесстыжий, почему никому не рассказал, что у твоих кур чума?» Губы Лао Хэя зашевелились, похоже, он оправдывался, но Ван Цзякуань ничего не слышал.
На следующий день Ван Цзякуань подготовил короб, чтобы нести на продажу своих куриц. Перед тем как он шагнул за порог, Ван Лаобин ухватил его и сказал: «Цзякуань, когда продашь кур, купи мне мыла». Ван Цзякуань догадался, что отец просит его что-то купить, но что именно, он не понял. «Папа, чего тебе купить?» — спросил он. Тогда Ван Лаобин изобразил на своей груди квадратик. «Сигарет?» — спросил Ван Цзякуань. Ван Лаобин замотал головой. «Кухонный тесак?» Ван Лаобин снова замотал головой. Тут он стал водить руками по голове, ушам, лицу, одежде, делая вид, что вроде как натирается, пытаясь подвести Ван Цзякуаня к догадке. Тот на несколько секунд задумался и наконец вскрикнул: «Папа, я понял! Ты хочешь, чтобы я купил тебе полотенце». Ван Лаобин изо всех сил замотал головой и громко сказал: «Да не полотенце, а мыло».
Но Ван Цзякуань, уверенный, что все уразумел, развернулся и направился на выход, и тщетный крик Ван Лаобина повис в воздухе.
Ван Лаобин на ощупь вышел из дома и присел на солнышке. Вскоре он почуял, как от его нагревшейся одежды исходит запах пота, а воздух вокруг был пропитан ароматом свежей травы и вонью коровьих лепешек. Ван Лаобин весь покрылся испариной, казалось, его кожа вот-вот обгорит, по его ощущениям, солнце можно было достать рукой, и этот день тянулся утомительно долго. До ушей Ван Лаобина долетал ярмарочный галдеж, в нем он хотел распознать голос Ван Цзякуаня, но, как он ни напрягался, это ему не удавалось. Тут он услышал, как кто-то из ребятишек распевает народную песенку, причем явно на бегу, поскольку очень скоро эти звуки умолкли.
Мало-помалу ощущение жара отступило, это подсказало Ван Лаобину, что день подходит к концу. Тут он услышал, как к нему приближаются звуки радиоприемника. Они заглушили шаги Ван Цзякуаня, поэтому Ван Лаобин не понял, что Ван Цзякуань вернулся домой.
Ван Цзякуань положил в руки Ван Лаобина полотенце и сто юаней. «Папа, вот полотенце, которое ты просил, и остаток, сто юаней, держи», — сказал он. «А что ты там еще прикупил?» — спросил Ван Лаобин. Ван Цзякуань вынул из-за пазухи радиоприемник, поднес его к уху Ван Лаобина и сказал: «Папа, я тут еще купил маленький приемник, чтобы ты не скучал». — «Ведь ты все равно ничего не слышишь, зачем было его покупать?» — откликнулся Ван Лаобин.
Радиоприемник в руках Ван Лаобина завывал на все лады, нагоняя на него печаль. Он держал в руках полотенце, деньги и приемник, отсутствовало лишь мыло, которое он просил купить. Он подумал: «Я, конечно, проживу и без мыла, но как мог Цзякуань перепутать мыло с полотенцем? Если он не понимает моих жестов, как нам жить дальше? Если бы мать Цзякуаня не умерла, было бы гораздо легче».
Спустя несколько дней Ван Цзякуань присвоил радиоприемник. Он повесил его на шею, включил на всю катушку и пошел по гостям. Куда бы он ни приходил, всюду собаки встречали его неистовым лаем. И даже глубокой ночью односельчане просыпались от того, что слышали голос неутомимого приемника. Раздающиеся из его нутра шутки-прибаутки сопровождались бранью Ван Лаобина: «Ведь ты глухой, даже половины слова не в силах разобрать, зачем включать его на всю громкость? Только впустую батарейки тратишь да отцовские деньги!»
После ужина Ван Цзякуаню больше всего нравилось ходить к Се Сичжу, там он наблюдал за игрой в мацзян. Заметив, что Ван Цзякуань, словно сокровище, прижимает к себе приемник и при этом поглаживает его обеими руками, Се Сичжу спросил: «Ты можешь услышать, что там говорят?» Ван Цзякуань на это ответил: «Слышать не слышу, но на ощупь чувствую». Тогда Се Сичжу удивился: «Странно, ты не слышишь радио, зато разобрал все, что я сказал». Ван Цзякуань вместо ответа лишь захохотал. Хохотнув несколько раз, он сказал: «Меня всегда спрашивают, могу ли я услышать, что там говорят. Ха-ха!»
Постепенно Ван Цзякуань превратился в своего рода магнит. Едва народ переступал порог дома Се Сичжу, как тут же усаживался вокруг Ван Цзякуаня. Однажды по радио передавали юмористический диалог, и Ван Цзякуань, глядя, как все вокруг, широко раскрыв рты, покатываются со смеху, стал смеяться за компанию. Се Сичжу спросил его: «Ты чего смеешься?» Ван Цзякуань непонимающе замотал головой. Тогда Се Сичжу приблизился к нему и изо всех сил заорал ему прямо в ухо: «Ты чего смеешься?» Ван Цзякуань, словно его оглушили, ошарашенно посмотрел на Се Сичжу. Выдержав долгую паузу, он сказал: «Вы смеетесь, я тоже смеюсь». Се Сичжу на это ответил: «Будь я на твоем месте, так вместо того, чтобы просиживать здесь штаны, лучше бы занялся кое-чем поинтереснее». С этими словами Се Сичжу сложил и красноречиво подвигал пальцы в непристойном жесте.
Заметив, что Ван Цзякуань покраснел, Се Сичжу подумал: «Вроде и глухой, а понимает, что такое стыд». Ван Цзякуань сердито поднялся, вышел в непроглядную ночь и с тех пор больше не переступал порога этого дома.
Покинув дом Се Сичжу, Ван Цзякуань почувствовал, что на душе у него стало так противно, словно в ней завелся какой-то червь. Погрузившись в себя, он сделал десяток шагов и вдруг натолкнулся на кого-то. Он почувствовал насыщенный аромат. Хотя удар был не таким уж сильным, человек повалился на землю, словно сноп рисовой соломы. Ван Цзякуань протянул руку, чтобы поднять упавшего, и вдруг разглядел, что это была дочь дядюшки Чжу — Чжу Лин. Ван Цзякуань хотел было пойти дальше, но Чжу Лин преградила ему дорогу.
Ван Цзякуань положил руки на плечи Чжу Лин, она его не оттолкнула. Тогда его руки медленно поползли вверх, пока не коснулись ее теплой гладкой шеи. «Чжу Лин, — произнес Ван Цзякуань, — твоя шея словно шелк». Сказав это, он приник к ее шее и поцеловал. Чжу Лин услышала причмокивания Ван Цзякуаня, который, словно отведав вкуснейшего лакомства, смаковал послевкусие. Чжу Лин про себя подумала: «Никогда еще не слышала таких приятных звуков страсти». Это настолько ее ошеломило, что она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Казалось, еще чуть-чуть, и она упадет. Ван Цзякуань крепко сжал Чжу Лин в объятиях, ощутив на своем лице ее горячее дыхание.
Они напоминали двух упавших в воду людей, которые отчаянно цеплялись друг за друга, погружаясь с головой в омут ночи. В эту темную пору, которая их сблизила, любые звуки казались избыточными. Чжу Лин протянула руку и выключила приемник Ван Цзякуаня, но тот его снова включил. Чжу Лин считала, что приемник был для Ван Цзякуаня не больше чем обычным ящичком, он мог лишь ощутить его вес на шее, но не более. Чжу Лин снова отняла у него приемник, приложила к уху и медленно убавила громкость, и тут же все вокруг погрузилось в невозмутимую тишину. Ван Цзякуаня переполняла неудержимая радость, он расстегивал пуговицы на груди Чжу Лин и говорил: «Ты будешь включать мой приемник, а я — твой».
Одна за другой в деревне погасли все лампы. Ван Цзякуань и Чжу Лин, одурманенные друг другом, заснули прямо в стогу. То, что произошло с Чжу Лин, напоминало сон. До этой ночи родители всегда держали ее под надзором. Мать следила, чтобы дочь была занята нескончаемым рукоделием. Дома она усердно создавала семейную атмосферу, к примеру, просила дочь поджарить тарелку семечек, после чего усаживалась под лампой, щелкала их и собственноручно отправляла в рот Чжу Лин. Мать без устали твердила о том, какие подлые мужчины и как опасно взрослым девушкам ходить в одиночку.
Чжу Лин разбудил окрик отца. Проснувшись, она почувствовала на своей груди мужские руки и со всей силы залепила Ван Цзякуаню пощечину. Тот убрал руки, его щека онемела от боли. Глядя на Чжу Лин, которая, покачивая бедрами, демонстративно отправилась восвояси, он сказал: «Ах ты бессовестная!» Но Чжу Лин уловила в его голосе нотки удовольствия. Про себя она подумала: «Сегодня я устроила бунт, причем пошла не только против родителей, но и против Ван Цзякуаня. Своей пощечиной я ему показала, кто остался победителем».
На следующее утро Ван Цзякуаня, еще сонного, вытащил из постели дядюшка Чжу. Глядя, как он брызжет слюной и потрясает кулаками, Ван Цзякуань сообразил, что тот собирается выместить на нем злобу. Однако он увидел рядом с ним Чжу Лин. Сложив руки на груди, она, подергивая плечами, рыдала в голос. Из ее спутанных волос торчала солома.
«Вчерашнюю ночь Чжу Лин, судя по всему, провела с тобой, — начал дядюшка Чжу. — Если это правда, я, так уж и быть, отдам ее тебе в жены. Раз уж ей приглянулся глухой, я не буду за нее беспокоиться». Чжу Лин подняла голову, заплаканными глазами уставилась на Ван Цзякуаня и сказала: «Говори, говори правду».
Ван Цзякуань догадался, что дядюшка Чжу спрашивает его, переспал ли он с Чжу Лин. Напуганный до смерти, он почувствовал, что ноги задрожали, словно его босиком поставили в снег. И тогда он что было сил затряс головой и стал оправдываться: «Нет, нет…»
Тогда Чжу Лин, точно дрын, вознесла правую руку над своей головой и тяжело опустила ее на левую щеку Ван Цзякуаня. Раздался звонкий, как от разрыва хлопушки, шлепок, и она почувствовала, что ее ладонь онемела. Ван Цзякуань чуть не упал, его повело набок. Прижав руку к горящей огнем щеке, он ощутил, что эта пощечина была раз в десять сильнее, чем вчерашняя. «Похоже, я и правда чем-то обидел Чжу Лин, — подумал он, — над моей головой нависла беда. Но чем я ее обидел? Почему она бьет меня без всякого повода?»
Чжу Лин, закрыв лицо руками, развернулась и, потряхивая распущенными волосами, выбежала вон. Ван Цзякуань зашел в комнату к отцу, Ван Лаобину. «Почему она набросилась на меня?» — спросил он. Но не успел он закончить фразу, как Ван Лаобин тоже отвесил ему пощечину. «К чему было выставлять себя глухим? Что же ты ничего не ответил? Такая хорошая пара тебе нашлась, а ты упустил свое счастье».
Ван Цзякуань заплакал, а когда выплакался, взял нож и выбежал за порог. Он был готов кого-нибудь убить, но ему никто не попадался. Он несся по деревне, срубая ветки деревьев, и собаки с курами разлетались от него в разные стороны. Он был готов порешить сам себя, чтобы только никто другой больше его не тронул. Но, вспомнив, что дома у него слепой отец, он потихоньку умерил шаг.
Теперь по ночам Ван Цзякуань сидел взаперти. Выполняя волю отца, он щепил бамбук, чтобы потом сплести из него подстилку. Ван Лаобин считал, что для мужчин плетение из бамбука — это то же самое, что для женщин вязание или шитье подметок. Если руки будут чем-то заняты, то никаких бед никто не натворит.
Три вечера Ван Цзякуань драл бамбуковое лыко, после чего еще три дня плел из него циновку, которая к концу работы стала приобретать форму. Ван Лаобин, проведя по ней рукой, разочарованно покачал головой. Ван Цзякуань решил, что тому вместо циновки понадобилось сплести корзину, и он тут же успокоил отца, обещая все переделать. Отец в ответ тут же перестал качать головой, а Ван Цзякуань подумал: «Значит, я угадал».
В тот вечер, когда Ван Цзякуань принялся старательно распускать циновку, Ван Лаобин услышал, как кто-то ходит у них по чердаку. Он предположил, что там копошится Цзякуань, и даже окликнул его, но ответа так и не получил. Между тем шум наверху становился все громче. «Не похоже, чтобы там хозяйничал Цзякуань, — подумал Ван Лаобин, — кто тогда дерет лыко в гостиной?» Тем временем Цзякуань распускал бамбуковую подстилку, даже не догадываясь, что на чердаке кто-то есть.
Тогда Ван Лаобин слез с кровати и наощупь направился в гостиную. Тут он упал, споткнувшись о ведро с мочой. Застоявшаяся моча вылилась на пол и измарала его одежду, по комнате распространилась ужасная вонь. Он попробовал встать, но ударился головой обо что-то жесткое и понял, что оказался под кроватью. Ван Лаобин пробовал отползать в разные стороны, но везде натыкался на кровать и набил себе на лбу пять шишек.
Учуяв резкий запах мочи, Ван Цзякуань подумал, что его отец справляет нужду. Но поскольку запах не исчезал, а становился все сильнее, он взял лампу и пошел проведать отца. Зайдя в комнату, он увидел, как отец весь мокрый ползает под кроватью и, открыв рот, показывает рукой наверх.
Ван Цзякуань, прихватив лампу, поднялся на чердак и заметил сломанную дверь. Кроме того, у них пропало больше десяти кусков вяленого мяса. На ветру раскачивалась лишь бамбуковая жердь, на которой они прежде висели. Ван Цзякуань крикнул вниз отцу: «Кто-то своровал мясо».
На пятый день ближе к вечеру во двор к Ван Лаобину со связанными за спиной руками в сопровождении своего отца Лю Шуньчана пришел Лю Тинлян. На шее у него висело два куска закопченного мяса, последние из тех, которые он украл. Лю Шуньчан пнул сына, и тот, повалившись на колени, упал в ноги Ван Лаобину. «Лаобин, — начал Лю Шуньчан, — я вылечил многих людей, но мне так и не удалось излечить от воровства своего сына. Несколько дней подряд он не приходил домой есть. Почуяв неладное, я решил за ним проследить. Оказалось, что в роще на другом склоне горы он с приятелями жарит украденное мясо. Всего их было четверо, они припасли и жаровню, и приправы. За других я не отвечаю, а вот Лю Тинляна связал и привел к тебе, чтобы ты его наказал по своему усмотрению».
Ван Лаобин спросил: «Тинлян, кто там был еще?» — «Гоуцзы, Гуанван и Чэнь Пинцзинь», — откликнулся тот. Руки Ван Лаобина стали ощупывать его сверху вниз, он наткнулся на мясо, а потом и на связанные за спиной руки Лю Тинляна. Он развязал веревку и сказал: «Впредь больше ничего у меня не крадите. Ступай». Лю Тинлян поднялся с земли и пошел прочь. Лю Шуньчан сказал: «Что ж ты так легко его отпустил?» Ван Лаобин ответил: «Шуньчан, я — слепой, Цзякуань — глухой, им меня обокрасть ничего не стоит, это легче легкого, я не могу себе позволить их обидеть».
Лю Шуньчан тяжко вздохнул и сказал: «Тебе нужно срочно что-то менять, нужно женить Цзякуаня. Может, тогда станет полегче». — «Кто же за него пойдет?» — откликнулся Ван Лаобин.
Лю Шуньчан продолжал лечить народ и потихоньку подыскивал невесту для Ван Цзякуаня. Сначала он привел к нему вдову. Та появилась, волоча за собой девчушку лет пяти и держа на руках младенца, которому не исполнилось и года. У вдовы был унылый вид: совсем недавно от болезни умер ее муж, и теперь ей срочно требовалась мужская сила для работы в поле.
У женщины оказалась очень смышленая дочка. Едва увидев Ван Цзякуаня, она упала перед ним на колени, стала отбивать земные поклоны и даже трижды назвала его папой. Лю Шуньчан про себя подумал: «Жаль, что Ван Цзякуань ничего не слышит, а то бы наверняка согласился жениться».
Между тем Ван Цзякуань погладил девочку по голове, поднял с земли и отряхнул ей коленки. Закончив с этим, он вроде как и не знал, куда деть свои руки. Тогда, немного поколебавшись, он подошел к вдове и взял у нее из рук малыша. Тот истошно заорал, Ван Цзякуань раздвинул его ножки и увидел между ними петушок. Он игриво потеребил его средним пальцем и, хихикая, уставился на вдову. Тут из междуножья малыша вырвалась струйка, и он перестал плакать, обдав горячей мочой руку Ван Цзякуаня.
Пока вдова и ее дочь обедали, Ван Цзякуань из остатков бамбука сделал простенькую флейту. Приложив ее к губам, он несколько раз с силой подул в нее, чтобы та заиграла, после чего передал девочке и сказал: «Хорошенько поешь, а потом бери эту игрушку и возвращайся домой, а ко мне больше не приходите».
Лю Шуньчан смотрел, как эта девочка по пути домой, подпрыгивая, забавлялась с флейтой. Вылетавшие из нее грубые, рваные звуки было трудно принять за какой-то мотив, и тем не менее они навевали скорбь. Лю Шуньчан, покачав головой, проговорил: «Бедняга Ван Цзякуань».
После этого Лю Шуньчан приводил к Ван Цзякуаню еще нескольких одиноких женщин, но они казались Ван Цзякуаню или старыми, или страшными. Не найдя среди них той, которая бы тронула его сердце, он люто возненавидел всех претенденток, намеревавшихся связать с ним свою жизнь. Лю Шуньчан как-то пришел к Ван Лаобину и сказал: «Лаобин, он — глухой, а все еще перебирает, кого выбрать. Он так не скоро определится, ты бы ему подсобил». — «Придумай что-нибудь еще», — откликнулся Ван Лаобин.
Когда Лю Шуньчан привел в его дом пятую женщину, солнце клонилось к западу. Эту, из чужих краев, звали Чжан Гуйлань. Чтобы привести ее в дом Ван Лаобина, Лю Шуньчану пришлось провести целый день в пути. И теперь Лю Шуньчан, усевшись под лампой, без конца стряхивал с себя дорожную пыль и жадно пил рисовую бражку, которой его угощал Ван Цзякуань. С каждым выпитым стаканом лицо Лю Шуньчана становилось все краснее, а на шее все больше проступали жилы. «Лаобин, — сказал он, — эта женщина всем хороша, только с левой рукой у нее проблемы, ничего серьезного, просто она у нее не разгибается. Сегодня она останется у вас ночевать».
С тех пор как у них украли мясо, Ван Цзякуань и Ван Лаобин спали на одной кровати. Они делали это для того, чтобы в случае очередного проникновения воров совместно противостоять им. В тот вечер, когда к ним пришла Чжан Гуйлань, Ван Цзякуань по-прежнему лег спать с отцом. Ван Лаобин без конца щипал сына то за ногу, то за руку, намекая, чтобы тот пошел к Чжан Гуйлань. Но Ван Цзякуань словно прирос к своему месту. Наконец, устав от тычков отца, он все-таки слез с кровати.
Но, вместо того чтобы отправиться к Чжан Гуйлань, он взобрался на крышу, повесив на шею приемник, который уже долгое время валялся без дела. Ближе к утру Ван Цзякуань прямо на крыше и уснул, а приемник продолжал работать. Это повторялось три ночи подряд, пока Чжан Гуйлань не сбежала из их дома.
Как-то раз супруги Чжан Фубао и Яо Юйпин, преподававшие в начальной школе, еще не успели встать с кровати, как услышали, что к ним кто-то стучится. Чжан Фубао открыл дверь и увидел на пороге Ван Цзякуаня с двумя ведрами воды на коромысле. Чжан Фубао, протирая глаза и потягиваясь, спросил: «Ты чего стучался?» Ван Цзякуань без приглашения прямиком прошел внутрь и перелил принесенную воду в их домашний глиняный чан. «С этого дня, — сказал он, — обеспечивать вас водой буду я».
Каждое утро Ван Цзякуань в одно и то же время приносил воду в дом Чжан Фубао. Чжан Фубао и Яо Юйпин никак не могли понять его намерений. Притащив воду, Ван Цзякуань вставал за окном класса и наблюдал за ребятами, которые собирались перед уроком, чтобы почитать. Иногда он стоял так до тех пор, пока на начинался урок у Чжан Фубао или Яо Юйпин. «Может, он хочет обучиться грамоте? — думал Чжан Фубао. — Но у него проблемы со слухом, как я буду его учить?»
Чжан Фубао попытался положить конец этим хождениям Ван Цзякуаня, но тот его не слушал. А примерно через полмесяца Ван Цзякуань, таясь, обратился к Яо Юйпин: «Учитель Яо, прошу вас, помогите мне написать письмо Чжу Лин, скажите, что я ее люблю». Яо Юйпин тут же жестами предложила ему, вместо того чтобы выдумывать письмо, проводить его к Чжу Лин и все сказать лично. Но Ван Цзякуань на это сказал: «Я принес вам около пятидесяти ведер воды, напишите пятьдесят иероглифов, чтобы Чжу Лин подумала, что это письмо написал я. Прошу вас, учитель Яо, помогите».
Яо Юйпин взяла ручку с бумагой и написала для Ван Цзякуаня письмо чуть ли не на целый лист. Ван Цзякуань хорошенько, словно драгоценность, спрятал это письмо, чтобы при случае передать его Чжу Лин.
Три дня он носил письмо за пазухой, все не находя подходящего момента вручить его Чжу Лин. В одиночестве Ван Цзякуань осторожно его вытаскивал и рассматривал, словно мог понять, что в нем написано.
На четвертый вечер, когда родители Чжу Лин отправились в гости, Ван Цзякуань через окно передал ей письмо. Чжу Лин, прочитав послание, мало того что улыбнулась Ван Цзякуаню, так еще и высунулась в окно, дав ему знак подождать.
Но едва она собралась к нему выйти, как на пороге появилась ее мать. Ван Цзякуань остался томиться под окном, но единственное, чего он дождался, так это двух старых башмаков от дядюшки Чжу. Они вылетели из окна и приземлились аккурат на голову Ван Цзякуаня.
Яо Юйпин, узнав, что написанное ею любовное письмо не оправдало ожиданий, переложила это дело на своего супруга Чжан Фубао. Но когда Ван Цзякуань передал Чжу Лин новое письмо, никакой улыбки от нее он уже не дождался.
Чжу Лин с самого начала поняла, что писать Ван Цзякуаню помогали другие. Она перебрала в уме всех деревенских, обученных грамоте, но обнаружить конкретного помощника ей не удавалось. Когда же почерк Яо Юйпин поменялся на почерк Чжан Фубао, Чжу Лин и вовсе растерялась. Увидав, что подпись в письме сменилась с Ван Цзякуаня на Чжан Фубао, она не могла понять, было ли это сделано намеренно или случайно. Если новая подпись была верной, то Ван Цзякуаня следовало рассматривать в новом качестве: из поклонника он превращался в обычного письмоносца.
Под окнами Чжу Лин околачивался не только Ван Цзякуань. Среди ее поклонников были Гоуцзы, Лю Тинлян, Лао Хэй, Ян Гуан, а также те, чьи фамилии называть вслух неприлично: кто-то был женат, кто-то состоял на госслужбе. Гоуцзы и его приятели росли вместе с Чжу Лин и вместе с ней ходили в начальную и среднюю школу. Всем им за это время, случайно или нет, уже доводилось гладить ее толстую смоляную косу. Гоуцзы говорил, что поглаживал ее, словно новенький учебник или только что оперившегося цыпленка. Но теперь Чжу Лин остригла волосы, и перед парнями предстала красивая девушка на выданье. Гоуцзы говорил, что мечтает погладить ее по щекам.
В то лето, когда Ван Цзякуань стал оказывать внимание Чжу Лин, Гоуцзы и его сотоварищи осознали свой проигрыш. Они бросали в ее окна камнями и грязью, а на дверях писали непристойности и рисовали похабные картинки. Ван Цзякуань тоже относился к проигравшим, просто он этого не осознавал.
Как-то раз Гоуцзы заметил, что Ван Цзякуань стоит высоко на крыше дома Чжу Лин и под палящим солнцем помогает дядюшке Чжу перекладывать черепицу. Гоуцзы подумал, что дядюшка Чжу просто в очередной раз припахал к работе глухого. Он дал ему знак спуститься с крыши, после чего потащил его к дому Лао Хэя. Переживая, что не успел доложить черепицу, Ван Цзякуань оглядывался назад и просил Гоуцзы его отпустить. Он упирался изо всех сил, но Гоуцзы все-таки притащил его к Лао Хэю.
«Ты все приготовил?» — спросил Гоуцзы Лао Хэя. Тот подтвердил. Тогда Гоуцзы заломил Ван Цзякуаню руки, а Ян Гуан пригнул его голову и окунул в таз с горячей водой, словно курицу, которую собирались ощипать. «Что вы хотите сделать?» — заволновался Ван Цзякуань.
Гоуцзы и Ян Гуан насильно усадили мокрого Ван Цзякуаня на деревянный табурет, и тут же к нему с острой бритвой подошел Лао Хэй. «Мы тебя обреем, — сказал он, — чтобы твоя голова блестела словно лампочка в сто ватт, чтобы дома у Чжу Лин было ослепительно светло». Ван Цзякуань видел, как Гоуцзы с Ян Гуаном смеются и как его волосы клочками отлетают на землю.
Лао Хэй обрил Ван Цзякуаню половину головы и дал знак товарищам, чтобы они отпустили его. Ван Цзякуань потянулся к голове и, нащупав половину оставшихся волос, попросил: «Лао Хэй, обрей меня до конца». Лао Хэй замотал головой. Тогда Ван Цзякуань с этой же просьбой обратился к Гоуцзы. Гоуцзы взял бритву и стал скрести по голове Ван Цзякуаня с такой силой, что было страшно слушать. «Больно», — пожаловался Ван Цзякуань. Тогда Гоуцзы передал бритву Ян Гуану. Ван Цзякуань увидел, как тот, озорно улыбаясь, подходит к нему, собираясь помочь товарищам. Ван Цзякуань испугался, что тот начнет орудовать бритвой так же, как Гоуцзы, а потому соскочил с табурета, вырвал бритву из его рук и убежал домой. Устроившись перед зеркалом, Ван Цзякуань сбрил оставшиеся волосы.
Когда он закончил со всем этим, солнце уже село за гору. Сверкая обритой головой, Ван Цзякуань снова полез на крышу дома дядюшки Чжу, чтобы продолжить работу. Гоуцзы и Ян Гуан, которые проходили мимо, громко закричали: «Эй ты, лампочка[1], уже скоро стемнеет, а ты все работаешь». Ван Цзякуань этого не услышал, зато прекрасно слышал дядюшка Чжу. Он швырнул сверху обломок черепицы, и тот просвистел над головой Гоуцзы, прогоняя его прочь.
Уже далеко за полночь дядюшка Чжу проснулся оттого, что его залило дождевой водой. Та протекла со стороны недоделанной крыши и словно ночной разбойник прокралась в темные комнаты. То, чего так опасался дядюшка Чжу, все-таки свершилось. Он вышел на улицу, поднял голову и уставился на черное, точно закопченное днище сковородки, небо. В тот же миг капли дождя, будто саранча, обрушились на его лицо. С крыши раздался чей-то голос: «Пакеты!» Казалось, что этот тонувший в шелесте дождя голос исходит откуда-то с небес.
Дядюшка Чжу распорядился, чтобы его домочадцы стали собирать пакеты и передавать их стоявшему на крыше. Туда был направлен свет всех фонариков. Прибежавшие по первому зову помощники принесли целую кучу пакетов, и оказавшийся на крыше человек, словно разноцветными заплатами, закрыл ими все дыры.
Этим промокшим до костей спасителем, который остановил потоп, оказался глухой Ван Цзякуань. По чердачной лестнице он спустился вниз, и дядюшка Чжу пригласил его погреться у огня. Вскоре от Ван Цзякуаня пошел пар, казалось, он выходит прямо из его кожных пор.
Среди тех, кто подавал наверх пакеты, Ван Цзякуань узнал Чжан Фубао. Лао Хэй по-свойски погладил Ван Цзякуаня по голове и знаками ему объяснил, что Чжан Фубао спит с Чжу Лин. Ван Цзякуань, не поверив ему, замотал головой.
Народ начал расходиться, только Ван Цзякуань продолжал сидеть у огня, намереваясь полностью высушить одежду. Тут он заметил, что правый глаз Чжу Лин покраснел, словно от слез. Она без конца ему подмигивала, явно подавая какой-то знак. Наконец Чжу Лин встала и вышла за порог. Ван Цзякуань тут же последовал за ней. Он не слышал, что говорила Чжу Лин, но ему казалось, что этот разговор касается его. Между тем Чжу Лин обратилась к матери: «Мама, пока я подавала наверх пакеты, мне в глаза попала соринка, я пойду к Юаньюань, пусть она посмотрит, что там. Да и постель моя намокла, так что сегодня я буду ночевать у нее».
И тут Ван Цзякуань заметил, что за углом дома Чжу Лин кто-то поджидает. Посветив в его сторону фонариком, Ван Цзякуань узнал в этом человеке Чжан Фубао. Вместе эти двое дошли под дождем до коровника и спрятались там. Ван Цзякуань увидел, как в одной руке Чжан Фубао держал фонарик, а другой оттягивал веко правого глаза Чжу Лин и дул ей на глаз. Потом Чжан Фубао почти вплотную прильнул к ее глазу губами, а уже через секунду они и правда коснулись ее. Тут же, словно испустивший дух старик, свет фонаря погас, и Ван Цзякуаня обступила сплошная тьма. Все подмигивания Чжу Лин Ван Цзякуань расценил как приглашение на разговор, а та, оказывается, умышленно разыграла для него весь этот спектакль.
Дождь прошел, небо прояснилось, лысая черепушка Ван Цзякуаня, точно черпак из тыквы, колыхалась под свирепым солнцем. Он возненавидел себя, особенно свои уши. «У других уши как уши, а у меня невесть что», — подумал он. Тогда он схватил острую бритву, высоко занес ее левой рукой над головой и наотмашь отрезал себе правое ухо. «Мои уши только место зря занимают, так лучше их вообще скормить собакам», — решил он.
Наступила осень, с деревьев стали опадать крупные, размером с ладонь, листья. Опускаясь, они хлопали по земле, отчего по всей деревне то и дело раздавались звучные шлепки. Бесчисленные листы-ладошки покрывали собой все вокруг, они не собирались возвращаться назад, новые ладошки отрастут на ветках лишь следующей весной. «Листья хоть и опадают, через год появляются снова, а вот мои отрезанные уши больше не вырастут».
Ван Цзякуань воспылал к листьям такой любовью, что теперь стал с утра пораньше усаживаться под кленом, что рос на околице деревни. Алые листья опадали вокруг него, а он запускал в них руки и, словно курица, копался в них, внимательно наблюдая за движениями пальцев. «Что он там ищет?» — удивился Чжан Фубао.
Чжан Фубао заметил, что в сторону их деревни направляется человек, вскоре он разглядел в нем Ван Гуйлиня из соседней деревни. Подойдя к клену, Ван Гуйлинь спросил у Ван Цзякуаня, что тот ищет. «Ухо», — ответил тот. Ван Гуйлинь в ответ лишь усмехнулся: «Что же ты его ищешь? Твое ухо давно съели собаки, его уже не найдешь».
Когда Ван Гуйлинь снова подходил к деревне, Чжан Фубао, чтобы не быть замеченным, скользнул в придорожную рощу. «Заодно справлю нужду, — подумал он, — а там, может, Ван Цзякуань уже и уйдет». Однако когда Чжан Фубао, подвязывая штаны, вышел из рощи, Ван Цзякуань по-прежнему увлеченно рылся в листьях и, судя по всему, никуда уходить не собирался. «Вот гадкая курица», — чуть слышно ругнулся Чжан Фубао.
Тут Чжан Фубао обернулся в сторону деревни и заметил удаляющийся силуэт Чжу Лин. «Худо дело, — подумал он. — Наверное, когда я тут занимался своими делами, Чжу Лин успела подойти к клену, но, увидав там вместо меня Ван Цзякуаня, развернулась и пошла назад. Если Чжу Лин задержится еще на полчаса, мы не успеем на автобус до города».
Примерно через пять минут Чжан Фубао заметил своего ученика Лю Гофана, который несся со стороны дороги. На миг Лю Гофан остановился под кленом, подобрал три листочка и снова побежал в деревню. Гулкие звуки шагов Лю Гофана резко отдавались в груди Чжан Фубао. От волнения он не находил себе места.
Когда Чжу Лин узнала от Лю Гофана, что под кленом сидит только Ван Цзякуань, она тотчас поменяла свои планы. Сначала у нее была договоренность с Чжан Фубао, что она встретится с ним под кленом в девять часов утра, после чего они вместе поедут в больницу. Но едва она вышла за пределы деревни, как увидела приближающегося Ван Гуйлиня. Она решила, что тот наверняка столкнулся под деревом с Чжан Фубао и теперь, увидев ее, может распустить ненужные слухи. «Будет лучше, если я постараюсь избежать встречи с ним, иначе что он подумает, встретив сначала Чжан Фубао и тут же меня?» Рассудив таким образом, Чжу Лин повернула домой.
Для пущей безопасности Чжу Лин привлекла к своим планам Лю Гофана, который пробегал мимо ее дома. Она попросила его принести ей три листочка с клена, что рос на околице деревни. Лю Гофан, доставив ей три алых листочка, заодно сообщил, что под кленом сидит глухой Ван Цзякуань и что-то там ищет. «Там был кто-нибудь еще?» — уточнила Чжу Лин. Лю Гофан, помотав головой, ответил: «Нет».
Упустив возможность съездить в город, Чжу Лин стала вспыльчивой и тревожной. Ее внимательная мать Ян Фэнчи вдруг приметила, что уже давно не видела, чтобы Чжу Лин стирала свои прокладки. Тогда Ян Фэнчи решила пощупать живот своей дочери. Едва она протянула к ней руку, как тут же, одернутая криком Чжу Лин, отпрянула. Материнские руки первые раскрыли тайну о беременности Чжу Лин.
Каждый день народ видел, как Ван Цзякуань выходит из деревни в поисках своего уха и каждый раз возвращается с пустыми руками. Это длилось с полмесяца, пока люди не обратили внимание, что Ван Цзякуань направляется в деревню, ведя за собой красивую девушку.
На ее правом плече болталась черная кожаная сумка, набитая кисточками всевозможных размеров. Подходя к деревне, Ван Цзякуань снял сумку с ее плеча и перевесил на свое. Девушка приветливо улыбнулась и стала что-то рисовать в воздухе. Ван Цзякуань догадался, что она его благодарит.
На околице один за другим стали собираться зеваки, они появлялись так же неожиданно, как выскакивающие из земли ростки бамбука. Такое внимание к его персоне порадовало Ван Цзякуаня. Но больше всего он был доволен поведением девушки. «Как она догадалась, что я глухой? — задавался вопросом Ван Цзякуань. — Когда я забирал у нее сумку, она вместе со словами благодарности стала говорить со мной жестами. Ведь мы с ней впервые встретились, как она узнала, что я глухой?»
Из доносившихся с улицы разговоров Ван Лаобин понял, что к его дому вместе с какой-то немой девушкой приближается Ван Цзякуань. Вскоре он услышал, как открываются ворота и сквозь этот скрип раздается голос Ван Цзякуаня: «Отец, я привел девушку, которая продает кисти. Она очень красивая, красивее, чем Чжу Лин». Ван Лаобин стал двумя руками искать опору, чтобы встать, но Ван Цзякуань тут же усадил его обратно на табурет. «Из каких ты мест будешь, девушка?» — спросил ее Ван Лаобин, но ответа так и не дождался.
Между тем девушка достала из сумки листок бумаги и потрясла им перед собой. Ван Цзякуань заметил, что его уголки уже пообтрепались и весь он был испещрен иероглифами разной величины. «Отец, глянь, она показывает листок с иероглифами, посмотри, что тут написано?» Тут Ван Цзякуань поднял голову, увидел, что отец никак не реагирует, и только тут вспомнил, что тот слепой. «Жаль, что ты не можешь этого увидеть, — сказал Ван Цзякуань, — ее иероглифы похожи на весенние листочки, прямо загляденье».
Ван Цзякуань помахал в сторону ворот, и появившиеся невесть откуда зеваки со всех сторон повалили во двор. Сквозь нестройный галдеж Ван Лаобин различал женские, мужские, взрослые и детские голоса. Он также услышал, как они читали написанное на листке:
«Меня зовут Цай Юйчжэнь, я занимаюсь продажей кистей. Большие — 5 юаней, маленькие — 2,5 юаня, средние — 3,5 юаня. Сейчас в городах кисточками уже не пишут, там перешли на компьютеры и ручки, поэтому я продаю кисточки в деревнях. Я немая, сделайте одолжение, купите одну-две кисточки для своих деток, буду очень благодарна за помощь».
Кто-то спросил, сама ли она это написала. Она отрицательно помотала головой. Потом девушка стала передавать кисточки деревенским. Но те, глядя на них словно на оружие, медленно попятились назад. Девушка шаг за шагом подступала к ним все ближе. Ван Лаобин услышал, как народ начал расходиться, и про себя подумал: «Словно прибитые мухи, пожужжали и пропали».
Выбрав дом Ван Цзякуаня в качестве опорного пункта, Цай Юйчжэнь стала ходить по ближайшим деревням, предлагая свой товар. Но куда бы она ни приходила, всех сдувало от нее, словно ветром. Ею и ее кисточками интересовались только охочие до слабого пола мужики да некоторые подростки. Мужики в одну руку брали кисточку, а другой начинали поглаживать пылающие щеки Цай Юйчжэнь. При этом на стоявшего рядом Ван Цзякуаня никто не обращал никакого внимания. С ним не считались, ведь он был просто глухим, который увязался за Цай Юйчжэнь будто собачка. Погладив Цай Юйчжэнь, они, словно наевшись и напившись досыта, отходили от нее, так ничего и не купив. Ван Цзякуань про себя размышлял: «Если я не буду ходить вместе с ней, ее не только будут гладить по лицу, но станут хватать за грудь, а то и снасильничают».
Ван Цзякуань сопровождал Цай Юйчжэнь семь дней, за это время они продали десять кисточек. Теперь за пазухой Цай Юйчжэнь лежали мелкие засаленные купюры.
Осеннее солнышко медленно клонилось к горизонту. Ван Цзякуань пропустил Цай Юйчжэнь вперед, а сам вдыхал исходящий от нее аромат. Солнце светило им в спины, его тень наложилась на ее тень. Тут он заметил, что к ее штанам налипли кусочки глины, которые теперь покачивались в такт ее движениям. Это настолько взбудоражило Ван Цзякуаня, что он решил во что бы то ни стало ущипнуть ее за мягкое местечко. «Раз это можно другим, почему нельзя мне?» — подумал он. Размечтавшись, Ван Цзякуань неожиданно услышал отзвуки гонгов и барабанов. Он огляделся по сторонам поля, но никого не заметил. Между тем звуки все нарастали, казалось, они вот-вот разорвут его грудь. Наконец до него дошло, что эти звуки исходили изнутри — то колотилось его сердце.
Ван Цзякуань решительно протянул к Цай Юйчжэнь правую руку, но девушка подскочила и устремилась вперед. «Ты скользкая словно рыбка», — заметил Ван Цзякуань. Девушка стала шагать осмотрительнее и быстрее. Так они и шли перебежками, то и дело похихикивая.
Их пересмешки прервали две собаки, которые, пристроившись у обочины, занимались случкой. Боясь спугнуть животных, они убавили шаг. На Цай Юйчжэнь вдруг обрушилась усталость, ее ноги словно приросли к земле. Она тут же уселась и с вожделением уставилась на собак, а те, словно учителя, никуда не торопясь, преподавали им свой урок. Лучи заката падали на их шерсть, на бескрайних поросших травой откосах царила полная тишь. Собаки, настороженно глядя вперед, слаженно покачивали восемью лапами, отчего лежавшие под ними листья издавали чуть слышное шуршание. Цай Юйчжэнь услыхала необычное всхлипывание собак, ее это очень возбудило. Под эти самые звуки Ван Цзякуань и увлек ее в рощу.
Под телом Цай Юйчжэнь сухие ветки и опавшие прелые листья издавали упоительный аромат, Ван Цзякуаню казалось, что от него можно захмелеть. Ван Цзякуань увидел, что Цай Юйчжэнь открывает рот, словно что-то пытается ему сказать. «Убей меня», — повторяла Цай Юйчжэнь. При этом она испугалась саму себя. «Я научилась разговаривать, — подумала она, — как такое может быть?» А может, эти слова так и не вылетели из ее рта, и это ей всего лишь показалось?
Между тем собаки, закончив свое дело, подобрались поближе. Цай Юйчжэнь увидела, как они равнодушно облизываются. Расположившись недалеко от них, собаки смотрели в их сторону. Словно приободрившись под их взглядами, Ван Цзякуань вдруг осмелел. Тут он заметил, как Цай Юйчжэнь изменилась в лице и из ее глаз струйками потекли слезы.
Этой ночью Ван Цзякуань так и не вернулся домой, и Ван Лаобин понял, что тот остался ночевать с немой девушкой.
Даже до туалета Чжу Лин теперь сопровождала ее мать Ян Фэнчи. Вопрос, от кого забеременела Чжу Лин, поджидал девушку на каждом углу. Голос матери кружился над ее головой, словно рой навязчивых пчел, от которых было не спрятаться, не скрыться. Словно тонкая бамбуковая плеть этот голос стегал ее то по рукам, то по спине, то по ногам. Чжу Лин казалось, что все ее тело превратилось в натянутую струну, что в нем не осталось ни одной клетки, которую можно было бы расслабить.
Чжу Лин боялась говорить и решила, что если будет молчать, словно немая Цай Юйчжэнь, то мать со своими бесконечными вопросами от нее отстанет. Ведь немые не отягощены грузом слов, а потому спокойно плывут по течению.
Между тем Ян Фэнчи, пытаясь вывести дочь на разговор, показывала ей детские вещички. Чжу Лин молчала, а мать начинала причитать: «Внучок — это так прекрасно, как можно даже помышлять об аборте? Я едва погладила твой живот, сразу поняла, где у него носик, ротик, ножки, даже „петушок“ его нащупала. Ты только назови, кто это сделал, и мы сразу заставим его признать отцовство». Ян Фэнчи избрала тактику, прямо противоположную тактике Чжу Лин.
Даже малые дети могли разглядеть, что Чжу Лин беременна. Она не решалась выходить за порог. Как-то раз, когда в школе был перерыв на обед, несколько учеников, проходя мимо ее дома, прильнули к двери и стали через щелку подглядывать за Чжу Лин. Она напомнила им запертого в клетке неуклюжего медведя, который беспокойно бродил туда-сюда, не находя себе места. Наблюдение через щелку за чужой жизнью подарило детям такие острые ощущения, что они забыли про обед и оторвались от двери лишь тогда, когда заметили проходивших мимо Ван Цзякуаня и Цай Юйчжэнь.
Раззадоренные увиденным, школьники решили выкинуть что-нибудь эдакое, поэтому, обступив Ван Цзякуаня, они закричали: «Ван Цзякуань — хулиган, трахнул девку и сбежал!»
Цай Юйчжэнь наблюдала, как дети орали и скакали вокруг Ван Цзякуаня, бросаясь в него грязными словечками, словно камнями или рваными туфлями. А тот лишь улыбался да прыгал, подстраиваясь под их ритм. Поскольку он ничего не слышал, все их унизительные реплики нисколечко его не задевали. Чем сильнее глумились над ним дети, тем сильнее входил в раж Ван Цзякуань, на его лице даже выступили капельки пота. Наконец, потеряв остатки терпения, Цай Юйчжэнь пригрозила детям кулаком. Те отбежали подальше, а Ван Цзякуань отправился вместе с ней домой. Но едва они прошли несколько шагов, как школьники снова их обступили и, дразнясь, закричали: «Цай Юйчжэнь немая, выйдет за глухого и родит ребенка глухонемого».
Цай Юйчжэнь развернулась и побежала за главным зачинщиком, но не успела его догнать, кто-то попал в нее камнем, и она рухнула на дорогу. Камень угодил ей прямо в нос, из него упало несколько капель крови. Ползая по земле, она что-то неистово кричала обидчикам, но изо рта у нее не вылетало ни звука.
Ван Цзякуань подал ей руку и пошутил, что она сует свой нос куда не следует. Цай Юйчжэнь подумала: «Хорошо Ван Цзякуаню, он ничего не слышит, ничто его не ранит, а у меня и душа ноет, и нос разбит».
Под руководством главных зачинщиков ряды желающих подглядывать за Чжу Лин заметно пополнились. Школа находилась в трехстах с лишним метрах от ее дома, поэтому, едва настала перемена, ребята помчались туда. Чжан Фубао попробовал их задержать, но его сбили с ног. В порыве гнева он взял и отчислил четырех заводил, так им и сказал: «Впредь вам запрещается ступать даже на порог школы».
Пришла зима, Чжу Лин вышла из заточения. Она нарядилась во все яркое и теперь выглядела еще более неповоротливой. Прохаживаясь от дома к дому, каждому встречному она сообщала, что выходит замуж. А когда ее спрашивали: «За кого?», отвечала: «За Ван Цзякуаня». Когда кто-то обмолвился, что Ван Цзякуань вроде как живет с Цай Юйчжэнь, она ответила: «Жить вместе не означает быть замужем. Между ними нет любви, поэтому супружеством это называть нельзя».
Многие за глаза судачили, что Чжу Лин потеряла всякий стыд. На ее счастье Ван Цзякуань был глухим, вот она над ним и издевалась, но будь на его месте другой, ей бы не удалось разыграть такой спектакль.
За одну ночь в деревне распустились все персиковые деревья. Кроваво-алые цветы, казалось, даже пахнут, как кровь. Сидевший на пороге Ван Лаобин удивился: «Чую, запахло цветами персика. Что это они так рано распустились? Еще Новый год не отметили, а уже все в цвету».
Фотограф Чжао Кайин, который круглый год подрабатывал в горных районах, подошел к Ван Лаобину и спросил: «Будешь фотографироваться?» — «Судя по голосу, — откликнулся Ван Лаобин, — ты мастер Чжао. Снова к нам пришел. Обычно ты приходишь в нашу деревню как раз за несколько дней до праздника, какая точность. Ты вот спрашиваешь меня, буду ли я фотографироваться, а на кой мне это теперь? Прошлой зимой я тебя еще видел, а этой — уже нет. Так что фотографировать меня дело пустое. Лучше иди фотографируй молодежь: Лао Хэя, Гоуцзы, Чжу Лин. Они каждый год просят сделать по несколько снимков. Мастер Чжао, да ты присаживайся. А то я все болтаю, даже забыл тебя усадить. Мастер Чжао, ты уже пошел? Почему даже не присел?»
Пока Ван Лаобин продолжал говорить с Чжао Кайином, тот уже был далеко. За ним увязалась толпа деревенских детей и нарядно одетых взрослых. Цветы персика распустились словно специально для Чжу Лин. Взяв с собой фотографа, она бродила по персиковой роще, а красные лепестки, словно снег, оседали на ее волосах и одежде. Ее лицо пылало от волнения, его словно подкрасили этими самыми лепестками. «Чжу Лин, замри, — скомандовал Чжао Кайин, — этим аппаратом я даже твой жар сфотографирую». — «Мастер Чжао, — откликнулась она, — раз уж взялся меня фотографировать, так сделай больше тридцати снимков, изведи на меня всю пленку».
Заливистый смех Чжу Лин и ее пунцовые щеки так и запечатлелись на фоне цветущих в тот год персиков, и даже потом, когда деревенские смотрели на персиковые деревья, им вспоминалась Чжу Лин.
Закончив фотографироваться, Чжу Лин заявилась в дом к Ван Цзякуаню. Это было впервые с тех пор, как сильный ливень залил их дом. Чжу Лин выглядела несколько уставшей, едва переступив порог, она пошла и улеглась прямо на кровать Ван Цзякуаня. Она заснула так же запросто, словно была у себя дома. Немного погодя ее храп услышала Цай Юйчжэнь.
Не в силах выносить ее похрапывание, Цай Юйчжэнь растолкала Чжу Лин и стала махать в сторону окна. Чжу Лин подумала, что та выгоняет ее на улицу, мол, катись отсюда. Чжу Лин на это ответила: «Это моя кровать, а ты возвращайся туда, откуда пришла». Слова Чжу Лин нисколечко не напугали Цай Юйчжэнь, она со всего размаха шлепнулась на кровать, которая еще долго раскачивалась и нещадно скрипела. Она думала, что этим невыносимым звуком обратит Чжу Лин в бегство.
В свою очередь Чжу Лин решила одолеть Цай Юйчжэнь словами, ведь та могла лишь слышать, но при этом не разговаривала. Чжу Лин заявила: «Я ношу ребенка Ван Цзякуаня. Я с ним начала спать еще два года назад. Мы не знаем, откуда ты явилась, но жить здесь дальше ты не можешь». Цай Юйчжэнь в ответ встала с кровати и, расплакавшись, выбежала вон. Вскоре Чжу Лин увидела, что Цай Юйчжэнь пихает в комнату Ван Цзякуаня. «Хороший ты человек, Цзякуань, — вдруг сказала Чжу Лин, — тебе прекрасно известно, от кого у меня ребенок, но ты меня никому не выдал. И сегодня я пришла тебе поклониться».
Увидав, что лежавшая в постели Чжу Лин прикоснулась головой к краю кровати, Ван Цзякуань решил, что она хочет остаться у него дома. Чжу Лин никак не ожидала, что в эту самую секунду все ее прекрасные мечты возьмут и лопнут. «Это ребенок Чжан Фубао, зачем ты пришла ко мне? — спросил Ван Цзякуань. — Уходи, а если не уйдешь, я всем расскажу правду». — «Умоляю тебя, никому не говори, особенно моей маме, — тут же откликнулась Чжу Лин. — Я лучше умру, чтобы всем вам жилось спокойнее».
С этими словами Чжу Лин вытащила ноги из-под одеяла и опустила их на пол. Она долго шарила под кроватью, прежде чем нашла свои туфли. Слова Ван Цзякуаня оказали чудодейственное влияние. Чжу Лин попробовала подняться, но, сделав несколько попыток, так и не смогла разогнуть свою тушу. Ван Цзякуань подошел к ней и помог приподняться. Чжу Лин сказала: «Я — глухая, я ничего не слышала, я никого не боюсь».
Между тем Цай Юйчжэнь хорошенько запомнила те слова, что Чжу Лин сказала Ван Цзякуаню, пытаясь замять ситуацию. А сказала она, что лучше умрет, чтобы всем жилось спокойнее.
Цай Юйчжэнь увидела, как Чжу Лин взяла веревку и пошла в персиковую рощу за деревней. На землю опускались сумерки, лишь на вершине горы задержался отблеск вечерней зари. На веревке, которую сжимала в руке Чжу Лин, Цай Юйчжэнь заметила красный отсвет, казалось, что ее разукрасило заходящее солнце или цветы персика. «Еще днем она здесь фотографировалась, а вечером решила здесь же покончить с собой», — подумала Цай Юйчжэнь.
Неожиданно Чжу Лин обернулась и увидела, что за ней идет Цай Юйчжэнь. Чжу Лин подобрала с земли камень и швырнула в Цай Юйчжэнь. «Что ты увязалась за мной, словно собака? Может, хочешь отведать моих какашек?» — накинулась она на Цай Юйчжэнь. Та, услыхав ее брань, отступила и, немного поколебавшись, опрометью побежала домой к Чжу Лин.
Дядюшка Чжу в это время как раз подметал двор, подняв такой столб пыли, что та накрыла его с головой. Цай Юйчжэнь, сомкнув руки вокруг своей шеи, стала показывать ему на комнатную балку. Но дядюшка Чжу ничего не понял и, раздраженный, что ему мешают работать, стал злиться. Грудь Цай Юйчжэнь разрывалась от боли, словно ее безжалостно полоснули чьи-то когти. Она схватила висевшую на стене веревку, обмотала ее вокруг своей шеи, встала на носочки и вытянулась в струнку. «Хочешь повеситься? — спросил ее дядюшка Чжу. — Тогда возвращайся в свой дом и вешайся». С этими словами он огрел ее метелкой по заду и выгнал за ворота.
Через какое-то время Ян Фэнчи пошла искать свою дочь по соседям. Цай Юйчжэнь, слыша ее тревожные крики, не находила себе места. Она показывала ей в сторону персиковой рощи, без конца рисуя в воздухе петлю. Тогда дядюшка Чжу связал все ее неразборчивые жесты воедино и понял, что дело плохо.
Огни факелов, похожие на редкие звезды, рассеялись по задней стороне горного склона, повсюду слышались голоса, выкрикивающие имя Чжу Лин.
На пятый день рано утром Чжан Фубао по заведенному порядку пошел к колодцу возле школы, чтобы набрать воды. Неожиданно его ведро уперлось в какой-то плавающий предмет, а из колодца повеяло странной вонью. Принеся из дома фонарик, он посветил им в колодец и увидел тело Чжу Лин. Чжан Фубао тут же вывернуло наизнанку. Остальные деревенские, не считаясь с трудностями, предпочитали пройти чуть дальше, чтобы набрать воду для хозяйства из маленькой речушки, поэтому колодцем возле школы пользовались только Чжан Фубао с его женой. Прошло уже пять дней, как Чжу Лин бросилась в колодец, и все это время они пили оскверненную воду.
В то утро уроки в школе отменили. Следующие несколько дней Чжан Фубао по-прежнему не мог избавиться от мыслей о трупе. Школьники видели, что на уроках его постоянно тошнит. Жена Чжан Фубао, Яо Юйпин, выблевала почти всю желчь и теперь ослабла так, что у нее не было никаких сил стоять за кафедрой.
Пришла весна, и Чжао Кайин принес в деревню сделанные в прошлом году фотографии. Держа в руках пачку изображений Чжу Лин, он пошел за деньгами к Ян Фэнчи. «Чжу Лин умерла, — сказала та, — если нужны деньги, спрашивай с нее». Получив от ворот поворот, Чжао Кайин приготовился уже бросить фотографии в огонь, но Ван Цзякуань его остановил, сказав, что выкупит все фотографии до единой.
С крыши дома, где жил Ван Цзякуань, стали доноситься странные перекатывающиеся звуки, похожие на порывы ветра или мышиную возню. Эти звуки появлялись в глубокой ночной тишине в одно и то же время, уже несколько дней подряд Цай Юйчжэнь находилась в их плену. Ей очень хотелось взять лестницу и залезть на крышу, чтобы выяснить, что это, но кромешная тьма нагоняла на нее страх.
Днем она забралась на стоявшее за домом персиковое дерево и внимательно осмотрела крышу, однако ничего, кроме серых неровных кусков черепицы да солнечных бликов, там не обнаружила. Убедившись, что крыша пуста, она решила, что больше подобных звуков по ночам не будет. Однако в положенный срок, едва Цай Юйчжэнь провалилась в сон, ее снова пробудили странные звуки. Лежа с открытыми глазами, она дождалась рассвета и, полная решимости разгадать тайну, снова полезла на дерево. Цай Юйчжэнь изучила чуть ли не каждую черепицу, но источника звука так и не нашла. «Может быть, у меня что-то с ушами?» — подумала она.
Между тем эти звуки угнетали и Ван Лаобина. Поначалу он старался к ним привыкнуть. Потеряв сон, он просто усаживался на краю кровати и ночь напролет дымил трубкой да мочился в стоявшее рядом ведро. Но мало-помалу Ван Лаобин стал терять над собой контроль. Эти звуки, словно пила, вонзались в его мозг. «Если я сейчас же не усну, то просто сойду с ума», — подумал он и, собрав всю волю в кулак, улегся в постель. Но уже через несколько минут он снова поднялся и, потянувшись к стоявшему в изголовье светильнику, свалил его на пол. После грохота разбившегося вдребезги светильника на некоторое время установилась полная тишина, но вскоре странный звук вернулся и снова стал изводить Ван Лаобина.
Тогда Ван Лаобин принялся шуметь сам, чтобы прогнать навязчивый звук. Он взял курительную трубку и стал стучать ею о край кровати на манер барабанной колотушки. Он действовал, словно неутомимый дятел, чем добавил неудобств Цай Юйчжэнь, которая точно так же, как и он, не могла уснуть.
Вскоре дятел успокоился: Ван Лаобин сменил тактику и принялся болтать, причем без умолку. Наконец Цай Юйчжэнь услышала, как его бессвязное бормотание затихло, сменившись храпом. Этот звук показался ей сладким, словно аромат вожделенной пищи для оголодавшего.
Однако звуки с крыши никуда не исчезли. Цай Юйчжэнь посветила фонариком в сторону чердака, но, кроме подпорок для черепицы и досок, ничего там не увидела. Тут ей показалось, что с крыши звуки переместились вниз и спрятались в шкафах. Одну за другой она стала открывать дверцы всех шкафов, но так ничего и не нашла. От шорохов пробудился только что уснувший Ван Лаобин. «Тебе жить надоело? Я с таким трудом уснул, а ты меня снова разбудила», — недовольно проворчал он. В это время вдруг наступила удивительная тишина. Цай Юйчжэнь нерешительно топталась на месте, изо всех сил стараясь больше не шуметь.
Тут Цай Юйчжэнь услышала, что Ван Лаобин подзывает ее к себе. «Иди-ка сюда, помоги мне подняться, пойдем вместе поищем, что это за звуки и где они прячутся», — сказал он. Цай Юйчжэнь толкнула Ван Цзякуаня, но тот перевернулся на другой бок и продолжил спать. Тогда она подошла к кровати Ван Лаобина, помогла ему подняться, и они вместе вышли из дома. В ночной тьме гулял сильный ветер.
Постояв перед дверью и хорошенько прислушавшись, они решили, что странные звуки раздавались из-за дома. Они направились в ту сторону и вошли в персиковую рощу, что росла на заднем склоне горы. И тут Цай Юйчжэнь увидела Ян Фэнчи: та стояла на коленях под персиковым деревом и деревянной палочкой била по дну перевернутой фарфоровой чашки, она и издавала эти пронзительные звуки. Луч фонарика был направлен прямо на Ян Фэнчи, но она, ничего не замечая, крепко закрыв глаза и сомкнув губы, продолжала что-то бормотать себе под нос. Цай Юйчжэнь и Ван Лаобин услышали, как Ян Фэнчи проклинает Ван Цзякуаня. Она говорила, что Ван Цзякуань довел до смерти Чжу Лин, и пророчила ему мучительную смерть и гибель всей его семьи.
Цай Юйчжэнь со злобой пнула фарфоровую чашку, и та отлетела на приличное расстояние. Ян Фэнчи, открыв глаза, увидела яркий свет и в испуге чуть ли не на карачках побежала вон из рощи. «Она помешалась, — сказал Ван Лаобин, — мертвых допрашивать бесполезно, вот она и поливает Цзякуаня. От нищеты и голода мы не помрем, а вот во всей этой грязи можем и утонуть. Лучше нам переехать, и как можно дальше».
Ван Цзякуань, поддерживая Ван Лаобина, перешел небольшую речушку и стал карабкаться на противоположный берег. Цай Юйчжэнь, взвалив на плечо мотыгу и лопату, следовала за ними. Напротив их деревни по ту сторону речки находилось кладбище. За исключением праздника Цинмин[2], народ сюда приходил редко. Ван Лаобин пересек реку и, ориентируясь по памяти, направился к могиле своего деда Ван Вэньчжана. Этот отрезок пути дался ему уверенно и легко, словно он и не был слепым. Ван Цзякуань не понимал, зачем Ван Лаобин привел его сюда.
«Отец, что ты собираешься делать?» — спросил Ван Цзякуань. «Мы раскопаем могилу твоего прадеда и устроим здесь новый дом», — откликнулся Ван Лаобин. Цай Юйчжэнь стала изображать Ван Цзякуаню, как копают землю, и тот подумал, что отец решил подправить место погребения прадеда.
Ван Цзякуань подравнял с боков могильный холмик Ван Вэньчжана, выдернул из него сорняки, но Цай Юйчжэнь стала показывать ему мотыгой, что могилу следует разрыть. Ван Цзякуань побелел от страха, увидав, как от мотыги Цай Юйчжэнь отваливаются комки и как в одно мгновение холмик наполовину разрушился. Он с серьезным видом отобрал у Цай Юйчжэнь мотыгу, взял лопату и стал методично приводить могилу в порядок.
Ван Лаобин, который перестал слышать характерные звуки раскопок, обратился к Цай Юйчжэнь:
— Почему перестала работать? Здесь хорошая почва, устроим наше новое жилище прямо здесь. Когда умер мой дед, я уже кое-что смыслил. Я видел, что вместе с дедом закопали две фарфоровые вазы, они старинные и стоят де нег, их надо выкопать. Копай же! Тебе, наверное, Цзякуань не разрешает? Так пусть посмотрит на меня.
С этими словами Ван Лаобин стал изображать, как работать лопатой. Его движения были решительными и твердыми и выглядели как приказ.
— Отец, ты просишь меня раскопать могилу? — догадался Ван Цзякуань. Ван Лаобин утвердительно закивал.
— Зачем? — спросил Ван Цзякуань.
— Копай, — откликнулся Ван Лаобин.
Тогда Цай Юйчжэнь подняла с земли мотыгу и передала ее Ван Цзякуаню. Но, вместо того чтобы взять ее, он присел у воды и уставился на деревню за речкой и на черепичный карниз их дома. Он смотрел, как над каждым жилищем поднимался дымок, отчего утреннее небо подернулось синевой. Кто-то выходил из деревни пасти скотину. Чья-то курица взлетела на крышу дома Лю Шуньчана и теперь горделиво расхаживала то в одну, то в другую сторону.
Ван Цзякуань обернулся и увидел, что у могилы уже отхвачен целый угол, рядом лопата за лопатой ложилась сырая земля. Цай Юйчжэнь напоминала муравья, пристроившегося у огромной хлебной лепешки. Ван Лаобин нащупал лежавшую на земле мотыгу, медленно поднял ее и так же медленно опустил. Мотыга ударилась о булыжник и, отскочив, чуть не оттяпала ему ногу. Ван Цзякуань убедился, что решение раскопать захоронение было принято окончательно и бесповоротно. Тогда он взял у отца мотыгу и, крепко закрыв глаза, вонзил ее в могильный холм. Он делал это против своей воли, поэтому предпочел закрыть глаза. Ему казалось, что если бы отец не ослеп, то не стал бы разрушать это святое место, где они молились и отбивали поклоны.
Они продолжали трудиться полдня, пока холм не сровнялся с землей, но ни гроба, ни костей так и не обнаружили. Ван Цзякуань объявил, что в могиле ничего нет. Это чрезвычайно поразило Ван Лаобина. Он потрогал выкопанную землю, взял в руки комок, приложил к носу и несколько раз его понюхал. «Я своими глазами видел, как хоронили деда, — подумал он, — видел, как в гроб положили две красивейшие вазы, куда же все могло пропасть, причем вместе с телом?»
Близился конец лета. Ван Цзякуань и Цай Юйчжэнь выстроили на противоположном деревне берегу небольшой глинобитный дом из двух комнат. Старый дом они разобрали, а черепицу с крыши перенесли на другую сторону реки. Так что теперь их прежнее жилище стояло под солнцем совершенно беззащитное.
В день переезда Ван Цзякуань выбросил кучу всякого старья. Он разломал старый залитый маслом алтарь, расколол в щепки несколько тяжеленных ящиков. Ко всем этим вещам он испытывал какое-то отвращение. Словно путник, собравшийся в дальнюю дорогу, он решил отправиться налегке, поэтому взял с собой лишь самое необходимое.
Разбираясь с кроватью отца, он обнаружил под ней две изящные фарфоровые вазы. Он собрался их выбросить, но Цай Юйчжэнь его остановила. Протерев вазы полотенцем, она передала их Ван Лаобину. Тот, едва прикоснувшись к вазам, изменился в лице. «Это же они, именно их я искал. Я точно видел, как их положили в гроб деда, откуда они могли взяться?» Те, кто помогал им переезжать, стали объяснять, что эти вазы Ван Цзякуань вытащил из-под кровати. Но Ван Лаобин никак не желал в это поверить.
Выпрямив спину, Ван Лаобин сидел на солнышке, не выпуская вазы из рук, пока мимо него, словно растаскивающие припасы муравьи, сновали люди. Уставившись в сторону опустевшего дома, он смеялся во весь рот, когда слышал рядом чьи-то шаги.
В тот вечер семейство Ван Лаобина окончательно покинуло старое жилище. Когда все помощники разошлись, Ван Цзякуань зажег факел от старого очага, и из глаз его полились слезы. Взяв факел, он пошел впереди, Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь следовали за ним. Ван Лаобин прижимал к себе две фарфоровые вазы, а Цай Юйчжэнь осторожно поддерживала Ван Лаобина.
Перейдя через небольшой деревянный мостик, Ван Лаобин попросил Цай Юйчжэнь остановить Ван Цзякуаня, чтобы все они как следует вымыли в реке ноги. «Хорошенько обмойте ноги, чтобы смыть всю грязь, все злоключения, все, что было в прошлом», — сказал Ван Лаобин, и при свете огня шесть ступней погрузились в воду. Цай Юйчжэнь заметила, с каким остервенением Ван Цзякуань принялся тереть подошвы, казалось, он собирался избавиться от всех мозолей и натоптышей.
Деревенские стояли на порогах своих домов и провожали взглядами эту троицу, пока та переходила через реку. Факел в руках Ван Цзякуаня напоминал блуждающий фосфорический огонь, который безмолвно в одиночестве перемещался на противоположный берег. Церемония переезда завершилась, когда вспыхнул новый очаг. Соседи, прожившие вместе с Ван Лаобином не один десяток лет, наблюдали, как из деревни уходит тот, кто прежде всегда был рядом.
Как-то раз в осенний полдень Лю Шуньчан возвращался с горы с полной корзиной лекарственных трав. Он вывалил их у реки и стал тщательно промывать. Речная водица, словно торопливый путник, просачивалась сквозь его пальцы. По поверхности, покачиваясь, плыли пожелтевшие листья и сухие травинки. Тут его взгляд оторвался от воды и остановился на глинобитных стенах хижины Ван Лаобина.
Он заметил, как семейство Ван Лаобина покрывает крышу черепицей. Когда Ван Лаобин переезжал на другой берег, дом был готов лишь на две трети. Лю Шуньчан еще уговаривал его не спешить и подождать, пока работы будут закончены. Однако Ван Лаобин перебрался на другой берег так торопливо, словно убегал от кредиторов, так что теперь в свободное время они достраивали свое жилище.
Цай Юйчжэнь, расположившись под карнизом, брала черепицу из общей кучи, стоявший на лестнице Ван Лаобин принимал эту черепицу, а Ван Цзякуань ее укладывал. Черепица переходила из рук в руки, пока не оказывалась на самом верху. Эти трое понимали друг друга без слов, они нацелились в будущее и не замечали своей ущербности и слабости. То и дело Ван Цзякуань из переданной наверх черепицы отбраковывал обломанную, некоторые бросал прямо в реку. Лю Шуньчан видел, как над водой летят брызги, сам шум до него не долетал. Это был беззвучный полдень, солнце неспешно перекатывалось по реке. Семейство Ван Лаобина трудилось, непрерывно нагибаясь и поднимая руки, с их стороны не доносилось ни единого звука. При взгляде на них Лю Шуньчану вдруг представилось немое кино, ему показалось, что он словно и сам вдруг потерял слух. Действуя в полной тишине, эти трое напоминали ему обитателей потустороннего мира или нарисованных человечков. Озаренные солнечными лучами, они двигались легко, словно призраки.
Тут Лю Шуньчан увидел, как на макушку Цай Юйчжэнь сверху упал кусок черепицы и раскололся на несколько частей. Девушка обхватила голову руками и, согнувшись, присела на корточки. Лю Шуньчан решил, что у нее наверняка пошла кровь, и крикнул им: «Лаобин, как там голова у Цай Юйчжэнь? Может, мне подойти и приложить лекарство?» Но ответа не последовало, словно Лю Шуньчана никто не услышал.
Ван Цзякуань спустился и, посадив Цай Юйчжэнь на закорки, понес ее к реке, где стал смывать кровь с ее лица. Лю Шуньчан крикнул: «Цай Юйчжэнь, как дела?» Но Ван Цзякуань и Цай Юйчжэнь по-прежнему не откликались. Лю Шуньчан подобрал лежавший у его ног камешек и бросил его в реку. Ван Цзякуань лишь мельком взглянул на брызги и пошел в заросли за лечебной травой. Сорванную траву он как следует пережевал, после чего выплюнул получившуюся кашицу в правую руку и размазал по ране Цай Юйчжэнь.
Цай Юйчжэнь снова взобралась на спину Ван Цзякуаня, и он понес ее назад. Хотя тропинка поднималась наверх, Ван Цзякуань шел, подпрыгивая на ходу, и казался таким счастливым, словно нес свою невесту. В какой-то момент он играючи уронил Цай Юйчжэнь на землю, и та стала колотить его кулачками, желая вырваться и убежать вперед. Но Ван Цзякуань расставил руки, преграждая ей путь. Тогда Цай Юйчжэнь пришлось уцепиться за его плечи и продолжить путь, подпрыгивая вместе с ним.
Сделав несколько шагов, Ван Цзякуань вдруг обернулся и схватил Цай Юйчжэнь в охапку. Та, словно листок бумаги, легко приподнялась над землей и оказалась в объятиях Ван Цзякуаня. Ван Цзякуань внес ее в дом на руках. За ними на ощупь вернулся Ван Лаобин. Лю Шуньчан заметил, как дверь беззвучно закрылась. «Вот и прошел еще один день их жизни, и похоже, они счастливы», — подумал Лю Шуньчан.
Осенний ветер, словно ночной путник, шаркал вдоль берегов реки. Ван Лаобин и Ван Цзякуань уже провалились в глубокий сон. Цай Юйчжэнь услышала снаружи какой-то звук, ей показалось, что ветер сорвал что-то висевшее на стене их дома. Поначалу она не придала этому значения, ведь теперь их покрытый черепицей дом приобрел вполне жилой вид и в нем можно было спать спокойно. Но, переживая, что ветер унесет сохнувшую на улице одежду, она все-таки заставила себя подняться с постели.
Цай Юйчжэнь открыла дверь, ее шею тут же обдуло ветром. Она включила фонарик, и его луч уподобился вытянутой в бесконечность палке, один конец которой упирался в руку Цай Юйчжэнь, а другой — в ночную темень. Держа в руках эту сверкающую палку, она обогнула угол дома и увидела висевшую на бамбуковом шесте одежду. Та никуда не улетела, ветер трепал висящие рукава, словно кто-то с силой тряс чьи-то руки. Решив занести одежду домой, Цай Юйчжэнь зажала фонарик во рту и потянулась к шесту. Но не успела она до него дотронуться, как ее кто-то схватил. Сильные руки перенесли ее через канаву, через две могилы и наконец повалили в стоявший у реки стог сена. В этой сумятице Цай Юйчжэнь выронила фонарик, лампочка разбилась, и оба берега реки погрузились в жуткий мрак.
Кто-то разорвал одежду Цай Юйчжэнь и, словно изголодавшийся по молоку щенок, накинулся на ее грудь. Цай Юйчжэнь хотела закричать, но не могла. От укусов ее соски горели огнем, она запомнила, что у насильника была борода. Он пытался стянуть с нее штаны, но она крепко зажала пояс в руках и каталась по стогу, пытаясь увернуться. Разозлившись, насильник освободил одну руку, нашарил карман и вытащил оттуда нож. Он приставил этот ледяной нож к лицу Цай Юйчжэнь, и та сразу обмякла. Услышав треск ткани, она поняла, что нож прорезал мотню на ее штанах.
Насильник грубо оседлал Цай Юйчжэнь, словно лошадь. И пока она под ним барахталась, ее штаны окончательно порвались. Она поняла, что держаться за них теперь нет смысла, и тогда всеми пальцами вцепилась насильнику в лицо. Цай Юйчжэнь рассчитывала, что на следующий день сможет найти обидчика по царапинам.
Их схватка продолжалась довольно долго, и тут изо рта Цай Юйчжэнь неожиданно вылетели слова: «Я убью тебя». Она бросила их прямо в лицо насильнику. Тот вдруг соскочил с нее и побежал вон. Она лишь слышала его испуганные причитания: «Я встретился с нечистью, разве немые умеют говорить?» Но по голосу Цай Юйчжэнь не смогла определить, кто это был.
Когда она вернулась в дом и зажгла масляный светильник, Ван Цзякуань увидел ее исцарапанную грудь и порванные штаны. Он тут же разбудил отца и принялся объяснять:
— Отец, Цай Юйчжэнь только что изнасиловали. У нее штаны разрезаны ножом и вся одежда порвана.
— Спроси ее, кто это сделал, — откликнулся Ван Лаобин и тут же понял, что Ван Цзякуань все равно ничего не слышит. Тогда он вздохнул и через стенку крикнул: — Цай Юйчжэнь, иди сюда, я тебя поспрашиваю, можешь не бояться, все равно я ничего не вижу.
Цай Юйчжэнь подошла к кровати Ван Лаобина.
— Ты его разглядела? — спросил он.
Цай Юйчжэнь помотала головой.
— Отец, она мотает головой, что это значит? — забеспокоился Ван Цзякуань.
Ван Лаобин продолжил допрашивать Цай Юйчжэнь:
— Разглядеть ты его не разглядела, но, может, оставила на нем какие-нибудь отметины?
Цай Юйчжэнь закивала.
— Отец, она кивнула, — прокомментировал Ван Цзякуань.
— Где ты оставила эти отметины? — спросил Ван Лаобин.
Цай Юйчжэнь двумя руками изобразила царапины на лице, после чего погладила подбородок. Ван Цзякуань все ее жесты передал отцу.
— Ты исцарапала ему лицо и подбородок? — уточнил Ван Лаобин.
Цай Юйчжэнь один раз кивнула и один раз мотнула головой. Ван Цзякуань все это передал отцу.
— Ты поцарапала ему лицо? — переспросил Ван Лаобин.
Цай Юйчжэнь кивнула. Ван Цзякуань передал отцу, что она кивнула.
— Ты поцарапала ему подбородок? — переспросил Ван Лаобин.
Цай Юйчжэнь замотала головой. Ван Цзякуань передал это отцу. Цай Юйчжэнь пыталась объяснить, что у насильника была борода, открыв рот, она пыталась это объяснить, но тщетно. Уже готовая расплакаться, она вдруг увидала, что лицо Ван Лаобина тоже покрывает густая растительность, поэтому потянулась к нему рукой и потрогала за бороду. Ван Цзякуань объяснил отцу ее действия. Тогда Ван Лаобин спросил:
— Юйчжэнь, ты хочешь сказать, что у того человека была борода?
Цай Юйчжэнь кивнула. Ван Цзякуань передал, что она кивнула. Наконец Ван Лаобин сказал:
— Цзякуань меня все равно не слышит, поэтому хоть я и понял твои объяснения, до него это донести не получится и он за тебя отомстить не сможет. Если бы я был зрячим, то даже если бы тот человек убежал на край света, я все равно бы его достал. Несчастное дитя.
Цай Юйчжэнь громко зарыдала. Она заметила, как из невидящих глаз Ван Лаобина потекли две дорожки слез. Они прокладывали себе путь по морщинам на его лице и повисали на бороде.
Будь то днем или ночью, Ван Цзякуань неотступно следил за прохожими. В руке он сжимал палку и замахивался ею на всякого, кто смотрел в сторону их дома. Он подозревал всех мужчин, даже Лю Шуньчана, который каждый день приходил к реке, чтобы помыть собранные травы. Ван Цзякуань относился с неприязнью и сомнением к любому, кто дольше обычного смотрел в сторону их жилища.
Ван Лаобин попросил Цай Юйчжэнь сломать деревянный мостик через речку, но Ван Цзякуань этому воспротивился. Цай Юйчжэнь было приготовилась разрушить переправу, однако тот стал махать палкой, убежденный в том, что голодный котяра обязательно появится на их берегу снова. «Я выжидаю», — объяснил он Цай Юйчжэнь.
Ван Цзякуань терпеливо ждал почти два месяца, пока наконец не дождался возможности отомстить. Однажды он увидел, как кто-то перебежал через мостик и стал на ощупь продвигаться к их дому. Ван Цзякуань не мог разглядеть лица человека, но в ярком свете луны прекрасно увидел, что тот был одет в белую рубаху. Ван Цзякуань трижды ударил палкой в окно, подавая условный знак Цай Юйчжэнь.
Человек в белой рубахе встал перед дверью и, оглядевшись по сторонам, заглянул в щель. Ничего там не увидев, он осторожно приблизился к окну, где находилась спальня Ван Цзякуаня, и, встав на цыпочки, вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит внутри. И тут из темноты вылетел Ван Цзякуань. Замахнувшись палкой, Ван Цзякуань со всей силы ударил его по ногам, и тот, словно кузнечик, отскочил от окна и, не успев подняться, повалился на колени. Человек попытался встать и скрыться, но едва он добежал до угла дома, как Ван Цзякуань крикнул: «Отец, бей его!» И тут же из-за угла на голову беглеца обрушилась палка. Обхватив голову руками, он покатился по земле, после чего снова поднялся на ноги, но теперь он держал камень. Однако не успел он прицелиться в Ван Цзякуаня, как из кучи хвороста на него накинулась Цай Юйчжэнь. Она огрела его палкой по руке, и тот, выронив камень, от боли прижал ее к себе.
Общими усилиями эти трое плотно прижали человека к земле, достали фонарик и посветили ему в лицо. «Так это ты, Се Сичжу, — произнес Ван Цзякуань. — Ты больше не играешь в мацзян? Что тебя принесло сюда?» Се Сичжу пошевелил губами, промычав что-то в ответ, но Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь ничего не разобрали.
Цай Юйчжэнь заметила, что растительность на лице Се Сичжу практически отсутствует, никаких шрамов от царапин на нем тоже не было. «Неужели все его раны уже успели затянуться?» — подумала она. Ван Цзякуань спросил: «Это он?» Цай Юйчжэнь замотала головой, давая понять, что она не уверена. Вдруг Ван Цзякуань вытаращил на нее глаза, да так, что казалось, они вот-вот вылезут из орбит. И тогда Цай Юйчжэнь закивала.
Цай Юйчжэнь и Ван Цзякуань перетащили Се Сичжу через реку и выбросили на отмель. Не сводя глаз с Се Сичжу, они стали отступать назад, разбирая мост через реку. Бревна и доски они сбрасывали прямо в воду. Из-за этих булькающих звуков Цай Юйчжэнь казалось, что их окружают утопающие.
С той самой ночи, как Цай Юйчжэнь изнасиловали, Ван Лаобину стало казаться, что он, Цзякуань и Юйчжэнь превратились в единое целое. В его памяти навсегда остался разговор, который состоялся той ночью у его кровати. «Я задавал вопросы, Юйчжэнь кивала или мотала головой, Цзякуань сообщал мне ее реакцию, втроем мы наладили общение между собой. Вот и вчерашней ночью мы общими усилиями одолели Се Сичжу. И пусть Цзякуань не слышит, я не вижу, а Юйчжэнь не разговаривает, мы его все-таки победили. Мы словно превратились в одного здорового человека. Выходит, если мы это одно целое, ударив Ван Цзякуаня, я ударю себя, если поглажу Цай Юйчжэнь, значит поглажу себя… Теперь, когда мост разобран, мы больше не будем общаться с бывшими соседями», — рассуждал Ван Лаобин.
В дни, когда заедала скука, Ван Лаобин садился на пороге дома и пускался в бесконечные фантазии. У него было много всяких мыслей, однако ни одну из них осуществить он не мог. Похоже, ему предстояло провести в размышлениях всю жизнь до конца дней. Как-то раз он сказал Цай Юйчжэнь, что будет доволен, если всегда сможет так же спокойно сидеть у своего дома и никто их больше не побеспокоит.
Из деревенских с ними никто не общался. Ван Цзякуань и Цай Юйчжэнь на другой берег тоже не ходили. Цай Юйчжэнь считала, что, хотя их разделяла лишь небольшая река, душами они были бесконечно далеки друг от друга. «Можно сказать, что мы избавились от них раз и навсегда», — думала она.
Лишь Ван Цзякуань то и дело тосковал по миру людей. Когда наступила летняя пора, он, закатав штанины, переходил реку вброд, чтобы насобирать персиков. Обычно он отправлялся на другой берег поздним вечером, чтобы ни кто его не увидел. Больше всего ему нравилось срывать персики с того самого дерева, у которого фотографировалась Чжу Лин. Ему казалось, что эти плоды самые сладкие.
Примерно через год Цай Юйчжэнь родила резвого мальчугана. Когда новорожденный издал первый заливистый крик, Ван Лаобин не мог усидеть на месте. «Мальчик или девочка?» — спросил он Цай Юйчжэнь. Тогда Цай Юйчжэнь взяла мозолистую руку Ван Лаобина и осторожно положила ее на петушок между ножек малыша. Ван Лаобин щупал эту мягонькую нежнейшую плоть и не мог от нее оторваться, как, бывало, не мог оторваться от своей курительной трубки. «Я должен выбрать для него самое звучное в мире имя», — сказал он.
Целых три дня Ван Лаобин раздумывал над именем для внука. В это время у него пропал всякий аппетит, его словно подменили. Сначала он хотел назвать его Ван Чжэньго или Ван Гоцином, потом ему в голову стали приходить такие имена, как Ван Тянься, Ван Цзэдун и тому подобные, он додумался даже до Ван Баданя[3]. Перебрав кучу вариантов, Ван Лаобин наконец остановился на Ван Шэнли[4]. «У нас появился звонкий потомок, было бы здорово, если бы он мог и слышать хорошо, и видеть, и разговаривать, чтобы в будущем у него не было никаких трудностей, чтобы он во всем одержал победу и завоевал этот мир».
Утром, в полдень или под вечер в погожие дни можно было увидеть, как Ван Лаобин поднимает своего внука Ван Шэнли над головой и выкрикивает в сторону реки его имя. Иной раз малыш начинал поливать его сверху, но деда это отнюдь не смущало; играя с внуком, он весь растворялся в нем. В семье появился раскатистый хохот, который жил своей жизнью.
Между тем Ван Цзякуань не знал о том, что его отец уже подобрал малышу звучное имя. Он общался с ребенком по большей части посредством зрительного восприятия. Для него услышать смех сына было недосягаемой роскошью. Но когда Ван Цзякуань видел растянутый в улыбке ротик, излучающий счастье, он тотчас представлял, что сын издает какие-то звуки. Услышь он эти звуки, он радовался бы так же, как если бы в кармане у него появилась увесистая пачка денег. Поэтому Ван Цзякуань сам выбрал имя для сына и назвал его Ван Юцянь[5]. Ван Лаобин уже много раз запрещал Ван Цзякуаню окликать сына таким именем. Однако Ван Цзякуань не понимал, что от него хотят, он не мог услышать, как произносится имя Ван Шэнли, а потому продолжал называть сына Ван Юцянем.
Ван Шэнли потихоньку подрастал, при этом каждый день его называли двумя разными именами. Он запросто откликался на имя Ван Шэнли, которым его звал Ван Лаобин. Но при этом ему следовало откликаться и на имя Ван Юцянь, когда его звал Ван Цзякуань. Однажды Ван Шэнли спросил Ван Лаобина: «Почему ты называешь меня Ван Шэнли, а отец — Ван Юцянем? Можно подумать, что я — это два человека». — «Просто у тебя два имени, — объяснил дед. — Ван Шэнли и Ван Юцянь оба относятся к тебе». — «Мне не нужны два имени, — отозвался Ван Шэнли, — скажи папе, чтобы он больше не называл меня Ван Юцянем, мне не нравится имя Юцянь». С этими словами Ван Шэнли потряс кулачком в сторону отца и повторил уже ему: «Не зови меня больше Ван Юцянем. Мне не нравится, когда ты меня так называешь». Растерянный Ван Цзякуань, не понимая, что случилось, тут же спросил сына: «Юцянь, ты почему на меня замахиваешься? Ты хочешь ударить своего отца?» Ван Шэнли ринулся на Ван Цзякуаня, стал кусать его за руки и ругаться: «Я же попросил тебя не называть меня Юцянем, а ты все равно зовешь, я тебя закусаю».
Ван Лаобин услышал звук пощечины и понял, что ее отвесил сыну Ван Цзякуань.
— Шэнли, — сказал Ван Лаобин, — твой отец глухой.
— Что значит «глухой»? — спросил Ван Шэнли.
— Это значит, что он не может слышать то, что ты ему говоришь, — пояснил Ван Лаобин.
— А мама, почему она никогда не называет меня по имени? — спросил Ван Шэнли.
— Твоя мама немая, — ответил Ван Лаобин.
— Что значит «немая»?
— Это значит, что она не может говорить, — объяснил Ван Лаобин. — Твоя мама очень хочет с тобой поговорить, но не может.
Тут же Ван Шэнли заметил, как мама что-то нарисовала в воздухе его отцу. Тот кивнул и обратился к Ван Лаобину:
— Отец, Юцяню скоро пора идти в школу.
Тогда Ван Лаобин тяжело вздохнул и сказал:
— Юйчжэнь, сшей для Шэнли школьную сумку, летом отправим его учиться.
Ван Шэнли, словно встревоженный птенец, смотрел на деда, отца и мать, их странные жесты впервые напугали его. Он задрожал всем тельцем и громко расплакался.
Когда пришло лето, радостная Цай Юйчжэнь привела Ван Шэнли в школу. И в первый же день по возвращении домой Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь услышали, как мальчик распевает дразнилку: «Цай Юйчжэнь немая, вышла за глухого и родила ребенка глухонемого…» Цай Юйчжэнь показалось, что в ее сердце впились сразу несколько сотен игл. Упав духом, она отвернулась и, словно раненая лошадь, надрывно заголосила. Она не ожидала, что первым, чему научится сын, станет эта дрянная песенка. Уж лучше бы он и вовсе не ходил в школу. Одна и та же мысль крутилась у нее в голове: «Я думала, что все уже давно позади, а оказывается, нет».
Ван Лаобин замахнулся на Ван Шэнли своей трубкой и пять раз ударил мимо, пока наконец не попал по Ван Шэнли.
— Дедушка, — спросил Ван Шэнли, — почему ты меня бьешь?
— Зря мы тебя растили, — отозвался Ван Лаобин, — ты оказался хуже, чем слепой, глухой или немой. Имя Ван Шэнли тебе не подходит, надо было назвать тебя Ван Баданем.
— Сам ты Ван Бадань, — огрызнулся Ван Шэнли.
Тогда Ван Лаобин его спросил:
— Ты знаешь, кто такая Цай Юйчжэнь?
— Не знаю, — отозвался Ван Шэнли.
— Она — твоя мама, а Ван Цзякуань — твой папа.
— Так, значит, эта дразнилка высмеивает меня и нашу семью, — догадался Ван Шэнли. — Дедушка, как мне поступить?
Ван Лаобин приложился к трубке и сказал:
— Это ты решай сам.
С тех пор Ван Шэнли превратился в молчуна и на вид ничем не отличался от своих родственников — слепого, глухого и немой.
Лао Хуан два раза в месяц ходил в парикмахерскую подстригаться и дважды в неделю — бриться. Кожа на лице у него была пористая, как апельсиновая корка, самому бриться было непросто. А так он приходил в парикмахерскую, усаживался в кресло и ожидал, когда острое лезвие ножа начнет мягко скользить по коже, разглаживая все неровности. Красота! Закрыв глаза и слушая звук сбриваемой щетины, он вспоминал, как раньше в деревне косили рис. Открыв глаза, он снова увидел перед собой милое личико немой парикмахерши Сяо Юй. Заметив, что постоянный клиент смотрит на нее, она подняла бровки и что-то пролопотала, как бы спрашивая, не больно ли ему. Лао Хуан широко улыбнулся и взглядом показал, что все в порядке и она может продолжать брить. За эти два года он часто думал, что Небесный владыка, должно быть, гнусный парень, раз он такую красивую женщину с золотыми руками сделал немой.
Тут вошел еще один клиент, выбрал кресло и сел. Немая издала свистящий звук, похожий на электромагнитные волны, пронизывающие воздух. Лао Хуан сделал жест, показывая, чтобы Сяо Юй ускорилась, чтобы не упустить клиента. Немая покачала головой, мол, ничего страшного, и ласково проворковала что-то вошедшему.
Два года назад, когда Лао Хуана перевели сюда, в отделение полиции района Ю’ань города Ганчэн, он по привычке стал присматривать себе приличную парикмахерскую, чтобы продолжить наслаждаться бритьем. Лао Хуану было уже пятьдесят — возраст, когда «познают волю Неба», и, помимо работы, ему требовалось, чтобы чьи-то умелые руки помогали ему брить лицо. Он опробовал многие парикмахерские и в результате остановился на этой, расположенной позади парка горы Бицзяшань. Место, конечно, на отшибе. Впервые там оказавшись, он еще издали заприметил убогую деревянную вывеску, на которой была наклеена надпись: «Парикмахерская. Немая Сяо Юй». Он насторожился: в таком месте открывать парикмахерскую, подумал он, да много ли людей сюда придет? Оказалось, что хозяйка парикмахерской, Сяо Юй, хорошо знала свое дело, и у нее было много постоянных клиентов. Она завоевывала их своей тщательностью и аккуратностью и, сколько бы ни было посетителей, всегда выполняла свою работу на совесть, старательно подстригая и брея каждого точными, выверенными движениями, как гравер, вырезающий иероглифы для печати на каменной заготовке. Пришедших она никогда не старалась во что бы то ни стало удержать, каждый сам решал, оставаться ли ему ждать или уходить.
Сяо Юй обработала лицо Лао Хуана присыпкой, смела состриженные волоски полотенцем, потом взяла его за подбородок и еще раз внимательно осмотрела. Только после этого работа считалась выполненной. Вошедший молодой человек хотел было занять место Лао Хуана, но Сяо Юй губами показала ему, чтобы тот пропустил вперед одного старичка.
Лао Хуан не торопясь спускался с горы и, услышав, как шумит ветер, невольно поднял голову. Уже стемнело. Пыльный вечерний воздух был практически непроглядным и довольно плотным. В некоторых домах на горных склонах зажгли свет. Неподалеку располагался сталеплавильный завод, поэтому воздух здесь был очень пыльным, и ночи из-за этого делались еще гуще. В темноте огоньки на горе светились багрово-красным оттенком.
Беспорядочно расставленную мебель в кабинете гармонично дополняла стойкая вонь полицейских носков. Молодые сотрудники любили поиграть в баскетбол и кабинет использовали вместо раздевалки. Раньше команда их отделения чаще проигрывала, чем выигрывала, но в этом году, с приходом в отделение Сяо Цуя, невысокого парня, умевшего вдохнуть жизнь в игру и выходившего на поле в качестве защитника, победы их команды участились. Теперь молодежь играла в баскетбол с еще большей отдачей. Лао Хуан постоянно смолил в кабинете, иногда он выкуривал по целой пачке: ему казалось, что сигаретный дым перебивал вонь от носков.
В тот день поступил вызов. Сразу несколько машин выехали в Ганчэнскую четвертую среднюю школу ловить правонарушителя. Вообще-то должны были поехать молодые полицейские, но все они ушли играть в баскетбол, и Лао Хуану пришлось отправляться самому. Четвертая школа находилась в поселке рядом с городом. Полицейских не хватало, поэтому этот район приписали к отделению полиции района Ю’ань. Там располагался коксохимический завод, и от этого воздух там был очень сильно загрязнен, а нрав у людей свиреп, и правонарушения совершались довольно часто. В этот раз в полицию обратились несколько молодых преподавателей из четвертой средней школы. Они пожаловались на одного ученика из третьего класса, у которого взыграли гормоны, и он постоянно тискал одноклассниц. Поначалу учителя пытались воздействовать на него разговорами, заставляли писать объяснительные, делали выговоры и даже оставляли под присмотром в школе. Половое созревание у этого ученика наступило довольно рано, а вот умом он еще не вырос, зато с каждой жертвой храбрости все прибавлялось. В тот день после обеда он влез в комнату общежития к одинокой учительнице музыки и принялся тискать дремавшую на кровати женщину. Преподавательница была симпатичная и притом незамужняя. Этот поступок вызвал всеобщее возмущение, и учителя-мужчины сразу вызвали полицию.
Парня поймали легко. Всю дорогу он трясся, как жалкий слюнтяй, но по прибытии в участок вдруг резко переменил тактику и стал заявлять, что он не виноват и его подставили. Он поднял ор: «Где доказательства? Какие у вас есть доказательства?» Очевидно, паренек вырос на гонконгских фильмах, а гонконгские фильмы, вместе с пропагандой секса и насилия, одновременно зарождают в зрителях какое-никакое правовое сознание: они как сумасшедшая нянька, кормящая детей то ложкой сахара, то ложкой дерьма. Но ему было невдомек, что полицейских больше всего раздражают как раз вот такие дешевые фразы из кино. Один из полицейских не сдержался и уже было направился к нему, чтобы проучить, но Лао Хуан остановил его и сказал:
— Сяо Кунь, у тебя что, еще есть силы? Пойдемте-ка сначала поедим.
Пока компания во главе с Лао Хуаном была в столовой, команда молодых полицейских как раз вернулась после баскетбола. Они уже к тому времени поели: после игры на сталеплавильном заводе, где они играли с тамошней второй командой, они остались там на обед, ну и, поднимая тосты, немало выпили. Лао Хуан еще ел, когда услышал звук заезжающих во двор автомобилей, — это полицейские возвращались после игры. Лао Хуан тут же забеспокоился, казалось бы, без особой на то причины, и только вернувшись в кабинет, он понял, почему встревожился.
Но было уже поздно. Подвыпившие полицейские, вернувшись, увидели в камере крепкого, здорового мальца, похожего на первоклассную боксерскую грушу, и у них зачесались кулаки. Парень все кричал, что его несправедливо обвинили, а полицейские стали подтрунивать:
— Да по твоему виду сразу понятно, что ты негодяй, кто же это тебя несправедливо обвиняет?
И тут малец, не подумав, брякнул, что они действуют противозаконно. Полицейские, все еще подшучивая, сказали, мол, много ты понимаешь, парнишка! А пацану эта фраза была на руку: он как будто в темноте нащупал выключатель и включил свет, — и, ухватившись за нее, закатил истерику.
Как раз в это время вошел заместитель начальника отделения майор Лю:
— Что вы тут все хихикаете? — приструнил он молодых полицейских, и те сразу притихли. Пацан посчитал, что его слова возымели действие, и в воцарившейся тишине завопил с еще бо́льшим воодушевлением.
— За несколько десятков лет работы я еще никогда не встречал таких распоясавшихся юнцов, — сквозь зубы про говорил майор Лю. — Если это безобразие сейчас же не прекратится, это может плохо кончиться.
С этими словами он бросил взгляд на двух практикантов, и те сразу его поняли: подошли к пацану и отвесили ему по оплеухе. Один ударил слабо, а второй надеялся, что после окончания обучения его распределят работать в отделение полиции района Ю’ань, и поэтому, не щадя сил, бил наотмашь из стороны в сторону. Практикант бил так, что у него рука заныла и помутнело в глазах, а голова у парня была большая, круглая, и с каждым ударом она все больше напоминала ему упругий баскетбольный мяч. Практикант отрывался от души, так что стоявшие рядом и наблюдавшие за происходящим молодые полицейские стали засучивать рукава. У Сяо Цуя тоже застучало в висках и глаза налились кровью.
Как раз в тот момент, когда у практиканта заканчивались силы и еще несколько ребят готовы были прийти ему на смену, в комнату вошел Лао Хуан. Он громко окликнул:
— Сяо Цуй, Сяо Сюй, Ван Цзиньгуй и Сяо Шу! Срочно выйдите, есть дело!
Молодые полицейские, подчинившись служебной иерархии, безропотно пошли следом за Лао Хуаном. Выйдя из кабинета, они стали подниматься по лестнице. Лао Хуан не проронил ни слова, пока они не добрались до открытой площадки на верхнем этаже. За ним еле плелись молодые полицейские. Лао Хуан, по-прежнему молча, вытащил пачку сигарет и раздал по одной, а потом каждому поднес зажигалку. Молодые полицейские закурили, постояли на воздухе, и у них прояснилось в головах; даже говорить ничего не нужно было, они и так поняли, что хотел сказать Лао Хуан.
В субботу Лао Хуан проснулся, взглянул в зеркало и подумал, что щетина еще недостаточно длинная. Но дел особых не было, и он решил опять сходить в парк Бицзяшань. Подойдя к парикмахерской Сяо Юй, он обнаружил, что дверь заперта. Он немного подождал, но Сяо Юй не появлялась. Лао Хуан зашел в магазинчик неподалеку купить пачку сигарет, а заодно узнать у хозяина, во сколько открывается парикмахерская.
— Эта немая себе на уме, хоть у нее и индивидуальное предприятие, но работает она как госучреждение, с понедельника по пятницу, а в субботу и воскресенье у нее обязательный выходной, — усмехнулся хозяин магазина.
— Ведь в выходные клиентов должно быть больше! И чем только она думает?! — удивился Лао Хуан.
— Да ее не заботят гроши, что ей приносит парикмахерская, — сказал хозяин магазина. — Она хочет зарабатывать большие деньги, чем и занимается.
С этими словами он вскинул руки вверх, жестами изображая бьющий родник. Лао Хуан сразу понял, что этот жест означал «Пивоварню». Так называется находящаяся под запретом, но все равно продолжающая существовать азартная игра, в которой берут тридцать два пронумерованных шарика для пинг-понга, помещают их в жеребьевочный барабан и таким образом дурачат народ, не знакомый с теорией математической статистики. Сколько ни запрещай эту игру, сколько ни устраивай облав, а она все равно возвращается и процветает, прямо как грибок на ногах.
Позвонил Сяо Цуй, пригласил Лао Хуана в ресторан на утку по-пекински. Подойдя к ресторану, он увидел, что часть одного иероглифа на вывеске отвалилась, и вместо «Печеная утка по-пекински» получилось что-то вроде «Е*еная утка по-пекински», но хозяин ресторана не обращал на это внимания. Сяо Цуй пригласил Лао Хуана выпить пива в благодарность за то, что в тот день он удержал его и не позволил распускать руки. У арестованного пацана на следующий день начался бред и поднялась температура, его отвезли в больницу. Жар спал, но бред не отступал. Уж слишком тяжелая у практиканта рука, наверное, он сильно повредил ему голову. Майор Лю настаивал, что пацан изначально был беспросветно тупым, знал только «темно да рассвело» и больше ни на что не способен. Он выписал родителям пацана штраф, и те смогли забрать его домой.
Утка была удачной, у Лао Хуана и Сяо Цуя разыгрался аппетит, они заказали еще и нарезанный клубень лотоса в маринаде. Наевшись, Сяо Цуй сказал:
— Мы с приятелем собираемся съездить в Парчовую пещеру, поехали с нами? Машину мы арендовали.
Про пещеру Сяо Цуй вычитал в одном туристическом журнале. Лао Хуан тоже полистал журнал — фотографии Парчовой пещеры действительно выглядели очень заманчиво — и согласился:
— Раз уж и машина есть, то и я с вами!
На следующий день Сяо Цуй заехал за ним ближе к полудню, и они отправились в путь.
— Это Юй Синьлян, — представил водителя Сяо Цуй. — Раньше мы были соседями, а сейчас он работает на сталепрокатном заводе, изготавливает переводные рычаги. В детстве все пацаны нашей улицы подчинялись Юй Синьляну и вместе с ним устраивали драки с ребятами из других районов. Мы всегда выходили победителями!
Юй Синьлян, улыбаясь, обернулся к Лао Хуану, и Лао Хуан увидел его простоватое лицо и лоб с залысинами. Сяо Цуй объяснил, почему они так припозднились:
— Вчера вечером мы пошли в прокат автомобилей и взяли новенькую машину марки «Чанъань», модель «Улин». У Юй Синьляна права есть, но он редко водит, поэтому, когда парковался у дома, забыл, что там навалена куча битого кирпича, и врезался в нее со всего размаха. В результате разбилась фара и еще в одном месте образовалась большая вмятина. Юй Синьлян тут же отогнал машину на свой завод, там в цеху вмятину выправили.
Лао Хуан невольно стал беспокоиться за своих молодых товарищей:
— Как же вы вернете машину?
— Пустяки, — сказал Юй Синьлян, — мы поедем на сервис, а там такие компьютерные технологии — в миг восстановят лаковое покрытие, побольше пройдутся по месту прогиба, даже черт ничего не заметит!
Лао Хуан увидел в зеркало заднего вида смущение на лице Сяо Цуя. Машину арендовал именно он. А Юй Синьлян не торопился выезжать из города, он направился в район неподалеку от завода и позвал еще нескольких приятелей с собой, сказав Сяо Цую:
— Сяо Цуй, мы все тут голодранцы, а тут такой редкий случай — машину взяли, давай прихватим с собой товарищей!
Сяо Цуй, конечно, согласился, но лицом совсем поник. Сколько занимает дорога до Парчовой пещеры, Сяо Цуй не знал. Юй Синьлян позвонил своему приятелю, и тот неуверенно сказал, что около трех часов пути. Хотя Юй Синьлян и ехал быстро, до Парчовой пещеры они доехали только через пять с половиной часов. Уже почти стемнело. Билеты оказались по двести юаней с носа. Это значительно превосходило ожидания Сяо Цуя. Опять же с ним было еще шестеро человек. Юй Синьлян сказал:
— Ничего страшного, мы с приятелями подождем, а вы с Лао Хуаном идите!
Сяо Цуй и Лао Хуан переглянулись, не зная, как поступить. Пригласить всю компанию — так это больше тысячи юаней. Но и заставлять людей ждать снаружи три часа, пока они осмотрят пещеру, тоже никуда не годилось. Они посоветовались и решили не ходить, а возвращаться в город. Ведь и обратный путь не близкий.
Машину вели по очереди и вернулись только к половине первого. Юй Синьлян испытывал угрызения совести и настаивал на том, чтобы пригласить всех на лапшу с бараниной. Сидеть в душной машине было так же утомительно, как идти пешком, да к тому же за пятичасовую дорогу они успели хорошенько проголодаться. Все согласились с предложением Юй Синьляна и поехали к подножию горы Бицзяшань. Ресторан оказался закрыт. Юй Синьлян постучал по двери, требуя, чтобы хозяин ресторана разжег печь и приготовил им восемь порций лапши с бараниной.
Лао Хуан ел быстро. Эта привычка у него выработалась в семидесятые годы, когда он служил в железнодорожных войсках. Он умял миску лапши вместе с бульоном в два-три приема и вышел на улицу покурить. Ночи в районе горы Бицзяшань темные, звезды еле-еле видно. Вдруг он заметил огонек на вершине горы. По прикидке Лао Хуана, примерно в том месте находилась парикмахерская Сяо Юй. Потом он усмехнулся: как же это может быть Сяо Юй? Сегодня ведь воскресенье, она отдыхает.
Шлак сразу заметил, что Лао Хуан из «резиновых башмаков», хоть и постаревший, но все равно «зеленый башмак». Шантрапа Ганчэна прозвала полицейских «резиновыми башмаками»: офицеров полиции — «желтыми резиновыми башмаками», а рядовых сотрудников полиции — «зелеными башмаками». Возможно, эта кличка осталась от предыдущих поколений: сейчас в полиции носят не резиновые башмаки, а кожаные ботинки, но было время, когда и резиновые башмаки не все могли себе позволить носить. А у полицейских было трудовое страхование, и у каждого — пара внушительного вида резиновых башмаков, в которых можно было в дождь везде ступать, не боясь промочить ноги. Шлак еще по прическе Лао Хуана стал подозревать, чем тот занимается: хотя волосы у него были коротко пострижены, от постоянного ношения фуражки они приобрели особую форму. Конечно, не каждый, кто носит фуражку, «резиновый башмак». Шлак определил это по глазам Лао Хуана. Поначалу казалось, что взгляд у него вялый, не цепкий, но иногда он мельком взглядывал в лицо человека, впиваясь в него зрачками, как лезвием бритвы. В тот раз Шлак как раз зашел в парикмахерскую Сяо Юй и встретил там Лао Хуана. Перед уходом Лао Хуан мельком, как распознающим штрихкод сканером в супермаркете, скользнул взглядом по Шлаку, считывая информацию о нем. Тот взгляд Шлак долго обдумывал и пришел к выводу, что Лао Хуан «резиновый башмак».
Напротив дома, где располагалась парикмахерская немой Сяо Юй, находилось каменное здание старой постройки, на его черепичном водостоке красовалась надпись «1957 год». Штукатурка здания потемнела. Шлак со Шкуркой снимали там квартиру на втором этаже. Шлак сидел у окна и поглядывал, что происходит в парикмахерской немой Сяо Юй. Выражение лица у него было задумчивое. Шкурка сказал:
— Братан, сделай лицо попроще! О чем ты там все думаешь?
Они с Шкуркой сняли эту квартиру в прошлом году. Шлак не собирался сходиться с женщинами, но в парикмахерской напротив все мелькала перед глазами Сяо Юй, и со временем он стал обращать внимание на ее грацию. А потом осознание собственного одиночества ударило ему в голову, как низкосортная водка. И он впервые пошел к ней постричься. Сначала сделал прическу с пробором, затем подстригся «под ежик», а потом и наголо, да еще и побрился и заплатил стоимость четырех стрижек. Сяо Юй была не дура, сразу поняла, что у него на уме.
Он приходил еще несколько раз, и наконец однажды они заперли парикмахерскую и отдались друг другу. Оказалось, что в постели Сяо Юй была очень горяча, она вертелась как рыба, только что пойманная в сети. В перерывах Шлак хотел «поговорить» с Сяо Юй, то есть пообщаться жестами. Сяо Юй не знала жестовый язык, никогда не учила его и жестикулировала по своему усмотрению, а когда встречалось что-то незнакомое, начинала импровизировать. И Шлак в результате что-то улавливал. Сам он был неразговорчив, но общаться с Сяо Юй ему понравилось. Иногда, когда он изобретал способ передать какое-то сложное понятие, ему начинало казаться, что у него очень развито воображение.
Шкурка пинком с грохотом распахнул дверь. Сяо Юй этого не услышала, она ведь была глухонемой. Шкурка тащил на спине плетеный баул и сразу увидел их обоих, абсолютно голых, сидящих на старом, изодранном диване в облаке пыли и перьев. Шлак толкнул Сяо Юй, и только тогда она заметила, что кто-то вошел, и плотно прикрыла свои отнюдь не большие груди одеждой.
— Шкурка, тебя стучаться не учили? — с упреком спросил Шлак.
— Приятель, да у вас так все культурно, тише мышей, как же мне было услышать? Давайте еще раз попробуем! — захихикал Шкурка. Он ловко бросил мешок на землю, закрыл за собой дверь и легонько постучал.
— Ты пока покури, Сяо Юй одеться надо, — крикнул Шлак.
Сяо Юй оделась, но вставать не хотелось, и она взяла полистать какой-то старый журнал об электронике. Шлак показал ей самоизобретенными жестами: мол, ты что, читать умеешь? Иероглифы знаешь? Сяо Юй вытянула губки, взяла ручку и на столе написала иероглифы от одного до десяти, а потом еще старательно вывела свое полное имя: «Юй Синьхуэй». Шлак улыбнулся и подумал, что она, наверное, только эти тринадцать иероглифов и знает. Шлак поднял ее с дивана, указал через дорогу и хлопнул по изящным бедрам, давая понять, что пора возвращаться в парикмахерскую.
Шкурка раскрыл мешок. Внутри лежали две связки медной проволоки, пять стальных шаров для шаровой мельницы и один большой строительный гаечный ключ. Шлак посмотрел на него искоса и ухмыльнулся:
— Братан, да ты просто разнорабочий!
— Еле удалось упереть! Сейчас на заводе проверки идут, воровать трудно.
— Не говори «воровать». Ты «работаешь разно-рабочим». Разве это то же самое, что воровать? Вон, смотри-ка, вон старый гаечный ключ подобрал, или вот кусок мусора, чтобы немного заработать.
Шкурка изменился в лице:
— А, конечно, понимаю, что у тебя от рождения великий талант банки грабить. Но пока что ты ни один банк не ограбил и живешь на мои деньги. Украл ли я, подобрал ли я — какая разница? Я-то не торчу целыми днями дома и не завожу себе подружек.
— Я верну тебе все деньги, которые сейчас трачу. Бомба почти готова.
— Для тебя сварганить самодельную бомбу труднее, чем другим атомное оружие! И не притворяйся, что целыми днями дома сидишь и научными исследованиями занят. Да ты простейшие электросхемы-то понимаешь?
— Да понимаю я. Эта штуковина уже может взорваться, я просто хочу ее еще немного усовершенствовать. Это ведь бомба, в конце концов, а не партию в мацзян сыграть: потом не переиграешь!
Шкурке надоело с ним пререкаться, и он пошел стряпать, бурча себе под нос:
— И готовить я должен. Может, я еще и задницу ему подтирать должен?
Когда стемнело, они сели ужинать.
— Еды много, ты бы немую позвал, вместе бы по ели, — предложил Шкурка.
Шлак вышел на балкон, но парикмахерская была уже закрыта. Шкурка приготовил много блюд, в готовке он разбирался даже получше, чем в воровстве. Он мог бы стать шеф-поваром, Шлак ел и размышлял об этом.
— Братан, а ты не можешь ей позвонить и пригласить ее прийти к нам? На вечер бы мне ее одолжил. — Шкурка выпил две чашки рисового вина, в голове у него помутилось, и ему захотелось женского внимания. — Немая-то вполне себе ничего, у тебя, братан, глаз-то зоркий!
— Тупица, она же еще и глухая, как она телефон услышит? — ответил Шлак на автомате, но потом подумал, что в сказанном есть подвох. — Да как у тебя язык повернулся такое сказать? На первый раз я тебя прощаю, но если еще будешь такое болтать, я тебе задницу надеру!
Шкурка понял, что ляпнул лишнее, но все же огрызнулся:
— Ого, да ты серьезно, что ли? Вот не ожидал! Ты еще скажи, что на ней жениться собрался! — И тут же опустил голову к тарелке с супом. Все равно Шкурка силой не смог бы одолеть Шлака, это он уже по опыту знает. Шкурка, конечно, яростно дерется и раньше никогда не проигрывал, но это было до встречи с Шлаком. А у них в районе такой закон: кто сильнее, за тем и правда.
Одним желтым днем Шлак и Сяо Юй по неосторожности заговорили о прошлом. Это было на втором этаже в выходящей на улицу комнате, которую снимал Шлак. Сяо Юй жестами показала ему, что была замужем и у нее есть двое детей. Шлак спросил, почему она развелась, но тут жесты Сяо Юй стали запутанными, и Шлак так и не понял. Сяо Юй спросила о его прошлом. Шлак подумал немного и жестами показал, что до Сяо Юй у него не было женщин. Сяо Юй, конечно же, не поверила и, взвизгнув, набросилась на него, обнажая зубы и делая вид, что хочет укусить. Это был довольно звонкий визг, но приглушенный. Небо резко, без перехода, потемнело, и вскоре им стали не видны жесты друг друга. Сяо Юй хотела включить свет, но Шлак резко сжал ее в объятиях. Ему не нравилось включать свет, особенно когда он был наедине с женщиной, чтобы в темноте искать губами ее губы: целоваться лучше всего в темноте, это как пить пиво лучше охлажденным.
Напротив, в десяти метрах от парикмахерской, стоял нервно подмигивавший уличный фонарь. Когда-то он работал нормально, но сейчас уже почти не горел. Шлак заметил человека, медленно поднимавшегося по склону. Это заставило Шлака подойти поближе к окну, и он узнал в нем старого «зеленого башмака». «Зеленый башмак» подошел к парикмахерской и увидел, что дверь заперта. Сяо Юй тоже увидела его, узнала старого клиента и уже было собралась спуститься в парикмахерскую подстричь и побрить его, но Шлак удержал ее. Зажимать ей рот не было необходимости, все равно кричать она не может. Человек на улице, похоже, был недоволен, он встал перед парикмахерской и закурил, поглядывая на возвышавшийся рядом фонарь.
Это из-за фонаря он решил, что парикмахерская Сяо Юй открыта, решил Шлак.
Когда «башмак» ушел, Сяо Юй усадила Шлака на скамейку, принесла ножницы и машинку для стрижки. Волосы у Шлака были еще короткими, можно и не стричь, но Сяо Юй хотелось опробовать на нем новую креативную стрижку, которую она увидела то ли в каком-то журнале, то ли еще где — не на клиенте же тренироваться? Теперь, когда Шлак стал ее любовником, она считала, что он должен поддерживать ее в стремлении совершенствоваться, и Шлак, не желая ей перечить, подставил голову: «Стриги как вздумается, только смотри скальп с меня не сними!» Сяо Юй изобразила ему стрижку «крышка унитаза» и была очень довольна результатом.
В тот день Лао Хуан отправился погулять, дошел до подножия горы Бицзяшань и заметил, что возле парикмахерской горит свет. Он повернул в ту сторону, надеясь побриться, но, когда подошел ближе, обнаружил, что это свет от фонаря, а парикмахерская закрыта. Он постоял немного, слушая шелест ветра. В это время позвонил Сяо Цуй и спросил, где он. Услышав, что на горе Бицзяшань, Сяо Цуй с Юй Синьляном подъехали за ним на такси и потащили пить чай.
Бо́льшая часть такси в Ганчэне была марки «Шэнлун Фукан», из-за выгнутого кузова сзади они похожи на пикап, внутри было довольно просторно, но жителям Ганчэна такие автомобили не нравились: «С головой, да без хвоста», — говорили они. Юй Синьлян светился от счастья.
— Юй Синьляну на заводе выдали компенсацию за увольнение, и теперь он работает в такси, вот выехал в ночную смену, — пояснил Сяо Цуй.
— Водить я люблю! — добавил Юй Синьлян. — Еще бы несколько лет на заводе рельсы потягал, и если бы вконец не обнищал, так точно бы свихнулся!
Юй Синьляну не хотелось брать клиентов в тот вечер, он покатал Лао Хуана и Сяо Цуя по заводскому району и хотел завезти в чайную попить чайку.
— Я не буду чай, — сказал Лао Хуан, — от чая не заснешь потом, а у меня возраст, знаешь ли, бессонница. Если хочешь, мы можем у тебя посидеть, выпьем, закусим, славно будет.
Лао Хуан хотел сэкономить деньги Юй Синьляна, тот сразу его понял и согласился. Он жил за горой Бицзяшань на маленьком склоне, в районе под названием Туаньцзао, — там селились семьи рабочих. Одноэтажный дом Юй Синьляна стоял последним в ряду домишек из огнеупорного кирпича. За домом был участочек, где семья без разрешения построила крытый рубероидом сарайчик, от которого исходило зловоние.
У всех рабочих сталепрокатного завода было увлечение — заниматься перепланировкой жилища. Юй Синьлян свой дом полностью перекроил, нарезав на множество мелких каморок. Они прошли через гостиную в комнату Юй Синьляна, чтобы посидеть втроем. Лао Хуан успел прикинуть, что места мало, а людей проживает очень много, все сидят друг у друга на головах.
— А сколько вас человек в семье? — как бы невзначай поинтересовался Лао Хуан.
Юй Синьлян, открывая упаковку с солеными закусками, тяжело вздохнул:
— Нас очень много: я, жена моя, старший брат, мать, ее брат-придурок и еще четыре ребенка.
— Откуда же у вас четыре ребенка? — удивился Лао Хуан.
— У брата двое детей, у меня один и еще ребенок младшей сестры.
— А сестра что, не растит ребенка сама? — спросил Лао Хуан.
— Да потаскуха она, что тут скажешь, — сказал Юй Синьлян, нахмурившись. Ему не хотелось говорить о семейных делах, и Лао Хуану стало неудобно расспрашивать дальше. Они выпили. Лао Хуан, выпив спиртного, забыл, что не надо бы обсуждать эту тему, и продолжил:
— Синьлян, а твой брат что, разведен?
Юй Синьлян тяжело вздохнул:
— Мой брат глухонемой, инвалид, женился, но брак был непрочным, жену не удержал…
Тут он остановился, поднял чашку и чокнулся со всеми. Они пили водку «Больше, чем поллитра» — она так называется, потому как в бутылке шестьсот миллилитров. Сейчас это самая популярная водка в Ганчэне, экономичная и почти не бьет в голову. Лао Хуан с Сяо Цуем не позволили Юй Синьляну напиваться, налили ему пару чашечек, а остальное поделили между собой. Перед уходом Лао Хуан заметил комнату с обшарпанной дверью слева от гостиной. Он указал на нее Юй Синьляну и спросил:
— Это у вас туалет?
— По нужде надо? В другой стороне, а это не туалет.
— Лао Хуан в полумраке гостиной уставился на Юй Синьляна.
— А там кто живет?
— Сестра.
— Так она тоже развелась? — спросил Лао Хуан.
— Развелась, потаскушка. Родила двоих детей, мальчик остался с отцом, а она дочь растит.
— А что, ее нет дома? — продолжал расспрашивать Лао Хуан.
— Не вернулась еще, она иногда возвращается, иногда нет. Ребенка на мать повесила, мать перед ней в долгу.
Лао Хуану стало не по себе: у Юй Синьляна такая большая семья, а работает он один. Из-за нехватки средств они в сарайчике позади дома разводят свиней, и в квартире из-за этого воняет хрюшками, пойлом и навозом. Сейчас, кроме специализированных хозяйств, в городе уже редко кто держит свиней: от них в жаркую погоду в доме не избежать появления комаров, мух и клопов.
То дело в результате обернулось не лучшим образом. Парнишку из четвертой средней отдубасили конкретно. Сяо Цуй невольно восхищался дальновидностью Лао Хуана. Майор Лю специально выбрал того полицейского-практиканта, у него было собственное мнение на этот счет: он повидал немало преступников, и, бросив пару раз взгляд на кучку студентов, сразу видел, кто ему нужен. Он выбирал себе ребят, которые с полуслова понимали, когда надо пускать в ход кулаки. За многолетнюю практику по расследованию преступлений майор Лю усвоил, что самый простой и надежный способ — это физическое воздействие, от пары неожиданных ударов никакой молодец не устоит. Майор часто наставлял новичков: преступников можно заставить говорить только силой. Однако последние пару лет «сверху» все чаще стали приходить документы, запрещающие допрос под пыткой. Официально трудоустроенные полицейские опасались вылететь с работы и потому не распускали руки. И майору Лю оставалось рассчитывать только на практикантов: эти сопляки ни о чем и не думают, кроме как о том, чтобы хорошо себя показать в деле, и очень послушны.
На следующий день после того как они отлупили того пацана, они сообщили родителям, что те могут принести деньги и забрать своего ребенка. Его отец потратил больше десяти тысяч, чтобы вызволить сынка. Он привез его домой, а с ним что-то неладное: то заплачет, то засмеется. Отец ему: «Что с тобой, что с тобой?» А тот только и твердит: «Хочу пись-пись».
Он просился в туалет неделю или две, и в большинстве случаев без повода, чем совершенно измучил своего отца. А как-то наделал в штаны без предупреждения. Тогда терпение отца кончилось, и в тот же день он оставил дома ничего не соображающего сына и, спрятав под мышкой кухонный нож, направился в четвертую среднюю школу. Он хотел отыскать молодых учителей, которые в тот день позвонили в полицию, но те как испарились. К нему вышли заместитель директора, завуч и двое учителей физкультуры. Папаша потребовал компенсации, он сказал, что его сына избили и сделали инвалидом и что школа должна нести за это ответственность. В полиции с него взяли штраф в двенадцать тысяч юаней, и школа должна полностью возместить ему эту сумму. Школа, конечно, своей вины не признавала, но из гуманных побуждений готова была выделить тысячу юаней на лечение. Разница между суммами была слишком велика, и стороны не смогли прийти к общему решению. Тогда папаша выхватил нож и стал им махать направо и налево. Даже физруки, заявлявшие, что занимались ушу, не видали такой ярости и в момент были повержены на землю. У отца мальчишки глаза налились кровью, он принялся кидаться на всех, кто внешне был похож на учителя, и поранил многих людей. Когда приехала полиция, злоумышленник уже выбежал в школьный двор и собирался сесть в машину и скрыться с места преступления. Майор Лю, матерясь, выкрикнул ему, что он слабак, раз нападает на безвинных людей, что его сына избили в полиции, и если бы у него было достаточно смелости, он бы лучше пришел мстить туда. И, пыхтя от ненависти, он повернулся к стоявшему позади Лао Хуану и сказал:
— Тоже мне, сраный молодец против овец нашелся!
Когда злоумышленник был пойман, майор Лю велел местным дружинникам провести его по улицам вокруг четвертой средней школы и коксохимического завода: здешние молодчики уж больно любят задираться да скандалить, так чтоб им неповадно было. Да и надо было показать, что в полиции не только в баскетбол играть умеют.
Впоследствии, когда в вышестоящих инстанциях расследовали дело об избиении ученика из Ганчэнской четвертой средней, майор Лю, естественно, повесил всех собак на практикантов. Лао Хуан видел, как те рыдали навзрыд, и хотя ему было их жаль, он знал, что такие типы, которые тупо подчиняются тому, кто старше, не повзрослеют, пока шишек себя не набьют. В этот раз ситуация была очень серьезной, спустить дело на тормозах было невозможно. Тот из них, кто бил сильнее, зря потратил годы на обучение в полицейском училище.
Сяо Цуй с Лао Хуаном шли по улице и весело болтали, когда услышали гудок автомобиля позади себя. В этом был весь Юй Синьлян: стоило ему только приметить Сяо Цуя с Лао Хуаном, так он бросал все свои дела и вызывался их подвозить. Несмотря на то что жил он довольно стесненно, он не слишком-то зацикливался на работе и любил проводить время с друзьями. К тем, кого он признавал другом, он относился с безусловным расположением. Пару раз он встречал Лао Хуана на улице одного и предлагал подвезти до дому. Лао Хуану было очень неудобно, ведь они были не очень хорошо знакомы, но Юй Синьлян сказал, что давно хотел, чтобы у него был такой друг, как Лао Хуан. В этот раз Юй Синьлян усадил к себе в машину Лао Хуана и Сяо Цуя и спросил:
— Куда поедем?
— Да в «Е*еную утку», — наобум ответил Сяо Цуй.
Юй Синьлян тоже знал, что на вывеске того ресторана отвалилась часть иероглифа и получилось такое странное название. Придя в заведение, они втроем дождались столика и уселись пить пиво. Лао Хуан напомнил Юй Синьляну:
— Синьлян, ты на пиво-то не налегай, тебе еще везти нас!
Но Юй Синьлян отмахнулся:
— Да ничего страшного, пиво — это не алкоголь, так, напиток, — и сделал большой глоток.
Они говорили о том о сем, и речь зашла о семейных делах Юй Синьляна. В гостях у Юй Синьляна ему было неудобно расспрашивать подробно, но после визита Лао Хуана подтачивало любопытство. А когда Юй Синьляну хотелось поболтать, его было не остановить. У него была нелегкая жизнь, и все переживания, копившиеся в душе, ему хотелось излить кому-то, иначе делалось очень трудно. Сначала заговорили о нем самом.
— А что я? Мне о себе и рассказать нечего, кроме как что жизнь у меня заковыристая. По молодости, еще лет десять назад, ввязывался в драки, не думая о последствиях, крушил, что под руку попадется, но сейчас уже так не делаю, потому как и за решетку попадал, и потом ущерб возмещать приходится. А у меня денег нет. Брату моему кололи стрептомицин, и от этого он оглох на оба уха. Младшая сестра тоже оглохла от этого чертова стрептомицина.
— Так раз брат от этого лекарства потерял слух, зачем же его было колоть и сестре?
Юй Синьлян сделал большой глоток.
— Это моя мать виновата, она женщина недалекого ума, вот и натворила дел. Хорошо хоть я в детстве не болел и мне никогда уколов не делали, иначе бы у нас вся семейка глухонемых была, — горько усмехнулся Юй Синьлян и продолжил про сестру: — А она умная, умнее, чем я, только вот оглохла. Отцу девочка была обузой, и когда она потеряла слух, он не стал отдавать ее в специальную школу, где она могла бы выучиться языку жестов, денег пожалел. За это она его ненавидит. Подростком она пошла к одному парикмахеру учиться, ну а потом… а потом он ее снасильничал и еще обвинил в том, что это она его соблазнила. А она-то мычит, ничего толком сказать не может. Ну, потом родился ребенок, беленький такой, умер при родах. И к чему я все это только рассказываю? Не будем больше об этом.
— Да-да, не будем, — поддакнул Лао Хуан. Он внезапно вспомнил Сяо Юй из парикмахерской за горой Бицзяшань. Но Сяо Юй и Юй Синьлян совершенно не похожи друг на друга. Если уж они брат и сестра, так у одного из них точно произошла генная мутация.
Не будем, не будем, а почему бы и не поговорить? Юй Синьлян сам не удержался и продолжил рассказ:
— А потом она вышла замуж. Мужик любил развлекаться на стороне и таскал у нее деньги. Раньше ее парикмахерская располагалась в районе Туаньцзао. Ремесло она свое знает, характер хороший — к ней народ с утра до вечера потоком шел. А муж ейный брал деньги, которые она приносила, и тратил их на женщин. Однажды одна шлюха к нам в дом заявилась, стала права качать, я ее за дверь выставил. Она поняла, что со мной шутки плохи, и убежала. Я считал, что должен защищать сестру — в конце концов, я ж ей старший брат, а она глухонемая. Я и муженьку ее несколько раз всыпал, а он под этим предлогом и развелся с ней. Она меня за это ненавидит. А я-то тут при чем? Раз ей так нужен мужик, так нашла бы себе кого понадежнее! Она умная, конечно, но обидчивая из-за инвалидности, поэтому любит придираться к мелочам.
— Так это не твоя ли сестра открыла парикмахерскую на горе Бицзяшань? — воспользовался паузой Лао Хуан.
— Так вы знакомы? — просиял Юй Синьлян.
— Бреет мастерски!
— Значит, моя сестра! — заулыбался Юй Синьлян. — Она красивая, не то что я, с рожей как кочан.
— Не садись сегодня за руль, иди-ка ты домой отдохни, — сказал Лао Хуан.
— Да ладно, ничего страшного. — Юй Синьлян зачерпнул пригоршню орешков и заказал еще по бутылке пива. Они выпили по кружке. Глаза Юй Синьляна увлажнились. Лао Хуану оставалось только напоминать самому себе поменьше пить, чтобы потом помочь ему отогнать машину.
Юй Синьлян обратился к Лао Хуану:
— Сяо Цуй говорит, что ты разведен. Так ты сейчас один?
У Лао Хуана задергалось веко. Он почувствовал, что этот балда собирается спьяну молоть всякую чепуху, и попытался сменить тему разговора.
— Э-э, ты мне зубы не заговаривай, — сказал Юй Синьлян, — ты умный, сразу все смекнул. Я знаю, ты хороший, надежный человек. А моя сестра хоть и глуха на оба уха, но молодая, заботливая. Если ты к ней будешь хорошо относиться, и она к тебе всем сердцем прикипит.
— Синьлян, я вот что тебе скажу: твои шутки далеко зашли. Ты знаешь, сколько мне лет? У меня дочь в следующем году замуж выходит. — Лао Хуан напустил на себя серьезный вид. — Ты с пивом перебрал, вот и несешь ерунду.
— Да какая же это ерунда! — возмутился Юй Синьлян.
— Синьлян, — вмешался Сяо Цуй, — ты и вправду уже накрякался, вот и несешь… неизвестно что.
Юй Синьлян был нетрезв, но все прекрасно соображал. Он вытаращился на Лао Хуана, сидевшего с каменным лицом, и тут же отреагировал:
— Как это — неизвестно что? Напросился к вам в компанию, е*еной уткой объелся, вот и несу по**ень!
У Шлака последнее время была очень насыщенная личная жизнь, и планы по созданию бомбы он пока оставил, переключившись на изучение языка жестов с немым Лао Гао. Лао Гао продавал самокрученые сигареты. Шлаку нравились у него сигареты с табаком «Берли», очень крепкие, так мало-помалу они и познакомились. Лао Гао был грамотным. Шлак показывал ему в словарике «Синьхуа» какое-нибудь слово, а Лао Гао тут же показывал ему, как это изображается на жестовом языке. Образность жестового языка делала его легким для запоминания, и Шлаку казалось, что с его помощью можно более точно передать смысл слов. Вернувшись от Лао Гао, он тут же обучал Сяо Юй новым жестам, и она охотно училась, ведь выдуманные ею жесты были ограниченны. Например, когда Сяо Юй пальцем указывала на Шлака, он понимал, что она обращается к нему. Ну а как сказать поласковее «дорогой», например? Если не учить жестовый язык, так и затруднишься сказать. Шлак научил Сяо Юй двум жестам, как передать это значение. Первый способ такой: обе руки надо сжать в кулаки, вытянуть большие пальцы, поставить руки вместе и провести кругом. Второй способ такой: вытянуть правую руку вперед и погладить большой палец левой руки с внешней стороны. У Сяо Юй была своя трактовка, ей казалось, что второй способ уж слишком двусмысленный: больше похож не на слово «дорогой», а на намек заняться любовью. И Сяо Юй предпочитала использовать первый жест: большой палец, в ее понимании, означал человека, два больших пальца — возлюбленных, а когда возлюбленные встречаются, то, понятное дело, голова идет кругом — вот и образность!
На сталепрокатном заводе был свой телеканал. Раз в два дня показывали десятиминутные новости, а в остальное время крутили сериалы и старые фильмы. Репертуар телеканала был ограничен, и один и тот же фильм ставили по многу раз. Память у Сяо Юй была очень хорошей, каким бы замысловатым ни был сюжет, она запоминала все подробности с первого раза, и когда они смотрели повтор, Сяо Юй спешила описать Шлаку, что будет в следующей сцене. Больше всего ей нравилось смотреть, как в старых гонконгских боевиках нелепо умирают герои. Когда она хотела изобразить, что кто-то кого-то убьет, она подставляла ладонь ребром к своему горлу, как если бы это был нож, и закатывала глаза. Шлак от Лао Гао научился стандартному жесту для слова «убивать», он выглядел так: указательный палец левой руки вытянуть вперед, а правой рукой сделать жест, как будто спускаешь курок. Сяо Юй это жест не нравился, и она предпочитала использовать свой. Она перенимала жесты, которым ее учил Шлак, выборочно. Шлаку все больше нравилась эта глухая девушка. В ней была какая-то загадка, увлекавшая его все сильнее и сильнее. Ему часто казалось немыслимым, что он, знавший многих женщин, сейчас сходит с ума от глухонемой.
Сяо Юй время от времени использовала голову Шлака в качестве тренировочного поля, выстригая ему всевозможные прически по образцам из потрепанных журналов. Каждый раз при встрече она проверяла, насколько отросли волосы Шлака, и если считала, что достаточно, усаживала его на скамейку и принималась творить. В тот день показывали иностранный фильм «Последний из могикан». После просмотра Сяо Юй внимательно изучила голову Шлака. Его волосы были длиной всего несколько сантиметров, по идее, недостаточно длинные, чтобы делать прическу из фильма. Но Сяо Юй не терпелось попробовать. Сделать стрижку было просто: побрить налысо, оставив полоску волос сверху шириной в три пальца. В скором времени прическа была готова, она обнажила один шрам слева и два справа — следы старых разборок. «Хорошо еще хоть сверху немного оставила, иначе бы открылся красноватый след от шва», — думал Шлак. Но Сяо Юй прическа не понравилась, она решила довести начатое до конца и сбрила оставшиеся волосы.
Шлак протянул Сяо Юй пятьдесят юаней и велел купить головной убор и темные очки. Сяо Юй спустилась в магазин у подножия горы и купила не фуражку, а кепку с длинным козырьком. Очки она приобрела в ларьке на улице, с очень сильным затемнением, можно в любое время надеть их, и будет темно, как ночью.
Когда Шкурка зашел в комнату, Шлак как раз примерял головной убор.
— Не сопреешь в кепке-то? — спросил Шкурка.
Шлак промолчал. Шкурка заметил темные очки. В путешествие Шлак не собирался. Тут его озарило:
— Шлак, что, бомба готова? Можно приступать?
Шлак снял кепку и показал свою лысую голову.
— Опять обрили, башка мерзнет, греюсь.
Шкурка искоса разочарованно посмотрел на него.
— Что ты все тянешь? Если передумал, так и скажи! Что, я должен до скончания века ждать, как дура — замужества?
Шлаку было нечего возразить. Иногда он вспоминал, как у него зародилась мысль обвязать себя взрывчаткой и пойти грабить банк, как эта мысль вызревала и как он решил ее осуществить. Поначалу это были не более чем разговоры за бутылкой. Но Шкурка воспринял их серьезно, вызвался быть помощником и все спрашивал, когда они начнут. Шлаку было неудобно говорить, что это он наболтал по пьяни. Несколько раз он уходил от ответа, но со временем план по захвату банка вырисовывался все четче и четче, и от пустых разговоров они перешли к конкретным действиям. Шлаку казалось, что его, как пружину, завели. Конечно, это сделал не Шкурка, но тогда кто же? Узколобый Шкурка не раз его спрашивал:
— Ты что, просто так трещал, напугать хотел? Драться- то ты умеешь, но не каждый, кто кулаками машет, готов рисковать жизнью.
Шлак упрямился, когда Шкурка начинал ставить под сомнение его способности, он твердо стоял на своем:
— Взрывчатое вещество еще не готово. Тут нужны некоторые специальные знания. Или, может, ты изготовишь, а я посмотрю? Когда ты сделаешь, тогда мы и приступим.
Шкурка ничего на это не отвечал. Он хотя и досадовал, что Шлак медлит, но сам в жизни не смог бы изготовить ничего сильнее хлопушки.
В скором времени бомба была готова. Хотя еще оставалось несколько технических моментов, ограбление было уже вопросом времени. Шлак это хорошо понимал.
Однажды рано утром Сяо Юй сама пришла к нему. После занятия любовью она сказала, что ей надо будет уехать на несколько дней. Ее сын, оставшийся после развода с мужем, заболел, требовались деньги. У нее сейчас денег не много, должна будет все отвезти. Она сама хотела побыть с сыном несколько дней, поухаживать за ним, ведь это ее кровиночка, развод тут ничего не меняет.
В последующие дни заведение Сяо Юй действительно было закрыто. Шлак все сидел у окна и смотрел на парикмахерскую через дорогу. Ему очень хотелось иметь достаточно средств, чтобы помочь Сяо Юй. Деньги, конечно, не главное, но зачастую именно они могут решить многие вопросы. Шлак вырос на приключенческих романах с единоборствами, и, начитавшись их, решил, что кто хорошо дерется, тот и более-менее богат и может свободно колесить по свету, соря деньгами направо и налево. И только сейчас, когда он стал взрослым, он понял, что все совсем не так.
Шкурка опять приволок домой целый мешок барахла. Он развязал веревку, и на пол со звоном покатились разные мелкие предметы и несколько пустых бутылок из-под пива. Шлак хотел сначала съязвить на это счет, но не смог ничего сказать, на душе у него сделалось тяжело.
— Как продвигается работа над бомбой? — Шкурка кинул ему книгу из серии «Самоучитель для молодежи», изданную в начале семидесятых годов — учебное пособие по обороне для низовых организаций народного ополчения. На обложке стояла печать: «Для распространения среди молодежных групп из выпускников школ, отправляющихся в деревню».
— Полистай, может, пригодится, — сказал Шкурка. — Посмотри, там есть картинка бомбы в разрезе. Бомбу вообще можно разрезать?
— Братан, да это для наглядности нарисовали. Где ты ее отрыл? Она бесполезна. Можно двадцать раз посмотреть «Минную войну»[6], все равно не поймешь, как делать мины.
Он вертел в руках эту старую книжицу, и на душе у него делалось еще мрачнее. Ему очень хотелось схватить Шкурку за ухо и прокричать: «Человечество уже шагнуло в двадцать первый век, в любом деле надо разбираться в науке, в технологии. Даже для изготовления самодельной бомбы нужен высокий технический уровень». Но разве ж мог Шкурка это понять, раз в один мешок грузил и пустые бутылки, и мечту разбогатеть? В результате Шлак осознал одну вещь: если у них с Сяо Юй когда-нибудь родится ребенок, обязательно надо, чтобы он хорошо учился.
Шкурка сел, открыл пачку сигарет «Дацяньмэнь», затянулся и сказал:
— Шлак, а не обязательно делать бомбу, мы можем начать с малого. — Дым от сигареты был очень густой и выходил из Шкурки наружу вместе со словами. Он продол жил: — Можно ведь еще чем-то заняться, не обязательно банк грабить. Например, тащить кабель с железной дороги, среза́ть внешние блоки кондиционеров или на товарной станции тырить цинковые бруски. Хотя много и не напромышляешь, но по крайней мере безопасно.
Шлак нахмурился. Он никогда не думал заниматься такой ерундой, да и сейчас это его не очень заинтересовало. Шкурка продолжал:
— Или можно заняться таксистами. У этих ребят всегда по тысяче юаней на руках водится. Нож к горлу приставишь, так они все и отдадут как миленькие. Ли Мусин и Сяо Фан этим пробавляются.
Это Шлаку показалось более надежным. Да и не мог он постоянно говорить Шкурке «нет», Шкурка бы решил, что он трус.
— Братан, а ты водить-то умеешь? — спросил Шлак.
— Умею, только права не получил.
— Дурак, ты на ворованной тачке собираешься с правами кататься? Давай готовиться.
Приняв решение, Шлак подошел к окну и посмотрел на послеполуденное небо. Ему очень хотелось увидеть Сяо Юй. Парикмахерская была заперта. Стал накрапывать дождь.
Преступление было совершено на участке между районом Ю’ань и промышленной зоной Дадин. От четырехполосной трассы в сторону отходила узкая улочка, шедшая вдоль ручья. Параллельно этой улочке на расстоянии километра находилась речная отмель. Труп выбросило на отмель. Когда положение тела очертили, находиться на месте преступления стало еще тягостнее. Мигалки не выключали. В подобные утренние часы воздух делался особенно густым. Машина, в которой ехал Лао Хуан, по дороге забарахлила, и он прибыл минут на десять позже остальных. Подойдя, он увидел заплаканные глаза Сяо Цуя. Как бы мужчина ни вытирал слезы, следы все равно видны, не то что у женщин.
— Что произошло? — спросил Лао Хуан, подходя. Вопрос Лао Хуана вызвал новую волну эмоций у Сяо Цуя, его глаза вновь увлажнились, и он ничего не ответил. Лао Хуан подошел поближе. Тело лежало в той же позе, в какой было найдено. Выражение на лице и конечности застыли в странном положении. Лао Хуан почувствовал, с какой обидой умирал этот человек. Лицо покойника казалось знакомым, но после смерти лица могут исказиться до неузнаваемости. Лао Хуан подошел еще ближе и узнал в умершем Юй Синьляна.
Экспертиза на месте преступления проводилась согласно установленному порядку. Специалисты осматривали территорию, тщательно отыскивая отпечатки пальцев, следы, вещественные доказательства и тому подобное. Лао Хуан почувствовал себя лишним и отошел поближе к воде, сел на гальку и нащупал в кармане сигареты. В глаза бил мерцающий свет сигнала полицейской машины. Из зарослей кустарника на отмели поднимался и тут же исчезал туман. Лао Хуан зажег сигарету. Он окинул взглядом место и подозвал ближайшего полицейского сделать фотографии. «Этого будет недостаточно», — подумал он про себя.
— И принеси еще гипсовый порошок, надо будет отлить форму, около тела в мягкой земле остался отпечаток ноги, — добавил он.
В расследовании Лао Хуан редко делился своими суждениями, но когда он что-то поручал, молодые полицейские сразу выполняли его задание. В исследовании отпечатков ног он слыл мастером. Его за это ценили и именно поэтому перевели в нынешнее отделение полиции.
Затем Лао Хуан обнаружил в кустах два окурка и захватил их с собой. Полоска гравия на берегу была как будто специально предназначена для отдыха. Он подумал, что если бы след от задницы представлял какую-нибудь ценность, надо было бы и его запечатлеть. Он мог бы с уверенностью заявить, что преступник там сидел: оставив тело, он подошел к реке смыть следы крови, и, утомившись, сел на гальку покурить. Преступники часто после убийства чувствуют сильную усталость. Река была довольно широкой, но мелкой, иначе тело не прибило бы к отмели.
Пока Лао Хуан делал гипсовую форму, его окружила группа молодых полицейских. Поначалу, когда начинают отливать формы, не всегда понятно, на что надо обращать внимание, и раз уж такой мастер, как Лао Хуан, лично показывал технологию, следует смотреть во все глаза. Лао Хуан уложил ленту из армированной сетки по краю следа и очистил его от соринок. В местах, где след пропечатался не очень четко, нужно было работать особенно аккуратно, и это мог сделать только опытный профессионал. Лао Хуан начал медленно вливать разведенный гипс. Стоявшие поодаль молодые полицейские вытянули шеи, напряженно следя за происходящим. Лао Хуан видел боковым зрением их восторг, и ему было приятно. Своевременно высказанное восхищение твоей работой все же может привести в прекрасное рабочее состояние.
На совещании, организованном на месте преступления, первым выступил майор Лю. Он возглавлял практически все важные уголовные расследования. Его методы были устаревшими, он проводил масштабные расследования, не жалея ни материальных, ни человеческих ресурсов, но всегда добивался результата. После установления личности погибшего майор Лю определил, что это было убийство с целью угона автомобиля. В прошлом году часто возбуждались дела по угону и грабежу машин, за которыми наверняка стоит шайка преступников. Городское управление полиции уже утвердило общий стратегический план по раскрытию этих дел, согласно ему сейчас шла стадия сбора улик и уточнения информации. Сети расставлены, ждали только сигнала к началу действий. Логично, что майор Лю отнес это преступление к делам рук шайки угонщиков автомашин. Кроме того, бандиты чаще всего крали такси, потому что эта марка автомобилей была очень распространена, стоила недорого, и преступники могли распродавать автомобиль на запчасти. За несколько лет бандиты создали бизнес по продаже запчастей, но им все было мало, они хотели переходить к продаже оптом, большими партиями.
До сих пор в делах об угоне и ограблении машин не было убийств. А поскольку майор Лю причислил это дело к остальным, появлялось основание говорить о том, что шайка грабителей перешла к более серьезным преступлениям. Это означало, что городское отделение полиции должно внести соответствующие изменения в общий план, выделить больше полицейских сил и увеличить интенсивность расследований. Майор Лю убедительно изложил свои доводы. Говоря, он по привычке сжимал и разжимал пластиковую бутылку из-под питьевой воды, отчего она то сдувалась, то опять вбирала воздух, издавая резкий хрустящий звук.
Иногда Лао Хуану хотелось обсудить с майором Лю вопрос о целесообразности расходов, затрачиваемых на расследования преступлений, но он прикусывал язык. Он знал, что у майора Лю голова забита практическими вопросами, и ему в жизни не понять такое словосочетание, как «целесообразность расходов, затрачиваемых на расследования преступлений»: хорош тот кот, который ловит мышей. А если в погоне за мышью он перевернет шкаф с посудой, то это не его проблемы, а хозяина.
Совещание устроили прямо на гальке. Земля была леденющей, холод проникал до самых костей. Лао Хуан поднялся и высказал свою точку зрения:
— Считаю преждевременным причислять данное происшествие к делам об угоне машин.
Майор Лю молча перевел взгляд на Лао Хуана.
— Налицо явные отличия этого дела от тех, где орудовала банда преступников. Прежде всего, никого не убивали, самое большее — оглушали водителя тупым предметом, чтобы тот отключился и было удобнее угнать машину. У той преступной группировки никогда не возникало повода для убийства. А в этом случае убийца орудовал острым предметом, одним ударом прикончил человека.
Молодые полицейские слушали очень внимательно. Майор Лю обвел присутствующих взглядом, поджал губы, опять сдавил пластиковую бутылку, но в ней уже не было воздуха и она не издала звука.
— Что-нибудь еще? — спросил он.
Лао Хуан ухмыльнулся, как будто ожидая, что майор Лю задаст этот вопрос. Он достал только что изготовленную гипсовую форму, поставил ее посредине и, указывая на верхнюю часть, сказал:
— Это отпечатки подошв. Используя обычную процедуру, едва ли можно достоверно судить о росте преступника. На отпечатках, собранных на месте преступления, виден рисунок двух типов: геометрический и волнообразный. Размер обуви довольно большой, и в соответствии со стандартной процедурой следует предположить, что оба преступника были ростом выше ста восьмидесяти сантиметров. Местные же все по большей части невысокие, двое людей ростом по сто восемьдесят с лишним сантиметров редко встречаются. Даже исходя из этого факта, следует признать, что налицо явное отличие этого дела от других. Однако, судя по характеру следов, обнаруженных за зарослями, — Лао Хуан указал пальцем на кустарник, — становится очевидным, что длина шага не соответствует росту. Это служит доказательством того, что преступники намеренно надели обувь большего размера, чтобы сбить с толку уголовный розыск. Поэтому стандартная процедура вычисления роста в данном случае неприменима. — Лао Хуан поднял гипсовые формы и продолжил: — Оба преступника, вероятно, молодые мужчины старше тридцати лет, следы обладают типичными характеристиками этой возрастной категории: на них видны заметные царапины, щербинки и выбоинки. Следует отметить, что обычно передняя часть отпечатка относительно глубокая, здесь же на нос ботинка, по всей видимости, не оказывалось никакого давления, и он приподнимался, что не соответствует стандарту. Это еще раз доказывает, что преступники носили обувь большего размера, носы ботинок наполнили чем-то мягким, что привело к их неплотному соприкосновению с поверхностью земли.
— Ну и что с того? — вставил майор Лю.
Лао Хуан открутил крышку бутылки, медленно сделал несколько глотков воды и продолжал:
— Очевидно, что ходить в обуви большего размера, да и еще надевать ее, идя на преступление, неудобно. Члены шайки, занимающиеся грабежом машин, уже совершили множество преступлений, и даже если бы им захотелось запутать следы и помешать расследованию, они бы не ста ли устраивать маскарад с обувью, усложняя себе жизнь. Надо полагать, что оба преступника в этом деле неопытны, поэтому уделили маскировке столько внимания, они слишком старались все предусмотреть. Исходя из вышесказанного, я полагаю, что можно совершенно точно разделить этот дело и дела о грабеже машин.
— Не стоит быть столь категоричным! — Лицо майора Лю вытянулось, отчего он стал похож на карася, выпускающего пузыри воды. — Считаю вполне возможным придерживаться двух версий: временно причислить это дело к серии случаев об угоне машин, и, получив поддержку городского управления, провести широкомасштабное расследование. Данное дело имеет частные отличия, мы назначим ответственное лицо для проверки. — Майор Лю уже много лет был на руководящей должности и сейчас решил использовать не допускающий возражений тон.
Лао Хуан ничего не ответил. Ему не хотелось провоцировать майора Лю.
Покидая место происшествия, Лао Хуан позвал Сяо Цуя и еще двух молодых полицейских поехать вместе. Они отстали от других машин и ехали медленно, надеясь по пути обнаружить новые улики. Привычка Лао Хуана, выработанная за многие годы: после изучения места преступления еще раз проехать по соседним улицам и навести справки — неоднократно приносила свои результаты. Да и к тому же весь день он напрягал мозги на месте преступления, и сейчас, катаясь по улицам и посматривая вокруг, он расслаблялся. Трава на обочине почти везде спутана, а отдельные участки прилизаны ветром, как волосы, покрытые лаком. Кое-где зелень начинала жухнуть. Вдруг Лао Хуан велел водителю остановиться. Он выпрыгнул из машины и пошел к черному пятну в нескольких десятках метров от дороги.
— Что там? — спросил Сяо Цуй.
— Пока не знаю, хочу посмотреть, — ответил Лао Хуан. Он шел не быстро, но и не медленно, а когда вернулся, в руках у него была кепка из тех, какие носит молодежь, — черная, с большим козырьком, с внутренней стороны приклеена этикетка фирмы «Мэйтэбан».
— Кепка, — сказал Сяо Цуй. Он взял ее посмотреть. Обычная кепка. Лао Хуан спросил:
— Ну да, кепка. Посмотри, в ней нет ничего примечательного?
Сяо Цуй напрягся. Ему очень хотелось выпалить тот же ответ, что был в голове у Лао Хуана. Он долго вертел ее в руках, но так и не смог найти никакой зацепки.
— Ты слишком глубоко копаешь, — сказал Лао Хуан, — ты проще смотри, а если и это не сработает, сними свою фуражку и сравни.
Сяо Цуй так и сделал. Но только что толку сравнивать фуражку с этой кепкой? Лао Хуану больше не хотелось его мучить, он усмехнулся и произнес, указывая на край с внутренней стороны:
— Смотри сюда. Видишь, тут еще нет следа от жирных волос? Значит, носили ее совсем недолго.
— А как можно точно узнать, что ее оставил преступник?
— Сразу видно, что эта кепка брендовая, стоит несколько десятков юаней. Предполагаю, что ее сдуло ветром. Если это не злоумышленник, который спешил совершить преступление, то что могло помешать человеку остановиться и поднять ее?
До Сяо Цуя постепенно начало доходить.
— Так все произошло на этом отрезке пути, и первое место происшествия здесь? — Сяо Цуй посмотрел вдоль трассы. Серая поверхность дороги напоминала дохлую змею.
Лао Хуан ничего не ответил. Он надел кепку и учуял исходивший от нее тонкий запах присыпки. Сейчас уже редко кто из парикмахеров после стрижки обрабатывает голову клиента присыпкой.
В районе Туаньцзао панихиды всегда справляли очень шумно. В этом обшарпанном отдаленном местечке, тем не менее, живет очень много людей. Лао Хуан и Сяо Цуй купили по траурному венку. Людей с завода и хороших знакомых Юй Синьляна пришло очень много, расставили столы с картами и мацзяном. Лао Хуан отыскал стул и уселся в уголке. За соседним столом, где резались в карты, одному из игроков позвонили, и он подозвал Лао Хуана:
— Братец, сыграешь пару партий вместо меня?
Лао Хуан кивнул и протиснулся к столу. Играли в «Сортир», проигравший платил пять цзяо. Игроки за столом были полные дилетанты. Лао Хуану было скучно, он выигрывал и постоянно отвлекался.
Часов в девять вечера он увидел Сяо Юй. Говорили, что домашние искали ее днем, обошли всю гору Бицзяшань, но так и не нашли. И вот она пришла сама, в скромной строгой одежде, с заплаканными, опухшими глазами. Подойдя к портрету Юй Синьляна, она зарыдала. Звук ее плача был низкий, пугающий. Многие оторвались от своих занятий и посмотрели на Сяо Юй. Она упала на землю, и родственники кинулись ее поднимать. Лао Хуан склонился над картами. Выплакавшись, Сяо Юй медленно пошла в его сторону и села на стул, на котором только что сидел Лао Хуан. Он взглянул на нее, она долго всматривалась в него и наконец узнала в нем старого клиента. Она утерла слезы, через силу улыбнулась и тут же опять зарыдала.
В два часа ночи в поминальный зал зашел молодой человек с рыбьими глазами и прямиком направился к Сяо Юй. Она спала, уткнувшись себе в колени. Молодой человек ее разбудил и жестами показал, чтобы она вышла поговорить. Лао Хуан машинально окинул его взглядом, в том числе и ботинки. Это уже была профессиональная привычка: когда он смотрел на кого-то, его взгляд всегда фиксировал обувь человека. Бетонная поверхность пола была очень твердой, к тому же его недавно подмели и пыли не было, поэтому следов не осталось. Лао Хуан продолжил игру, время от времени косясь на дверь. Сяо Юй вышла следом за «рыбьим глазом», и оба пропали из виду. Ганчэнские ночи были непроглядно темны.
В тот вечер Шлак был в совершенном смятении. Он раскаивался, что убил человека, причем и денег-то не добыл, к тому же убитый оказался братом Сяо Юй. Он негодовал: как же так? Такой большой город, и надо же, вот совпадение! В тот день он посмотрел на физиономию таксиста, но совершенно не подумал, что он может быть как-то связан с немой Сяо Юй. Вечером того дня он подошел к месту, где стоял гроб, и велел Шкурке позвать Сяо Юй. Когда она вышла, он повел ее вглубь переулка. Шкурка тактично исчез. Шлак снял кепку, почесал голову и жестами спросил у Сяо Юй, что произошло. Сяо Юй, заливаясь слезами, сказала, что убили ее брата.
Шлак совершенно точно знал, что Юй Синьляну действительно перерезали глотку. Сяо Юй плакала не переставая. Она плотно сжала веки, но слезы продолжали течь. В бледном свете фонаря ее глаза были похожи на две мокнущие раны. Шлак вытер ей лицо, вынул из кармана несколько банкнот, вложил их ей в ладонь и сказал: «Не плачь, у тебя есть я». Сяо Юй с усилием улыбнулась и попыталась сдержать слезы. Шлака еще больше задела ее улыбка. Он схватил ее, оттащил от света и крепко поцеловал. Когда он вытолкнул ее язык из своего рта, в нем уже бурлило страстное желание. Он взял такси до дома в Бицзяшань и затащил ее в свою съемную квартиру. Страстно обнимая ее, он почувствовал, как тело Сяо Юй становится влажным и липким. Шлак не включал свет, так как знал, что лицо у нее сейчас было крайне печальным, это поставило бы его в неловкое положение и он не сумел бы справиться с эмоциями.
Во время продолжительного любовного акта Шлак слышал треск хлопушек вдали. Возможно, в таком большом городе, как Ганчэн, в это же время проводились другие траурные церемонии, и эти хлопушки пускали не для Юй Синьляна.
Майора Лю временно направили в городское управление полиции, чтобы он возглавил дела об угонах и грабежах автомашин. Расследование шло интенсивно, сбор доказательств продолжался, выражаясь канцелярским языком, «были достигнуты промежуточные результаты». Несколько основных дел были взяты под контроль. На совещании в городском управлении майор Лю обозначил свою точку зрения. Он считал, что необходимо сначала расставить сети и не стремиться разом поймать всех преступников, а нанести удар по ключевым центрам, после этого подвести итоги и уже на втором этапе отлавливать мелких сошек по отдельности. В городском управлении поддержали позицию майора Лю, но сеть получалась очень широкой, следовало привлечь дружественные полицейские отделения из соседних провинций для совместных действий, так как первый этап надо было отработать тщательно и основательно.
Последнее время майор Лю ни с кем не виделся, практически все время занимался рабочими делами на выезде. Иногда он приходил в отделение в модном гражданском штатском костюме с лакированным кожаным портфелем под мышкой, совсем как бизнесмен из Гуандуна. Нескольких полицейских он взял себе в помощники, и они ездили вместе с майором Лю по делам. Остальные же, ведя свои дела, ходили к Лао Хуану за советами. Было видно, что он пользуется авторитетом у коллег, но он старался не брать инициативу на себя. Когда спрашивали его мнение, он говорил:
— Делайте, как считаете нужным. У каждого свои методы, братцы, у телеги своя дорога, у коня своя. Я посмотрю, так у вас идей больше, чем у меня, будет!
Лао Хуан обратил все свое внимание на найденную кепку. Особенно не распространяясь, он поручил троим полицейским заниматься этим делом. Майор Лю постоянно отсутствовал, и Лао Хуан получил свободу действий. Сяо Цуй и другие молодые полицейские считали, что заниматься поисками преступников по такой крошечной зацепке — пустое дело. Что можно найти по кепке, найденной на обочине? Ганчэн, конечно, город небольшой, но людей в нем больше миллиона, город поделен на несколько районов, а кепка самая заурядная, искать убийцу по ней — все равно что искать иголку в стоге сена. Более того, еще неизвестно, имеет ли кепка какое-то отношение к преступлению. Лао Хуан странно усмехался, говоря:
— Погодите, еще рано судить. Трудное или легкое дело — критериев нет. В одних делах оказывается, что все гораздо труднее, чем предполагаешь, а в других — наоборот.
Занявшись кепкой вплотную, молодые полицейские поняли, насколько ошибочным было их начальное суждение. Установив, что это оригинальная кепка фирмы «Мэйтэбан», можно было сразу исключить все оптовые рынки, мелкие магазинчики и придорожные лотки. В Ганчэне находилось пять специализированных магазинов фирмы «Мэйтэбан». По статистике магазина, данная кепка была основной моделью, поступившей в продажу в прошлом году. Всего в Ганчэн было привезено сто семьдесят четыре экземпляра. Товарные чеки и квитанции имеются на пятьдесят одну штуку (тут пришлось объяснить хозяину магазина, что идет расследование преступления, и к Управлению по промышленности и торговле это не имеет никакого отношения, только тогда хозяин согласился предоставить чеки). Сяо Цуй собирался по чекам найти этих пятьдесят одного покупателя и сначала проверить их, но Лао Хуан сказал, что тех пятьдесят одного человека надо оставить в покое и проверить оставшихся сто двадцать три. Хозяин магазина и продавцы по памяти описывали полицейским тех, кто покупал такие головные уборы. Собирать сведения получалось мелкими партиями, что козий помет: в один раз вспомнят парочку, в другой — еще одного-двух. На этом этапе полицейским пришлось тренировать свое терпение, они неоднократно обходили пять магазинов и получали все новую информацию. Сяо Цуй заносил описание каждого покупателя в компьютер.
Расследование о том, кому принадлежала кепка, так и не сдвинулось с мертвой точки, а городское управление решило в ближайшее время устроить облаву на угонщиков автомобилей. Были мобилизованы все подразделения полиции. Майор Лю уже вернулся в свое отделение, сменив костюм бизнесмена обратно на полицейскую форму. Лао Хуану ничего не оставалось, как отложить дело о кепке и подключиться к общему заданию.
Перед началом совместной операции все задействованные сотрудники правоохранительных органов собрались в зале заседаний городского управления полиции. Обстановка напоминала ограбление в столовой самообслуживания. Пришедшие получили по две этикетки с номером, на которых надо было написать свое имя, и одну из них прилепить к антенне телефона. Далее несколько серьезного вида девушек-полицейских синхронно прошли по рядам с поддонами из нержавеющей стали, куда все должны были положить свои мобильники. Лао Хуан с грохотом опустил в поддон и свой телефон. Сяо Цуй впервые увидел, каким телефоном пользуется Лао Хуан. Это был «Нокиа 5110», модель пятилетней давности, огромный и похожий на молоток. Когда он опустил в поддон свой аппарат, казалось, рука держащей поддон девушки немного опустилась. Полицейские, клавшие телефоны после него, не могли сдержать усмешку, глядя на мобильник Лао Хуана: уж слишком он выделялся среди остальных.
В день операции Лао Хуан никак не мог собраться с силами, а в Сяо Цуе, наоборот, энергия била ключом, так как на установочном совещании ему подняли боевой дух. Хотя операция сама по себе была довольно скучной: надо было задержать преступников и разыскать автомобили — все равно что дома картошку чистить. Группа Лао Хуана и Сяо Цуя была ответственна за задержание преступника по фамилии Цюань в номере спа-центра на втором этаже отеля «Хуанцзинь Сибу». Выбив дверь из армированного пластика и ворвавшись в помещение, они увидели распаренного и урчащего от удовольствия парня, сидевшего в кадке, в каких в деревнях закалывают свиней, и девицу, делавшую ему массаж. Увидев людей с пистолетами, Цюань не дрогнул ни одним мускулом, как человек, видавший виды. Когда Сяо Цуй приблизился к нему, Цюань вдруг зарыдал в голос. Сяо Цуй с отвращением сплюнул в сторону и подумал: «Ну что за невезуха, готовился-готовился полдня, а тут такой соплежуй».
Другой группе полицейских, которую направили на старый склад завода азотных удобрений, довелось увидеть более интересную картину: открыв ворота, они обнаружили аккуратные стопки мешков с химическими удобрениями, уложенные в десять с лишним чжанов[7] шириной и четыре-пять чжанов высотой. Но стоило им разобрать первый ряд, как внутри оказались сложенные штабелями автомобили. Это были ворованные или списанные машины. Репутация у той банды преступников была не очень: они слегка ремонтировали списанные автомобили, перекрашивали и сбывали на черном рынке как подержанные, зарабатывая на разнице. Лао Хуана волновал только один вопрос: есть ли там машина Юй Синьляна. Но в тот раз ее не нашли. В последующие месяцы городское управление полиции отыскало еще сорок списанных автомобилей, проданных в соседние провинции. Машины Юй Синьляна «Линъян» с номером 3042 среди них тоже не было.
Устроили собрание, чтобы отметить успехи. К майору Лю проявляли в тот день особое внимание, перед ним стояли микрофоны всех размеров, прямо как стопка дров. Майор говорил так много, что стал даже заговариваться. Вечером майор Лю поволок всех в караоке-бар. Лао Хуан с Сяо Цуем ехали следом за машиной майора и опять приехали к отелю «Хуанцзинь Сибу». В холле туда-сюда без толку слонялись, как зомби, множество девушек. Сразу стало понятно, что они торгуют собой. Сяо Цую показалось это нелепым: почему они оказались именно здесь? Сяо Цуй бросил несколько взглядов на Лао Хуана, желая узнать, что он думает по этому поводу, но Лао Хуан, казалось, не замечал выражения лица Сяо Цуя. Когда у него в руках оказался микрофон, он запел арию «Сколько же горя, слышны голоса соотечественников, обиженных на дорогах»[8]. Это была ария на два голоса, но кто ж из молодых мог подпевать? Лао Хуан спел за двоих — и за Ли Юйхэ, и за точильщика ножей. Лао Хуан заметил недоумение Сяо Цуя, но не мог же он ему сказать, что майор Лю получает долю с этого отеля. Без участия полиции такого размаха сутенерский бизнес не продержался бы и дня. Конечно, это все по слухам, не точно. И хотя об этом ему рассказал его хороший приятель, и вряд ли он стал бы болтать что попало, Лао Хуан, как старый полицейский, предпочитал верить доказательствам.
Поскольку во время этой операции машину Юй Синьляна не обнаружили, Лао Хуан предложил выделить этот случай из общего расследования и вести дело отдельно. И конечно, руководить им он будет самостоятельно. Он взял к себе нескольких людей, которых уже давно присмотрел.
Вскоре из магазина «Мэйтэбан» в районе Туаньцзао Сяо Цуй получил информацию о том, что эту модель кепки покупала одна глухонемая женщина. Продавщица, только что вернувшаяся из отпуска, очень хорошо ее запомнила. Если бы обычный человек покупал такую мелочь, как кепку, она вряд ли запомнила бы это событие так отчетливо, или могла бы спутать, за трусами приходил человек или за кепкой. А тут немая пришла за мужской кепкой — продавщица обратила на это внимание. Женщина сначала жестами показала, что хочет получить скидку, и продавщица с трудом смогла до нее донести, что в их магазине скидок не делают, здесь не рынок. Продавщица думала, что раз немая не получила скидку, то и покупки не будет, но она все же приобрела кепку. Сяо Цуй фиксировал приметы немой, и продавщица добавила, что время от времени эта женщина проходит мимо их магазина.
Сяо Цуй показал свои записи Лао Хуану:
— Вам никого это не напоминает? — спросил он.
— Сяо Юй, — моментально отреагировал Лао Хуан. Сяо Цуй кивнул. Лао Хуан нахмурился:
— Так что, она купила кепку своему брату? Неужели она была на Юй Синьляне? Он ведь не имел привычки носить головной убор.
— Может быть и так, — ответил Сяо Цуй. — Юй Синьлян пошел в таксисты, а таксисты целыми днями на улице, любят носить кепки с козырьком. Вот Сяо Юй и решила сделать ему подарок, все сходится.
Сяо Цую пришлось проторчать несколько дней у магазина «Мэйтэбан», чтобы убедиться, что это именно та глухонемая. И вот в один дождливый день после полудня продавщица похлопала его по плечу: «Она, это она». Он посмотрел, куда указывали, и действительно увидел Сяо Юй. Вернувшись в отделение, он решил, что кепку как улику надо считать бесполезной: понятно же, что Сяо Юй купила ее в подарок брату, поэтому кепка слетела с головы Юй Синьляна. Однако Лао Хуан считал, что не стоит пока тревожить Сяо Юй, а лучше понаблюдать за ней, посмотреть, с кем она обычно общается.
На следующий день Сяо Цуй по распоряжению Лао Хуана пошел на гору Бицзяшань, чтобы от парикмахерской, как исходной точки, понаблюдать за обстановкой. Через дорогу напротив стоял черный обшарпанный дом в пять этажей. Сяо Цуй забрался на плоскую крышу здания, устроил себе наблюдательный пункт в кладовке, крытой рубероидом, и стал наблюдать за происходящим внизу. Сяо Цую казалось, что жизнь у Сяо Юй проще некуда: каждый день открывает парикмахерскую, закрывает парикмахерскую, иногда вечером идет играть в «Пивоварню». Денег, которые она зарабатывает за два дня, хватает только на то, чтобы купить пять-шесть фишек. В заведении Сяо Юй обычно смотрела, как играют другие. Однажды она поставила на нечетное число, и ее сумма умножилась в тридцать два раза. На следующий день она парикмахерскую не открывала, целый день провела за игрой, пока не спустила все деньги.
На четвертый день Сяо Цуй увидел, что Сяо Юй перевезла целую груду вещей в парикмахерскую. Создавалось впечатление, что она собирается поселиться в собственной лавке и больше не станет возвращаться домой. Сяо Цуй был убежден, что Сяо Юй не имеет никакого отношения к делу, поэтому он спустился, пришел к ней в салон и поинтересовался, не может ли он чем-нибудь помочь. Сяо Юй узнала Сяо Цуя, она помнила, что он был другом ее брата, работает в полиции. Она свалила вещи кучей и не стала разбирать, на лице ее застыло подавленное выражение. Сяо Цуй достал кепку и показал ей, у Сяо Юй тут же брызнули слезы из глаз. Можно было не спрашивать, и так понятно, что эту вещь она подарила своему брату. Сяо Юй хотела оставить ее себе на память, но Сяо Цуй отрицательно покачал головой.
Улика не оправдала ожиданий, и многих охватило уныние. На нее было затрачено немало времени, и вот какой результат.
— Как же раньше мы не предположили, что это кепка покойника? — не сдержался Сяо Гуй.
Лао Хуан ничего не ответил. Он самокритично думал, что, может, он понимает только в отпечатках следов, а для того, чтобы разбираться в головных уборах, надо обладать другим мышлением?
Вечером того дня Лао Хуан сидел дома: телевизор ему смотреть не хотелось, прочитанное не лезло в голову. Он вертел в руках ту кепку и вдруг обнаружил маленькое, еле заметное круглое пятнышко крови слева на внешней стороне, от которого ткань затвердела. Кепка была черной, и крохотное пятнышко было практически незаметно. Лао Хуан тут же отнес кепку на проверку в лабораторию городского управления полиции, чтобы сравнить с образцами крови Юй Синьляна. Он сомневался, можно ли по такому маленькому следу провести лабораторный анализ, но его заверили, что запросто. Результаты подтвердили, что это действительно кровь Юй Синьляна. Лао Хуан был еще больше озадачен. Аутопсия показала, что жертве разбили нос, а другая рана была нанесена ножом справа в шею.
Если это кровь Юй Синьляна, думал Лао Хуан, то как она оказалась на его собственной шапке? Пятнышко круглое, очевидно, что кровь брызнула, а не была смазана. У шапки есть козырек, и если бы кровь брызнула в то место, капле пришлось бы описать в воздухе дугу. Даже Бэкхем, который ногами на пианино может играть, вряд ли смог бы так пнуть мяч.
В тот день Шлак открыл входную дверь и собирался спуститься, когда увидел поднимавшегося наверх человека. Было видно, что он не местный жилец, он шел по лестнице, задирая голову. Когда человек проходил мимо Шлака, Шлак схаркнул в мусорное ведро, стоявшее в углу у двери, и зашел обратно в квартиру. Он сразу понял, что это был «зеленый башмак»: его левый карман штанов оттопыривался, там было оружие, телефон же он держал в руке. Шлак подошел к окну, выходящему на парикмахерскую, и посветил зеркальцем. Сяо Юй заметила сигнал, подошла к двери, и Шлак жестами показал ей, чтобы она не приходила, что он сам зайдет к ней вечером.
Вечером, когда Сяо Юй отправилась в игровое заведение, «зеленый башмак», естественно, пошел следом. Шлак еще больше утвердился во мнении, что «зеленый башмак» высматривает его. Сяо Юй вышла из игровой, «башмак» — за ней. В районе одиннадцати «башмак» посмотрел на часы и отстал от Сяо Юй, свернув на другую дорогу. Шлак велел Шкурке стоять на стреме, а сам потащил Сяо Юй в съемную квартиру, где они опять предались страсти. Прыть Сяо Юй распаляла чувства Шлака, ему нравилось испытывать опустошенность после секса. После он включил свет, усадил ее в кресло и объяснил, что должен будет уехать на какое-то время.
Сяо Юй очень расстроилась. Она почувствовала, что в этот раз Шлак уезжает надолго. Если бы он уехал на пару дней, она бы ничего не сказала, хотя раньше расставания и на пару дней было достаточно, чтобы сердце ее начинало разрываться на куски. В ее мире не было звуков, он был исключительно пуст и безмолвен. И ей не хотелось разлучаться ни на день с этим мужчиной. После знакомства с ним она часто видела во сне, что он вдруг исчезает, как дым. Она беспомощно хваталась за воздух, пытаясь удержать его, но дым просачивался сквозь ее пальцы.
Сяо Юй жестами встревоженно попросила его сказать ей правду: вернется ли он? Шлак не нашел, что ответить, он и сам этого не знал. На его руках была смерть человека, как можно точно сказать, вернется ли он? Он сказал, что в этот раз уедет надолго, но обязательно вернется. У Сяо Юй внутри все оборвалось. Она прильнула к нему, на глазах выступили слезы, послышались сдавленные всхлипы. Он обнимал ее бесконечное число раз, но в этот раз он почувствовал, что все ее тело стало липким, как тесто из клейкого риса. Ему нравилось, что она не сдерживает своих чувств, не скрывает своей привязанности. Она нигде не училась, поэтому, естественно, отличалась от большинства женщин. Шлак долго-долго обнимал ее. Она жестами спросила, когда же он вернется, пусть назовет точную дату. Он подумал, закурил сигарету. Потом он зажал в кулак пальцы левой руки, оттопырив большой: этот жест мог многое означать, но Шлак поднес сигарету к большому пальцу, легонько прикоснулся к нему и резко раскрыл пальцы левой руки, и Сяо Юй сразу его поняла. Шлак хотел изобразить хлопушки. Сяо Юй сжала одну руку в кулак и обхватила его другой рукой: на языке жестов это означает «праздник весны», то есть Новый год. Шлак знал, что она поняла, и, легонько улыбаясь, кивнул. Она улыбнулась сквозь слезы в ответ. Он продолжал объяснять жестами, чтобы к тому дню она украсила парикмахерскую, повесила парные надписи и фонарики и подготовила хлопушки. И он обязательно приедет к тому времени, даже поклялся, что если он не приедет, то… Он раскрыл ладонь и ребром провел себе по шее. Сяо Юй опустила его руку и кивнула, показывая, что верит ему.
В тот же вечер Шлак и Шкурка уехали в относительно далеко расположенный район Юйтянь.
В деревне Шуйдан к востоку от района Дадин находился малоприметный искусственный водоем, небольшой по площади, десять с небольшим му[9], но очень глубокий. В начале осени там утонул один рыбак, но тело не всплыло. Его родственники заплатили управляющему водохранилища, чтобы спустили воду и отыскали тело. В день, когда осушали пруд, в деревне царило оживление, как на Новый год. И стар и млад — все собрались посмотреть. Сколько они жили в деревне, воду из водоема ни разу не спускали. К тому же на дне должен находиться труп. Жителям деревни хотелось посмотреть, насколько сильно он был попорчен рыбами. Воду стали откачивать, илистое дно постепенно обнажалось и тут же высыхало под лучами солнца, приобретая серо-белый оттенок. Вскоре показалось и тело, головой вниз, ногами наверх, напоминающее какое-то подводное растение. Уровень воды понизился, и ноги отяжелели и опустились. Люди хотели разглядеть его получше, но тут их внимание привлекла другая вещь.
Автомобиль с табло «Такси».
Это странно, говорили люди, ведь ясно, что он утонул на рыбалке, так неужели он влетел в пруд на машине? Тогда он должен был бы находиться в салоне. Секретарь партийной ячейки деревни был человеком высокосознательным, он счел, что здесь имеет место преступление и надо вызвать полицию. Но он не мог вспомнить номер и спросил у старосты деревни: сто десять или сто девятнадцать? Староста тоже не был уверен и сказал, что можно по любому номеру звонить, они там все работают сообща.
В этот раз Лао Хуан ехал впереди всех и первым прибыл к водоему. Он тут же стал хлопотать, огораживая место полицейской лентой, и только через довольно долгое время спустился на дно пруда, утопая по пояс в иле. Он подошел к автомобилю и протер номерной знак — 3042, номер Юй Синьляна.
Выбравшийся из водоема Лао Хуан весь был в грязи, верхняя половина тела черная, нижняя — желтая, рукава тоже все в иле.
— Скорее идите в машину, снимите одежду и вытритесь, — сказал Сяо Цуй.
— Ничего страшного, — улыбнулся Лао Хуан, — грязевые ванны полезны для здоровья.
Он встал рядом с машиной и окинул взглядом водоем. Лао Хуан заметил, что деревенские следят за ним и все как один улыбаются, взглянул на свое отражение в автомобильном стекле и увидел, что его одежда четко делится на два цвета, как желатиновая капсула для лекарства. Он досадовал, что собралось так много народу. Почва вокруг пруда мягкая, если бы людей было мало, место бы хорошо сохранилось, и, пройдя вдоль берега, можно было бы обнаружить следы от колес. А по отпечаткам протекторов, кто знает, может, можно было бы найти и еще что-то важное. Но пришло так много людей, вытоптали все вокруг пруда, что там могло остаться?
В деревне Лао Хуан пригласил старосту, секретаря партийной ячейки и управляющего водохранилища в деревенский ресторанчик, чтобы задать им еще несколько вопросов.
— Многие ли из неместных могли знать об этом водохранилище?
— Водохранилища есть в каждой деревне, — ответил староста, — и наше ничем не отличается от других.
— А многие ли приходят сюда на рыбалку? — спросил он управляющего водохранилища.
— Мы в основном занимаемся разведением рыбы. Место на отшибе, дорогу сюда трудно найти, порыбачить приходят только из окрестных деревень.
— И никто не видел, как машина заехала в деревню?
— У нас в деревне автомобили бывают редко, — сказал секретарь ячейки. — Эта машина, видимо, ночью приехала, иначе ее кто-нибудь бы заметил.
Принесли кушанья. Они взялись за палочки для еды и обнаружили, что Лао Хуан не задает больше вопросов, и им стало неловко: как же так, Лао Хуан заказал целый стол снеди, а они отделались всего парой ответов взамен?
— Товарищ Хуан, не будет ли у вас еще вопросов? — спросил управляющий водохранилища.
Лао Хуан подумал и поинтересовался:
— А почему ночью никто не стережет водохранилище?
— Дело вот в чем, — ответил управляющий, — мы совсем недавно вывели мальков и выпустили их в пруд, сейчас ничего не поймаешь, мальки проплывают сквозь ячейки в сети.
— А кто знает, что вы запустили мальков и пруд ночью не охраняется?
— Деревенские знают, те, кто часто приходит рыбачить, тоже знают.
Старосте деревни тоже хотелось помочь следствию, он попросил задать и ему несколько вопросов, но Лао Хуан сказал, что уже достаточно, и поднял чашку за их здоровье.
Лао Хуан и Сяо Цуй затребовали материалы по мужчинам в возрасте от двадцати до пятидесяти лет, проживающим в деревне Шуйдан и еще семи окрестных деревнях. В этих восьми населенных пунктах таких мужчин оказалось меньше двух тысяч. Если бы несколько месяцев назад Сяо Цую дали такой объем работы, он бы был им раздавлен, но дело с кепкой закалило его, и сейчас проверка данных двух тысяч человек уже не казалась ему трудной задачей. Сяо Цуй, Сяо Чжу и Сяо Гуй тщательно изучили материалы за три дня, сразу отсеяли девятьсот тридцать человек и принялись за вторичный отсев, — ушла еще половина. Осталось около четырехсот сорока имен, и они принесли эти материалы Лао Хуану на просмотр.
Лао Хуан планировал справиться с работой за пять дней, но уже на второй день утром он открыл очередную папку и увидел фотографию мужчины с глазами навыкате. Его как током ударило. Он отчетливо помнил, что видел этого рыбьеглазого на поминках Юй Синьляна, он еще позвал Сяо Юй выйти. Его звали Пи Вэньхай, тридцать два года, разведен, сидел за воровство. Лао Хуан вдруг подумал о Сяо Юй. Неужели из-за того, что она инвалид, он считал ее чище других? И какое отношение она имеет к убийству? Мысли Лао Хуана хаотично метались, но в глубине души он почувствовал боль.
Лао Хуан тысячу раз поднимался на гору Бицзяшань и каждый раз с наслаждением предвкушал, как Сяо Юй мягко и нежно будет брить ему лицо. Но в этот раз шаги его были тяжелы. Осень уже подходила к концу, на дороге пустынно. Парикмахерская была закрыта. Лао Хуан немного потоптался и собрался уходить, но тут из задней комнатки вышла Сяо Юй и окликнула его. Она открыла парикмахерскую и включила свет. Лао Хуан вспомнил слова Сяо Цуя о том, что она перевезла свои пожитки сюда. Во время бритья Лао Хуан против обыкновения сидел с открытыми глазами и разглядывал ее печальное лицо. Похоже, она только что плакала, веки припухли. Закончив работу, она закрыла парикмахерскую. Сейчас она каждый день ходила в специальную школу, занималась с преподавателем языком жестов. Она всегда сожалела, что не знала этого языка, давно хотела его выучить, но все откладывала то из-за одного, то из-за другого. И вот наконец решилась.
По воскресеньям Сяо Юй обычно не работала в парикмахерской, а ходила на урок по языку жестов. Лао Хуан и Сяо Цуй хотели устроить наблюдательный пункт в доме напротив заведения, пусть даже за деньги. В прошлый раз Сяо Цуй устроил пункт в кладовке на крыше, но результата он не получил. Они увидели на столбе объявление об сдаче квартиры на втором этаже в здании как раз напротив парикмахерской — лучше места и не придумаешь. Лао Хуан велел Сяо Цую позвонить хозяину, чтобы посмотреть квартиру. Владелец жилья оказался лысым мужчиной средних лет. Он открыл дверь. Внутри еще не убирали после предыдущих съемщиков, их вещи в беспорядке валялись на полу.
— До вас здесь тоже снимали двое мужчин, — сказал хозяин. — Стоимость невысокая, всего каких-то сто двадцать юаней, платить можно помесячно. Но те двое задерживали оплату, а потом вообще смылись. Не повезло с ними.
Лао Хуан разговор не поддержал, а сразу подошел к окошку, которое выходило на улицу. Парикмахерскую было видно прекрасно.
— Ну и хорошо, что они съехали, — продолжал владелец. — Я человек приличный, а с этим сбродом общаться — себе дороже. Вот кто они, эти двое? Сняли мою квартиру, подцепили немую хозяйку парикмахерской и каждый день с ней здесь забавлялись! Эта немая-то — отъявленная шлюха, лучше держаться от нее подальше.
— Что? — У Лао Хуана загорелись глаза, он обернулся на хозяина квартиры. Хозяин повторил сказанное, ногой сгребая валявшийся на полу мусор. Лао Хуан понял, что снимать квартиру уже нет необходимости, он предъявил свое удостоверение и показал фотографию Пи Вэньхая.
— Это он? — спросил Лао Хуан.
Хозяин пригляделся и закивал.
— А второй как выглядит? — продолжал Лао Хуан.
Владелец квартиры призадумался:
— Каждый раз этот приходил, деньги приносил, а второго я толком и не видел.
— Толком и не видел или вообще не видел?
— Никогда не видел.
— А откуда ты знаешь, что тут двое жило?
— Так этот говорил, — ответил хозяин, указывая на фотографию Пи Вэньхая. — Сказал, что его брат тоже тут живет, что у него характер скверный, и велел без особой необходимости к ним не заглядывать. Он обещал сам мне в конце месяца передавать деньги в руки.
— Так и кто из них с парикмахершей сошелся?
— Ну, этого я не знаю, — закачал головой хозяин.
Лао Хуан тут же обыскал обе комнаты. Но Шлак был человеком предусмотрительным и, конечно, не оставил никаких вещественных доказательств. Только вот порядок они не соблюдали и в квартире давно не прибирались. Лао Хуану удалось в пыли на полу разглядеть несколько отпечатков следов: размер обуви довольно большой, судя по отпечаткам, ботинки новые, совпадают с отпечатками на отмели. Рост Пи Вэньхая не больше метра семидесяти, и даже если у него была акромегалия[10], ему не требовалось носить обувь такого размера.
Немая Сяо Юй за это время очень изменилась. Подучив язык жестов, она стала излучать уверенность образованной женщины и даже принялась подрабатывать в других парикмахерских, делая модные стрижки. Теперь с ее лица не сходила печаль. Лао Хуан понял, что Сяо Юй влюбилась и в настоящее время не видится с тем мужчиной, вот и загрустила. Он помнил, как Юй Синьлян рассказывал, что Сяо Юй всегда нужен рядом мужик. Это объяснение немного вульгарно, но ведь на самом деле из-за своего физического недуга она гораздо более остро чувствовала одиночество и ей требовалось больше утешения. Лао Хуан придумал хитрость, как разузнать у Сяо Юй о ситуации. Он позвонил приятелю, знавшему язык жестов, и сговорился пойти вместе к Сяо Юй побриться. После бритья они не торопились уходить, остались поболтать о том о сем. Других клиентов в парикмахерской не было, и Сяо Юй обрадовалась возможности пообщаться, к тому же на языке жестов. Она только что выучила новые обозначения слов, и ей не терпелось поскорее их применить. Однако, начав пользоваться стандартными жестами, она уже не так свободно объяснялась, как раньше, стараясь правильно жестикулировать и при этом артикулировать. Фамилия того приятеля была Фу. Раньше он работал учителем в спецшколе и очень хорошо понимал затруднения Сяо Юй. Когда Сяо Юй приноровилась, Лао Фу спросил, как ему велел Лао Хуан, не потому ли она так грустна, что рассталась с мужчиной. Глаза Сяо Юй заблестели, и она изо всех сил закивала, соглашаясь. После того как Шлак ушел, ей так трудно встретить кого-нибудь, кто бы ее понимал. Лао Фу подсказал, что она могла бы повесить его фотографию на стену, каждый день смотреть на нее, и ей становилось бы легче. Сяо Юй еще не проходила слово «фотография». Тогда Лао Фу сделал прямоугольную рамку из больших и указательных пальцев и покачал ее из стороны в сторону, но Сяо Юй не поняла, о чем он говорит. Лао Фу осенило: он взял со столика зеркало, погляделся в него, а потом пальцем указал на него, тогда Сяо Юй поняла. Но у нее не было изображения того мужчины. Идея ей понравилась, и она нахмурилась. Лао Фу уже заранее придумал, что сказать дальше. Он сообщил, что у него есть знакомый, который делает фотографии, надо только представить себе человека, и он сможет сделать снимок по воспоминанию. Сяо Юй вытаращила глаза, очевидно, не веря. Лао Фу поклялся, что это правда, и он даже может привести с собой того приятеля, при условии, что Сяо Юй его бесплатно подстрижет. Сяо Юй весело засмеялась и сказала, что это даже сделкой назвать нельзя и что тот человек сама доброта.
Через день Лао Фу привел к Сяо Юй из городского управления полиции специалиста по составлению фотороботов. Лао Хуан тоже поехал, захватив с собой ноутбук с установленной на нем нужной программой. По дороге туда на сердце у него было тяжело. Как же просто обмануть Сяо Юй, как же ей не хватает инстинкта самосохранения, более того, она еще открыто подставляется каждому, кто хочет одурачить ее. А раз так, то стоит ли пользоваться ее доверчивостью? Но о некоторых вещах нельзя позволять себе думать слишком много. Он полицейский, знает, что такое дела об убийствах, знает, насколько это серьезно. В тот день было ветрено. Машина подъехала на самую вершину горы. Они вышли. Было видно, как ветер закручивается спиралями, оставляя на земле полоскообразные следы. Зайдя в парикмахерскую, они заметили, что Сяо Юй специально к их приходу накрасилась и прибрала в заведении: начисто подмела пол от волосков и щетины и поставила букет из пестрых полевых цветов на стол.
Лао У, специалист по составлению фотороботов, открыл ноутбук, и Лао Фу стал задавать вопросы на языке жестов. Начали с общих черт, потом перешли к мелким деталям. По мнению Сяо Юй, Лао Хуан немного напоминал Шлака. Она притянула его ближе к себе и стала активно жестикулировать. У Лао У опыта было предостаточно: сначала он рисовал портреты от руки, потом на прозрачной пленке. А теперь, с появлением компьютеров, стало гораздо удобнее, мельчайшие детали облика можно было менять бесконечное количество раз. У Сяо Юй, как уже говорилось, была хорошая память, и она сразу видела, какая деталь лучше подходила. Внешность Шлака прочно врезалась ей в память, и программа выдала очень реалистичный его портрет. Пока собирали изображение, Лао Хуан видел, как на лице девушки разглаживались морщинки и иногда появлялась легкая улыбка.
Лао Хуан и Шлак были похожи только овалом лица, этим сходство и ограничивалось, поэтому его помощь понадобилась только в начале составления портрета, и потом его присутствие уже не было необходимо. Он вышел из парикмахерской и, закурив сигарету, неспешным шагом отправился прогуляться. Темнело, ветер крепчал. Он убеждал себя, что ему нечего стыдиться, что это его работа. Сяо Юй ведь нравится этот мужчина, думал он, так, может, Юй Синьлян был против него или даже угрожал ему. Вот и мотив для убийства вырисовывался.
Вдруг из парикмахерской донесся сдавленный звук — это был визг Сяо Юй, она и визжала приглушенно. Лао Хуан понял, что фоторобот готов. По мнению Сяо Юй, этот портрет был точным изображением Шлака.
Провели еще одну спецоперацию. Каждый год городское управление организовывало несколько крупных спецопераций, чтобы держать в тонусе незаконопослушных граждан и продемонстрировать свою полную боеспособность. В этот раз мероприятие было направлено, помимо традиционной борьбы с порнографией, азартными играми и проституцией, еще и на борьбу с грабителями, ставшими главной проблемой этого года. Все полицейские действовали сплоченно, без разбивки по районным отделениям. Группа, которую возглавлял Лао Хуан, была вынуждена на время оторваться от своих ежедневных дел. Сяо Цуй очень расстраивался, что приходится делать паузу в расследовании, и не скрывал досады. Лао Хуан расплывался в улыбке:
— Подожди, подожди! Вот будут тебя называть «старина Цуй», тогда ты поймешь, что иногда обстоятельства невозможно изменить, а если их невозможно изменить, то и переживать из-за этого не стоит.
Лао Хуан сделал много копий фотографии Пи Вэньхая и портрета второго подозреваемого и как раз хотел попросить у городского управления, воспользовавшись случаем, поискать этих двоих по всему городу.
— С другой стороны, надо пользоваться возможностью, — говорил Лао Хуан Сяо Цую. Лао Хуан обладал умением приспособиться к ситуации и продолжать пробивать свои идеи.
Лао Хуана и Сяо Цуя направили в район Тяньюй, находившийся вдалеке от сталепрокатного завода, там располагались элитные жилые комплексы. В ночь надо было идти в патруль. Они оставили машину у края дороги и пошли по улицам района Тяньюй, разговаривая и не забывая внимательно рассматривать прохожих. У Лао Хуана были нависшие веки и немного запавшие глазные яблоки, отчего казалось, что он не выспался. Сяо Цуй уже долго с ним работал и знал, что это только видимость. Глаз у Лао Хуана цепкий, было бы, наверное, преувеличением сказать, что он как мифическое зеркало, отражающее реальное обличье нечистой силы, но детали подмечал не хуже микроскопа. Они обошли много улиц, и Сяо Цуй спросил:
— Ну как, никого, похожего на бандита, не видно?
— Не видно, — покачал головой Лао Хуан. — Бандитов видно, только когда они бандитствуют.
Через какое-то время они вернулись к машине и получили по рации приказ срочно выдвигаться к «Гранд-отелю Юйчэн» отлавливать проституток и их клиентов. В этом вопросе никогда не было однозначного решения, в основном действовали по принципу «если не стучат, то мы и не ловим». Если же поступил донос, а никого не поймали, то потом полицию могли обвинить в преступном бездействии. Неизвестно, как быть, поэтому лучше устроить облаву. Сяо Цуй очень воодушевился, ему казалось это гораздо более захватывающим, чем высматривать грабителей.
В ловле проституток нет никакой интриги, все вполне предсказуемо. Ногой выбивают входную дверь, заходят внутрь, стреляют холостым, начинается паника, визг. Затем группа полицейских вышибает двери маленьких, похожих на мышиные норки, отдельных комнаток, и пары больших белых копошащихся крыс тут же перестают пыхтеть и начинают трястись от испуга. Сяо Цуй, послушный ребенок и прилежный ученик, воспитывался на принципах «пяти ценностей и четырех достоинств»[11]. Только он один знал, какая грязь скрывается у него где-то в глубине, и тут, на облаве притона, как раз можно было на законных основаниях и безнаказанно снять напряжение. Он быстрее остальных, со спринтерской скоростью врывался в комнатки. Результат был неплохим. Полицейские выводили мужчин и женщин в зал и делили на две группы. Они садились на корточки, каждый к своей стене, как будто коллективно присели по большому.
Донос написала женщина, проживающая в соседнем от отеля доме. Она заметила, что ее сын-подросток постоянно лежит на балконе и смотрит в ту сторону. Ну и она тоже посмотрела. Оказалось, что окна во многих комнатках не зашторивались, и там такое творилось — просто кино для ее сына. Она опасалась, как бы это не оказало на него негативного влияния. Она и менеджеру отеля говорила, чтобы занавески задергивали, но некоторые из клиентов эксгибиционисты, им не нравилось закрывать шторы, тут менеджер ничего не мог поделать. Стоимость жилья росла на глазах, и женщина не могла позволить себе переехать в другое место, как мать Мэн-цзы[12], ей оставалось только набрать номер полиции и донести на отель.
Майор Лю быстро прибыл на место и сразу направился прямо к Лао Хуану:
— Ошибка, ошибка! Это мой знакомый держит!
Лао Хуан лениво посмотрел на майора Лю:
— Да?
Он знал, как надо поступить дальше, — проявить милосердие и всех отпустить. Не было необходимости в таком несущественном вопросе противостоять майору Лю. Майор Лю был одет в гражданское, под мышкой держал кожаный портфель. Вскоре стало понятно, что ситуация будет улажена. Майор Лю выдохнул и бросил косой взгляд на группу женщин слева. Как раз в этот момент одна из девушек подняла голову, внимательно посмотрела на майора Лю и крикнула:
— Полиция, этот старый хрыч постоянно ко мне ходит, я его узнала, узнала!
Шум в зале вдруг затих. Все хорошо расслышали ее слова, но не могли поверить своим ушам.
Девушка увидела, что все полицейские уставились на нее, и пробормотала:
— У него на заднице слева шрам от раскаленных щипцов в форме знака «равно».
Майор Лю посинел и подскочил к девушке. Лао Хуан даже не успел его остановить, как майор с ожесточением пнул девушку к стене. Она хотела крикнуть, но на несколько секунд у нее сжалось горло и перехватило дыхание. В этот момент Лао Хуан сумел остановить майора Лю. Майор уже занес ногу, выбирая, куда пнуть девушку, уголки его рта скривились, и он прорычал:
— Ах ты шлюха драная, да ты знаешь, кто я такой?
Девушка уже пришла в себя, она бросилась на майора и укусила его. Майор хотел ударить ее еще раз, но Лао Хуан был довольно силен и крепко сжимал его руки. Сяо Цуй давно уже стоял рядом, но, обнаружив, что Лао Хуан и сам справляется, не вмешивался. «Хорошо поработали. Тянули-тянули, и вытянули целую гору репок, да и еще и хрен в придачу», — думал он.
Не прошло и пары дней, как майора выпустили, как будто ничего не произошло. Отель, правда, сохранить не удалось, его «закрыли на реорганизацию». Лао Хуан опять был с Сяо Цуем в ночном патруле и обратил внимание, что Сяо Цуй какой-то вялый, как из рассола вынутый.
— Ты такой молодой, чего тебе бояться? Майор Лю ничего с тобой не сделает, — пытался успокоить его Лао Хуан.
Последнее время одетые в штатское Лао Хуан и Сяо Цуй ежедневно, еще до наступления сумерек, прочесывали улицы и переулки старого района в Юйтянь. Медленно совершая обход, Лао Хуан покуривал сигарету. У дороги был общественный туалет, и Сяо Цую приспичило. Сяо Цуй спросил, если ли у Лао Хуана салфетки, Лао Хуан вывернул карманы и отдал ему все, что можно было использовать вместо туалетной бумаги, кроме денег, и, указав на перекресток, сказал:
— Я тебя там буду ждать.
На перекрестке стояла лавочка, где старичок-хозяин беспорядочно свалил на прилавок товары. В магазинчике Лао Хуан вспомнил, что у его дочери сегодня день рождения, и решил ей позвонить по стоявшему там телефонному аппарату. Дочь трубку не брала, но счетчик работал без сбоев. Лао Хуану ничего не оставалось, как заплатить восемь цзяо. Он только достал мобильник и собирался набрать номер, как заметил в глубине закоулка мужчину с характерными рыбьими глазами навыкате. Лао Хуану хватило беглого взгляда, чтобы узнать его. И только сейчас он обнаружил, что в кармане нет оружия, — обычно Лао Хуан всегда ходил с пистолетом, но ему никогда не выпадал случай им воспользоваться, и сегодня утром он поленился взять его с собой. Лао Хуан пошел навстречу Пи Вэньхаю. Тот был высоким и хорошо сложенным, такого скрутить голыми руками непросто. У Лао Хуана не оставалось времени на размышления, он сжал в руке свой старенький, неубиваемый телефон «Нокиа». Краска на оригинальном корпусе давно облупилась, и недавно он купил новый корпус из нержавеющей стали за тридцать юаней. Рыбьеглазый приближался, но, похоже, он ничего не подозревал, шел себе, насвистывая. Лао Хуан так и не набрал номер, но деловито что-то говорил в трубку.
Когда они поравнялись, Лао Хуан вдруг резко остановился и крикнул:
— Пи Вэньхай!
Мужчина вздрогнул и обернулся. Тогда Лао Хуан вдруг стукнул его по голове телефоном — единственным в тот момент предметом, что у него был при себе тверже кулака, а кулаки надо было поберечь. Он хотел попасть в особую точку, чтобы Пи Вэньхай потерял сознание, но возраст все же не щадит людей, и Лао Хуан промахнулся на несколько сантиметров. Он тут же собрался и ударил еще раз, на этот раз торцом телефона, достаточно сильно, и Пи Вэньхай со вздохом упал на землю.
Сяо Цуй поспешил на шум и еще издали крикнул Лао Хуану:
— Опять с кем-то подрались?
Лао Хуан обернулся и, улыбаясь, сказал:
— Да ты посмотри, посмотри, кто это у нас тут лежит!
Сяо Цуй узнал рыбьеглазого. Телефон Лао Хуана, выполнив свой долг, с честью развалился на части, металлическая панель отлетела, и внутренности телефона подпрыгивали на земле. Лао Хуан не спешил скручивать и сажать в машину Шкурку, он взял у Сяо Цуя мобильный и позвонил на пульт распорядиться, чтобы направили людей оцепить и хорошенько прошерстить этот квартал. Он надеялся, что за иголкой и нитка вытянется, и получится повязать обоих злоумышленников. Шкурка, обмякнув, лежал на земле. Лао Хуан похлопал его по щекам и, показывая на портрет Шлака, стал задавать вопросы, но Шкурка посмотрел на него и опять упал без чувств, добиться от него ничего не получилось.
Лао Хуан велел Сяо Цую продолжить допрашивать Пи Вэньхая, а сам поднял голову и огляделся. Вокруг стояли сплошь двух-трехэтажные частные домишки, облицованные белой плиткой, на их фоне четко выделялись беспорядочно расставленные столбы и спутанные провода. Подкрепление из отдела приехало быстро. Лао Хуан тотчас отдал распоряжения, раздал изображения Шлака и велел проверить каждый двор. Полицейские хорошо запомнили внешность Шлака, появись он в поле зрения, они бы его сразу повязали по рукам и ногам. Несколько раз прочесали квартал, но Шлака так и не нашли. Уже стемнело, когда Шкурку запихнули в машину. Он лежал, развалившись, на заднем сиденье, отделенном от передних сидений решеткой из нержавеющей стали. Лао Хуан смотрел, как переулки один за другим выплевывали его понурых коллег, и понимал, что сегодня Шлака поймать не удастся. Лао Хуан обернулся и искоса посмотрел на задержанного: на лице Шкурки читалась усмешка.
У Шлака так и не выходило дособирать бомбу, зато макет бомбы был готов и выглядел устрашающе, как будто мог подорвать целый дом. В целях экономии Шлак и Шкурка сняли одну квартиру в районе Юйчэн на двоих. Шкурка все искоса поглядывал на металлическую конструкцию на столе и постоянно спрашивал:
— Братан, а эта хрень точно не сдетонирует?
— Да гарантирую, хоть и осталось всего ничего, чтобы ее доделать, сейчас она безопасна! Можешь хоть сигаретой ее поджигать, не взорвется, — смеялся Шлак.
Шкурка на время выдыхал с облегчением, но по ночам его постоянно мучали кошмары и спалось ему плохо.
Однажды утром Шкурка проснулся с предложением:
— Братан, а почему бы тебе не поехать в пригород? Снял бы деревенский домик, юаней за сто можно снять одноэтажный с тремя комнатами, перед домиком дворик, за домиком садик, сидел бы там опыты свои со взрывчаткой проводил, никто бы тебя не трогал.
Шлак поднял голову:
— Тебе чё, страшно?
— Страшно, — признался Шкурка. — Спать спокойно не могу.
Шлак посмотрел на Шкурку. За последние дни глаза у него покраснели, стали больше выдаваться наружу, а под глазами появились черные полукружия. Шлак как раз намеревался сменить место жительства. Их съемная комната была тесной, освещение — недостаточным, ему плохо там работалось. А в пригородах много пустующих домишек. Деревенские семьями уезжали на заработки и оставляли свои дома родне для присмотра, можно задешево снять. Он снял домик и перевез бомбу туда. Детонационной системой Шлак все еще не был доволен, пара деталей ускользала от его понимания. Но он не собирался останавливаться на достигнутом.
В тот день Шлак потрудился на славу в пригородном домишке и поспешил на электричку до района Юйтянь. Когда он завернул в переулок, уже стемнело. В нос ему ударил запах протухшей рыбы. Вонь стояла по всей улочке. Шлак напрягся. Ему показалось, что это дурной знак. Он тотчас развернулся и пошел обратно. Когда он дошел до проспекта, мимо него, завывая, пронеслась кавалькада полицейских автомобилей, некоторые с включенными мигалками на крышах. Он моментально почувствовал, что Шкурка прокололся и его везут сейчас в одной из машин.
Шлак пришел в себя и только тут сообразил, что все их деньги остались у Шкурки. Он у Шлака был вместо экономки: и проблем меньше, и самому спокойнее. Но сейчас Шлак проклинал себя за это решение. Он вытащил все наличные из карманов, пересчитал несколько раз — не набиралось и десяти юаней! Шлак вернулся в пригород, переночевал там, а на следующее утро упаковал недоделанную бомбу в клетчатый баул, в другой запихнул свое барахло, связал ручки сумок вместе и перебросил через плечо наподобие перекидной походной сумки. Он решил, что ему нельзя больше оставаться в этом доме. Шкурка хоть и не был в курсе, какой именно дом снял Шлак, но знал, что примерно в этом районе. И возможно, они смогут заставить его заговорить.
Оказавшись опять в городе, Шлак очень захотел повидаться с Сяо Юй. Он уже и не помнил, сколько времени не видел свою милую немую. Когда он думал о ней, в его сердце одна за другой поднимались волны нежности. Шлак сел в автобус седьмого маршрута. Билет стоил один юань. Кондуктор велела ему купить еще один билет, чтобы оплатить провоз сумок. Шлаку пришлось поскандалить, но в результате юань удалось сэкономить. «Если бы только на взрывчатке был проводок, — думал он, возмущенно оглядывая пассажиров автобуса, — сейчас же бы и привел ее в действие. Что только за долбаная жизнь пошла, никакой человечности!» И только вспомнив о Сяо Юй, он немного успокоился. Выйдя у горы Бицзяшань, он приставил ладонь козырьком ко лбу и пригляделся: парикмахерская была закрыта.
Мелочи, которая оставалась у Шлака, хватило, понятное дело, ненадолго. Он пил воду и питался одними булочками на пару́, но на утро третьего дня деньги кончились. В карманах гулял ветер, и Шлак совсем приуныл. Он даже подумал, что если кто-нибудь захочет купить у него бомбу, можно было бы выручить за нее несколько сотен юаней.
Приближался полдень, когда Шлак забрел в район Дунтай. Раньше ему там не приходилось бывать, и в незнакомом месте он чувствовал себя в безопасности. Шлак издали услышал звуки оркестра на открытии какого-то супермаркета и пошел в ту сторону. Народ хлынул в новый магазин, и Шлака занесло этим потоком через арочный вход, напоминавший раскрытую пасть, внутрь. Вдруг ему припомнились слова Шкурки, что при открытии супермаркета на рекламных акциях можно попробовать много новых продуктов, а если набраться наглости, то можно и полноценно пообедать. Шлак уж было собирался подняться по эскалатору, как подошел охранник и преградил ему путь:
— Оставьте ваши сумки в камере хранения.
Шлак пошел к шкафчикам, но ячейки были маловаты, и он никак не мог впихнуть в них баулы. Подошел охранник, хотел помочь утрамбовать сумки, но у него тоже не получилось.
— Тогда оставьте в углу, я пригляжу.
Шлак не согласился, повесил сумки через плечо и собрался уходить. Охранник насторожился, похлопал по одной и нащупал недоделанную бомбу.
— Что у вас там?
— Да ничего особенного, бомба, только и всего, — качая головой и улыбаясь, ответил Шлак.
Молодой охранник даже не успел испугаться, как Шлак уже повалил его на пол. Он вытащил два проводка из сумки, один обмотал вокруг большого пальца левой руки, другой — вокруг среднего пальца. Затем поднял охранника, крепко зажав его под мышкой правой руки в качестве заложника. В супермаркете тут же поднялся переполох, народ повалил на улицу. Шлак с удивлением смотрел на этот людской отток, и ему не верилось, что его причиной стал он сам. Когда народ схлынул, на полу остались разбросанные товары, в том числе и продукты. Шлак старался не опускать глаза вниз, так как при виде съестного у него начинало урчать в животе. Он решил, что пора действовать, иначе, если он еще пропустит несколько приемов пищи, у него и сил совсем не останется.
Поначалу неожиданное происшествие в супермаркете не привлекло внимания Лао Хуана. Тот парень с бритым до блеска черепом захватил заложника и торговался с окружившими его полицейскими. Одним из выдвинутых им условий было освобождение арестованного на днях Шкурки. Но полицейские не могли понять, о ком идет речь. В тот день Лао Хуан по-прежнему патрулировал улицы и переулки района Юйтянь. Когда он услышал о происшествии в районе Дунтай, у него возникло смутное предчувствие. Лао Хуан позвонил знакомому, и тот ему сказал, что преступник хочет обменять заложника на какого-то Шкурку. Услышав это имя, Лао Хуан тут же оживился.
— Что там такое? — спросил Сяо Цуй. Он заметил, как в глазах Лао Хуана блеснула искорка.
— Шкурка — это и есть Пи Вэньхай, припоминаешь такого?
— Ни слова больше, в машину!
Войдя в зал супермаркета, Лао Хуан наконец увидел его. Шлак тоже сразу заметил Лао Хуана: он почувствовал его энергетику, как только тот переступил порог магазина. Перед ним полукругом стояли «зеленые башмаки», он скользнул по ним взглядом и последним увидел только что вошедшего «старого башмака». Шлак гневным взглядом велел молодому полицейскому, заслонявшему Лао Хуана, подвинуться. Он хотел говорить только с Лао Хуаном.
— Я тебя узнал, ты ходишь к Сяо Юй на Бицзяшань бриться.
— Я тоже тебя узнал, — ответил Лао Хуан.
— Отпусти моего братана. Ты знаешь, о ком я говорю.
— Конечно, знаю, Пи Вэньхая я и замёл.
— Так это, мать твою, ты сделал! — со злобой прошипел Шлак.
Лао Хуан не ответил, продолжая смотреть на него отсутствующим взглядом. Ему надо было бы уставиться на Шлака, и тогда у них бы началось зрительное противостояние — Шлак был готов к такому развитию событий, надо было бы взглядом побороть этого «старого башмака», иначе самому скоро пришел бы конец, крышка. Но Лао Хуан казался каким-то несобранным, отвлеченным, и взгляд его был направлен вообще не пойми куда.
— Приятель, а сколько твоя бомба весит? — внезапно бросил Лао Хуан.
— Я ее на весах не взвешивал, — оторопел Шлак.
— Сколько взрывчатого вещества, сколько стали ушло на оболочку, неужели ты не в курсе? — рассмеялся Лао Хуан.
Шлак не сразу сообразил, что ответить:
— Вот взорвется, так и узнаешь!
Охранник опять затрясся. Шлак подумал, что если этот щенок так и будет дрожать, то он и сам скоро к нему присоединится, а этого допускать нельзя.
— Не трепыхайся, мать твою, понял? — прикрикнул он.
Охранник ничего не мог поделать. Ситуация дошла до той точки, когда ему уже не хотелось перечить этому лысому мужику, но тело отказывалось подчиняться и тряслось не переставая.
Лао Хуан огляделся. Ни к чему было такому количеству полицейских находиться в зале. Он кивнул нескольким молодым полицейским, чтобы они подежурили снаружи, те поняли его без слов и вышли. Лао Хуан нащупал в кармане пачку сигарет, закурил сам и стал кидать сигареты другим полицейским, чтобы подымить вместе. У пары полицейских свело руки, и они не поймали сигареты.
Охранник перестал дрожать. Он трясся так долго, что от напряжения уже больше не мог шелохнуться. Но Шлак все прикрикивал:
— Не трепыхайся, ублюдок!
И только потом он сообразил, что это у него начало мелко подрагивать под коленками. Он поднял голову и увидел насмешку на лице «старого башмака»: он откровенно глумился над ним, зажав в желтых зубах сигарету. Шлаку это не понравилось, и он строго скомандовал:
— Шаг назад! Не думай, что я не заметил, как ты приблизился.
— Тебя бес морочит, я на этом месте и стоял.
Шлак был немного сбит с толку: может, ему привиделось? «Этот „старый башмак“ что, и впрямь стоял так близко?» — проговорил он про себя. И тут же отчетливо увидел, как Лао Хуан сделал еще один шаг вперед. Шлак моргнул. «Да нет же, мне не показалось, этот „старый башмак“…»
Лао Хуан заметил, как у лысого помутнело в глазах. Он бессознательно поднял левую руку, и Лао Хуан заметил, что красный проводок был обмотан вокруг большого пальца левой руки, а зеленый — вокруг среднего пальца. Было видно, что он подготовился не тщательно, провода смотаны неаккуратно, и к тому же концы проводов были зачищены плохо и проволоки было почти не видно из изоляции. Это придало Лао Хуану уверенности, он вдруг резко бросился вперед, видя перед собой только левую руку лысого. Лао Хуан с силой сжал его кисть и услышал хруст. Рука у Шлака была плотная, сильная, сдавить ее было непросто.
Просчет Шлака заключался в том, что он недооценил скорость «старого башмака» и его хватку. Своими прокуренными зубами Лао Хуан ввел его в заблуждение. Шлаку казалось, что кроме головы остальные органы Лао Хуана уже стали покрываться ржавчиной. Он думал, что Лао Хуан раскроет свой похожий на черную пещеру рот и начнет читать ему нотации о том, как надо себя вести, и о том, что если он признает свою вину, наказание будет не таким суровым. И вдруг этот, не поймешь, старый или не старый, дедок наносит опережающий удар, да еще с какой скоростью! Шлак почувствовал, что «башмак» крепко держит его за руки. Размышлять уже было некогда, он изо всех сил пытался соединить концы проводков, собираясь одним хлопком оборвать жизнь себе и этому чертову «башмаку», превратившись в пыль.
Силы у «башмака» было много, сухие руки словно отлиты из чугуна. В ту секунду Лао Хуана от страха прошиб холодный пот. Он ясно почувствовал, что хватка у лысого мощнее. Хорошо еще, что часть энергии Шлак затрачивал на то, чтобы удерживать охранника, да и вид у него был обессиленный.
Остальные полицейские все еще стояли с наполовину сгоревшими сигаретами в руках. Никто из них не ожидал, что этот специалист по отпечаткам следов Лао Хуан из Ю’аньского отделения полиции окажется пободрее, чем молодые, и он их обставит прямо у них на глазах. Все произошло слишком быстро, совсем не как учат на занятиях по угрозыску! Полицейские побросали окурки и направили пистолеты на блестящую лысину Шлака.
Шлака привезли в городское управление и отвели в комнату для допросов. Он был настолько изможден, что не скоро смог открыть глаза и сфокусироваться взглядом на стене. Стена комнаты для допросов оригинальностью не отличалась, как и везде, на ней были написаны иероглифы: «Проявляем великодушие по отношению к тем, кто осознал свою вину, и строго наказываем тех, кто не признает своей вины». Лао Хуан уж было приготовился приступить, но Шлак его опередил:
— Меня казнят?
Лао Хуан не хотел его обманывать.
— Сам знаешь. На тебе человеческая жизнь.
Шлак понял, что «старый башмак» человек прямой. Только у прямых людей бывает такой жестокий взгляд.
Шлак признался в убийстве Юй Синьляна за время, необходимое на выкуривание сигареты. Это удивило Лао Хуана. Сознаться в убийстве! Он был готов потратить на лысого несколько суток, чтобы тщательно все проанализировать и выудить подробности.
— Зачем вы его убили?
— Да мы не хотели убивать. Поначалу я и таксистов грабить не собирался. Эти водилы только с виду богачи, а по сути тоже голь перекатная. Но банк шарахнуть у меня возможности не было, с таксистами проще.
Шлак затянулся сигаретой и приостановился. Он посмотрел на «старого башмака», и ему вдруг припомнилось, как они впервые встретились в парикмахерской у Сяо Юй и как он сразу почувствовал угрозу. Редко кто мог внушить Шлаку такое чувство.
— Вечером того дня, — продолжал Шлак, — мы решили поехать в Дадин. Никто из таксёров не останавливался. И правильно делали. Если бы я сидел за баранкой и увидел двоих мужчин, которым среди ночи надо ехать в такую даль, я бы тоже не затормозил… Все от нищеты, скажу по правде… Я уж чуть было не пошел собирать макулатуру да пустые бутылки, но самолюбие не позволило. И в этой бедности я сошелся с одной женщиной, а ей нужны были деньги… Ты ее тоже знаешь.
Лао Хуан промолчал, ему было непонятно, зачем отвечать так подробно. Он видал убийц и раньше, логика у них часто была нарушена, они говорили, перескакивая с одного на другое.
— Мы и не думали, что наткнемся на того черта, — продолжал Шлак. — Водители все настороже, в тот вечер у нас со Шкуркой и особых надежд-то не было, стояли на перекрестке, курили. Думали, докурим, спать пойдем. Тут один на «Линъяне» с номером тридцать сорок два подкатывает, спрашивает, не в Дадин ли мы едем, говорит, за пятьдесят юаней он нас без счетчика подбросит. Я смотрю, у него в кабине решетки нет[13], видно, новичок, дома, наверное, деньги нужны, вот он и ухватился за халтурку. Ну, раз он сам подъехал, мы к нему и сели. У меня и в мыслях не было, что они с Сяо Юй брат и сестра, не похожи совсем. Раз родня, могли бы побольше сходства иметь. Это ведь не шутки, в конце концов.
Шлак попросил еще одну сигарету и закурил.
— На полдороги я ему говорю: «Гони бабло, тогда ничего с тобой не сделаю». А этот подумал, что я шутки шучу, мать его, говорит, не взял с собой. Он все считал, что мы с ним бодягу травим, а я таких, с придурью, переношу. Ну, я ему и врезал кулаком слева. Нос сломал, кровь брызнула, он только тогда уяснил, что я не шучу. Он дал по тормозам, хотел меня ударить. Хоть он и крупный, да видно, что по- настоящему драться-то не умеет. Термосом меня пытался огреть, но я увернулся и башкой стекло машины разбил. Я ему отвесил пару ударов, и он понял, что ему меня не одолеть. В коробочке, куда он деньги складывал, я нашел около трехсот юаней. Велел ехать дальше до Дадина. А он по пути все просил, чтобы мы ему немного денег оставили. Я еще терзался: если бы у него тысяча была, я б ему, может, сотку и оставил. Но у него всего-то было чуть больше двухсот юаней, мне и так невыгодно…
— Так зачем было его убивать, вы же деньги уже получили?
— Так я и не хотел убивать его, бороду себе приклеил специально, чтобы этого делать не пришлось. Мы уже довольно много проехали, и тут я заметил, что кепки нет, наверное, в окно вылетела. А у меня на голове несколько шрамов да на лбу красная круглая родинка. Меня и назвали-то Цзоу Гуаньинь, что значит «правительственная печать», — когда я на свет появился, батя мой решил, что я чиновником стану. Но он не задумывался, что сам-то он обычный крестьянин, навоз по полям раскидывает, с чего мне чиновником становиться? На некоторых участках дороги фонари яркие, светло, как днем, таксист наверняка увидел мои отметины. Если бы у меня волосы были — еще куда ни шло, но я как нарочно только голову побрил, да еще и кепку потерял. У меня тогда мысли спутались, решил, что лучше свидетелей не оставлять. Сказал ему притормозить. Ножом по горлу полоснул, он тут же и умер. Шкурка тут ни при чем, это я его убил.
— А потом?
— У таксиста кепка была похожая, я ее взял — один в один как у меня. Я обрадовался, надел ее. Сяо Юй, когда меня побрила, потом мне ту кепку купила. Если бы я ее потерял, она б ругаться стала.
Так вот оно как. Лао Хуан мысленно строил предположения: наверное, купила кепку Шлаку, ей она понравилась, и она купила вторую своему брату. Купить любовнику и брату одинаковые кепки — может, это была тайная задумка Сяо Юй? Вдруг он очень четко вспомнил лицо Сяо Юй, ее полный надежды взгляд.
— И где та кепка? — спросил Лао Хуан.
— На веревке сушится, еще не снял.
— А зачем постирал?
— Ее ведь покойник носил, как вспомню, так не по себе делается. Когда одежду стирал, заодно и кепку постирал.
После допроса Лао Хуан вышел. Шлак окликнул его. Этот грубый парень вдруг нежно спросил:
— Брат, а до Нового года еще сколько осталось?
Лао Хуан посчитал на пальцах и ответил:
— Больше двух месяцев. Думаешь, как Новый год отмечать? Не беспокойся, судебный процесс долго длится, этот год в тюрьме встретишь.
Шлак стал серьезным:
— Брат, можешь мне помочь?
Лао Хуан помедлил и произнес:
— Ты сначала скажи, в чем дело.
— Я обещал Сяо Юй, что вместе с ней встречу Новый год. Но я понимаю, что у меня не получится. Но я, мать его, обещал. Можешь в тот день купить что-нибудь, что там женщины любят, и вместо меня навестить ее? Прямо к ней в парикмахерскую. Она немного наивная, если меня не увидит в тот день, может и с ума сойти.
Лао Хуан посмотрел на Шлака и долго не знал, что сказать. Потом ответил:
— Там разберемся.
Сотрудники отдела технической экспертизы потом говорили, что внутренности бомбы изготовлены очень точно, профессионально, но провод детонатора не закреплен, так что она была незаряженная, только детей смешить, и даже если бы Лао Хуан не сжал руки Шлаку, бомба бы не взорвалась. Но начальство возражало, говоря, что ведь никому не было известно, что бомба неактивная. Лао Хуану было немного обидно: раз уж совершил героический поступок, хотелось бы, чтобы ситуация действительно представляла реальную опасность.
В деле Юй Синьляна была поставлена точка, и Лао Хуан мог немного отдохнуть. Но в Бицзяшань он не появлялся. Если надо было подстричься или побриться, он ходил в другую парикмахерскую, где тоже неплохо работали. Он боялся встретиться с Сяо Юй.
В конце декабря поступил донос от одного старичка на человека, изготовлявшего поддельные документы. На вопрос, что это за документы, старичок сказал, что довольно странные и у него есть образец, и достал из пакетика красную корочку. Лао Хуан взял посмотреть. На обложке было несколько иероглифов, тисненных золотом. Верхняя строчка была написана по дуге маленькими узкими иероглифами: «Комиссия по вопросам помилования. Государственный Совет КНР». Под ними большими иероглифами в столбик было написано: «Удостоверение о помиловании».
Что за брехня? Лао Хуан был озадачен. Это даже поддельным документом назвать нельзя, таких просто не бывает. Он открыл, внутри было огромное количество ошибок. Старичок сказал, что купил вчера за тысячу восемьсот восемьдесят юаней. Продавец сказал, что это удостоверение типа «Б», по нему якобы облегчают наказание за крупные преступления и освобождают от мелких. Есть еще удостоверение типа «А» — за две тысячи восемьсот восемьдесят юаней, оно освобождает даже от смертной казни. Старик утром купил это удостоверение и сразу же отправился в городскую тюрьму в надежде вызволить сына, которому надо было сидеть еще два года. А с этим удостоверением «Б» получалось, что он выкупает сына всего за три юаня в день, очень даже выгодно. Но в тюрьме ему сказали, что удостоверение недействительно, да еще и посадили старичка в машину и отвезли в отделение полиции района Ю’ань, чтобы возбудить против него дело. Полиция немедленно начала действовать. У старичка память была некрепкая, кружили около часа, прежде чем нашли нужное место. Лао Хуан и еще двое полицейских, переодетых в штатское, зашли в подъезд и постучали в дверь. Изнутри мужчина с южным акцентом спросил:
— Кто?
— Мы по знакомству, есть дело, — ответил Лао Хуан.
Мужчина распахнул дверь и с широкой улыбкой сказал:
— Прошу, проходите!
Лао Хуана так и подмывало сказать ему, что раз уж он действует от имени такого органа, как Государственный совет КНР, то следует держать лицо и вести себя более официально.
Сотрудники полиции решили посмотреть на этот спектакль и зашли. Хотели сначала послушать разглагольствования этого мошенника, а уж потом задержать.
Неожиданно Лао Хуан увидел свою знакомую, немую Сяо Юй, сидевшую на табуретке рядом с кроватью и размахивавшую руками перед какой-то женщиной. Сяо Юй заметила Лао Хуана, занервничала и что-то прожестикулировала. Все в комнате поняли, что Сяо Юй сказала, что это из полиции. Троим в штатском оставалось только подавить желание посмотреть спектакль и начать немедленно действовать, надев наручники на троих мошенников — двух мужчин и женщину.
Всех находившихся в комнате привезли в отделение. Но вскоре Лао Хуан вывел Сяо Юй и отпустил. Из штанов Сяо Юй торчала пачка денег. Карман был неглубоким, и Лао Хуан не удержался и велел ей спрятать банкноты получше. До Нового года оставался месяц, карманники на улицах активизировались. Сяо Юй запихнула деньги по глубже и, с ненавистью посмотрев на Лао Хуана, ушла.
Лао Хуан застыл на месте. Было холодно, но он не торопился заходить обратно. Он подумал, что Сяо Юй все-таки умная, многое понимает. Вот сейчас, например, когда мошенница обрабатывала ее, Сяо Юй не верила ей — на лице ее не было радости. Но, судя по всему, она была готова выбросить несколько тысяч юаней, чтобы купить это никчемное удостоверение «А». О чем она думала? В этот момент Лао Хуан вспомнил слова Шлака. Новый год не за горами, и Лао Хуану стало не по себе.
Спустя несколько дней майора Лю перевели в другое отделение полиции в главном городе провинции. Перед отъездом он пригласил коллег в ресторан. Лао Хуану идти не хотелось, но отказаться было неудобно. Майора Лю как будто подменили: он с такой искренностью приглашал на ужин по случаю своего перевода, что людям было трудно придумать повод для отказа. В тот вечер, как и следовало ожидать, выпили немало. Лао Хуан впервые видел, чтобы майор Лю набрался, как уличная шпана. Он с серьезным лицом подходил чокаться к каждому со словами: «Извиняй, брат, если что не так!» От выпитого алкоголя люди открываются с других сторон. Майор Лю уже и так попросил у всех прощения, но этого ему было мало. Он встал в центре зала и объявил:
— Сегодняшнего ужина мало. Завтра как раз выходной, я организую транспорт, поедем куда-нибудь, оторвемся по полной!
Куда ехать, майор Лю еще не придумал. Сохранив остатки здравого смысла, он понимал, что звать коллег на эротический массаж не стоит. Повисла пауза. Вдруг кто-то сказал:
— А поехали в Парчовую пещеру?! Слышал, что, по оценке двадцати с лишним экспертов по пещерам, это лучшая пещера в Китае.
Майор Лю глазами поискал, кто это сказал, но не нашел.
— Специалисты по пещерам? Они что, еще профессиональнее меня? А далеко эта пещера?
— Часа четыре, — ответил этот кто-то.
— Отлично, поедем туда! Завтра я приглашаю всех в Пещеру богов!
— Майор Лю, в Парчовую пещеру, — поправил голос.
— Да не все ли равно, — отмахнулся майор, — пещера и пещера.
Поначалу никто не принял его слова всерьез, посчитали, что это он спьяну. Но на следующее утро майор велел всех обзвонить и сказать, чтобы прибыли по тревоге.
У входа в полицейский участок стоял роскошный автобус. Лао Хуан и Сяо Цуй сели рядом. Настроение у обоих было подавленным. Они переглянулись несколько раз, и разговор неизбежно зашел о Юй Синьляне. В прошлый раз, когда они собрались поехать в Парчовую пещеру, Юй Синьлян позвал с собой еще приятелей и все испортил. Казалось, это произошло совсем недавно. Путешествие не задалось. Сконфуженное лицо Юй Синьляна отчетливо стояло перед глазами. В этот раз они поехали по недавно открывшемуся шоссе, и дорога заняла чуть ли не вполовину меньше времени: всего через три с половиной часа автобус был у Парчовой пещеры. Во время осмотра у Лао Хуана и Сяо Цуя совсем пропало настроение. Гидом была та же девушка, что и в прошлый раз. Майор, напротив, был в приподнятом настроении и потом потащил всех в какой-то уезд еще дальше попробовать тамошнее блюдо — суп со свиным сердцем и легкими. Можно было вернуться раньше, но поедание супа затянулось на несколько часов, и в город приехали к ночи. Все проголодались и хотели отыскать ресторанчик, чтобы съесть по плошке лапши. Наконец нашли какое-то еще открытое заведение. Майор Лю и Лао Хуан сидели друг напротив друга, у каждого было по большой миске лапши с тушеной говядиной в соевом соусе. Вечером приходит аппетит. Майор Лю попробовал лапшу, вдруг сказал, что ему надо отлучиться в туалет, и вышел. Уличные фонари не горели, серебристо-серая поверхность автобуса немного отсвечивала. Искать туалет времени не было, и он зашел за автобус справить нужду.
Поднялся сильный ветер, завывавший, как дикий зверь. Лао Хуан услышал какой-то стон снаружи, но не придал ему значения. В вое ветра всякое может послышаться. Лао Хуан уже и бульон допил, а майор Лю все не возвращался. Он поднял голову — все заканчивали есть. Зимним вечером ничто так не согревает и не насыщает, как миска говяжьего бульона.
— А где майор Лю? — спросил Лао Хуан.
Только тогда все заметили, что кого-то не хватает. Лао Хуан собственными ушами слышал, что майор пошел в туалет. Так что он там, провалился, что ли?
Лао Хуан вышел из ресторана и громко кликнул майора. Он звал несколько раз, но ответа не было. У Лао Хуана застучало в висках, он почувствовал, что что-то произошло. Он обошел автобус и увидел, что майор Лю лежит на земле будто пьяный, но из груди у него торчит рукоятка ножа. Лао Хуан испугался. Он быстро сообразил, что надо оградить место преступления, и не стал сразу звать остальных. Он осторожно подошел ближе, проверил дыхание майора и определил, что он уже мертв.
Естественно, расследовать происшествие поручили Лао Хуану. Появилось дело, и времени стало совсем мало. Месяц перед Новым годом он трудился не покладая рук. Звонила дочь напомнить, что новогодняя ночь совсем близко. Единственная дочь Лао Хуана жила в другом городе. Может, она уже и замуж вышла? Лао Хуан не мог сказать точно. Дочь сказала, что в этом году опять не сможет приехать на Новый год, у нее работа. Лао Хуан почувствовал облегчение. За эти годы он понял, что за те несколько дней, на которые дочь приезжает к нему, их отношения лучше не становятся, а когда она уезжает, он только начинает больше о ней беспокоиться.
Утром тридцать первого Лао Хуан вспомнил о просьбе Шлака. Вообще-то он давно сделал себе пометку на перекидном календаре: вечером пойти к Сяо Юй в Бицзяшань. По дороге он не мог придумать, что бы такое купить, чтобы порадовать Сяо Юй, и приобрел целую кучу фейерверков — беззвучных, выстреливавших высоко и рассыпающихся красивыми искрами. В девять часов уже наступила непроглядная тьма. Он медленно поднимался в гору Бицзяшань. Некоторым детишкам не терпелось запустить салют, и временами отдельные всполохи фейерверков взлетали и тотчас же исчезали в ночном небе. Чем выше в гору, тем меньше домов, и тем безлюднее становилось вокруг. Какие-то из фонарей светили, какие-то нет, время от времени горевшие фонари потухали. Он шел как можно медленнее, оттягивая момент встречи с Сяо Юй. Ветер становился все сильнее. Лао Хуан поднял воротник куртки. И тут он стал сомневаться, хватит ли у него смелости войти в парикмахерскую к Сяо Юй и встретить Новый год вместе с ней. И как она на это отреагирует? Он даже почувствовал ненависть к Шлаку за то, что тот поручил ему такое дело. Подойдя ближе, он понял, что у Шлака с Сяо Юй была железная договоренность: Сяо Юй действительно была у себя, она украсила свою убогую лавочку целой гирляндой покачивавшихся на ветру фонариков. На вершине горы было темно, дул сильный ветер, и увидеть парикмахерскую, всю увешенную фонариками, стало неожиданностью.
До салона Сяо Юй было метров сто. Лао Хуан остановился и прислонился к столбу, растирая озябшие руки. Он пригляделся: было видно плохо, людей уж тем более не разглядеть. Он с трудом зажег сигарету: ветер был слишком сильным. Лао Хуан сам не знал, сколько еще простоит у этого столба и сможет ли в конце концов зайти в эту излучающую тепло и свет парикмахерскую. Отвлекшись, он вспомнил дело, которое сейчас вел. Ему казалось, что его будет просто распутать. Место преступления хорошо сохранилось, были найдены четкие отпечатки ботинок. Но убийство ускользало от его понимания, прошел уже месяц, а никаких подвижек не было. Майор Лю при жизни завел огромное количество связей, и после его смерти подозреваемых было очень много: схватишься за одну ниточку, а вытягивается целый клубок других, и вычислить убийцу никак не получалось.
Этим зимним вечером Лао Хуан вдруг почувствовал себя постаревшим и уставшим. Он курил, стоя на ветру, сигарета сгорела очень быстро. Лао Хуан стал терять веру в раскрытие этого дела. Он, опытный полицейский, редко падал духом. Он посмотрел на освещенную фонариками парикмахерскую, а потом перевел взгляд выше и уставился в небо. По темному небосводу беззвучно полз белый огонек. Эта картина сделала понятие «время» в голове Лао Хуана конкретным, осязаемым. В голове опять всплыло дело майора. Лао Хуан понимал, что существует много преступлений, которые так и не были раскрыты. И что фраза «небесные сети необъятны, но ничто из них не сможет ускользнуть»[14] — не более чем отражение людских ожиданий. Конечно, «ничто не сможет ускользнуть» похоже на простое будущее время в английском языке — «сейчас не ускользнет и в будущем вряд ли ускользнет». Но Лао Хуан в профессии уже давно, он знал, что полагаться на волю времени опрометчиво: точка не поставлена, значит, остается многоточие. Потому как у времени нет границ и никогда не будет.
Вань Игуан, как обычно, досмотрел провинциальные новости и выключил телевизор. Он прошел в кабинет и с трудом опустился на скамейку из палисандрового дерева. Это была самая простая скамья, на которую обычно клали ноги, а сейчас на нее опустилась толстая задница. Перед Вань Игуаном стоял стол со столешницей шириной один метр, длиной — два и толщиной восемь цуней[15], а еще дальше от него располагался огромный стул. И столешница, и стул были выполнены из вьетнамского желтого палисандра. Поэтому можно сказать, что по сравнению с ними скамейка из обычного палисандра выглядела чем-то второсортным. Сейчас он сознательно сел на нее, потому что сегодня он по-прежнему был допрашиваемым.
Вскоре вошел допрашивающий и уселся на стул из желтого палисандра. Эта женщина с нанесенной на лицо маской из морских водорослей походила на призрак и испугала Вань Игуана, хотя он и понимал, что это его жена.
— Может, ты сначала смоешь маску, а потом уже зайдешь? — спросил он ее. — Ужас какой.
— Я ее недавно нанесла, она еще не полностью впиталась. Да и ты слишком разволновался. Посмотрим, испугаешься ли ты, если я в таком виде буду тебя допрашивать, все ли расскажешь? Вчера, когда у меня было обычное лицо, ты ничего не сказал.
Вань Игуан в душе согласился с тем, что в ее словах есть логика и даже мудрость. Допрос, действительно, должен вестись по нарастающей и становиться жестче, нельзя обращать все в шутку, как будто это просто детская забава.
Допрос начался вчера. Его жена изображала или, можно сказать, взяла на себя функцию члена провинциальной комиссии по проверке дисциплины, допрашивала Вань Игуана и изучала его дело. Он даже представил, что уже стал объектом так называемого «двойного указания»[16], и теперь в кабинете — назначенном месте — его проверяют, ответит ли он на вопросы в назначенное время.
Очевидно, ни он сам, ни его жена не вжились в роль. Жена вела себя слишком вольно и беспечно — лузгала семечки и ела суп из ласточкиных гнезд, при этом внезапно спрашивала: «Сколько ты за эти годы с него взял денег?» или вдруг говорила: «А у сына в Америке сейчас восемь утра». Из-за такого ее несерьезного поведения Вань Игуан тоже не мог по-настоящему разволноваться. Он никак не мог погрузиться в ситуацию предполагаемого разбирательства в духе «двойных указаний», у него не получалось представить себя подследственным. Как бы то ни было, жена все равно выглядела ужасно вульгарной, но при этом богатой и роскошной женщиной. И то, что она, с ее пошлым вкусом, изображала чиновника из комиссии по проверке дисциплины и допрашивала хитрого и дальновидного мужчину, на самом деле выглядело смехотворно. В такой ситуации только идиот признается в получении взятки и ответит на другие вопросы, связанные с коррупцией.
Но жена была единственной, кто подходил на роль следователя из комиссии по проверке дисциплины. Ему нужно было, чтобы она допросила его, допросила со всей строгостью, как настоящий член комиссии или как прокурор, посостязалась с ним в мужестве и мудрости, помогла проверить психологическую закалку, способность приспосабливаться к новым условиям и стойкость. И если вдруг его действительно вызовут для «двойных указаний» или прямо в прокуратуру, он был бы уже подготовленным «стреляным воробьем», роботом-трансформером.
Накануне вечером после неудачного допроса супруги легли спать, и Вань Игуан обеспокоенно спросил супругу, ожидавшую от него «уплаты налогов»[17]:
— Товарищ Ли Мэйфэнь, могу я выдвинуть требование?
— Какое требование?
— Когда будешь меня допрашивать, сделай так, чтоб я разволновался, чтобы мне стало страшно. Когда ты меня только что допрашивала, я ничего такого не испытывал.
Жена недоуменно спросила:
— Зачем тебе волноваться и бояться?
— Если я разволнуюсь, испугаюсь, то могу проболтаться, выдать себя с головой и честно все рассказать.
Жена все еще недоумевала:
— Разве не лучше не рассказывать честно? Нам ведь как раз нужно, чтобы ты не говорил честно.
— Если я здесь разволнуюсь, испугаюсь и все честно расскажу, то ничего страшного. Потому что это лишь предварительный допрос, учения, как учения по противовоздушной обороне, противопожарные учения и учения на случай землетрясения. И если когда-нибудь меня вызовут для «двойных указаний» или в прокуратуру, я смогу не волноваться и не бояться, и тогда не надо будет рассказывать все по-честному. Это называется «предупрежден — значит вооружен», так можно предотвратить беду. Ты понимаешь?
Жена осмыслила услышанное и произнесла:
— Понимаю.
Глядя на мужа, равнодушного к ее ожиданиям, она была вынуждена действиями напомнить ему о своих желаниях. Однако он по-прежнему оставался безучастным, и тогда она сказала:
— Сейчас ведь ты должен удовлетворить мой запрос?
Вань Игуан посмотрел на свою жену, постаревшую, похожую на пожелтевшую жемчужину, но свирепую, как волк или тигр. Его сердце застучало от страха, тело затряслось в ознобе, выступил холодный пот:
— Хорошо бы завтра, когда ты будешь меня допрашивать, я так же разволновался и испугался.
Сегодня жена действительно выглядела устрашающе. Вань Игуан взглянул на нее и больше не осмеливался поднять глаза. Он низко опустил голову, словно собирался признать вину.
— Готов? — спросила жена.
— Угу.
— Тогда я начинаю допрос. — Она прочистила горло, а потом, глядя на толстощекого мужа, внезапно хлопнула рукой по столу и вскочила: — Вань Игуан! У тебя наверняка еще есть деньги, о которых я не знаю, где ты их спрятал?
Вань Игуан поднял голову и топнул ногой:
— Да кто ж так спрашивает? Никто так не спрашивает!
— А я хочу и спрашиваю! Я подозреваю, что ты прячешь от меня деньги!
Вань Игуану пришлось взглянуть на жену:
— Товарищ Ли Мэйфэнь, ты должна запомнить, что сейчас ты — член комиссии по проверке дисциплины или даже прокурор. Задавай вопросы как профессионал, хорошо?
Выслушав замечание мужа, жена изменила свое поведение и образ мыслей, все обдумала и произнесла:
— Вань Игуан, сначала я разъясню вам политику нашей партии: великодушие по отношению к тем, кто признал свою вину, и суровое наказание тех, кто вину не признает. И теперь я задам вопрос, а вы должны честно и откровенно ответить.
— Хорошо, спрашивайте.
— Как нам стало известно, с того момента, как вы получили должность начальника управления по контролю за безопасностью на производстве в городе Наньхэ, за неполные четыре года вы, не зная меры, брали взятки от владельцев рудника, компании по постройке железнодорожных мостов, фирмы по производству фейерверков и хлопушек. Если не учитывать взятки вещами, а только наличными, то, по грубым подсчетам, сумма составит примерно тридцать пять миллионов юаней. Правильно?
— Неправда! Я бескорыстно и неподкупно служу обществу, я абсолютно чист и никогда не нарушал закон за взятку и не занимался коррупцией.
— Вань Игуан, у меня есть доказательства моих слов. Мне прекрасно известен источник этих тридцати пяти миллионов. Бизнесменов, которые передавали вам деньги, много, я лишь выбрала наиболее крупных. Сян Бэйфан из корпорации «Рудник Лунчан» несколько раз давал вам взятки. Миллионов восемь же было? Тан Лэй из компании «Бэньтэн», занимающейся постройкой железнодорожных мостов, вы еще называете друг друга братьями, дал как минимум шесть миллионов, так? Только ваша жена получила от него три миллиона. Вэй Дуннин из плавильного завода Наньси — пять миллионов, они тоже пошли вашей жене напрямую. Это уже девятнадцать миллионов. А еще добавить к этому взятки от бизнесменов разных уровней на Новый год и другие праздники — больше десяти миллионов. Вот в целом и выходит как минимум тридцать пять миллионов. Из них двадцать уже переведены за границу, а конкретнее — в США. А еще пятнадцать хранятся в газовом баллоне под деревянным полом в спальне в герметично закрытом пакете. Все верно?
Вань Игуан слушал, дрожа всем телом, и к концу речи сжался в комок, словно его раздели догола. Информация была четкая и конкретная, точно и совершенно достоверно назывались по порядку дававшие ему взятки люди и суммы, некоторые сведения он и сам помнил не так подробно.
— Вань Игуан, не отпирайся! Это бесполезно. Чистосердечное признание — вот твой единственный выход!
Вань Игуан плюхнулся на колени и начал биться головой об пол:
— Я буду честен! Я признаю! Я, Вань Игуан, виноват перед партией, партия меня взрастила, доверила важный пост, а я не оправдал ожиданий. Я сейчас же верну эти тридцать пять миллионов, прошу проявить ко мне снисходительность, указать мне путь к спасению!
Сначала его коленопреклоненная просьба вызвала у супруги смех, но потом она начала его бранить:
— Вань Игуан, ну ты и тряпка! Сразу сдал оружие и капитулировал. Если ты признаешься, то за эти тридцать пять миллионов лишишься головы, ты хоть это понимаешь?
Вань Игуан поднял голову и посмотрел на черное из-за нанесенной маски лицо бранившей его жены:
— Я и правда принял тебя за члена комиссии по проверке дисциплины или за прокурора!
— Тогда тем более нельзя признаваться, идиот!
— Но ты же точно перечислила всех взяткодателей и суммы!
— Это потому что я — твоя жена! И я знаю, что ты столько получил. И сейчас я тебя допрашиваю, естественно, я все верно говорю.
— Но что если комиссия или прокуратура тоже все тщательно расследует и узнает, сколько я получил?
— Все равно можно отпираться!
— Как?
— Говорить, что ни от кого денег не брал!
— А если кто-то меня выдаст и даст показания против меня?
— Ну и что? А ты говори, что они возводят на тебя поклеп.
— Но ведь я и правда брал у них деньги!
— Я тогда задам тебе вопрос, — сказала жена. — Когда тебе давали деньги, их переводили на счет? Ведь нет? Тебе напрямую давали наличные, и свидетелей при этом не было же? И никто ведь не снимал скрытой камерой? Ничего этого не было, так чего ты боишься? Зачем паникуешь?
— А ведь и правда. — Вань Игуан успокоился и снова уселся на скамейку. — Все-таки моя супруга более спокойна и невозмутима.
— Ага, невозмутима, как же! Ты только что признался, перепугал и разозлил меня. Если ты потеряешь голову, то и мне тогда конец. Бедный наш сын!
— Двадцать миллионов в США, сыну хватит, — ответил Вань Игуан.
Тут супруга вскрикнула, словно наткнулась на какую-то сложную проблему. Она смотрела на мужа, как на мудреца или Чжугэ Ляна[18].
— Лао Вань[19], даже если никто не даст показаний, а ты сам не признаешься, то если они вдруг узнают про эти тридцать пять миллионов, сразу поймут, что они превышают наши легальные доходы, и обвинят нас во владении имуществом неизвестного происхождения. Что же делать?
Вань Игуан ломал голову, ломал, но так и не придумал, как выпутаться. Жена предложила:
— Я скажу, что это — прибыль от игры на бирже, хорошо?
— Игра на бирже? — Вань Игуан холодно рассмеялся. — Сейчас по всему миру лидируют «медведи»[20], девяносто девять процентов держателей акций теряют деньги, и только ты получаешь прибыль? К тому же официальным лицам запрещено играть на бирже, и их родственникам тоже. Так что говорить, что играешь на бирже, — нельзя.
— Что же делать?
Вань Игуан покачал головой:
— Можно только сказать, что заняли у моих братьев. Это выход на случай, когда нет выхода.
— Но откуда у твоих братьев деньги, чтобы одолжить тебе? Чем они занимаются? Один — рыбак на Хуншуйхэ[21], другой разводит овец. Раньше они к тебе приходили занимать на рыбоводство и овцеводство, а ты им не давал.
— Не я не давал, а ты не разрешала давать.
— В общем, ты обидел своих братьев, разве у тебя есть еще братья?
Вань Игуан глубоко задумался, а потом произнес:
— Настоящих друзей у меня один-два — например, Сян Бэйфан и Тан Лэй.
— А мне кажется, что самые ненадежные, — это именно Сян Бэйфан и Тан Лэй. При малейшем «дуновении ветра и колыхании травы» они точно первыми тебя сдадут.
— С чего ты взяла?
— Да потому что они умные и верткие, как обезьяны, и двуличные, как улыбающийся тигр!
Видя, что супруга говорит прямо, Вань Игуан сказал:
— И что же делать? Я же больше всего денег взял именно у них — у Сян Бэйфана и Тан Лэя.
Жена заскрежетала зубами:
— Отдай им обратно.
Вань Игуан остолбенел от изумления:
— Ты с ума сошла?
— Нет.
— А тебе не жалко?
— Даже если жалко, придется смириться. Сохранить свободу — это второстепенно, на первом месте — сохранить жизнь!
Ближе к вечеру Вань Игуан увидел у пагоды Дуншань знакомый внедорожник «БМВ», который остановился перед ним словно преданный пес. Вань показал ему, чтобы тот встал рядом с его машиной.
Посмеиваясь, Сян Бэйфан вылез из машины, он, семеня, шел ему навстречу и с теплотой в голосе кричал:
— Приветствую, брат Вань!
Однако Вань Игуан чрезвычайно холодно сказал ему:
— Открой багажник! — И, увидев, что друг медлит, повторил: — Открой!
Затем Вань Игуан открыл багажник своего автомобиля, достал оттуда раздутый, с выступающими углами мешок, и переложил в машину Сян Бэйфана.
Тот, словно подозревая в этом какую-то махинацию, проворно остановил Вань Игуана:
— Брат, ты что это делаешь?
— Возвращаю все деньги, которые ты мне дарил.
— Брат, это что, шутка?
— Я не шучу.
Сян Бэйфан потряс пластиковым пакетом с четырьмя ручками:
— А это тогда что такое?
— Возвращаю тебе, вот что такое.
Тут Сян Бэйфана осенило:
— Брат, это же ты меня испытываешь, правда?
— Можешь так думать, но я это не имел в виду.
— Брат, но так делать нехорошо. — Сян Бэйфан притворился, будто сердится. — Неловко тебе об этом говорить, но я никаких денег тебе не давал.
— Что?
— Денег я тебе не дарил. Никогда!
Вань Игуан тоже потряс пакетом:
— А это тогда что?
— Я дарил только вяленое мясо и цзунцзы[22].
— Хорошо, тогда я сейчас возвращаю тебе вяленое мясо и цзунцзы.
— А я и мясо, и цзунцзы тебе не дарил! — Сян Бэйфан отпустил руку Вань Игуана и поскорее захлопнул багажник. — Брат, у вас еще ко мне какое-то дело? Если нет, то я поехал.
Вань Игуан остолбенел. Машина Сян Бэйфана скрылась из виду в мгновение ока, а он все стоял у пагоды с мешком так и не отданных денег в руках, действительно похожим на мешок с вяленым мясом.
— Будда, ты сам все видел, можешь подтвердить! Деньги я вернул, это Сян Бэйфан от них отказался, — пробормотал Вань Игуан, обратившись лицом к пагоде.
Вань Игуан и Тан Лэй ловили рыбу на берегу озера Наньху. Они были крайне сосредоточены, вот только клев не шел, словно рыбы были гораздо умнее двух мужчин на берегу. Рядом с каждым из них стояло ведро, накрытое крышкой. Вань Игуан спокойно сказал:
— Тан Лэй, когда будешь уходить, не забудь взять мое ведро.
— Старший брат Вань, я не буду брать ваше ведро. И не только не заберу, я еще и новое вам подготовил, чтобы отблагодарить.
— Это не благодарность, а вред, ты это понимаешь?
— Брат Вань, клянусь, я никогда не сделаю ничего, что могло бы обидеть вас! Будьте спокойны, совершенно спокойны!
— Да я беспокоюсь не из-за тебя, а из-за прокуратуры и комиссии по проверке дисциплины. Если все выплывет наружу, то они от меня уже не отстанут.
— Про наши дела знает лишь Небо, земля, вы да я. Если вы никому не скажете, то и я, хоть убей, никому не скажу. Откуда же тогда комиссия и прокуратура узнает?
Вань Игуан пристально посмотрел на Тан Лэя:
— Ты правда не выдашь, если они будут бить тебя до смерти?
От взгляда Вань Игуана Тан Лэй покраснел, вздернул подбородок и произнес:
— Брат Вань, если вы мне не верите, то я готов прыгнуть в озеро, чтобы вам доказать! Вот сейчас и прыгну! — Он поднялся. — Верите или нет? Если нет, то я прыгаю!
Вань Игуан, увидев его решимость и непреклонность, удержал его:
— Хорошо, брат, садись. Давай ловить рыбу.
Тан Лэй сел, как герой, смывший с себя подозрение в предательстве. Теперь, сбросив это тяжкое бремя, он продолжил уже спокойно ловить рыбу. Однако клёва по-прежнему не было. Тогда Вань Игуан сказал:
— Давай так. Заключим сделку: если я первым поймаю рыбу, то ты заберешь мое ведро. А если рыба сначала ухватит твой крючок, то ты можешь ничего не брать, я принуждать не буду, хорошо?
— Но если я первый выловлю, то мое ведро все-таки станет вашим! — сказал Тан Лэй.
— Договорились!
Только он договорил, как удочка Тан Лэя дернулась. Тот поспешно ухватился за нее и начал сматывать леску. Вскоре показался красный карп, которого Тан Лэй потихоньку подтянул к себе. Он взял его обеими руками, словно зажженный факел, и, ликуя, поцеловал:
— Какой ты молодец!
Глядя на удалявшегося с пустыми руками победителя Тан Лэя, а потом на два наполненных деньгами ведра, Вань Игуан чувствовал тяжесть на сердце и неловкость. Ведь он хотел вернуть деньги, а теперь не только не вернул, но еще и получил новое ведро денег. Эта ситуация напоминала дом с протекавшей крышей, на который обрушился проливной дождь, зарядивший на всю ночь. Или человека, который собрался уговаривать других отказаться от наркотиков, а в итоге не только не преуспел в этом, но и сам на них подсел. В полном унынии он начал собирать удочку и тут обнаружил, что на крючке не было наживки! Это он сам забыл? Или наживка была, но ее аккуратно съели хитрые рыбы?
— Рыбы, вы меня слышите? Это не я не хочу быть честным чиновником, я очень хочу! Это вы мне не дали такого шанса, это Тан Лэй мне не дал такого шанса! Почему же так сложно быть честным чиновником?
На горестные вздохи Вань Игуана никто не ответил, поверхность озера оставалась чистой и безмятежной, как зеркало.
Деревянный пол в доме был взломан, а газовый баллон распилен на две части. На первый взгляд могло показаться, что квартиру ограбили или что в ней провели обыск борцы с коррупцией. К счастью, Вань Игуан и его жена знали, в чем дело, они спокойно и невозмутимо взирали на этот хаос.
Засучив рукава, Вань Игуан взялся за починку поврежденного пола и баллона. Задача была для него легкой, ведь когда-то он работал сварщиком, да и плотницкие работы были ему не внове. К тому же жена ему активно помогала. Довольно быстро они вернули деньги, которые не удалось отдать, на прежнее место и хорошенько замаскировали. А новые поступления они спрятали в надежном, как им обоим казалось, месте. В пакет они положили и разные по толщине «красные конвертики»[23] от подчиненных, подаренные на Новый год. Пересчитывать было лень, и они их даже не открыли, так спрятали. Когда дело было сделано, они улеглись на пол, муж смотрел в потолок, а жена — на мужа.
— Игуан, когда я выходила за тебя, ты был всего лишь начальником технического отдела электросварочного цеха на горно-металлургическом комбинате Наньхэ. Ты же не предполагал, что займешь должность начальника управления? — спросила жена, ее глаза были полны радости и восхищения.
— Это говорит о том, что ты приносишь процветание и успех! — равнодушно отозвался муж.
— Ну, это-то естественно! Поэтому в наших деньгах половина — моя.
— Жизнь непредсказуема, сложно представить, что будет дальше. Кто может гарантировать, что это богатство останется нашим?
— Главное, чтобы с нами все было в порядке, тогда и деньги будут нашими. Есть человек, есть и деньги.
— Неверно. Есть деньги, нет денег, а человека может и не быть. Если вот эти деньги найдут, то меня точно не будет!
— Я тоже знаю, что эти деньги таят в себе опасность. Разве не я сказала тебе вернуть часть? Но что сделать, если никак не вернуть? Скажи, когда ты возвращал деньги Сян Бэйфану и Тан Лэю, почему они отказались их брать?
— Потому что я все еще занимаю свою должность, и им еще придется обращаться ко мне с просьбами.
— Ну а если ты в какой-то день не будешь занимать эту должность?
— Зависит от того, при каких обстоятельствах я перестану ее занимать. Из-за того, что возраст подошел, или из-за того, что комиссия по проверке дисциплины и прокуратура сделают так, что я не буду занимать свою должность, несмотря на мою молодость — это две различных ситуации.
— Ну, тогда тебе надо придумать способ, как перестать занимать свою должность, только когда возраст подойдет. Давай продолжим допрос! — И она первой поднялась с пола.
— На сегодня хватит, я устал, — сказал муж и только тогда посмотрел на нее.
— Пусть ты и устал, все равно надо провести допрос! Сейчас ты устаешь, чтобы потом не уставать, ради второй половины жизни… Чтобы у нас была вторая половина жизни.
Без долгих разговоров жена потащила мужа за собой.
Глава группы надзора за дисциплиной государственного управления по контролю за безопасностью на производстве и заведующий канцелярией почтительно стояли перед Вань Игуаном, ожидая указаний.
Вань Игуан легонько подтолкнул лежавшие на столе несколько десятков красных конвертов разной толщины поближе к своим подчиненным. Эти конверты погрузили обоих сотрудников в оцепенение.
— Эти красные конверты — этого года, но есть несколько с прошлого года, часть — от мелких учреждений, их всучили мне, воспользовавшись моей неподготовленностью, — пояснил Вань Игуан. — От кого они, я не помню и не собираюсь выяснять. Кадры надо сохранять по возможности. А вот конверты я не могу оставить, вы их заберите, подсчитайте, запишите и отдайте в казну.
После этого глава группы надзора за дисциплиной и заведующий канцелярией при Вань Игуане пересчитали содержимое конвертов. Вань, словно опасаясь смотреть на конверты и деньги, махнул рукой, чтобы все отошли в сторонку, а сам продолжал читать газету. Развернутая газета была своего рода щитом, почти полностью закрывавшим державшего ее человека. На самом деле он не читал ее, а был поглощен своими мыслями, и периодически его взор уходил в сторону на лежавшие недалеко красные конверты, которые скоро перестанут ему принадлежать.
Вчера вечером ключевой темой допроса стали ежегодные денежные подношения подчиненных. Если их брать по одному, то суммы получались небольшие — от тысячи до десяти тысяч, но если сложить все вместе, то, как говорится, «из множества подпушек шубу сшить можно»: в нескольких сотнях конвертов наберется в сумме больше миллиона. Каждый конверт — это скрытая гроза. Ведь если подумать, среди подаривших конверты нескольких сотен людей наверняка найдутся восемь или десять, с которыми однажды случится беда. С кем именно — неизвестно, но тот, с кем это произойдет, точно даст показания о том, что делал подарки начальнику Вань Игуану. Отлично, начнем с этих маленьких конвертов, пробьем брешь и посмотрим, что они смогут сделать.
Вань Игуан снова взломал деревянный пол, достал красные конверты, рассортировал их по толщине и размерам, выбрал двадцать-тридцать, собираясь отдать их на следующий день. Супруга пребывала в сомнениях. Вань Игуан произнес:
— Я разберусь с этими конвертами в соответствии с теорией вероятности. Среди сотен давших их мне людей, допустим, десять попадут в беду. Сейчас не знаю, кто из них. Кто и сколько мне дарил, я тоже не помню. Суммы в конвертах не превышают десяти тысяч, пяти тысяч, двух тысяч. Хорошо, из тех конвертов, где десять тысяч, я верну лишь несколько, где пять тысяч — верну чуть больше, а из тех, где две тысячи — еще больше. Почему именно так? Конвертов по десять тысяч мало, поэтому я и отдам их немного. По пять тысяч — чуть больше, я и отдам чуть больше. Больше всего — по две тысячи, вот их и отдам больше всего. Если какой-нибудь Чжан скажет, что давал мне десять тысяч — а вот они, учтены! И если другой кто-то, например Ли, будет утверждать, что давал мне пять тысяч — вот и они, тоже учтены! Чжао и Ма скажут, что давали по две тысячи — вот они! Я все отдал, все вернул в казну, в общественное пользование. В канцелярии и группе надзора за дисциплиной об этом сделаны соответствующие записи. Не верите — проверьте.
Жена его выслушала и, от избытка чувств, обняла мужа, чмокнула в лоб и принялась нахваливать его ум.
Красные конверты вскрыли и подсчитали. Всего их было двадцать восемь. Из них три — по десять тысяч, десять — по пять тысяч и пятнадцать — по две тысячи. Всего в двадцати восьми конвертах лежало сто десять тысяч юаней.
Вань Игуан проникновенно произнес, обращаясь к смотревшим на него с благоговением подчиненным:
— Между небом и землей — весы, гиря на нем — это народ, коромысло весов держит на другой чаше всю страну, а руководитель — точка отсчета для равновесия.
Глава группы надзора за дисциплиной и заведующий канцелярией вышли из кабинета Вань Игуана, словно ученики, только что получившие наставление от учителя, очень ценный урок. Они шли по коридору и обсуждали руководителя:
— Сознательность начальника Ваня намного выше, чем у нас! Выше, намного выше! — подняв большой палец, произнес глава группы надзора за дисциплиной.
— Мне кажется, — сказал начальник канцелярии, — этим поступком начальник Вань как будто дал нам пощечину.
— Почему ты так думаешь?
— Не буду от тебя скрывать, среди этих конвертов был один от меня.
— На сколько тысяч?
Начальник канцелярии поднял раскрытую ладонь:
— Пять тысяч, а ты? Сколько ты дарил?
Глава группы надзора за дисциплиной взглянул на него и ничего не ответил.
— Ты не дарил? Ты посмел не дарить?
Глава группы надзора кивнул в ответ.
Начальник канцелярии посмотрел на осторожного коллегу и внезапно дал сам себе пощечину, словно что-то осознал:
— Вот я трепло, не держу рот на замке, как ты.
Глава группы надзора за дисциплиной похлопал его по плечу:
— Я глуховат, не слышал ничего из того, что ты сказал.
Только после этого начальник канцелярии успокоился.
Линь Хунъянь очень не хотела, чтобы Вань Игуан уходил домой, ведь ей сегодня исполнилось двадцать четыре.
А Вань Игуан в любом случае должен был вернуться домой, потому что дома ждала жена.
В любовном гнездышке, приобретенном Вань Игуаном для Линь Хунъянь, они в первый раз серьезно поругались.
Линь Хунъянь сказала:
— Если ты сегодня не останешься со мной, то я покончу с собой тебе назло!
— Как ты собираешься это сделать?
Девушка схватила нож для разрезания тортов и сделала движение, как будто режет вены:
— Вот так!
Затем подошла к окну, отдернула занавеску и сделала вид, что бросается в окно:
— Или вот так!
Потом она взглянула на люстру, сходила на кухню за веревкой, встала на стол, перекинула веревку через люстру, закрепила и сделала петлю, в которую просунула голову:
— И вот так еще можно!
Вань Игуан спокойно наблюдал за этой демонстрацией трех способов самоубийства, а затем холодно произнес:
— Твои варианты ужасно банальные, можешь что-нибудь новое придумать? Можешь использовать воображение?
Разгневанная Линь Хунъянь перелезла со стола прямо на плечи Вань Игуана и схватила его за волосы:
— Сволочь! И как мне умереть? Говори!
— Давай я пойду домой подумаю, как надумаю, сразу тебе сообщу.
— Сегодня мой день рождения, почему ты так стремишься уйти? Раньше, в обычные дни, прогоняла — ты не уходил. А в последнее время ты приходишь ко мне лишь раз в три-четыре дня, штаны надел — и смылся. В чем все-таки дело?
— Не могу сказать. Просто не могу сказать.
— Пока не скажешь, даже и не думай уходить!
Вань Игуан понял, что она настроена решительно, никакие уговоры не действуют, и стал умолять ее слезть с него, после чего произнес:
— Каждый вечер жена допрашивает меня, для этого мне и надо вернуться, понятно?
— Почему жена тебя допрашивает?
— Потому что я виноват.
— Я знаю, что ты виноват, и преступление твое велико. Но жена — не прокурор и не судья, почему она тебя допрашивает? На каком основании?
— А вот это секрет, дорогая. — Вань Игуан смягчился. — Сейчас пока не могу тебе рассказать. Одним словом, допрос, который она проводит, важен, очень важен. Это касается моего будущего и моей судьбы, и твоего будущего и твоей судьбы. Это все, что я могу сейчас рассказать.
Во время его речи затрезвонил телефон. Звонила жена, Ли Мэйфэнь.
Из трубки раздался ее голос:
— Вань Игуан, уже поздно, почему ты еще не дома? Пришло время допроса, ты что, собираешься отлынивать?
— У меня важный прием.
— Какой прием может быть важнее допроса? Важнее твоей жизни? Ты еще собираешься остаться в живых? Сохранить жизнь?
Вань Игуан поспешно произнес:
— Хорошо, я уже иду, прямо сейчас.
Так как Линь Хунъянь заставила Вань Игуана использовать громкую связь, она услышала его диалог с женой. Хотя разговор и показался ей странным, она больше не выглядела такой сердитой, как раньше.
— Ты все сама слышала, это вопрос жизни и смерти. Отпусти меня, — произнес Вань Игуан. — Давай обнимемся.
Линь Хунъянь надула губы и прильнула к нему, не в силах расстаться. Внезапно она укусила Вань Игуана в шею сзади.
Он вскрикнул от боли и оттолкнул Линь Хунъянь.
— Это на память о моем дне рождения, — сказала она.
Вань Игуан подошел к трюмо и обнаружил багряно-красный глубокий след от зубов на загривке, на уровне нижней челюсти.
— Ну и как я это объясню? Отвечай!
— А ты скажи, что тебя крыса укусила. Огромная крыса из шахты. Ты же отвечаешь за безопасность на производстве. Сегодня ходил в шахту с инспекцией, и в заброшенной шахте тебя укусила крыса. Можно считать, что это проблема с техникой безопасности, производственная травма.
Вань Игуан опешил, а потом внезапно рассмеялся:
— Даже если я идиот, ты думаешь, что моя жена тоже идиотка? Нет, она совсем не глупа.
Стоило Вань Игуану войти, как жена обнаружила укус на его шее, потому что лекарственная мазь была белой и нанесена толстым слоем, да еще специфически пахла, ударяя в нос, и от нее слезились глаза.
Ли Мэйфэнь спросила:
— Что у тебя с шеей?
— Сегодня четыре часа, не двигаясь, слушал доклад руководства, шея ужасно затекла, — непринужденно соврал Вань Игуан, поскольку свои слова он продумал заранее.
— Это что за руководитель заставил тебя так заслушаться?
— Естественно, высокое начальство, и говорили опять о борьбе с коррупцией.
Ли Мэйфэнь посмотрела на надорвавшегося на работе мужа и сжалилась над ним:
— Тогда сегодня допроса не будет. Пойди помойся и отдыхай.
— Будет допрос. Обязательно! Сегодня я буду допрашивать тебя! Давай.
Они заняли свои места.
— Вань Игуан надел форму прокурора и уселся с серьезным видом. Он взглянул на знакомое до невозможности лицо и произнес:
— Фамилия и имя?
— Ли Мэйфэнь.
— Пол?
— Женский.
— Возраст?
— Сорок пять.
— Как зовут мужа?
— Вань Игуан.
— Вы знаете, зачем вас сюда вызвали?
Ли Мэйфэнь осмотрелась по сторонам, досконально знакомая обстановка поставила ее в тупик.
— Сюда, в управление по борьбе с коррупцией при прокуратуре, — с нажимом произнес Вань Игуан.
Ли Мэйфэнь моргнула, успокоилась и ответила:
— Не знаю.
— Ваш муж, Вань Игуан, в настоящий момент находится на допросе по поводу получения взяток в особо крупном размере. Вы — его супруга, пожалуйста, расскажите нам все, что вам известно о взятках, которые брал ваш муж, — с прокурорской интонацией спросил о самом себе Вань Игуан.
— Я ничего не знаю, — сказала Ли Мэйфэнь. Она ясно понимала, что даже если бы знала, говорить об этом нельзя.
— Ли Мэйфэнь, согласно показаниям взяткодателей Такого-то и Такого-то, вы также брали взятки. Это правда?
Жена непринужденно улыбнулась:
— Такой-то и Такой-то — это кто именно? Зачем они могли давать мне взятки? Я — простая женщина.
— Это раньше вы были простой женщиной, но перестали быть ею с тех пор, как ваш муж стал начальником управления по контролю за безопасностью на производстве. К тому же мы прекрасно осведомлены о том, что вы брали взятки, и не призываем вас к ответу только потому, что хотим дать вам шанс признаться самой и смягчить наказание. Вы же в курсе про политику великодушия к тем, кто сознался, и строгого наказания тех, кто не признает свою вину?
Ли Мэйфэнь хранила молчание, словно крепилась изо всех сил и вела внутреннюю борьбу. Затем произнесла:
— Я признаюсь.
Вань Игуан в душе напрягся.
— Я ни у кого не брала взятки. Вот мое признание.
Вань Игуан выдохнул. Он хотел рассмеяться, но сдержался и тут же придал лицу суровое выражение:
— Ли Мэйфэнь, мы сейчас должны рассказать вам, что ваш муж, Вань Игуан, полностью сознался в совершении преступления, в том, что он вместе с вами брал взятки. Отпираться бессмысленно.
— Тогда я вам тоже сейчас скажу. — Ли Мэйфэнь выпрямила спину. — Во-первых, я верю своему мужу. Во-вторых, я верю, что муж верит мне. В-третьих, мы никогда не выдадим друг друга!
Вань Игуан взволнованно хлопнул рукой по столу:
— Отлично! — Он вскочил, обошел стол и обнял беззаветно преданную ему жену. — Если бы ты родилась на несколько десятков лет раньше и попала бы в Чжацзэдун[24], то точно была бы сестрицей Цзян[25]!
Ли Мэйфэнь, которую муж редко так обнимал, чувствовала волнение и определенную неловкость. Она смущенно оттолкнула Вань Игуана со словами:
— Нет, я не могу сделать то, что обидит мужа!
— Но я и есть твой муж.
Ли Мэйфэнь указала на его прокурорский наряд:
— Тогда сними форму, а то люди подумают, что у меня появился любовник.
Заплатив «налог», вымотанный Вань Игуан заснул, но почти сразу жена вытащила его из кровати и заставила пойти в кабинет, переделанный под комнату для допросов.
Полуголый Вань Игуан дрожал от холода и попросил жену позволить ему надеть одежду.
Ли Мэйфэнь взяла круглое зеркало и показала ему след от укуса, который больше не скрывала мазь. Она сурово спросила:
— Что это?
Вань Игуан понял, что укус отчетливо виден, он не знал, как реагировать, поэтому предпочел промолчать.
— Говори! Говори, тогда дам одежду.
Вань Игуан совсем замерз, но рта не раскрыл.
— Молчишь? Ну, тогда я скажу. Я тебя разоблачила! — Ли Мэйфэнь вне себя от гнева отшвырнула зеркало, а затем зажала пальцами кусок кожи на шее Вань Игуана. Эта часть кожи теперь выглядела, словно рот с зажатым в нем куском пищи, след зубов выпирал сверху. — Это же следы зубов, так? Человеческих, так? Женских, так?
Вопросы сыпались на Вань Игуана один за другим, как автоматная очередь, он не мог вставить ни слова, и хотя ему было больно, холодно и у него дергалось лицо от паники, тем не менее он лишь шумно дышал.
— Когда мы тут миловались, я почувствовала, что что-то не так. Если шея затекла, разве сюда надо было нанести лечебную мазь? На эти две акупунктурные точки? Это вообще акупунктурные точки? Это просто нижняя челюсть! А зачем наносить на нижнюю челюсть мазь? Тут я призадумалась. Когда ты заснул, я стерла мазь и посмотрела, а там — следы зубов! Откуда они? Ты сам себя укусил? А смог бы? А если тебя укусил кто-то другой, то почему? Кто осмелился бы?
— Дорогая, успокойся, послушай, что я скажу. — Вань Игуан немного пришел в себя, пулеметная очередь вопросов жены как будто дала ему время для раздумий и реагирования. — Это не следы зубов.
— Тогда что это, если не следы зубов?
— Я ставил банки[26]. Это след от банок. У меня же болел этот шейный позвонок? Правда, было очень больно. Я пошел делать массаж. Изначально собирался просто на сеанс массажа, но мастер предложил поставить банки. Он сказал, что позвонок разболелся из-за холода, а банки как раз согревают. И я согласился. А когда он ставил первую банку, то своим неловким движением обжег мне это место, там появился волдырь, огромный волдырь. Мастер больше не посмел ставить банки, да я и не дал бы. А потом волдырь начал жутко чесаться, я его и рукой тер, и ногтями скреб, в итоге расковырял, и остался такой вот отпечаток.
Ли Мэйфэнь выслушала оправдания мужа, потом посмотрела на так называемый отпечаток. Не до конца поверив его словам, она тем не менее отпустила его кожу, зажатую пальцами:
— Ты же говорил, что у тебя важный прием? Откуда же взялось время на массаж?
Вань Игуан понял, что сомнения жены уже увели ее в сторону от истинного положения дел, и почувствовал себя спокойно, нарочно огляделся по сторонам, будто их кто-то мог послушать, придвинул лицо к уху жены, да еще и рукой прикрыл, и тихо сказал:
— На самом деле, я сопровождал начальство на массаж. Важного начальника. Когда он закончил доклад, у него тоже затекла шея. И я отвез его на массаж. Обычный массаж[27].
— Разве массаж может считаться приемом? Да еще и важным приемом.
— Даже когда просто угощаешь руководителя чаем, если это важный руководитель, это считается важным приемом. Понимаешь?
Ли Мэйфэнь совершенно другим взглядом посмотрела на мужа. Это был виноватый, полный угрызений совести взгляд. Она поспешила сбросить с себя халат и накинуть его на плечи Вань Игуана, который уже даже не мог дрожать от холода.
Вань Игуан в женском красном с цветочным узором халате напоминал увернувшегося от пуль окровавленного белого медведя.
— Линь Хунъянь, посерьезнее, пожалуйста, — сказал Вань Игуан, обращаясь к громко смеявшейся любовнице. Он пальцами оттянул на груди форму прокурора. — Сейчас я — прокурор Вань.
Линь Хунъянь все еще хохотала, впечатление от ее смеха было сопоставимо с эффектом от миниатюр Гао Сюминь[28], но ее голос и улыбка не уступали Сунь Ли[29]. Сунь Ли была любимой кинозвездой Вань Игуана. Ни перед чем не останавливаясь, он стал ухаживать за Линь Хунъянь именно из-за ее сходства с Сунь Ли. «Ни перед чем не останавливаясь» — имеются в виду огромные суммы денег; он перепробовал все способы, добиваясь ее. По ее подсчетам, за эти два года он потратил на нее минимум десять миллионов. За эти деньги можно было в Дунгуане[30] переспать пять тысяч раз с проститутками, а если не в Дунгуане, то и того больше. Экономически это было очень невыгодно, но удовлетворение его тщеславия и уровень качества ее услуг стоили того. Угольная шахта за десять миллионов или бриллиант за ту же сумму — это смотря что тебе надо. Вань Игуану нужен был бриллиант. А драгоценным камнем была Линь Хунъянь. Внешне она походила на Сунь Ли, даже голос был похож. Заполучив Линь Хунъянь, он как будто заполучил свою богиню. И сейчас он не мог потерять ни свой бриллиант, ни свою жизнь, поэтому ему надо было допросить и ее.
— Ты в таком виде, толстощекий и с огромными ушами, совсем не похож на прокурора. Разве прокуроры бывают с такими щеками? Не только в Компартии таких нет, боюсь, и в партии Гоминьдан[31] нет.
— Это потому что у тебя волос длинный, а ум короткий. Нет или есть, неважно, представь, что есть. Сейчас я — прокурор из прокуратуры провинции Вань Игуан и, согласно закону, провожу допрос, поэтому прошу тебя подыграть.
Глядя на по-прежнему строгое и серьезное лицо Вань Игуана, Линь Хунъянь с трудом сдержала смех, успокоилась и сказала:
— Допрашивай!
После необходимых наставлений и стандартных вопросов Вань Игуан приступил к официальному допросу:
— Линь Хунъянь, в каких отношениях вы состоите с Вань Игуаном?
Линь Хунъянь не раздумывала ни секунды:
— Ни в каких. Я его не знаю.
Вань Игуан выложил перед ней стопки их совместных фотографий из отпусков, проведенных в Китае и за рубежом:
— Посмотрите внимательно, на фотографиях разве не вы с Вань Игуаном?
Линь Хунъянь тут же созналась:
— Я его любовница.
— Дура! Вот ты осмелела! — заорал Вань Игуан. — Как ты смеешь так говорить? Если ты так скажешь, мне конец! Ты меня любишь вообще или нет?
— Люблю.
— Любишь и при этом выдаешь?
— А что мне говорить? Вот же фотографии! — Лицо Линь Хунъянь выражало обиду.
— Ты скажи… Скажи… — Вань Игуан тоже не знал, что делать, он поскреб голову. — Как же сказать? Это же эротические фотографии!
— Я скажу, что это фотомонтаж! Я тебя не знаю, и никаких отношений у нас нет.
— Но экспертиза покажет, что фото не обработаны.
— Неважно, я буду говорить, что тебя не знаю.
— Ну куда это годится? Ты думаешь, прокурор — как твои родители? Которые верят всему, что скажет доченька? — Вань Игуан встал и медленно прошелся по комнате. — Остается только одно.
— Что?
— Надо уничтожить все фотографии. Абсолютно все.
Он собрал все снимки со стола и начал их рвать один за другим. Линь Хунъянь смотрела, как их совместные фотографии превращаются в обрывки, и на ее глазах заблестели слезы.
Наконец и Вань Игуан почувствовал ее грусть:
— Почему ты плачешь?
Линь Хунъянь зарыдала в голос.
Вань Игуан сказал, успокаивая ее:
— Сокровище мое, не плачь. Я делаю это от безысходности. Это все ради тебя, ради меня, ради всех. В прошлом, в переломный момент, когда подпольщики узнавали, что их выдал предатель, первое, что они делали, — уничтожали важные документы, чтобы те не попали в руки врага.
Линь Хунъянь подняла голову и пристально посмотрела на Вань Игуана:
— Это кто тебя выдал? Сейчас. Кто предатель? Я?
— Я не о тебе говорю. Как ты можешь быть предателем? Ты — человек, которому я больше всех доверяю, самый мой любимый человек. Ты — Цуйпин из сериала «Под прикрытием»[32]! Она-то не была агентом-предателем, но это не значит, что рядом не было такого человека. Вспомни, был в сериале «Под прикрытием» агент-предатель? Скажи?
— Твоя жена — вот кто агент-предатель. Если тебе кого и надо опасаться, так это ее.
Вань Игуан махнул рукой:
— Жена уже прошла испытание, выдержала его, все в порядке.
— Ты допрашивал меня так же, как и ее?
— Вы — два самых важных в моей жизни человека.
Вань Игуан провел рукой по волосам Линь Хунъянь.
Она посмотрела на лицемерного Вань Игуана, приводящего для подкрепления своих слов все возможные доводы, и невольно улыбнулась:
— Это ты сейчас как прокурор говоришь?
Вань Игуан тут же сорвал с себя китель и заключил ее в объятия:
— Сейчас я — счастливый мужчина, самый главный в твоей жизни. Так ведь?
Линь Хунъянь ответила:
— Разве может быть по-другому?
Судя по всему, сегодня домашний допрос сильно видоизменился, усовершенствовался или проходил с удвоенной силой.
Ли Мэйфэнь по-прежнему не могла забыть об отпечатках зубов на шее мужа, все пыталась узнать происхождение следов, хотя они уже зажили и исчезли.
Но в руках у жены была фотография отпечатка, которую она сделала тайком в ту ночь. А самым ужасным было заключение ДНК-экспертизы, взятой с этого следа. Тем вечером, когда Ли Мэйфэнь смазывала ранки лекарством, она воспользовалась моментом и сохранила ватную палочку. Фотографию и ватную палочку она отдала своей лучшей подруге Люй Минь, работавшей врачом в больнице.
Люй Минь, используя свои профессиональные знания и преимущества, которые давало служебное положение, провела ДНК-экспертизу палочки, проанализировала ее и фотографии и пришла к следующим выводам. Во-первых, раны на фотографии точно не были из-за банок, это след от зубов человека. Во-вторых, на ватной палочке ДНК двух человек, один принадлежит мужчине, другой — женщине. Рассказав подруге о результатах, Люй Минь произнесла:
— Мэйфэнь, если хочешь защитить мужа, лучше не распространяйся об этом, не дай ему лишиться своей репутации и положения. Если стремишься сохранить семью, не думай о разводе и не болтай. В отчаянии и собака может броситься на стену, а мужчины, на самом деле, как та собака. В общем, не надо раздувать скандал, чуть-чуть покричи и довольно.
Ли Мэйфэнь выслушала доводы подруги:
— Мы с Вань Игуаном женаты уже двадцать лет, связаны одной нитью, не разорвать. Но проучить его, имеющего наглость завести любовницу, необходимо. У меня есть чувство меры.
А сейчас Ли Мэйфэнь разложила перед мужем фотографии и анализ ДНК и пересказала слова специалиста, а потом произнесла:
— Совершенно очевидно, что между нами встала другая женщина. Извини за выражение, но у тебя появилась интрижка на стороне, ты содержишь любовницу. Кто она?
Вань Игуан уверенно произнес, не глядя на строгую свою жену:
— Ты сейчас в каком статусе допрашиваешь меня?
— А как ты думаешь, в каком статусе я должна тебя допрашивать? Как жена? Или как прокурор?
— Если как жена, то ты втайне фотографировала мужа, тайком взяла ДНК мужа, подозревала его, придумала какую-то соперницу, это как понимать? Что ты имела в виду? Я тебя фотографировал тайком? Следил за тобой? Может быть, брал ДНК у сына, чтобы проверить, мой ли он сын? Ты зачем так сделала? Хочешь расколоть нашу семью? Или наша семья уже расколота?
Ли Мэйфэнь была обескуражена его встречными вопросами и тем, как он парировал ее обвинения:
— А если как прокурор?
— Эти фотографии и анализ ДНК не заслуживают опровержения. Я скажу, что это ты меня укусила, жена моя! Я скажу, что это раны, полученные во время ссоры или во время любовных игр, раны, полученные в браке и любви. А что касается отчета о ДНК… этот отчет… У прокурора других дел нету, кроме как заниматься этими выеденного яйца не стоящими семейными конфликтами? Это не преступление! Прокурор раскрывает преступления, чтобы наказать нарушителей закона. Для нас главное — это расследование взяточничества и коррупции. Ты должна именно с этих позиций допрашивать меня. Да?
Попытка Вань Игуана сместить акценты допроса, казалось, удалась. Жена села на место следователя и даже надела форму.
— Все экономические вопросы мы прорабатывали много раз, о чем еще спрашивать?
— Надо закрепить. Закрепить результат, — сказал Вань Игуан. — Давай так: будь со мной пожестче.
— Как именно?
Вань Игуан не ответил на вопрос, вместо этого сходил в спальню и гостиную и притащил оттуда две электропечи, у которых они грелись зимой, разместил одну перед, а другую за стулом допрашиваемого и вставил вилку шнура в розетку. Затем отключил кондиционер и сел на свое место.
Глядя на мужа, греющегося у обогревателей, жена терялась в догадках:
— Ты что делаешь? Совсем с ума сошел — летом включать обогреватели!
Печки, каждая на тысячу ватт, работали в полную силу, словно на гриле поджаривая толстого Вань Игуана. Он начал потеть, увлажнилась вся поверхность его огромного тела. Капли стекали со лба, как водопад, Вань Игуан не успевал его вытирать. Он поторопил жену:
— Спрашивай же!
— Вань Игуан, насколько нам известно, ваш сын эмигрировал в США, значит, вы — так называемый «голый чиновник»[33]. Вы уже перевели за рубеж огромные суммы. Это так?
— Это не так. Мой сын всего лишь учится в Америке и получает полную стипендию. Отучившись, он вернется на родину, чтобы послужить на благо своей страны. Примерами для него служат Цянь Сюэсэнь[34] и Ли Сыгуан[35]. Моя жена проживает в Китае и является простой госслужащей. У меня нет имущества за рубежом. Поэтому меня нельзя назвать «голым чиновником». Более того, я — честный чиновник.
— Согласно материалам, переданным нам комиссией по проверке дисциплины, трое ваших подчиненных нарушили партийную дисциплину, и на них было наложено административное и дисциплинарное взыскание. Они сознались в том, что дарили вам денежные подарки, десять тысяч, пять тысяч и две тысячи юаней. Позвольте спросить, было такое?
— Было.
— И как вы можете говорить, что вы — честный чиновник?
— Все полученный мной денежные подарки я сдал в группу по проверке дисциплины нашего управления — перевел на счет «Неподкупность», вы можете проверить.
— Использовали ли вы общественные деньги не по назначению?
— Нет.
— Тратили ли вы много денег на рестораны и выпивку?
— Нет.
— Использовали ли вы служебный автомобиль сверх нормы? Использовали ли вы его для личных целей?
— Нет.
Вань Игуан бесперебойно повторял «Нет», пот тек с него ручьями, в горле пересохло.
— Я хочу пить, — произнес он.
Ли Мэйфэнь пошла за водой.
— Добавь соли! — крикнул ей вдогонку Вань Игуан.
Жена принесла ему соленую воду, он выпил ее глоток за глотком с выражением страдания на лице. Казалось, что вода эта стала у него комом в горле, как у человека, который не болен, но принял лекарство, или же как у того, кто, не умея пить, сильно напился.
— Продолжай допрос, — хрипло сказал Вань Игуан.
На любые последующие вопросы Ли Мэйфэнь он твердил лишь одну фразу: «Не знаю».
Два часа Ли Мэйфэнь допрашивала его, а он отвечал лишь «Нет» или «Не знаю». Она сама устала и похвалила мужа:
— Неплохо, даже хорошо держишься. На этом сегодня закончим. Давай спать.
Вань Игуан приподнялся со скамьи, но снова сел:
— Нет, я не буду спать! Нельзя спать!
— Ты не устал?
— Устал, не устал — это уже не вопрос, — ответил Вань Игуан.
— Если ты не устал, я — устала. — Жена широко и протяжно зевнула. — Я иду спать.
Вань Игуан остановил ее:
— Ты не можешь идти спать.
— Это почему?
— Если ты заснешь, что же мне тогда делать?
Ли Мэйфэнь изумленно уставилась на мужа:
— Ты, если хочешь, можешь не спать, а я буду. Прям как будто это в первый раз.
Вань Игуан перехватил уже направившуюся к выходу жену и усадил обратно на место прокурора:
— Ты сейчас — член комитета по проверке дисциплины, а я — объект «двойного указания». Поэтому я не буду спать, и ты не можешь.
— Член комиссии по проверке дисциплины не может пойти спать?
— Если ты уйдешь, то допрашиваемый останется тут один и так распереживается, что выбросится из окна, что тогда делать? Член комиссии по проверке дисциплины должен вести себя ответственно.
— Если человек оторвался от народа и совершил самоубийство во избежание наказания, то какую ответственность должен нести член комиссии?
Вань Игуан облизал пересохшие губы:
— В данном случае имеет место отсутствие строгого контроля за допрашиваемым — поэтому наказание за пренебрежение служебными обязанностями все равно придется нести. Если человек не признает своей вины и вдруг ни с того ни с сего погибнет, как ты думаешь, родственники обратятся в суд? Если бы со мной такое случилось, ты бы пожаловалась?
— Пожаловалась бы. Но я правда очень хочу спать.
— Можешь больше не допрашивать меня, но спать нельзя. Мы с тобой не можем спать. Ты должна меня караулить.
— Давай я тебя свяжу, и все.
— Связывать не признавшего вину человека — это ошибочное деяние.
— И допрашивать не надо, и спать нельзя, что же ты хочешь?! Выжидать, кто больше устанет? — Жена опять перестала что-либо понимать.
— Верно! — произнес Вань Игуан. — Нормальную войну вести нельзя, значит, будем воевать за то, кто больше устанет. Не признаешься? Тогда не дам тебе спать, посмотрим, кто устанет первым. Ты сникла? Хочешь спать? Тогда давай сознавайся, признай вину! Признаешься, сознаешься — сразу дам тебе выспаться!
— Разве людей так допрашивают?
— Лучше заранее подготовиться. Сама подумай: в жаркий день ставишь рядом со мной электропечки, чтобы я умирал от жары, но я не признал вину, не так ли? Дала мне соленую воду, от которой еще больше хочется пить, и тут я не сознался, не так ли? Так вот, если сейчас не давать мне спать, чтобы я умирал от усталости, как думаешь, я признаюсь?
Тут жена поняла:
— Тогда давай попробуем.
Супруги начали эту борьбу на измор. Они сели напротив и сначала уставились друг на друга. Печки по-прежнему были включены рядом с Вань Игуаном, казалось, они скоро высушат его полностью, потому что пот уже не лился. Хотелось пить, но можно было пить соленую воду, только соленую воду. А жена принесла вентилятор, направила его только на себя и пила кофе. Это было несправедливо, но положение допрашивающего и допрашиваемого изначально неравное. Разве не отличается отношение к чиновникам из департаментов или из отделов? К бригадиру и наемнику-мигранту?
Хотя условия были неравные, допрашивающая все-таки отнеслась к нему по-человечески, она больше не сидела с суровым лицом, не говорила о законе и не рассуждала о великих истинах. Она решила сыграть на человеческих чувствах, заговорив с допрашиваемым о семье, о жизни.
— Товарищ Вань Игуан, я сейчас по-прежнему называю вас товарищем. — После кофе она взбодрилась. — Посмотрите: вы из простого сварщика постепенно, без блата, опираясь на собственные усилия и старания, выучились и доросли до начальника государственного управления по контролю за безопасностью на производстве. Это действительно нелегко. Насколько мне известно, вы родом из бедной семьи, сын крестьянина, оба ваших брата — и старший, и младший — до сих пор крестьяне. Ваши родители еще живы, сколько им сейчас лет?
— Отцу восемьдесят семь, матери — восемьдесят пять.
Вань Игуан был как в тумане, он уже полностью вжился в ситуацию, создаваемую Ли Мэйфэнь.
— Как у них здоровье?
— Хорошее, отец даже помогает старшему брату разводить рыбу, а мама — младшему пасти овец. Поначалу братья не хотели позволять им работать, но родители настаивали, потому что, если не работать, начнутся болезни.
— Родители в добром здравии, — это счастье для детей. Мои родители уже умерли, раньше жизнь была тяжелая, и хотелось им как-то помочь, но не имелось такой возможности, а сейчас жизнь наладилась, а родителей уже нет, так что вы счастливее меня.
— Счастливее или нет — это смотря с какой стороны подойти.
— А что вы понимаете под счастьем?
— Тут надо смотреть на ожидания человека. Если ожидания завышенные, их невозможно удовлетворить, и человек никогда не будет счастлив. А если ожидания невысокие, их легко удовлетворить и даже можно превзойти, и тогда человек точно будет чувствовать себя счастливым. Поэтому счастье — это удовлетворение ожиданий. Именно это и есть счастье.
— А вы счастливы?
Вань Игуан помолчал, словно погрузившись в воспоминания о прожитых годах, и ответил:
— Я был счастлив.
— Когда?
— Когда был рабочим на горно-металлургическом комбинате. В то время я был таким искренним и простым, хотел лишь быть передовиком производства, внести свой вклад в общее дело. А еще хотел жениться на девушке, которая не была бы родом из деревни, и все. Поэтому я изо всех сил работал и учился, был полон неисчерпаемого энтузиазма. Передовиком производства я стал, в жены взял дочь директора завода, и вот тогда я чувствовал себя совершенно счастливым и великим.
— А сейчас? Вы чувствуете себя несчастным?
Вань Игуан вздохнул:
— Это сложный вопрос. Иногда чувствую себя счастливым, а иногда — нет.
— А в чем счастье? И что вы имеете в виду под несчастьем?
— Не знаю. В общем, вопрос сложный. Эти два чувства смутны, приходят быстро и также быстро уходят, ни ухватить, ни удержать, — уклончиво ответил Вань Игуан. Его веки начали закрываться.
Ли Мэйфэнь увидела, что муж собирается уснуть:
— Эй, не спи!
Вань Игуан уже отключился, прямо сидя, и даже захрапел.
— Товарищ Вань Игуан! Вы не можете спать, мы же договорились, что вы не будете спать!
Ответом был лишь храп Вань Игуана. Ли Мэйфэнь пришлось подойти и потрясти его, но это было бесполезно. И тут она моментально придумала способ — сдавила его нос пальцами. Вань Игуан не мог дышать и проснулся.
— Если хочешь поспать, то сознавайся! Сознайся и спи дальше! — строго сказала Ли Мэйфэнь. Судя по всему, она решила отказаться от изображения теплых чувств.
— Не сознаюсь. Не сознаюсь, и все!
— Ты не сознаешься, хотя не спишь? Вот если бы тут была пыточная «тигровая скамья»[36] и я бы тебя на нее посадила, тогда бы мы посмотрели, сознаешься ты или нет!
— Это принуждение к показаниям посредством пыток, думаю, вы не посмеете.
Ли Мэйфэнь взглянула на часы на стене:
— Сейчас уже два часа ночи. Я не верю, что ты продержишься до утра. Давай договоримся: если ты заснешь, значит, сознался.
Вань Игуан поднял голову и выпятил грудь:
— Упорство — это победа! Продержусь до утра — значит, одержу победу!
Вань Игуан выкрикнул лозунг и взбодрился, словно ему вкололи тонизирующее средство.
Он и правда продержался до утра, не заснул и не признал свою вину.
Ли Мэйфэнь произнесла:
— Я преклоняюсь перед тобой, Вань Игуан. Но я-то знаю, что ты врешь, вот только поделать ничего не могу.
Вань Игуан довольно сказал:
— Искусственный допрос на меня не действует. Это кустарный способ. Если только не использовать высокие технологии.
Ли Мэйфэнь услышала его слова, и ее глаза сверкнули, словно она вспомнила о чем-то.
Вань Игуан обратился к Линь Хунъянь со всей серьезностью:
— Хунъянь, мы с тобой не сможем видеться какое-то время. Сегодня — наша последняя встреча.
— Да? — легко ответила Линь Хунъянь, продолжая играть в игру на мобильном телефоне, как будто слова Вань Игуана для нее были не важны.
Вань Игуан отобрал у нее телефон:
— Я серьезно говорю.
— В прошлый раз ты говорил, что хочешь со мной расстаться, а что в результате? Лишь до третьего этажа успел спуститься, не выдержал и вернулся.
Она протянула руку за своим мобильником.
Вань Игуан, естественно, не собирался возвращать ей телефон, он взял ее за плечи и развернул к себе лицом:
— Посмотри мне в глаза.
Линь Хунъянь увидела его тяжелый, страдающий взгляд:
— Что случилось?
— Жена меня подозревает. Даже не подозревает, а уже обнаружила, что у меня есть любовница. Все из-за укуса в твой день рождения.
— Я не специально, чтобы твоя жена обнаружила, — искренне ответила Линь Хунъянь, — это от любви и от ненависти.
— Я знаю. Жена сейчас следит за мной. Сегодня я оставил машину у Дома народных собраний, затем сел в автобус номер шесть до улицы Чаоянлу, а там взял мототакси и приехал сюда. Правда же, это напоминает, как подпольщики избавляются от преследования спецагентов? Просто ужас.
Линь Хунъянь помолчала, держа за руки Вань Игуана, и спросила, глядя ему в глаза, словно пытаясь понять, говорит ли он правду:
— «Какое-то время» — это долго?
— Два-три месяца, возможно, еще дольше, — вздохнул Вань Игуан, глядя на потолок. — В последнее время ходит много слухов о делах, связанных с коррупцией, в Чунцине произошел скандал с главой одного из районов Лэй Чжэнфу[37]. — Его взгляд переместился на Линь Хунъянь. — Ты видела?
Линь Хунъянь была сообразительной девушкой, тут же оттолкнула его руки и, гневно глядя на него, произнесла:
— Ты что хочешь сказать? Что ты — Лэй Чжэнфу, а я — Чжао Хунся[38], так? Оказывается, ты боишься не того, что тебя выдаст жена, ты боишься, что на тебя донесу я! Что я наврежу тебе, буду шантажировать, так? Так или нет?!
Вань Игуан нерешительно ответил:
— Нет.
— Наши с тобой фотографии, эротические фотографии, ты же сам и уничтожил, чего же ты боишься? — Она оглядела комнату. — Эта квартира записана на мое имя, но куплена на твои деньги. Если ты чувствуешь, что это небезопасно, продай ее! Я уеду на родину, сменю имя или уйду в монастырь и стану монашкой. А ты спокойно занимай свою чиновничью должность!
— Я боюсь не тебя, я боюсь партии и закона. Сейчас ведь взят курс на «строгое внутрипартийное управление и управление страной в соответствии с законом», быть чиновником все труднее и труднее. В нынешней ситуации таким, как я, можно спрятаться на какое-то время, но нельзя же скрываться всю жизнь.
— Ты ведь сейчас все время дома репетируешь допрос. И не только там, а даже со мной. Так чего же ты боишься?
— При любой подготовке всегда возможен промах, — сказал Вань Игуан. — Не стоит бояться тысячи предсказанных случаев, следует опасаться одного непредвиденного. В моем имени первые два иероглифа как раз и значат «непредвиденный случай». Как ты думаешь, счастье или нет то, что родители дали мне такое имя? К добру или нет? Эх, если счастье — то пронесет, а если беда — не спрячешься. Превращать несчастье в удачу — в руках человека, но вот решить, возможно ли это, может только Небо!
Линь Хунъянь вздохнула, глядя на любовника, в душе ее поднялась волна любви и сочувствия. Она легонько оттолкнула его:
— Иди домой, ступай пораньше. Если надо не видеться, значит, не будем, я смогу вытерпеть, я все смогу вытерпеть.
В этот момент в ее глазах засверкали слезы.
Естественно, они поцеловались на прощанье.
Уходя, Вань Игуан самоуверенно произнес:
— Мы еще увидимся!
В один из дней совершенно новый тип допроса ошарашил Вань Игуана.
Его жена Ли Мэйфэнь принесла детектор лжи.
Вань Игуан вошел в кабинет, переделанный под допросную, и обнаружил в нем новый прибор, напоминавший медицинский. И жена была одета не в прокурорскую форму, а в белый халат. Вань Игуану показалось, что он попал в процедурный кабинет больницы.
— Дорогая, почему вдруг сегодня ты решила измерить мне давление и сделать электрокардиограмму? Откуда ты знаешь, что у меня в последнее время высокое давление, и я чувствую себя истощенным и духовно, и физически? — Поначалу он даже обрадовался приятному сюрпризу.
Ли Мэйфэнь произнесла:
— Ты посмотри хорошенько, приглядись повнимательнее. Это — детектор лжи! А я — специалист по работе с ним.
Вань Игуан опешил.
— Ты же сам говорил, что домашние способы на тебя не действуют. Сегодня я буду тебя допрашивать с помощью детектора лжи. Посмотрим, как ты справишься с высокими технологиями. — Ли Мэйфэнь погладила полиграф, как верного и дорогого пса. — Я изучила материалы, точность показаний этого прибора составляет девяносто девять про центов. Если человек солжет, прибор это распознает. К тому же я больше десяти дней изучала, как им пользоваться, и даже провела эксперимент со своей подругой, все точно, правда точно!
Остолбеневший Вань Игуан произнес, запинаясь:
— Ты откуда… Где достала такую штуку?
— Пусть тебя это не волнует, у меня есть свои каналы. — Она снова погладила прибор, как собаку. — Американское производство. Можешь смело доверять ему.
Вань Игуан немного знал английский, он прочитал инструкцию на английском и примерно понял, как он работает, тем более что текст был продублирован на китайский. Он взволнованно и удивленно взглянул на жену:
— Ты уверена, что надо его использовать для допроса?
— Уверена. Если ты пройдешь этот тест, значит, ты уже закалился, превратился в трансформера. И тогда не только провинциальные прокуратура и комиссия по проверке дисциплины, но и Центральная комиссия по проверке дисциплины, и Генри Ли[39] из Америки не только не поймут, что ты — коррупционер, но, может, даже убедятся, что ты — неподкупный чиновник!
Вань Игуан стиснул зубы:
— Тогда я принимаю вызов. — Он сел, сделал вдох-выдох, обрел обычное душевное состояние. — Давай!
Ли Мэйфэнь начала манипуляции с прибором. Сначала, как было сказано в инструкции, она установила пластины электродов на груди, руках и пальцах Вань Игуана, надела на него специальные манжеты и зажимы. Затем она проверила кабель, соединявший электроды, манжеты, зажимы и основной электронный аппарат, после чего включила его.
На мониторе сразу же отобразилась информация о давлении Вань Игуана и его электрокардиограмма.
— Сейчас у вас нормальные пульс и давление, — сказала Ли Мэйфэнь.
— Естественно, — отозвался Вань Игуан, он казался даже довольным.
— Сейчас я задам вам десять вопросов, вам следует отвечать только «да» или «нет». Понятно?
— Понятно.
— Тогда начнем. — Ли Мэйфэнь смотрела не на Вань Игуана, а на монитор. — Вас зовут Вань Игуан?
— Да.
— Во время работы начальником управления по контролю за безопасностью на производстве получали ли вы взятки?
— Нет.
— Ваш сын, Вань Сяои, учится в Америке. Он получает полную стипендию?
— Да.
— Весь ваш доход легальный?
— Да.
— У вас имеется недвижимость в количестве больше двадцати квартир?
— Нет.
— Вы хороший человек?
— Да.
— Вы верите в коммунизм?
— Да.
— Вы счастливы?
— Да. Нет.
— Можно говорить только «да» или «нет».
— Да.
— Вы любите жену?
— Да.
— У вас есть любовница?
— Нет.
Десять вопросов были заданы, и ответы получены. Ли Мэйфэнь молча застыла, уставившись на цифры, высветившиеся на мониторе.
Вань Игуан сгорал от нетерпения и подошел поближе:
— Ну как?
Внезапно Ли Мэйфэнь сурово произнесла:
— Сядь!
Вань Игуан послушно вернулся на свое место. С волнением он смотрел на жену, словно собака, опасающаяся, что хозяин ее бросит.
— Вань Игуан, я сейчас скажу тебе результаты, — холодно, с кажущимся спокойствием сказала Ли Мэйфэнь. — Я задала тебе десять вопросов, и только на один ты ответил правду. Остальные девять ответов были ложью.
— А какой ответ был правдой? О, я знаю! Второй с конца — «Вы любите жену?», я ответил «да».
У него была быстрая реакция.
— Я спросила: «Вас зовут Вань Игуан?», и ты ответил «Да». Вань Игуан! Только этот ответ не был ложью!
Вань Игуан лишился дара речи. Словно истец или ответчик, который в душе все понимает, но никак не может смириться с приговором, он поднялся и запротестовал:
— Это… это… это… это неправда! Как это возможно? Это ошибка! Все сфабриковано и неверно!
— Вань Игуан, этот прибор не может лгать. Это же детектор лжи! Высокие технологии!
— У детектора лжи точность всего девяносто девять процентов, так? Ведь есть же еще один процент? И вот мой тест как раз и входит в этот один процент!
— Вань Игуан, а я еще думала, ты любишь меня. Кто бы мог подумать, что не только не испытываешь ко мне чувств, но еще и любовницу завел! — Ли Мэйфэнь не отреагировала на его вопрос о точности детектора лжи. — На самом деле я и сама понимала, что у тебя наверняка есть пассия, просто не хотела верить.
Ее глаза налились слезами, в них не было ненависти, лишь одна печаль.
Перед лицом прямолинейного и точного прибора, перед лицом горюющей жены Вань Игуан перестал бессмысленно отпираться. Он всего лишь хотел спасти — свою семью, собственную карьеру и жизнь.
Он плюхнулся перед женой на колени и ударил себя по лицу:
— Дорогая, я ошибся! У меня была любовница, но я уже порвал с ней! Полностью разорвал отношения. Обещаю, больше никогда не сделаю ничего, что обидело бы тебя. Гарантирую, буду предан нашему браку, буду любить нашу семью. Самое главное сейчас, дорогая, чтобы комиссия по проверке дисциплины и прокуратура ничего не нашли и чтобы не было суда. Обычного допроса я не боюсь, сейчас мне трудно справиться с вот этим аппаратом — детектором лжи. Давай вместе подумаем, как его обойти! Дорогая!
Увидев его раскаяние и выслушав жалобные мольбы, Ли Мэйфэнь смягчилась:
— Я не знаю, сам подумай.
— Давай попробуем еще раз? — предложил Вань Игуан. — Задавай одинаковые вопросы, много раз. Если один раз не получится, то попробуй еще один раз, десять раз, сто раз, тысячу раз, я не верю, что не смогу победить его!
— Это — бесчувственный аппарат, а не твоя жена.
— «Солнце вокруг озарило восток, на западе — снова дождь. Ты говоришь, непогожий день, — а день куда как погож!»[40] Разве не говорят, что ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой?
Ли Мэйфэнь смотрела, как ее бедолага-муж просит прощения, ищет спасительный выход, и думала: разве она сама не такая же бедолага? Они — товарищи по несчастью. Лучше уж действовать, чем предаваться бесплодным размышлениям. Ли Мэйфэнь снова подключила детектор и начала повторять:
— Вас зовут Вань Игуан?..
И вдруг случилось то, чего Вань больше всего хотел избежать и чего больше всего боялся.
На цинковой шахте «Лалан» произошла авария.
Получив сообщение, Вань Игуан сразу же помчался на шахту, находившуюся среди высоких гор за сто километров от Наньхэ. Естественно, он знал, что это было дочернее предприятие корпорации «Рудник Лунчан», юридическим лицом которого и председателем правления являлся Сян Бэйфан — человек, дававший ему больше всего взяток. Поэтому он на полпути позвонил Сян Бэйфану:
— Бэйфан, как там сейчас обстановка?
Из трубки раздался голос Сян Бэйфана:
— Брат Вань, я еще в Макао[41], в этот раз фортуна отвернулась.
— На шахте «Лалан» авария, а ты не собираешься возвращаться? Как ты можешь продолжать играть?
— Эта авария не первая, такое часто случается. Мой генеральный директор уже отправился туда, чтобы все решить.
— В этот раз все по-другому! Речь идет о жизни и смерти. Давай немедленно возвращайся!
Сначала причиной аварии назвали протечку воды, а она произошла из-за нарушения границ площади, разрешенной для добычи. Работы проводились под выработанным пространством, где скопилась вода. В результате проходчики пробили брешь в стене, разделявшей их шахту и выработанное пространство, что привело к аварии с ущербом в особо крупном размере. Под «особо крупным размером» имеются в виду человеческие жертвы от трех человек и более. Первым делом Вань Игуан, прибыв на место происшествия, поинтересовался у генерального директора корпорации «Рудник Лунчан» Хэ Бо:
— Сколько погибло человек?
Тот ответил:
— На настоящий момент нашли тела семерых, в шахте остались тридцать шесть человек, про которых ничего не известно.
Вань Игуан не осмелился проявить небрежность в этом деле и через провинциальное правительство сообщил о происшествии в Госсовет.
Руководители правительства провинции и государственного управления по контролю за безопасностью на производстве через семь часов прибыли на шахту «Лалан». Выслушав отчет, главный начальник выразил мнение: данная авария произошла из-за отказа владельцев шахты выполнить приказ соответствующих органов об остановке производства, на шахте проводились незаконные работы, добыча велась с нарушением разрешенных границ. Иными словами, халатность привела к серьезной аварии. Ответственные лица, начальник шахты, гендиректор, председатель правления — всех следовало арестовать, а потом провести расследование и узнать, кто их прикрывает. Расследование довести до конца, не допуская никаких поблажек!
У сидевшего на собрании Вань Игуана волосы встали дыбом. Он украдкой отправил Сян Бэйфану смс-сообщение: «Не приезжай!» Тот отозвался: «Брат Вань, я уже в пути, через полчаса буду на шахте». Вань Игуан отправил еще одно смс: «Уезжай! Чем дальше, тем лучше!»
Прошел день. Сян Бэйфан так и не появился, Вань Игуан вздохнул с облегчением. Он решил, что Сян Бэйфан ударился в бега и сейчас уже далеко.
На самом деле Сян Бэйфан не успел уехать далеко, он еще был в Наньхэ. Поначалу, услышав приказ Вань Игуана уезжать, он не захотел его слушаться, да и кто смог бы отказаться от миллиардного состояния и отправиться налегке в далекие края? А самое главное — он верил, что Вань Игуан сможет его прикрыть. И решил скрыться, только когда по телевизору услышал новость, что его объявили в розыск, но было уже поздно.
В аэропорту, на вокзале, на пропускных пунктах на шоссе — везде был вывешен приказ об аресте с фотографией Сян Бэйфана. За него обещали вознаграждение в сто тысяч юаней.
Оказавшись в безвыходном положении, Сян Бэйфан вспомнил об одном человеке, об одном укрытии.
Он постучал в дверь Линь Хунъянь.
Она была знакома с Сян Бэйфаном, но все равно изумилась:
— Директор Сян, откуда вы узнали, где я живу?
— Сестра, я сам выбирал эту квартиру в качестве подарка, естественно, я знаю, где она находится.
Линь Хунъянь произнесла:
— Неважно, кто ее дарил, вы сейчас не должны находиться здесь. Вам лучше уйти. Я знаю о ваших проблемах. Видела по телевизору.
— Но мне некуда идти, сестра, — сказал Сян Бэйфан. — Я не могу уехать из города и домой вернуться не могу. Боюсь селиться в гостиницу, и по телефону мне нельзя позвонить. Только у вас я могу спрятаться, укрыться на время, а когда все стихнет, я уйду.
— Вань Игуан знает, что вы здесь?
Сян Бэйфан покачал головой:
— Брат Вань сказал мне уехать, он, наверное, думает, что я уже сбежал.
— Ну, тогда вы тем более не можете тут остаться. Ваш брат Вань меня убьет, а вы больше не сможете быть друзьями.
— Пожалуйста, поверьте мне, сестра. Я хоть и развратник, но у меня есть принципы, есть границы. А именно — женщин своих друзей ни в коем случае не трогать!
— Если вы — друг брата Ваня, то уходите, не надо впутывать его. И не нужно оставаться у меня тут. Вознаграждение в сто тысяч юаней мне не требуется, так что будем считать, что вы здесь не появлялись.
Сян Бэйфан, увидев, что она твердо намерена его выгнать, вспылил:
— Милая Линь, не надо доводить дело до крайности. Ты понимаешь, что произойдет, если я сейчас выйду на улицу? Там полно полицейских, как только я выйду, меня точно сразу схватят. И знаешь, какие будут последствия? Меня спросят о том, кто меня прикрывает. А кто меня прикрывает? Вань Игуан. В каких мы с ним отношениях? У нас с ним альянс, как у США с Японией. Если Япония будет воевать, а Америка не прикроет, то она точно потерпит поражение. Если Вань Игуан не защитит меня, не сможет спасти меня, я сяду в тюрьму или даже лишусь головы. Но перед этим может так случиться, что я утащу еще одного человека за собой — того, кто должен был прикрывать мою спину. Ты — женщина Вань Игуана, само собой разумеется, ты должна помочь мне спрятаться. И, кроме того, — тут он показал пальцем на комнату, — эту квартиру я подарил Вань Игуану, а он — тебе. Всю отделку квартиры, мебель — это все покупал я. В целом я потратил на эту квартиру более трех миллионов. И что, мне нельзя тут пожить какое-то время, скажем, дней десять?
Выслушав жесткие и разумные доводы Сян Бэйфана, Линь Хунъянь решила, что упорствовать и опасно, и негуманно:
— Ладно, оставайтесь.
Она устроила Сян Бэйфана, вошла в спальню, закрыла дверь и окна и позвонила Вань Игуану:
— Игуан, приезжай скорее! Сян Бэйфан у меня, поселился и не уезжает.
Вань Игуан в этот момент уже находился в Наньхэ в своем кабинете. Он был поражен в самое сердце, словно услышал трагическое известие. В ярости он бросился к Линь Хунъянь.
Но на полпути Вань Игуан остановился, потом вбежал в общественный туалет, поразмышлял там какое-то время, и лишь оставшись в одиночестве, набрал номер Линь Хунъянь:
— Хунъянь, я не приду. Не могу прийти. Раз уж Сян Бэйфан у тебя, пусть поживет какое-то время. Сейчас ситуация такая — нам надо разработать запасной план, чтобы Сян Бэйфан, когда его схватят, не выдал меня. Давай ты вместо меня, нет, вместо прокуратуры допросишь его. Проведешь жесткий допрос, и посмотрим, выдержит ли он? Не выдаст ли меня?
В последующие два дня Вань Игуан в специально снятом для этой цели номере гостиницы управлял действиями Линь Хунъянь. Он дал ей указание допрашивать Сян Бэйфана, включив электропечку, давать ему только соленую воду, не позволять спать.
Результат был удовлетворительный: Сян Бэйфан признал свою вину, но ни слова не сказал про Вань Игуана.
Однако Вань Игуан все-таки не был абсолютно спокоен. Он позвонил Линь Хунъянь:
— Последний прием — используй против него свои женские чары. Посмотрим, как он справится.
Линь Хунъянь возмутилась:
— Вань Игуан, ну ты подлец! Ты меня за кого принимаешь? За шлюху? Хоть я и на содержании у тебя, но я не шлюха! Ты даже свою женщину согласен отдать, подлец ты или нет, как думаешь?
Вань Игуан опроверг ее обвинения:
— Я не считаю тебя шлюхой. Проститутки для Сян Бэйфана — не что-то редкое и необычное. И я не хочу, чтобы ты доводила дело до конца, просто притворись, что соблазняешь его. Посмотри, не в этом ли его слабость. Может ли он держать себя в руках с красивой девушкой? Если дотронется до тебя — сразу прекращай. Как только проявит слабость, мгновенно его останови. Помни: прекращай, как только дотронется.
Линь Хунъянь все равно не соглашалась:
— Да кто сейчас проводит допросы с помощью соблазнения? Только по телевизору агенты Гоминьдана таким образом допрашивают коммунистов.
— Я просто хочу со всех сторон испытать силу воли Сян Бэйфана, посмотреть, насколько сильна его решимость, надежен ли он…
В этот момент Линь Хунъянь повесила трубку.
Тем же вечером Линь Хунъянь пошла в ванную и специально не закрыла дверь, оставив небольшую щель. Журчание воды и пар непрерывно прорывались наружу, достигли гостиной и окутали Сян Бэйфана. Он подошел к двери ванной, чтобы ее прикрыть, но не удержался и заглянул внутрь. От увиденного в нем разгорелась похоть, выжигающая глаза. Обнаженное тело Линь Хунъянь напоминало нежный побег бамбука, очищенный от листьев, оно привлекало, соблазняло. Словно бык, он ринулся вперед, схватил Линь Хунъянь в объятия и начал целовать этот бамбуковый росток. Так как он не произнес ни слова, а в ванной комнате стоял густой пар, девушка сделала вид, что приняла его за Вань Игуана:
— Игуан, почему ты пришел только сейчас?
Сян Бэйфан подумал, что она ошиблась, и решил использовать это себе на пользу: все так же молча он продолжал целовать Линь Хунъянь. Она, делая вид, что отталкивает его, смущенно произнесла:
— Сян Бэйфан снаружи, нехорошо, если он увидит.
Сян Бэйфан продолжал делать свое дело.
— Игуан, ты слышишь меня? Вань Игуан! — громко сказала Линь Хунъянь.
Сян Бэйфан смело обнимал ее, трогал, он подумал, что если возбудит ее так, что она окажется на верху блаженства, то можно будет и раскрыть, кто он на самом деле. Просто поставить ее перед свершившимся фактом, когда, как говорится, из сырого риса уже будет сварена каша. Ей просто придется принять произошедшее. Женщины же часто так делают? К тому же ни телом, ни членом Вань Игуан не был лучше Сян Бэйфана. На сколько Вань Игуан старше? Сейчас он умоляет меня, боится меня. И если он хочет сохранить нынешнее положение и жизнь, ему надо за это чем-то расплатиться — например, отдать свою женщину.
Линь Хунъянь поняла, что не может позволить Сян Бэйфану продолжать, иначе это уже будет не часть плана, а ее моральные ценности и добропорядочность окажутся под вопросом, она предаст Вань Игуана:
— Сян Бэйфан, я знаю, что это ты, — спокойно и хладнокровно сказала она. — Отпусти меня.
Сян Бэйфан остолбенел, перестал ее трогать, но не отпустил, словно не мог остановиться.
— Покончим на этом. Если сейчас меня отпустишь, я ничего не скажу Вань Игуану, будем считать, что ничего не было.
Сян Бэйфан по-прежнему удерживал ее, не желая останавливаться.
— Сян Бэйфан, произнеси «сестра», и ты останешься настоящим мужчиной.
Сян Бэйфан поскрежетал зубами и наконец вытолкнул из себя слова:
— Сестра, прости!
Он медленно разжал объятия, а затем покинул ванную, обхватив голову руками.
Линь Хунъянь оделась, привела себя в порядок и вышла в гостиную. Она чинно уселась на диван на некотором расстоянии от Сян Бэйфана, который слушал телевизор, опустив голову. Оба молчали, как два министра иностранных дел, которым после разрешения противоречий требовалось время на то, чтобы восстановить хорошие отношения.
— Сестра, можно задать один вопрос? — внезапно спросил Сян Бэйфан.
Задавай.
— Почему… почему ты не закрыла дверь, когда мылась?
— Привычка. Я же обычно живу одна. А сегодня забыла, что ты тут сейчас.
— А вчера? И несколько дней назад? Почему ты закрывала дверь?
— Потому что вчера и несколько дней назад я не забывала.
— И еще один вопрос, сестра.
— Говори.
— Ты ведь точно знала, что это не Вань Игуан, а я, Сян Бэйфан, так почему ты позволила мне делать то, что я не должен был делать? И почему тогда не разрешила мне продолжить делать то, что я тем более не должен был делать?
— На самом деле, это два вопроса, но на оба я отвечу одной фразой: потому что вы, мужчины, все — скоты.
Позднее, разговаривая по телефону с Вань Игуаном, она еще раз повторила фразу про то, что «все мужчины — скоты».
Вань Игуан сразу все понял:
— Вот же сволочь этот Сян Бэйфан! — ругался он. — До какой стадии ты позволила ему дойти? Дотронулся и все? Да?
— Что сейчас-то делать? Выгнать его? Или позволить остаться здесь?
— Когда он вечером заснет, закрой дверь в спальню и запри на замок.
— И без твоих напоминаний уже заперлась.
— Пусть поживет еще пару дней. А я придумаю способ, как его выпроводить.
Прошло два дня. Вань Игуан позвонил Линь Хунъянь:
— Хунъянь, передай трубку Сян Бэйфану, мне нужно ему кое-что сказать.
Линь Хунъянь прошла из спальни в гостиную и протянула трубку Сян Бэйфану:
— Это Вань Игуан, хочет поговорить с тобой.
Сян Бэйфан с опаской ответил:
— Брат Вань!
— Бэйфан, эти несколько дней тебе пришлось терпеть неудобства. Хорошо ли заботится о тебе сестра?
Теплота в голосе Вань Игуана смягчила сердце Сян Бэйфана, он даже чуть не заплакал. Он посмотрел вслед повернувшейся, чтобы уйти в свою комнату, Линь Хунъянь и специально громко произнес:
— Хорошо, очень хорошо! Сестра — прекрасный человек!
— Ладно, ближе к делу. Вопрос вот в чем. Сейчас ты ведь не можешь уехать ни воздушным, ни наземным путем? За эти дни я приготовил все, чтобы отправить тебя по воде. Прямо сегодня вечером. В девять часов, пока народу везде еще много, выходи и отправляйся на причал в рыбацком порту на улице Цзянбинь. Там тебя будет ждать один человек. Я скажу Линь Хунъянь, чтобы она дала тебе бейсболку, наденешь ее, когда будешь выходить.
Сян Бэйфан был тронут до слез.
Ровно в девять вечера Сян Бэйфан пришел на причал в рыбацком порту. Его встретил лысый коротышка, который отвел его к моторной лодке.
На лодке находился другой коротышка — с ежиком на голове. Он сказал, чтобы Сян Бэйфан сел в центр лодки. Лысый отвязал веревку, сел в лодку и оттолкнул ее шестом от берега.
Лодка потихоньку удалялась от берега. Лысый и Ежик сидели с двух концов, а Сян Бэйфан — между ними посередине. Под ним было что-то твердое, и он чувствовал, что заднице как-то особенно холодно, и спина мерзнет. Сян Бэйфан потрогал, а потом присмотрелся — это был огромный камень. Он очень удивился — зачем в лодке камень? Для чего? А потом посмотрел на своих провожатых — с каменными лицами, но с глазами, в которых он увидел смерть. И тут он догадался, для чего нужен камень, — чтобы утопить его тело после убийства. И, воспользовавшись тем, что лодка еще была не слишком далеко от берега, он прыгнул в воду и поплыл к причалу.
Лысый и Ежик развернули лодку и помчались за ним. Лысый, сидевший на носу, безостановочно лупил бамбуковым шестом по плывущему Сян Бэйфану, но все время чуть-чуть, но промахивался, никак не мог попасть по голове.
То, что Сян Бэйфан каждую неделю по восемь часов занимался плаванием, спасло ему жизнь. Он первым добрался до берега, выбрался из воды и помчался прочь изо всех сил.
Лысый и Ежик следовали за ним по пятам. Промокший до нитки Сян Бэйфан, как сумасшедший, мчался туда, где был свет. Бежать на свет — это то, что отличает нормального человека от сумасшедшего. Он выскочил на проспект Цзянбинь, здесь повсюду царило оживленное веселье, ездили машины, но никто не обращал внимания на одного беглеца и двух преследующих его кровожадных людей.
Сян Бэйфан вспомнил, что полицейский участок недалеко, и помчался в то самое место, от которого собирался сбежать.
В двух метрах от ворот полицейского участка Сян Бэйфан остановился, обернулся и посмотрел на своих преследователей. Они больше не бежали за ним, а стояли метрах в трех от него.
Тяжело дыша, он махнул рукой, подзывая к себе этих людей, собиравшихся убить его:
— Идите сюда! Подходите!
Лысый с Ежиком понимали, что он пытается завлечь их в ловушку, не приближались, но и не удалялись. Их противостояние напоминало схватку человека и собаки.
— Вас нанял Вань Игуан, эта скотина, чтобы убить меня? — прорычал Сян Бэйфан. — Имел я всех его родственников до восьмого колена! Сколько денег я ему отдал, раскормил гада, а он нанял людей убить меня! Да я, мать вашу, пойду с повинной, лучше уж сдамся, но зато проживу какое-то время!
Дежуривший на воротах охранник услышал шум, вышел и крикнул:
— Чего разорались? Не знаете, что ли, что это полицейский участок?
Сян Бэйфан обернулся и подошел к охраннику:
— Я — Сян Бэйфан, председатель правления корпорации «Рудник Лунчан», я пришел с повинной.
Охранник взглянул на Сян Бэйфана и произнес:
— Вы ошиблись, здесь юг, а не север[42].
— Меня хотят убить, сами посмотрите! — Он повернулся и потянул охранника за собой.
Но Лысого и Ежика уже и след простыл.
Ничего не поделать. Охранник покачал головой и собрался вернуться в дежурное помещение, но Сян Бэйфан удержал его.
Охранник наклонился, чтобы выдернуть руку и оттолкнуть Сян Бэйфана.
Тому ничего не оставалось, как изо всех сил ударить охранника кулаком.
Вань Игуана забрали люди из прокуратуры во время небольшого перерыва в докладе. Он вышел из туалета, только застегнул молнию на штанах и собирался помыть руки, как рядом оказались два прокурора, показали свои удостоверения и взяли его в тиски.
Сотрудники госуправления по контролю за безопасностью на производстве ждали, когда их начальник вернется и закончит читать свой доклад, но его все не было. В конце концов к ним вышел заместитель начальника. Сияя от радости, он объявил:
— Сегодняшний доклад был чрезвычайно успешным, очень впечатляющим. На этом все. Собрание окончено!
Комната для допросов в прокуратуре сильно отличалась от домашней. Об этом Вань Игуан не подумал. Когда он уселся на стул, первое, на что он обратил внимание, — обстановка. Здесь все было слишком примитивное, убогое: всего один стол, три протертых стула и старый компьютер.
Но какое это имело значение? Вань Игуану было наплевать на обстановку. Он был давно готов, закалил несокрушимую волю.
Двое полицейских, допрашивавших Вань Игуана, были приветливы: мужчина предложил сигарету, а девушка налила воды.
Вань Игуан отпил глоток:
— У этой воды неправильный вкус.
Полицейский покрутил в руках свою чашку:
— Но мы с вами пьем одну и ту же воду.
— Почему вы не дали мне соленую воду?
Девушка-полицейский слегка опешила, потом ее лицо снова смягчилось, словно она поняла, что имел в виду Вань Игуан:
— Вы что, думаете, мы вас сейчас будем пытать на «тигровой скамье»? Но ведь вы как раз и есть «тигр»[43].
— Я не тигр! — произнес Вань Игуан.
— Вы лжете, — отозвался полицейский.
— Если вы полагаете, что я вру, принесите детектор лжи, посмотрим тогда, лгу я или нет.
Девушка-полицейский сказала:
— А зачем нам использовать детектор лжи? Нам без надобности.
— Если вы не используете детектор лжи, то не надо голословно обвинять меня во лжи.
Мужчина-полицейский достал карту памяти, показал ее и произнес:
— Нам и этого достаточно.
Он вставил карту в компьютер, а затем мышкой кликнул на видеопроигрыватель.
На экране, развернутом в сторону Вань Игуана, появилось видео, как Сян Бэйфан дает ему взятки.
Каждый факт и каждая сумма записаны были на видео со звуком и производили сильное впечатление.
После окончания видео Вань Игуан сказал:
— Протестую, это фальшивка!
Полицейский отозвался:
— Это было записано лично Сян Бэйфаном. Каждый раз, когда он приносил вам взятку, он использовал портативную скрытую камеру, — тут он достал очки, — а конкретно — шпионскую камеру в очках, — он указал на очки, — вот тут сама камера, вот сюда вставляется карта памяти, а вот здесь — разъем для зарядки. Вы видели Сян Бэйфана в этих очках?
— Вот же ублюдок! Когда он приходил в этих очках, я думал, что он просто прикидывается интеллигентом, а он — настоящий волк в очках!
Вань Игуан был подавлен.
Год спустя Вань Игуан и Сян Бэйфан встретились в тюрьме города Наньхэ. Они предполагали, что действительно могут встретиться в главной тюрьме города с лучшими методами охраны и прекрасной инфраструктурой. Мысленно они представляли, что встреча эта произойдет случайно в туалете. При встрече недруга глаза загорятся гневом, Вань Игуан засунет голову Сян Бэйфана в унитаз, а тот будет яростно пинать Ваня по нижней части тела. Один хотел отомстить за предательство, другой — за попытку убийства. В общем, они дрались бы до крови, не на жизнь, а на смерть.
Но реальная встреча произошла неожиданно для обоих. Они столкнулись на баскетбольной площадке. Был государственный праздник — День образования КНР, в тюрьме проводились праздничные мероприятия, среди которых был баскетбольный матч. Шла борьба за первое и второе место, сражались «бессрочная» и «срочная» команды. «Бессрочная» команда состояла из людей, приговоренных к пожизненному заключению, а «срочная», естественно, из тех, у кого срок определен. Вань Игуан был защитником у «бессрочной» команды, а Сян Бэйфан — нападающим у «срочников».
Вань Игуан и Сян Бэйфан увидели друг друга, когда команды построились и вышли на поле. Они не поздоровались и, когда команды обменивались рукопожатиями, руки друг другу не подали.
Во время матча им неизбежно приходилось сталкиваться. Один — защитник, другой — нападающий, один забивает, другой отбивает. Время от времени их тела соприкасались, сталкивались, конечно, были и нарушения правил, но технические нарушения.
Для Вань Игуана и Сян Бэйфана победа и поражение были уже не важны, главным было то, что они отбросили былую неприязнь и стали относиться друг к другу доброжелательно.
И действительно, когда матч закончился, они пожали друг другу руки. Кто был первым — неважно, главной была возможность перекинуться парой слов.
Вытирая пот, они сидели на баскетбольной скамье.
— А ты похудел, — сказал Сян Бэйфан Вань Игуану.
— Я стал здоровее, чем раньше.
Сян Бэйфан обвел взглядом тюрьму:
— Эта тюрьма все-таки неплохая, новая, хорошо оснащенная и многофункциональная, если бы еще был бассейн — вообще идеально было бы.
— Когда строилась эта тюрьма, я ее проверял. Подрядчик давал деньги, но я не взял. И несмотря на это все равно признал ее лучшей. А вот сейчас думаю — откуда я мог знать, что однажды попаду сюда? Если так рассудить, то я дальновидный, у меня есть дар предвидения.
Договорив, Вань Игуан рассмеялся.
Сян Бэйфан тоже не выдержал и улыбнулся.
В этот момент мимо них прошла группа начальников с проверкой, все были бодры и энергичны, на их лицах играли улыбки, они быстро ходили туда-сюда.
Вань Игуан произнес:
— Если бы ты не донес на меня, не дал показания против меня, я сейчас был бы среди них.
— Кто ж тебя просил нанимать людей, чтобы меня убить? Ты проявил бесчеловечность, и мне пришлось поступить бесчестно.
Вань Игуан вздохнул:
— Сейчас уже поздно раскаиваться. Где же в этом мире продают лекарство от раскаяния?
— Брат Вань, да даже если бы продавали, мы бы купить не смогли. Мы все проиграли, все ушло на возмещение убытков.
Увидев, что Сян Бэйфан упал духом, Вань Игуан почувствовал, что не должен показывать ему свое пораженческое настроение и отчаяние, нужно проявить уверенность и дать надежду:
— Бэйфан, мы были друзьями в прошлом, а сейчас соседи по тюрьме, товарищи по мячу, баскетбольному мячу. Давай вместе приложим усилия к исправлению, начнем новую жизнь, хорошо?
И два воняющих потом мужика дали друг другу «пять» и закричали: «Ееее!»
В тот же день в женской тюрьме Ли Мэйфэнь познакомилась с Линь Хунъянь. Они встретились в первый раз, но казалось, что уже давно были знакомы.
Дело было так: в женской тюрьме тоже проводили праздничные мероприятия, и сюда тоже пришли руководители с инспекцией. Главным пунктом, кульминацией празднований был вечер художественной самодеятельности.
Умевшая петь и танцевать Линь Хунъянь стала главным действующим лицом выступления: она вела концерт, пела соло, руководила танцами, была ослепительна, словно звезда.
Ли Мэйфэнь была гримером на этом вечере. Делая макияж Линь Хунъянь, она сначала не была уверена, что эта молодая красавица — любовница мужа, это было лишь предчувствие. Когда та вышла на сцену, Ли Мэйфэнь спросила ее подругу:
— Как эта девушка сюда попала?
— Укрывала беглого преступника и вместе с любовником планировала убийство человека.
— А она тебе не говорила, ее любовника зовут не Вань Игуан?
Подруга ответила вопросом на вопрос:
— А ты откуда знаешь?
Когда Линь Хунъянь закончила выступление и пришла за кулисы, Ли Мэйфэнь сама подошла к ней и прямо сказала:
— Линь Хунъянь, я — Ли Мэйфэнь, жена Вань Игуана. Здравствуй!
Линь Хунъянь замерла в изумлении, а потом отозвалась:
— Много о вас слышала, приятно познакомиться!
Две ненавидевшие друг друга женщины поприветствовали друг друга.
— Мне дали десять лет, а тебе? — спросила Ли Мэйфэнь.
— Тоже десять лет, — ответила Линь Хунъянь.
— Но ты моложе меня. Когда ты выйдешь, тебе будет всего тридцать с небольшим, а мне — за пятьдесят.
— Вы — старшая сестра, а я — младшая.
— Да, а как еще? Давай отныне называть друг друга сестрами?
— Сестра Ли, вы ненавидите меня?
— Когда-то ненавидела.
— А я вам завидовала.
— Завидовала мне? Я ведь старая и некрасивая, а ты — молодая, симпатичная, это я должна тебе завидовать.
— Зато у вас были имя и статус, а у меня нет.
Ли Мэйфэнь взяла Линь Хунъянь за руку и с теплотой в голосе произнесла:
— Сестра, сестричка, имя и статус — это всего лишь имя и статус, а вот что важнее всего — чтоб тебя любили.
В этот момент Линь Хунъянь опять позвали на сцену.
Она собралась уходить и напоследок сказала Ли Мэйфэнь:
— Сестра Ли, если была любовь, то оно того стоило. — Она приготовилась петь для зрителей, но перед этим произнесла: — Уважаемые руководители! Приветствуем вас в нашей женской тюрьме. Благодарим, что навестили нас, преступниц, вставших на путь исправления. Сейчас я спою для вас песню народа
Звонкие и красивые звуки этой песни пересекли границы тюрьмы и взметнулись высоко в небо…
Ху Цзиньшуй стремительно скатился с кровати на пол. В его массивном теле зияли девять ножевых ран, из-за чего он напоминал нефтепровод, в котором образовались утечки. Мелкие капли крови с силой брызнули фонтанчиками на пожелтевшую москитную сетку, сухую циновку, темный потолок и бледное лицо Хуан Яна. Хуан Ян сжимал в руках нож, с которого стекала кровь. Звук, с которым вязкие капли падали на пол, напомнил ему стук дождя, шедшего всю ночь, когда на рассвете последние несколько капелек ударяются о зеленовато-серую черепицу.
Вскоре из Ху Цзиньшуя вытекла вся кровь, тело постепенно опало. Нужно было еще кое-что доделать. Хуан Ян снова занес нож, в этот раз с трудом, — руку, казалось, пришлось вытаскивать из липкого теста. Когда рука поддалась, Хуан Ян резко ее опустил и отрубил Ху Цзиньшую мужское достоинство. Хуан Ян взвесил его в ладони — даже пары лянов[44] не будет — и подкинул вверх, сделал несколько взмахов ножом и разрубил причиндалы Ху Цзиньшуя на мелкие кусочки, которые закружились в воздухе, как лепестки цветов.
Оказывается, превратить живехонького человека в молчаливый труп так легко. Из горла Хуан Яна вырвался неприятный смешок, напоминавший карканье старой вороны в горах. Хуан Яна этот звук напугал, но удержаться от смешка не получилось, и возникло ощущение, будто бы хохотнул какой-то другой человек, спрятавшийся внутри его тела. На фоне этого смеха ночь показалась еще более безмолвной. Хуан Ян выскочил за дверь и нырнул в прохладные сумерки. Мир снаружи окутал белесый туман. Капельки воды разъедали тело, проникали в поры, действовали как снотворное. Внезапно веки Хуан Яна налились такой тяжестью, что их невозможно было разомкнуть, походка стала нетвердой, он не различал предметы вокруг. Наконец ноги обмякли, и Хуан Ян рухнул на землю.
Этот сон не мог продлиться долго. Когда Хуан Ян пробудился, вокруг сгустилась тьма. Он распрямился, оцепенело просидел три минуты. Содеянное им промелькнуло перед глазами, как электрическая вспышка, снова все ожило, стало даже ярче. Хуан Ян поднес руку к носу: между пальцами чутко, словно дождевой червь, прятался запах свежей крови. Хуан Ян задрожал всем телом, да так, что поднял облачко пыли под ногами. Он вскочил и помчался прочь под стрекот сверчков в ночи. Нужно было найти реку, только вода сумеет смыть с него пугающий запах крови и успокоить взбудораженную душу.
Он не мог определить, как далеко убежал, когда перед глазами возникла речка, которая, спрятавшись среди лесных зарослей, с журчанием несла свои воды с запада на восток. Хуан Ян даже не стал проверять, глубоко там или мелко, а просто прыгнул. Ледяная вода накрыла его с головой. Хуан Ян широко открыл рот, и туда тут же набились водоросли, вонючие и скользкие. Рыбки слизали грязь с его ног, вода вымыла кровь из пор. Хуан Ян медленно всплыл на поверхность, светло-желтый лунный свет погладил его тощее тело, а кожа стала такой же чистой и мягкой, как у младенца. Свежий ветер обдувал лицо, ночь была очень тихой, она тоже уснула, и в этой дреме Хуан Ян ощущал себя так, словно бы ничего и не произошло и он ничего-то не натворил.
Но это невозможно. Нож уже вонзился в тело, кровь уже вытекла наружу. Ничего назад не воротишь, и река несет свои воды только вперед. Хуан Ян подумал, что теперь ему придется бежать, бежать, не оборачиваясь.
В предрассветных золотистых лучах Хуан Ян увидел шоссе, которое тянулось вдоль берега, повторяя изгибы реки.
— Братец, ты куда едешь?
— В Хуапин.
— Подвези меня.
…
— Отец, куда направляешься?
— В Цзычжулинь.
— Подбрось меня.
…
— Дядя, ты куда путь держишь?
— В Бахэчжэнь.
— А где это?
— Ой, далеко, триста километров отсюда.
— Мне чем дальше, тем лучше. Слушай, я сяду в кузов, подкинь меня, ладно?
Дорога дальняя, с попутчиком веселее. Шофер покивал и разрешил Хуан Яну запрыгнуть в грузовик. Хуан Ян вскарабкался в пустой кузов, уселся, уткнулся лбом в колени и, обхватив голову руками, уснул. Он ехал уже месяц не останавливаясь, сменил множество видов транспорта, включая грузовики, рейсовые автобусы, тракторы, и даже проехал на телеге, запряженной волом. Колеса вращались, клубилась желтая пыль, и Хуан Ян уезжал от родного Поюэ все дальше и дальше. Сейчас Поюэ казался призрачным краем, как пустующая новостройка-многоэтажка. В его городке текла река, полноводная в любое время года, и пусть даже по обе стороны улочек росли нежно-зеленые манговые деревья, летом усыпанные оранжевыми плодами, аромат которых разливался на сотню ли. Пусть даже от красоты здешних мест у приезжих перехватывало дух от восторга, все равно Поюэ — призрак, словно окутанный мелкой изморосью, не дававшей воспоминаниям Хуан Яна приблизиться к нему.
Когда Хуан Ян бодрствовал, он чаще всего думал о своей матери Лю Ланьсян. В его воображении мать всегда делала одно и то же: сидела, сгорбившись, в темной комнате и утирала слезы. Он думал: как матери не плакать? Стропила в доме скоро древоточцы в труху превратят, денег нет на новые, цементный завод, на котором она пахала всю жизнь, обанкротился, а тут еще и сын стал убийцей. Лю Ланьсян, кроме как вытирать слезы, больше особо ничего и не делала.
Время от времени Хуан Ян думал и про Ху Цзиньшуя. Тот представал перед ним как живой: красноватое лицо, усеянное прыщами, грубый голос. Ху Цзиньшуй размахивал руками, шлепал губами, будто читал кому-то нотации. Давно ему пора было сдохнуть. Хуан Ян ни капли не жалел, что убил Ху Цзиньшуя. Стоило вспомнить, как он свел счеты с Ху Цзиньшуем, и его охватывал неописуемый восторг. Хуан Яну казалось, что этот поступок стал своеобразной инициацией, самым значимым событием за все двадцать лет его жизни.
Ху Цзиньшуй и Хуан Ян были погодками, хотя по их внешности и не скажешь. Ху Цзиньшуй выше Хуан Яна на полголовы, стоило ему вступить в пору возмужания, как на подбородке выросла борода, густая, как дикая трава в поле. Он не упускал ни единой возможности оголиться, например, во время игры в баскетбол Ху Цзиньшуй сразу же скидывал на площадке рубашку, демонстрируя темные продолговатые мышцы. Чтобы привлечь еще больше взглядов, он частенько неправильно перехватывал подачу, неуклюже и бессмысленно разыгрывал с соперником спорный мяч, в итоге судья останавливал игру и заставлял их начать заново. На площадке Ху Цзиньшуй ощущал, что все девушки испепеляют его взглядами, и эта пылкость сконцентрирована на его развитых грудных мышцах и крепком брюшном прессе. Разумеется, можно по отдельным признакам составить общую картину, и девушек, которые думали о нем, было еще больше, чем тех, кто смотрел. Ничто не доставляло Ху Цзиньшую большего удовольствия, ему было плевать, выиграет он в итоге или проиграет.
То, чем гордился Ху Цзиньшуй, для Хуан Яна стало причиной для самобичевания. Все местные хором твердили, что Хуан Ян похож на мать. В народе мальчик, похожий на мать, считается подающим большие надежды. Однако женственность облика Хуан Яна была слишком очевидной: белая нежная кожа, алые губы, узкие плечи. Самое ужасное — когда пришла пора появиться бороде, у Хуан Яна ни одной волосинки не выросло, даже не проклюнулось. Глядя на поросль на подбородках товарищей, Хуан Ян заволновался. Он услышал, что если почаще проводить по коже бритвой, борода начнет расти. Он украл у матери из корзинки десять юаней, купил бритвенный станок и упаковку лезвий и скоблил лицо до тех пор, пока лезвия не тупились и не ломались. Кожа воспалилась, но борода так и не подумала вырасти.
Ху Цзиньшуй заявил, что у Хуан Яна волосы не растут не только на лице, но и пониже, и когда он говорил об отсутствии волос, его лицо кривилось в злой усмешке. Сказано это было перед всем классом, и некоторые одноклассники возразили, мол, не видел, так и нечего напраслину возводить. Ху Цзиньшуй воодушевился и поманил Хуан Яна рукой. Хуан Ян напрягся и отступил на пару шагов, но Ху Цзиньшуй выпучил глаза и хмыкнул. Такое впечатление, что это властное хмыканье потянуло Хуан Яна, и он, понурив голову, подошел к Ху Цзиньшую, а тот одним ловким движением сдернул с Хуан Яна брюки, обнажив промежность. Поскольку Хуан Ян никогда не носил трусов, теперь его «петушок» подрагивал, и действительно, в паху не было ни одной волосинки. Хохот одноклассников накатывал волнами. Ху Цзиньшуй похлопал Хуан Яна по плечу, словно бы похвалил за то, что они совместными усилиями выполнили какое-то выдающееся задание. «Хуан Ян, ничего страшного, главное, что достоинство отросло, а так мы и без группы прикрытия всех отымеем», — пошутил Ху Цзиньшуй.
Это был не первый раз, когда Ху Цзиньшуй сдергивал с него штаны, и Хуан Ян понимал, что не последний, — это уже стало для него забавой. Когда наконец это кончится? Разве что когда Ху Цзиньшуй сдохнет, подумалось Хуан Яну.
Ху Цзиньшуй разболтал всем еще один секрет: у Хуан Яна одно яичко большое, а второе маленькое. Это правда так. В четырнадцать лет у Хуан Яна воспалилось яичко. Лю Ланьсян отвела его в местный санитарный пункт к врачу. Там работала Пи Ушуан, которая совмещала должность врача и начальника санитарного пункта, а еще она была мамой Ху Цзиньшуя. Если бы тогда Хуан Яну покололи две недели пенициллин, то с воспалением справились бы, однако у Лю Ланьсян не было денег. Лю Ланьсян сидела в кабинете Пи Ушуан и умоляла: «Сделайте сыну противовоспалительные уколы, я потом принесу деньги». Вообще-то Пи Ушуан с Лю Ланьсян открыто не враждовала, однако поговаривали, что ее мужа, главу поселкового народного комитета Ху Даго, с Лю Ланьсян связывают какие-то непонятные взаимоотношения. Но разве же Пи Ушуан не знала, что за фрукт ее супруг?! Она не осмеливалась скандалить с Ху Даго, зато давно таила ненависть к Лю Ланьсян. Пи Ушуан заявила:
— Мы государственное учреждение, а не частная лавочка, в кредит не обслуживаем! Как это у такого взрослого парня вдруг да заболело срамное место?! Небось занимался чем-то постыдным. Тогда и поделом!
Лю Ланьсян и в обычных ситуациях не слишком умела красиво говорить, а тут, услышав язвительное замечание Пи Ушуан, и вовсе стушевалась, рассердилась и потащила сына за руку прочь из санитарного пункта. Без противовоспалительных уколов Хуан Ян кричал от боли, зажимая руками пах, а у матери от его криков сердце разрывалось. Лю Ланьсян говорила: «Я бы лучше умерла, чтоб только не слышать твоих криков, я уже достаточно пожила».
Мать весь день талдычила, что хочет умереть, и до того прониклась этой идеей, что посреди ночи откинула одеяло Хуан Яна и заявила:
— Сынок, а давай вместе отправимся к папке?
Глаза Лю Ланьсян блестели, как два блуждающих огонька. Хуан Ян испугался и сжался в комочек:
— Мам, я не хочу умирать, я не хочу умирать…
Лю Ланьсян сказала:
— Не бойся, там, думаю, неплохо, раз уж твой папка ушел и не вернулся, бросил нас с тобой.
Хуан Ян испугался еще больше, он соскочил с кровати и плюхнулся на колени перед матерью:
— Я не хочу умирать и не хочу, чтобы ты умерла.
Лю Ланьсян оцепенела, потом вздохнула, потрепала сына по макушке и спокойно вернулась в свою постель.
Хуан Ян лежал в кровати и боялся уснуть, он тайком следил за матерью в страхе, что она не оставила мысли отправиться вслед за мужем. В тот момент Хуан Ян особенно скучал по своему отцу Хуан Цао. Если бы он не умер, они жили бы иначе. Во время сильного пожара в гроте Бай-няо в Поюэ всех кадровых работников отправили тушить пламя. Хуан Цао был всего лишь дворником при поселковом комитете, но тоже увязался с остальными. Пожар распространялся по ветру, и тут вдруг ветер резко поменял направление, и Хуан Цао, оказавшийся среди кустов и стогов полевой травы, сгорел заживо. Когда Хуан Цао удалось вытащить из огня, он уже полностью обуглился. Лю Ланьсян рыдала, обнимая то, что осталось от мужа, и только несколько дней спустя разжала руки и позволила родственникам заняться похоронами. Хуан Яну было всего восемь. Ему на голову намотали белую траурную повязку, и мальчик громко ревел, разевая рот, в котором отсутствовали передние молочные резцы.
Хуан Цао не был устроен на работу официально, поэтому поселковый комитет выплатил за его смерть символическое пособие. Лю Ланьсян же считала, что муж пожертвовал собой во благо страны и для всеобщей пользы, поэтому снова и снова обращалась к председателю поселкового комитета с просьбой решить вопрос о пенсии. Председатель поселкового комитета слыл большим мастером по соблазнению женщин, а Лю Ланьсян в его глазах была легкой добычей. Увидев, что она еще и довольно-таки симпатичная, Ху Даго уложил ее прямо в кабинете, а потом, даже рук не помыв, выписал бумагу о выплате ей от поселкового комитета ежемесячного пособия по потере кормильца в сумме двадцать девять юаней. Но Лю Ланьсян предписывалось получать его подпись, только после этого ей выдавали деньги. Каждый месяц Лю Ланьсян с этой бумагой шла в поселковый комитет, а потом сидела на заднем дворе на пороге дома и снова и снова нашептывала, обращаясь к солнцу: «Чтоб ты, Ху Даго, без потомства остался…»
Хуан Ян выпрыгнул из машины, и колени у него подогнулись. Он подвернул штанины и обнаружил, что на ступнях вздулись волдыри. Он скинул промокшие кроссовки: на подошвах образовался толстый слой белесой отмершей кожи. Это от долгого сидения в машине, результат того, что ноги не касаются земли. Лицо Хуан Яна стало еще пухлее, чем раньше, и это опять же результат недосыпа и недоедания. Хуан Ян шлепнулся на землю, растер подошвы, потянул шею и осмотрелся. Здесь не было гор, местные жители общались на каком-то птичьем наречии и передвигались очень быстро. Что это за место? Хуан Ян подумал: раз уж я не знаю, где оказался, полиция тем более не догадается, где я.
При этой мысли Хуан Ян замедлил шаг, ему не хотелось никуда торопиться. Он купил карту, нашел на ней родной городок и обвел кружком. Кружок олицетворял Поюэ. Хуан Яну все равно, куда идти, лишь бы держаться подальше от него.
Хуан Ян стал подрабатывать чернорабочим: иногда носильщиком на вокзале, иногда грузчиком на пассажирской станции. Ему нравилось трудиться в этих местах — можно было заработать деньги и сразу же исчезнуть. Когда приходили наниматели, Хуан Ян протискивался в первые ряды таких же, как он, чернорабочих, без конца подпрыгивал на месте и кричал что есть мочи: «Меня наймите! Меня!» Однако работодатели не спешили нанимать Хуан Яна, они выбирали из толпы высоких, мускулистых парней. Но Хуан Яну хватало и того, что упускали другие. В работе Хуан Ян не щадил сил. Если приходилось пахать под палящим солнцем, то остальные прикрывали голову шапками, а Хуан Ян шапку не надевал, а частенько еще и раздевался до пояса. Он надеялся, что под солнцем лицо загорит, а белые телеса превратятся в покрытые темной кожей мышцы. Сначала было тяжело, обгоревшая кожа слезала пластами, но новая была такой же белой, как и раньше. Однако перед его упорством кожа сдалась, не захотела больше мучиться и постепенно потемнела.
Обычно Хуан Ян водился с другими местными разнорабочими. Они жили в незаконно сооруженных бараках на окраине города по двадцать человек. Ночью здесь воняло по́том, немытыми ногами, раздавался громкий храп, в бараке становилось очень жарко. Хуан Яну даже сны перестали сниться. Зато в таких местах было безопасно, поскольку всех жильцов объединяло одно желание — заработать. Никто не допытывался, откуда ты и как тебя зовут.
Несколько раз ему попадался старик по имени Чжун Бо. Во время перерыва он частенько угощал Хуан Яна сигаретами. Хуан Ян закуривал, делал две-три затяжки, во рту тут же скапливался тяжелый сигаретный вкус. Хотя Хуан Ян и не понимал, в чем суть курения, он упорно учился. Чжун Бо нравилось говорить с ним о житейской мудрости. Основными темами были: не надо открывать бабам свое сердце, не надо завидовать городским, не надо думать, что ты особенный, и так далее. Хуан Яна наиболее интересовала тема «не надо думать, что ты особенный», созвучная нынешней его ситуации. Чжун Бо рассказывал: «Когда я был молод, проходил как-то раз мимо пруда, где выращивали рыбу, и некоторые рыбки то и дело выпрыгивали из воды. Так я и возомнил, что я необычный. А когда я поднимался в горы, меня обдувал свежий ветерок, и я еще больше утвердился в собственной незаурядности, решил, что бог смотрит на меня как на избранного, и мне предстоят великие дела. Глазом не успел моргнуть, как минуло несколько десятков лет, и только тут я обнаружил, что в моей жизни не произошло ничего из ряда вон выходящего, и я с головы до пят простой смертный».
Хуан Ян верил сказанному Чжун Бо и его мировосприятию, но его мучили сомнения, и он спросил у Чжун Бо:
— А если какой-то человек совершил убийство, у него еще есть возможность стать простым смертным?
Чжун Бо без лишних раздумий отрезал:
— Нет! Как может убийца стать простым смертным? Пусть даже у него заурядная внешность, но вот душа не такая, как у обычного человека…
Когда Чжун Бо произносил эти слова, он выглядел как тот, кто постиг суть жизни. Однако увидев, что приближается очередной работодатель, он тут же выкинул сигарету и со скоростью, какой и молодые позавидуют, рванул вперед. Хуан Яну жалко было выбрасывать сигарету, он сделал еще пару затяжек, а Чжун Бо уже ушел за работодателем. Хуан Ян подумал, что надо не просто полюбить эти грубые сигареты, но и стать таким, как Чжун Бо.
Время от времени Хуан Ян роскошествовал и позволял себе ночь пожить в гостинице, ведь там можно было принять горячую ванну, выстирать одежду и сладко выспаться. Тогда-то ему снова, как по расписанию, снился тот самый сон: лезвие блестит холодным блеском, раз удар, два удар, три… всего девять… Нож порхает как бабочка. Ху Цзиньшуй быстро скатывается с кровати, в его массивном теле пламенеют девять ножевых ран…
Когда ему приснился этот сон в первый раз, Хуан Ян пробудился в холодном поту. Он не понимал, почему произошедшее без каких-либо изменений разыгрывается во сне. Он достал нож, спрятанный под подушкой, и внимательно рассмотрел: клинок был белоснежным, а ближе к ручке тянулась маленькая бороздка, в которую набилась какая-то грязь. Хуан Ян считал, что эта грязь — кровь и душа Ху Цзиньшуя. На нож налипла душа Ху Цзиньшуя, а еще той ночью его душа выскользнула и проникла прямо в мозг Хуан Яна. По его спине побежал холодок, он помчался на мост, чтобы выкинуть нож. Мост был высоким, стоило только разжать руку, и нож упал бы в бездонную реку. Хуан Ян, глядя на желтую поверхность воды, начал разжимать пальцы по одному, но в последний момент передумал, протянул вторую руку, поймал нож в воздухе, прямо за лезвие, оно вошло в кожу, и кровь вскоре залила ладонь. Хуан Ян сказал: «Ху Цзиньшуй, ты и впрямь спрятался внутри, да еще цапнул меня. Я тебя не стану выкидывать, а то один мотаюсь по свету, избавлюсь от тебя, кто ж мне компанию составит?» С тех пор Хуан Ян не боялся снов, которые появлялись из ножа.
Ему очень часто снился этот сон, и Хуан Ян перестал считать его сновидением, а стал воспринимать как кинофильм. На каждом новом показе Хуан Ян обнаруживал детали, которых раньше не замечал. Например, однажды он услышал, как Ху Цзиньшуй выкрикнул его имя, а в другой раз он рассмотрел, что в момент последнего удара нога Ху Цзиньшуя дернулась с такой силой, что большой палец пробил дыру в циновке.
На какое-то время Хуан Ян задержался в городе, который можно назвать железнодорожным узлом. Через него проходило много составов, курсирующих с севера на юг и обратно. Хуан Ян с легкостью зарабатывал деньги и не торопился уезжать. Однажды вокруг доски объявлений на вокзале собралась целая толпа народу, и любопытствующие продолжали стекаться со всех сторон. Работавшие вместе с Хуан Яном грузчики, невзирая на гнев работодателя, побросали свои ноши и тоже побежали поглазеть на объявление. Хуан Ян не справился с любопытством и помчался следом за другими. Стоило пробиться в толпу, как он услышал, как кто-то говорил: мол, паренек на вид такой культурный, так и не скажешь, что убийца. Кто-то зачитал содержание объявления: полиция разыскивает преступника, обещана награда в сто тысяч. Толпа зацокала языками и стала напирать сильнее, как будто тот, кто сорвет бумажку, и получит сто тысяч. Стоящий перед Хуан Яном грузчик заявил: «Ежели этот убийца объявится среди нас, так я его мигом опознаю!»
Хотя Хуан Ян еще не видел объявления, он уже почувствовал, что дело плохо. Сердце екнуло, икры напряглись, потом ноги стали как ватные, и напиравшая вперед толпа буквально выдавила его наружу. Все пытались оказаться поближе, и только Хуан Ян пятился в противоположном направлении. По площади пронесся порыв ветра, а может, и не было никакого ветра, просто выбравшемуся из толпы Хуан Яну так показалось. Он подумал: беда все равно пришла, бегал-бегал он, а смертоносная бумажка нагнала его, словно у нее выросли ноги.
Хуан Яну казалось, что он движется не спеша, не привлекая к себе внимания. На самом же деле шаги становились все шире и шире, он размахивал руками и практически мчался. Миновав подземный туннель, Хуан Ян вышел на товарные пути. К этому моменту он уже хорошо знал здешние места. Слава богу, на путях как раз стоял грузовой поезд, готовый к отправлению. Хуан Ян уцепился за поручни и вскарабкался в вагон. Поезд вскоре тронулся, Хуан Ян поднялся с кучи холщовых мешков, валявшихся в вагоне, и уставился на пейзаж за окном, пытаясь сохранить воспоминания об этом городе, как-никак он провел тут какое-то время. Жизнь, вынуждавшая Хуан Яна все время перескакивать с места на место, подобно стрекозе, скользящей по водной глади, научила его особенно ценить ощущение, что что-то тебе знакомо.
Товарный состав ехал два дня. Хуан Ян тайком выходил ночью на полустанках, чтобы раздобыть воды, а так почти ничего и не ел. Когда поезд доехал до пункта назначения, он уже ослаб и если бы не опирался на мешки, то давно не смог бы удержаться на ногах. В животе было пусто, но слух не притупился, и Хуан Ян услышал, как к поезду приближается большая группа людей, судя по громкому топоту в отдалении, таких же грузчиков, как он. Хуан Ян воспользовался случаем, смешался с толпой и покинул станцию.
Это была маленькая станция, пассажиров мало, и уж тем более отсутствовала доска объявлений, но тем не менее Хуан Ян увидел на столбе крохотное объявленьице размером в одну шестнадцатую листа, которое легкомысленно приветствовало его. Хуан Ян опознал в бумажке тот самый ордер на арест, у которого выросли ноги, и подумал, что в этот раз от судьбы не уйдешь, может, его и на предыдущем месте уже опознали, и теперь полиция здесь устроила засаду. Неужели придется запрыгивать в очередной товарняк? Но голод и слабость, от которых сжималось нутро, заставили отказаться от этой идеи. Он решил: наемся, а там будь что будет, пусть даже придется взойти на плаху, делать нечего. В торговой палатке неподалеку от злосчастного ордера на арест Хуан Ян купил три пампушки и два яйца, отваренных в чае с приправами. Он внимательно изучал лицо торговца, но тот на него не смотрел, взгляд его был обращен куда-то вдаль в поиске потенциальных клиентов. Хуан Ян подумал, что если найдет здесь какого-нибудь доброго человека, то договорится с ним, чтобы получить награду, а потом они поделят деньги пополам. Вот было бы здорово! Свою долю он отправил бы матери, чтобы ей хватило на безбедную старость. Вот только где искать такого человека? Внутри себя Хуан Ян громко кричал.
Мелкие кусочки пампушек и вареных яиц проскальзывали в пищевод Хуан Яна. Пока Хуан Ян ел, он обнаружил, что никто из прохожих на него не смотрит. Неужто этим людям не нужны сто тысяч юаней?! Ордер на арест висел такой же одинокий, как сам Хуан Ян. В груди Хуан Яна поднялась волна храбрости. Он решил подойти посмотреть, как он на нем выглядит. Хуан Ян очень редко фотографировался, как он помнил, всего дважды. В первый раз он в семь лет с родителями отправился в местное фотоателье сделать семейный снимок. На следующий год отца не стало, а фотография осталась висеть в центре гостиной. Второй раз, который он смог припомнить, — выпускная фотография в школе, Ху Цзиньшуй одолжил тогда в доме культуры фотоаппарат, делал вид, что наводит фокус, и долго-долго расставлял одноклассников. Наконец он взвел затвор, пулей подскочил к Хуан Яну и положил руку ему на плечо. Раздался щелчок, Хуан Ян с Ху Цзиньшуем обнимались, как братья. Если подумать, этот снимок выглядел бы сейчас забавно. Как показалось Хуан Яну, вероятность, что на ордере на арест именно он, довольно велика, потому что это единственная его взрослая фотография.
Хуан Ян подошел к объявлению, помимо воли считая шаги. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Через восемь шагов он мог уже четко рассмотреть все, что было написано в объявлении. На фото был не он, а паренек, похожий на студента, с виду интеллигентный и красивый, вот уж точно ни капельки не похож на разыскиваемого преступника.
Хуан Ян нащупал за пазухой кошелек, еще довольно пухлый. Вечером он снял одноместный номер в гостинице. Хуан Ян принимал ванну и, намыливая ляжки, остолбенел. В том месте, которое было изначально гладким-прегладким, ладонь больше не проскальзывала беспрепятственно, ей что-то мешало. Хуан Ян смыл с ног белую мыльную пену, присмотрелся при тусклом свете и увидел, что, начиная с лодыжек и до самого верха, на его теле вырос черный пушок, напоминающий свежую весеннюю зелень. Это уже не прежние бледные тощие ножки-палочки: пока Хуан Ян был в бегах, они раздались вширь и окрепли, стали плодородной почвой для молодой поросли, как в степи. Ах, степь, прекрасная степь, которую стоило бы воспевать! Хуан Ян дотронулся мыльными руками до глаз — больно, просто ужасно! Он вытянул шею, закричал: «Мама, мамочка!» и натер глаза до слез.
Проснувшись на следующий день, Хуан Ян принял решение: нужно пойти на станцию и выбрать какой-нибудь рейсовый автобус. Неважно, куда этот автобус его отвезет, но следует устроиться на новом месте и нормально там жить.
Хуан Ян купил билет на ночной автобус: по словам кассира, ночку поспать — и приедешь в Саньцзянкоу. Хуан Ян раньше уже слышал об этом месте, где соединяются три реки, да еще и выход к морю имеется. Народ там разводит рыбу и креветок, зарабатывает деньги и живет в достатке.
Хуан Ян сел в автобус самым первым и занял верхнюю полку в последнем ряду. Он специально выбрал это место, чтобы не привлекать внимания окружающих. Сев в автобус, он сразу закрыл глаза, уже научившись отдыхать в пути. Пассажир справа появился к самому отправлению, плюхнулся рядом с Хуан Яном, и тому в спину ударила волна чужого тепла. Но попутчик обладал и физической оболочкой: на Хуан Яна тут же пахнуло жареным во фритюре соевым творогом, жареным мясом и моченым редисом, раздалось чавканье и причмокивание. Хуан Ян на ужин съел только миску лапши, и от дразнящих ароматов в душе все смешалось, а тело непроизвольно дернулось. Это едва заметное движение тут же уловил попутчик позади него, и вдруг раздался звонкий женский голос:
— Не спите? Хотите поесть?
Хуан Ян все еще размышлял, к нему ли обращены эти слова, а чья-то рука уже постучала по спине. Хуан Ян развернулся и сел. На него, смеясь, смотрела девушка, которая совала ему что-то съестное в рот. Хуан Ян мотал головой и отмахивался, мол, спасибо, не надо, а девушка, воспользовавшись моментом, когда он открыл рот, ловко запихнула ему туда шашлычок со словами:
Если вы не будете, то мне одной как-то неудобно.
Когда жареное до хруста мясо оказалось во рту, у Хуан Яна обильно выделилась слюна, и он уже не смог совладать с собой и вонзил в мясо зубы. Девушка озорно рассмеялась и сама стала есть с еще большим воодушевлением. Она взяла жареный соевый творог на бамбуковой шпажке и запихнула в рот целиком, из уголка губ потекло масло, и острый язычок время от времени облизывал губы по кругу, собирая его.
Девушка представилась:
— Меня зовут Хэ Тянь.
Лежа рядом с девушкой, плечо к плечу, бедро к бедру, Хуан Ян испытывал чудесные ощущения, его тело расслабилось, и нервы тоже, и он назвал соседке свое настоящее имя.
— А меня Хуан Ян.
Ему нравилось смотреть, как эта девушка ест. Она ела, как Минмэй. Чем сейчас занята Минмэй, так любившая всякие вкусности? Ху Цзиньшуй-то помер, она наверняка переживает. Когда между парнем и девушкой такие отношения, даже самая равнодушная и то не сможет остаться безразличной. А что в этом Ху Цзиньшуе было такого хорошего?! Почему он понравился Минмэй? Если бы не это, может, Ху Цзиньшуй и прожил бы еще пару лет.
В выпускном классе все были заняты повторением пройденного. Хуан Ян давно уже знал, что Минмэй не поступит. Ее мозг не создан для учебы. Нет, она очень умная, вот только ее ум заточен под другое — под наряды и еду. Она умела красивым шелковым платком или вязаным шарфом так подвязать свои иссиня-черные волосы, что казалась еще красивее. Кончики платка реяли в воздухе, бередя сердца парней. А еще Минмэй очень любила поесть. Она частенько залезала в чужой огород и воровала тыквы, потом прокаливала на огне семена и лакомилась, а из очищенной от кожуры мякоти сушила цукаты.
Кроме того, Минмэй умела среди дикорастущих растений отыскивать съедобные. Например, попался им один куст, ветки которого сплошь поросли длинным желтым пухом, выглядел он пугающе. Но Минмэй велела Хуан Яну нарвать огромный пучок. Маленьким ножичком она соскребла кору с покрытых пухом веток, потом кинула нежную зелень в кипящую воду, сварила и оставила на ночь, а на следующий день масса в кастрюльке превратилась в прозрачный зеленоватый суп. Минмэй налила полную миску, суп был очень вкусным, сладким, с кислинкой. Хуан Ян волновался:
— Минмэй, ты раньше такое когда-нибудь пробовала?
— Неа.
Тогда откуда знаешь, что это съедобно?
— Я думаю, что съедобное, если боишься отравиться — не ешь. Помру, так одна.
Услышав ее слова, Хуан Ян начал хлебать суп наперегонки с девушкой, приговаривая:
— Ты пока не ешь! Если через полчаса все будет нормально, тогда попробуешь.
Минмэй улыбнулась:
— Ты так боишься, что я помру?
Хуан Ян и Минмэй были соседями, их дома отделяла лишь невысокая стена, и в свободное время они болтали прямо поверх нее. Минмэй частенько подбивала Хуан Яна помочь ей стащить что-нибудь съестное, а потом перекидывала через стену, положив в мешочек. Хуан Ян мечтал, что позже они с Минмэй поженятся, и тогда он первым делом снесет эту стену.
Предвидя, что Минмэй не сможет сдать государственные экзамены, Хуан Ян тоже разленился, хотя сердце и болело при мысли, что матери придется платить за учебу. Но бороться с ленью не получалось, и в итоге все вышло, как Хуан Ян и загадал: он провалился. Услышав эту новость, мама Минмэй очень обрадовалась, сказала: «В следующем году будешь повторять с нашей Минмэй».
Лю Ланьсян сказала Хуан Яну:
— Ну, раз не повезло с учебой, значит, и не будешь учиться. Найди себе работу!
Лю Ланьсян опросила родных и друзей. Откликнулся из уездного центра один из дальних родственников по материнской линии: прислал сообщение, что столовая при недавно открывшейся гостинице набирает работников. Лю Ланьсян решила, что в столовой работать неплохо, по крайней мере, голодать не будешь. Она начала собирать сына в дорогу. Хуан Ян тайком проскользнул к низкой стене и позвал Минмэй. Она как раз по ту сторону грызла сырые огурцы, но в это время года невозможно было найти нормальные свежие овощи, и девушка жевала безо всякого энтузиазма. Хуан Ян сказал:
— Слушай, Минмэй, в уездном центре набирают работников, поедешь?
Услыхав, что речь про столовую, она перестала хрустеть огурцами. В тот вечер дома у Минмэй разразился настоящий скандал: Минмэй хотела поехать в город, а ее мама надеялась, что она будет старательно заниматься и еще раз попробует поступить в вуз. Мать не могла переспорить Минмэй и прибежала с упреками к Лю Ланьсян:
— Пусть я лишь учительница без высшего образования, что ж теперь, и дочке училищем ограничиться? Чего только она с вашим Хуан Яном связалась?!
Лю Ланьсян вернулась в дом, настучала сыну по голове, обвинила, что он сует нос не в свое дело и Минмэй не его поля ягода. Хуан Ян ни чуточки не расстроился, наоборот, он не сомневался, что они с Минмэй вскоре будут вместе.
Но в тот день они уехали втроем: третьим лишним был Ху Цзиньшуй, которому проболталась Минмэй. Ху Цзиньшуй тоже никуда не поступил, но отец Ху Даго пристроил его в поселковый комитет проверять счетчики воды и электроизмерительные приборы. Ху Цзиньшуй не испытывал к работе интереса, и стоило Минмэй поманить, как он тут же засобирался.
Утром Хуан Ян крикнул из своего двора:
— Минмэй, ты готова?
А с той стороны раздался голос Ху Цзиньшуя:
— Хуан Ян, я еды в дорогу взял на троих, так что давай уже, пошевеливайся!
Радостному Хуан Яну показалось, будто кто-то влепил ему пощечину, он покраснел и оцепенел, задыхаясь. Лю Ланьсян поставила чемодан на землю, ткнула сына пальцем в лоб со словами:
— Подумай, ты зачем делаешь, чтоб другим было лучше?!
Лю Ланьсян беспокоили деньги, а Хуан Ян-то думал совсем о другом. Не говоря ни слова, Хуан Ян вернулся в дом, забрался на чердак, открыл сундук, набитый старой отцовской одеждой, достал нож и сунул за пояс. Этот нож привез из Синьцзяна друг отца, и когда отец ходил в компании товарищей на охоту, он всякий раз брал его с собой. Хуан Ян проникся к этому ножу уважением, и в его душе созрела мысль прихватить его в дорогу.
В столовую нанимали сотрудников на разные должности: и на мытье овощей, и на мытье посуды, и на готовку. После того как Ху Цзиньшуй разбил несколько тарелок, его поставили разжигать печь в котельной. А Хуан Ян по нравился шеф-повару, он назначил его своим помощником. Быть помощником шеф-повара — престижная работа, так можно дослужиться и до шеф-повара. Но больше всего повезло Минмэй: благодаря красивой внешности ее взяли в официантки.
Администрация гостиницы собрала новых работников, чтобы рассказать о правилах внутреннего распорядка. Сотрудники были одеты в новенькую белую форму из полиэстера одинакового размера. Поскольку Ху Цзиньшуй был высоким и крупным, форма сидела на нем как влитая, а на Хуан Яне болталась мешком, полы висели чуть ли не до коленок, штанины пришлось несколько раз подвернуть, отчего брюки казались короче, а тело словно бы тянуло к земле. Ответственные за обучение сотрудники еще не пришли, Ху Цзиньшую не сиделось на месте, он поделился новостями:
— Позавчера я ходил в парикмахерскую помыть голову, так у парикмахерши были такие ручки мягкие, волосы стали шелковистые и ароматные. Я ей двенадцать юаней заплатил. А вчера около двенадцати увидел самую знаменитую артистку из уездного художественного ансамбля Ван Маньли, тайком пробрался во второй корпус…
Кроме Хуан Яна, всем нравилось слушать треп Ху Цзиньшуя, а Минмэй еще и спросила:
— А ты туда ходил только голову мыть?
— Ну разумеется. Меня эти девушки не интересуют. Да и нет ни одной даже вполовину такой же красивой, как ты.
Минмэй не сводила глаз с Ху Цзиньшуя, словно наслаждаясь тем, как он держался на людях. Хуан Ян не выдержал и заметил:
— Ты разве не говорил, что эта девица возмущалась, что у тебя вся голова в печной золе, и согласилась помыть волосы только за дополнительную плату?
Ху Цзиньшуй замолчал. Сначала он с изумлением глянул на Хуан Яна, а потом его по лицу скользнула улыбка, после чего он медленной походкой приблизился к Хуан Яну и сказал:
— У меня вся башка в золе, она и впрямь не захотела мне мыть волосы. Хуан Ян, я ничем тебя не лучше, зато уж точно сильнее.
С этими словами Ху Цзиньшуй сдернул с него штаны. И без того болтавшиеся на талии, они тут же упали на пол и легли кучей. Ху Цзиньшуй громко хохотнул. Все присутствующие уставились Хуан Яну «туда». Хуан Ян не смотрел на Ху Цзиньшуя и на остальных тоже, он заглянул в глаза только одному человеку — Минмэй, во взгляде которой застыл вопрос. Именно о таком взгляде говорят «убийственный».
Хуан Ян помогал повару Баю, тот считал его трудолюбивым и старательным и заботился о нем: если оставалось что-то вкусное, то Бай давал Хуан Яну с собой. Особенно Хуан Яну нравилась свиная рулька, соленые куриные лапы и жареный во фритюре арахис. Он заворачивал их в промасленную бумагу и приберегал для Минмэй. Минмэй чрезвычайно радовалась всем этим лакомствам, прямо при Хуан Яне хватала жирную рульку и начинала жевать. Хуан Яну даже больше нравилось смотреть, как Минмэй ест, чем есть самому. Минмэй приговаривала:
— Вот бы каждый день такой вкуснотищей питаться…
Хуан Ян отвечал:
— Я научусь всем хитростям и буду тебе каждый день готовить.
— Да толку-то в хитростях? Я ведь готовлю не хуже тебя.
Хуан Ян не нашелся, что ответить. На самом деле Минмэй была права, дома он рульку, может, пару раз ел.
Ху Цзиньшуй работал в котельной, вставать приходилось спозаранку, а ложиться поздно, поэтому другие работники не хотели жить с ним в одной комнате, так что он поселился с Хуан Яном. Ху Цзиньшую нравилось говорить о женщинах. Поскольку гостиница была подведомственной, здесь часто останавливались начальники, а потому с ними появлялись и красивые женщины. Однажды Ху Цзиньшуй заговорил с Хуан Яном не о других женщинах, а о Минмэй:
— Опасаюсь, Хуан Ян, мы тут долго не задержимся. Минмэй такая распутная, боюсь, я ее обрюхачу, а тогда придется возвращаться домой.
Хуан Ян холодно фыркнул:
— Ху Цзиньшуй, про других женщин бреши сколько хочешь, а вот Минмэй оскорблять не смей.
Ху Цзиньшуй не рассердился, а положил руку на плечо Хуан Яну со словами:
— Хуан Ян, я вижу, ты на Минмэй глаз положил, но эта девица обжора и распутница. Тебе к ней не подъехать.
Хуан Яну показалось, что Ху Цзиньшуй говорит об отрицательных сторонах Минмэй так, как говорят о супругах. Он спрыгнул с кровати, принялся размахивать руками:
— Ну-ка заткни пасть, а не то я тебе наваляю!
Хуан Ян впервые произнес такие грубые слова. Ху Цзиньшуй повел себя молодцом, только отмахнулся:
— Не хочешь — не верь, твое дело! Завтра у меня вечерняя смена, и Минмэй наверняка ко мне припрется. Не веришь — приходи сам посмотри.
На следующий вечер Хуан Ян никак не мог уснуть, он тайком вылез из кровати и пошел в кочегарку. Дверь в помещение была плотно закрыта. Хуан Ян заглянул внутрь и обвел взглядом котельную, однако там никого не оказалось. Хуан Ян с облегчением выдохнул и пошел прочь, но когда он проходил мимо кухни, до него донесся еле слышный смех. Хуан Ян застыл как вкопанный. Да, там смеялась какая-то женщина. Чтобы защитить кухню от крыс, все окна были наглухо запаяны, для доступа свежего воздуха открывалось лишь одно окошко над плитой. Хуан Ян медленно вскарабкался, лезть пришлось высоко. Отсюда ему было видно все, как на ладони. Ху Цзиньшуй и Минмэй лежали на полу, точнее сказать, на доске. Повар Бай раскатывал тесто на доске величиной со створку двери, и сейчас эта доска служила им кроватью. Оба были обнажены. Ху Цзиньшуй лежал снизу, а в самом низу живота были разложены украденные из буфета орешки и сухая редька. Минмэй сидела на нем сверху и слизывала лакомства, словно собачонка, двигаясь сверху вниз.
В тот вечер опустился сильный туман, и по дороге к себе Хуан Ян вымок с головы до пят. Он улегся на кровать и почувствовал, как ледяное тело потихоньку начало гореть огнем, стало так жарко, что заболела голова. Он встал попить водички, открыл тумбочку и нащупал тот самый нож. Тогда он подумал: «Надо убить Ху Цзиньшуя, иначе я сам сгорю дотла».
Глубокой ночью Ху Цзиньшуй вернулся в комнату и вскоре захрапел. Этот храп ранил Хуан Яна в самое сердце. Он прятал нож за пазухой, и лезвие уже нагрелось о его тело. Хуан Ян окликнул Ху Цзиньшуя, но тот не отозвался. Тогда Хуан Ян медленно встал и подошел к его кровати. Ху Цзиньшуй безмятежно спал и даже не подозревал, что над ним завис нож. Нож опустился стремительно, но только после третьего удара Ху Цзиньшуй завопил от боли. Увы, было уже поздно. Хуан Ян продолжал наносить удары, а кровь извергалась мельчайшими капельками, словно туман…
Кто это плачет? Плач становился все громче и громче, и этот звук разбудил Хуан Яна. В автобусе сгустилась кромешная тьма, у Хуан Яна ушло полминуты, чтобы глаза привыкли к темноте, и наконец он увидел, что полка рядом пустует, Хэ Тянь там не было. Плач доносился с нижней полки. В автобусе все ведут себя странно. Можно кричать до изнеможения и хрипеть: все будут спать мертвецким сном, а автобус продолжит равнодушно двигаться вперед по шоссе, окутанному тусклым лунным светом.
Плачущая девушка боролась из последних сил, но на каждую ее попытку вырваться отвечали пощечиной. Хуан Ян перевесился через край полки, глянул вниз и перепугался так, что сердце зашлось. Какой-то низкорослый толстяк обеими руками прижимал ноги Хэ Тянь, а его тощий напарник наносил ей удары и безудержно щупал. Коротышка заметил голову Хуан Яна, фыркнул и сказал:
— Дурень, если смерть не страшна, то смотри — скоро вдосталь насмотришься!
Хуан Ян втянул голову и лег на спину, тяжело дыша, но через некоторое время дыхание постепенно успокоилось. Внезапно ему в голову пришла мысль: разве стоит чего-то еще бояться в этом мире? Как говорится, за убийство надо заплатить жизнью, так что ему еще повезло дотянуть до сегодняшнего дня. Истина вроде как простая, но его озарило только сейчас. Хуан Ян спрыгнул с верхней полки и приказал хулиганам:
— Ну-ка быстро отпустите ее!
Хуан Ян был недоволен звуком собственного голоса, слишком он получился слабым, недостаточно грозным и суровым. Толстый коротышка хмыкнул:
— Ну, держись, ща и до тебя очередь дой…
Но не успел он окончить фразу, как Хуан Ян нанес удар первым. Он вытащил из-за пазухи нож и приставил толстяку к горлу, с силой надавив. Коротышка вскрикнул от боли, не отваживаясь дернуться. Тощий, увидев, что приятель в беде, с неохотой поднялся и направился на выручку. Но Хуан Ян ждал этого, поэтому резко нанес ему два удара ножом в бедро. Худой плюхнулся на колени, причитая: «Ой, мамочки!» Хуан Ян снова приставил нож к шее толстяка и сказал:
— Если у тебя нет мяса на костях, и ты не боишься ударов лезвием, тогда давай-ка, опробуй мой нож!
Эту фразу Хуан Ян выпалил без запинки, с куда большим энтузиазмом. От подобного напора оба хулигана застыли на месте.
Увидев происходящее, Хэ Тянь вытерла слезы и оправила одежду. Хуан Ян крикнул водителю, чтобы тот остановил автобус и открыл двери. Водитель резко нажал на тормоза, и автобус затормозил. Хуан Ян пнул лежавшего ничком тощего и спросил:
— Из автобуса сможешь вылезти?
Тощий оперся об пол и попытался подняться. Хуан Ян толкнул толстяка:
— Помоги ему!
Толстяк высвободился от ножа Хуан Яна и побежал на выручку другу, а потом они наперегонки протиснулись в двери и выскочили из автобуса.
Когда двери закрылись и автобус снова отправился в путь, пассажиры словно в ту же минуту проснулись и принялись наперебой обсуждать случившееся. Одни говорили, что на этой дороге подобное часто происходит, и сегодняшнее происшествие незнамо какое по счету, другие считали, что надо бы ехать в полицию, а третьи заявляли, что стоило бы этих двух хулиганов пырнуть еще пару раз ножом по жизненно важным органам…
Хэ Тянь и Хуан Ян не участвовали в обсуждении, они вернулись и тихонько легли на свои полки. Хэ Тянь еще не до конца оправилась от пережитого ужаса. Она обеими руками крепко схватила Хуан Яна за предплечье и сказала:
— Если бы не ты, то даже думать боюсь, что было бы. А сегодня я узнала, что есть мужчины, которые не страшатся смерти.
В темноте лицо Хуан Яна покраснело.
Хэ Тянь продолжила:
— Я последние годы провела на чужбине на заработках, вот уж не думала, что когда поеду домой на Праздник середины осени[45], со мной по дороге такое случится.
Хуан Ян переспросил:
— А что, скоро Праздник середины осени? Я столько лет его не справлял, уже даже вкус «лунных пряников» забыл.
— Тогда поехали ко мне на праздник, чтобы у меня была возможность тебя отблагодарить! Я живу в Саньцзянкоу на острове Сеян. Там красиво, родители у меня очень гостеприимные…
Хуан Ян принял приглашение Хэ Тянь, и не только потому, что девушка просила от чистого сердца. Он очень сильно соскучился по дому, и теперь уже чужие места заменили ему родину. Родители Хэ Тянь были добропорядочными рыбаками; увидев, что дочка привезла домой гостя, они тут же вышли в море, наловили рыбы и креветок и накрыли полный стол еды. Узнав, что Хуан Ян хочет найти работу в Саньцзянкоу, старики посоветовали обратиться к Хэ Хаю, дяде Хэ Тянь, — тот владел фермой по разведению креветок и как раз искал себе управляющего. В глубине души старики лелеяли надежду: вроде как дочке очень нравится этот парень, может, она ради него останется дома, а не поедет за тридевять земель за сладкой жизнью, заниматься не пойми чем?
Хуан Ян до этого никогда не видел моря и обомлел при виде бескрайней водной стихии. Ему показалось, что море смоет все его тревоги. На островке жило чуть больше десяти семей. Морской бриз, вода, солнце и тишина — всего этого с избытком, даже если прибавится один человек, то и ему хватит вдоволь. Хуан Ян почти без колебаний согласился работать на ферме по разведению креветок.
Хэ Хай повез Хуан Яна показывать ферму. Испытующе посмотрев на Хуан Яна, он решил, что парень интеллигентный и симпатичный, подходящая пара его племяннице.
С западного края алела отмель. Хэ Хай показал на четыре-пять только что построенных искусственных прудов для разведения креветок:
— Креветки довольно капризные существа, некоторые люди разбогатели, разводя их, другие же разорились. Хуан Ян, когда в пруд запустят мальков, тебя ждет тяжелая работа: не только кормить малышей, но и трижды в день измерять температуру воды, а один раз в день — показатель кислотности. Дел полно!
Хэ Хай рядом с фермой построил кирпичный домик, внутри все было уже готово, стояли кровать, шкаф и плита. Хэ Хай объявил Хуан Яну:
— Теперь это твой дом. Одному здесь жить довольно уныло, когда соскучишься по нам, в любой момент можешь приезжать на остров, только нужно срочно научиться грести на лодке, без этого никак.
Когда Хэ Хай уехал, вокруг воцарилась тишина, только ветер шуршал листьями кокосовых пальм. Хуан Ян представил, что этот уголок теперь принадлежит только ему одному. Он сбросил туфли и сначала просто пошел по песчаной отмели, а потом побежал, все быстрее и быстрее, крича:
— У меня появился дом! Снова появился дом! Ху Цзиньшуй, я тебя прикончил, как же у меня опять появился дом?!
Хуан Ян пробежал пару ли[46], от мелкого песка подошвы ног горели огнем, горло охрипло. На песчаной отмели он лег на спину и уставился в голубое небо. Какое прекрасное место! Если бы он мог перевезти сюда маму, было бы еще лучше. Хуан Ян вспомнил историю из «Речных заводей», когда Ли Куй нес на спине свою мать. Ли Куй обосновался в стане разбойников и вскоре наведался домой, чтобы забрать свою матушку и жить с ней счастливо в горах, но на полпути старуху съели тигры. Хуан Ян грустил из-за Ли Куя и из-за себя самого. Когда он сможет увидеть маму? Это вообще случится?
Наступила ночь. Морской бриз был влажным и теплым, он залетал в окно и облизывал лоб Хуан Яна. В очаге мерцали угли. Хуан Ян закутался в одеяло, на противоположной стене мельтешила, как на киноэкране, его громоздкая тень, словно умирающий человек бился в агонии. Хуан Ян вытащил нож из-под подушки, и его ослепил холодный блеск лезвия. Он сполз с кровати, встал на цыпочки, на ощупь пробрался к соседней кровати и наносил удары в мощное тело Ху Цзиньшуя. Один, второй, третий… Ху Цзиньшуй повернул голову, застонал, потом скатился на пол, а в его теле зияли девять ножевых ран…
Это была первая ночь Хуан Яна в маленьком домике, а в его мозгу снова крутилась та кинопленка. Детали и цвета казались такими яркими, что Хуан Ян не мог оторваться. Утреннее солнце только-только показалось над морской гладью, как с острова на лодке приплыла Хэ Тянь, привезла горячую рисовую кашу и утиные яйца. Стук в дверь рывком выдернул Хуан Яна из сна. Хуан Ян открыл, глаза его превратились в узкие щелочки. Хэ Тянь поинтересовалась:
— Обжился? Хорошие сны снились?
Хуан Ян постучал по лбу.
— Сны? Да, приснилось кое-что… Увидел во сне одного старого друга.
Губы Хэ Тянь изогнулись в улыбке, девушка проскользнула мимо Хуан Яна в дом вместе с корзинкой и поставила кашу и яйца на стол. Она-то думала, что Хуан Яну приснилась она.
После праздников Хэ Тянь и впрямь не изъявила желания ехать обратно в город на заработки. Она старательно навещала Хуан Яна и по собственной инициативе взяла на себя обязанность доставлять ему рис и овощи. Если в этот момент Хуан Ян кормил креветок, то девушка забирала у него половину корма и, следуя за ним по пятам, понемногу бросала корм в пруд.
Однажды вечером отец Хэ Тянь поймал осьминога весом в сорок, а то и сорок пять килограммов. Он сказал жене:
— Слушай, завтра с утра пораньше отвези-ка этого красавчика в ресторан морских деликатесов. Там такие в цене.
Отец Хэ Тянь не успел ни с кем договориться, как дочка уже отрезала несколько щупалец со словами:
— Отвезу, чтоб Хуан Ян пожарил, а то этот сухопутный небось и осьминогов-то не пробовал.
Потерявший пару конечностей осьминог извивался в сетке. Родители переглянулись, дочка поймала их взгляд и рассердилась:
— Что за мелочность?! Это ведь всего лишь осьминог! Через пару дней пойду в море и выловлю еще что-нибудь повкуснее.
Старики рассмеялись:
— Дочка, а наши убытки ты сможешь возместить? Даже если тебя продать, и то денег не хватит.
Хэ Тянь ничего не стала слушать, схватила корзину и убежала.
Когда Хуан Ян увидел, что с противоположного берега плывет Хэ Тянь, он уже успел съесть нехитрый ужин собственного приготовления и собирался с фонарем наперевес пойти проверить креветок. Темнело быстрее, чем раньше, над морем поднялся ветер, прогноз погоды обещал грозу. Фигурка Хэ Тянь в лодке покачивалась, словно цветок лотоса во время бури, а Хуан Ян стоял на берегу, и его сердце покачивалось в такт.
Лодка причалила. Хэ Тянь бросила весла, подняла корзинку и сообщила:
— Я тебе принесла кое-что вкусненькое.
Хуан Ян протянул руку, Хэ Тянь сошла на берег и все так же, не выпуская его ладонь, вошла в дом и присела перед очагом. Хуан Ян сказал:
— Не стоило беспокоиться, я уже поужинал.
Хэ Тянь открыла заслонку, достала из корзинки осьминога, нанизала на вертел и сунула в печь со словами:
— Такого ты еще не пробовал. Если и впрямь не захочешь, то сама все съем.
Когда мясо осьминога начало издавать ароматы, Хэ Тянь добавила специй, еще немного пожарила, и мясо стало золотистым и зашкворчало. Девушка сосредоточилась на готовке, красные отблески падали на лицо. Хуан Ян стоял рядом, замерев. Запах жареного осьминога, яркий огонь и девушка, полная любви. Хуан Ян засомневался: разве такая жизнь может принадлежать ему? Разве может вести такую прекрасную жизнь человек, спасающийся от правосудия?!
Осьминог был готов. Хэ Тянь подцепила палочками кусок и поднесла ко рту Хуан Яна, он хотел взять его рукой, но Хэ Тянь велела:
— Рот открой! Я тебя покормлю. Не надо пачкать руки!
Хуан Ян послушно открыл рот. Вкус мяса не был ни на что похож.
— И правда очень вкусно!
— Ну разве я бы стала приносить тебе что-то невкусное?!
Хэ Тянь еще угостила Хуан Яна. Видя, с каким аппетитом он поглощает осьминога, девушка не выдержала и сунула себе в рот кусочек, прожевала и воскликнула:
— Ух ты, ну и вкуснотища!
Вид довольной Хэ Тянь отвлек Хуан Яна, и перед глазами выпрыгнул, словно перебегающий поле дикий кролик, образ Минмэй. Хуан Ян брякнул:
— Сяо[47] Тянь, ты мне очень напомнила кое-кого.
— Девушку?
Хуан Ян промолчал. Хэ Тянь переменилась в лице, бросила вертел, встала и вышла.
Когда Хуан Ян бросился вдогонку, Хэ Тянь уже успела уйти по пляжу довольно далеко. Море разбушевалось, волна набегала на волну, на их верхушках собиралась белая пена, брызги разлетались далеко. Брюки Хэ Тянь намокли до коленей. Хуан Ян окликнул ее:
— Сяо Тянь, ветер сильный, тебе нужно поскорее возвращаться.
Хэ Тянь остановилась, подрагивающие плечи подсказали Хуан Яну, что ей больно, она плачет. Хуан Ян только-только стряхнул с себя негу. Он обидел ее, а он ей нравится, и она ему очень нравится, вот только нельзя втягивать в это Хэ Тянь. Хуан Ян встал позади девушки и сказал:
— Хэ Тянь, ты меня не поняла. Дело не в том, что ты мне несимпатична. Просто я тебе не подхожу.
— Ну скажи, чем это ты мне не подходишь?!
Хуан Ян хотел рассказать, что он беглый преступник, убийца, который сегодня здесь, а завтра неизвестно еще, где окажется. Он с горькой усмешкой спросил:
— Хочешь услышать правду?
Хэ Тянь покивала.
— Неужели ты не обращала внимания, что я не такой, как другие парни? У меня даже усы не растут, ни единой волосинки на лице, а ты видела таких мужиков?
Хуан Ян не считал сказанное враньем, он ведь приводил ей факты. Плечи Хэ Тянь перестали подрагивать. Девушка развернулась и стукнула его кулаком в грудь.
— А кто говорит, что если без усов, так сразу не мужик? Ты меня обидел, а теперь специально говоришь, что мы не пара, а сам думаешь о другой.
— Я говорю правду, парень без усов за парня не считается…
Небо несколько раз озарили молнии, осветив сгустившиеся над морем тучи. Хуан Ян потащил Хэ Тянь к лодке, приговаривая:
— Скорее возвращайся домой, скоро грянет буря.
Хэ Тянь не хотела уезжать.
— Я же выросла на море, какой только погоды ни видала! А это просто ерунда.
Хуан Ян затолкал Хэ Тянь в лодку, а когда она уехала, он сбегал в дом за фонарем и пошел проверить креветок. Еще на подходе к пруду Хуан Ян почуял неладное. Издалека доносилось странное шебуршание. Хуан Ян подбежал к пруду и едва не обмер от ужаса, увидев, что на мутной поверхности пруда колыхалось белесое облако. Это были подыхающие креветки, трепыхавшиеся из последних сил. Хуан Ян рухнул прямо на берегу пруда. Всю ночь под проливным дождем он вылавливал из воды креветок, но удалось спасти только пару тазов, и те едва дышали. Хуан Ян не воспользовался подаренным зонтом и не стал надевать плащ, он стоял по пояс в воде, без конца перебирая креветок. Передохли, все передохли, как же так?! Он ведь своими руками выпустил мальков в пруд, смотрел, как они потихоньку растут и толстеют, еще месяц, и креветки попали бы на рынок, но этот план так и не стал реальностью.
Хэ Хай отнесся к произошедшему спокойнее, чем Хуан Ян. Приплыв с острова, он не стал спасать креветок: опыт подсказывал, что в этом нет смысла, и сейчас самое важное — выяснить причину гибели.
Вероятно, отравление, под подозрение попал новый корм.
Хуан Ян сказал:
— Но ведь корм продал техник из уездной управы, разве может он быть плохим?!
— Ну, в последнее время на нескольких фермах креветок кормили этим кормом. Завтра послушаем, что скажут.
Оказалось, что проблема и впрямь в корме: больше десятка ферм по разведению креветок, которые пользовались им же, одна за другой столкнулись с аналогичной ситуацией. Владельцы ферм обратились с жалобой в уездную управу, на что им ответили, что тот техник куда-то пропал, только когда его найдут, можно будет разобраться. Все разошлись по домам в ожидании новостей.
Они ждали довольно долго, но никаких известий так и не поступило. Хэ Хай через знакомого в уездной управе узнал, что техника зовут Чжан Цзюньхуа, он и впрямь уже давно не появлялся на рабочем месте, даже родные не знают, куда он делся. Хэ Хай сказал, дескать, Чжан Цзюньхуа наверняка прознал, откуда ветер дует, и залег на дно, надо найти его, тогда уездной управе не удастся увильнуть от ответственности.
Под солнцем пруд начал тухнуть и завонял. Хуан Ян каждый день сидел на берегу, словно у него нарушилось обоняние, и не сводил взгляда с воды, будто если он не перестанет смотреть, из пруда повыпрыгивают креветки. Хэ Тянь не могла выдержать этот смрад и держалась на расстоянии, разговаривала с Хуан Яном, стоя под навесом:
— Этот бессовестный техник всем нам навредил. Тот участок земли, на котором дядя собирался построить новый дом, сохранить не удастся. Сейчас он его заложил, чтобы взять ссуду на разведение креветок. Хуже всех пришлось семье Цуй с восточной околицы. У них сын попал в аварию, они хотели на деньги с продажи креветок сделать ему операцию, а теперь рассчитывать не на что.
На следующий день Хэ Тянь не нашла Хуан Яна. На столе лежала записка: «Поеду проветрюсь, вернусь через несколько дней». Хэ Тянь подумала, что Хуан Ян из-за трагедии с креветками убивался, пусть и правда развеется.
Хуан Ян же отправился в уездный центр и несколько дней просидел в засаде у дома техника Чжан Цзюньхуа. Но того и след простыл, видимо, он действительно сбежал куда-то и залег на дно. Хуан Ян узнал, что младшая сестра Чжан Цзюньхуа замужем за начальником уездного полицейского участка, и тот наверняка в курсе, где он находится.
Начальник полицейского участка Чэн Шу не пошел домой на обед, а съел чашку рисовой лапши перед входом в участок. Он хотел отправиться в оздоровительный центр по соседству на массаж. За год с небольшим у него вошло в привычку раз в два-три дня ходить на массаж, чтобы расслабиться.
Он вошел в оздоровительный центр, переоделся в свободную пижаму, улегся на кушетку и собрался спать. Обычно стоило мастеру позаниматься им минут десять, как Чэн Шу проваливался в сон. В этот раз он спал очень сладко, а когда проснулся, из уголка рта свисала длинная ниточка слюны. Чэн Шу вытер рот, посмотрел на часы: как раз пора было на работу. Чэн Шу похвалил массажиста, вернее массажистку, маленькую хрупкую девушку:
— Неплохо мнешь. Какой у тебя номер? В следующий раз снова к тебе запишусь.
— Тридцать восьмой.
Чэн Шу сполз с кушетки и пошел переодеваться, но перед шкафчиком только что размятая и распрямившаяся спина внезапно одеревенела. Кто-то сорвал замок с дверцы, и теперь он болтался без дела. Чэн Шу рывком открыл дверцу. Одежда была на месте, он переворошил ее, черный портфель тоже никуда не делся. Пропала лишь одна вещь — пистолет. Раньше, слушая истории про то, что кто-то потерял пистолет, Чэн Шу всегда считал героев подобных происшествий придурками. Вот уж не думал, что и с ним приключится нечто подобное. Чэн Шу не мог выкинуть из головы одну фразу: «Конец моей карьере начальника участка».
Чэн Шу спрашивал Тридцать восьмую раз десять:
— Ты когда меня мяла, никто не заходил?
Тридцать восьмая повторяла одни и те же показания:
— Я делала вам массаж, начиная с головы, а когда дошла до поясницы, то в кабинет вошел какой-то паренек, сказал, что меня ждут на почте напротив. Я увидела, что вы уснули, и тайком сбегала, вот только никого из друзей на почте не оказалось. Я немножко подождала и вернулась. А вы что потеряли?
Чэн Шу, задыхаясь от ярости, заорал:
— Потерял кошелек!
Тридцать восьмая напряглась:
— Так вы сегодня не заплатите?
Чэн Шу ударил кулаком по столу.
— Платить? Да я тебя сейчас вообще закрою!
Тридцать восьмая перепугалась, повалилась на кушетку и разревелась. Мастера из соседних кабинетов услышали плач девушки и сгрудились у двери, в их глазах застыл немой вопрос. Чэн Шу увидел, что дело принимает все более неприятный оборот, схватил портфель и вышел из массажного салона. Вернувшись в свой кабинет, он заперся изнутри и принялся курить одну сигарету за другой, размышляя, нужно ли немедленно доложить о случившемся руководству и что потом будет, ведь это тупик: и доложить нельзя, и скрыть не получится.
Внезапно телефон на столе зазвонил, и Чэн Шу вздрогнул от страха. Сначала он не хотел брать трубку, но аппарат продолжал трезвонить, словно звонящий знал, что Чэн Шу сидит рядом.
Первая же фраза невидимого собеседника остудила пыл Чэн Шу.
— Твой пистолет у меня.
Чэн Шу пришел в себя и, понизив голос, спросил:
— Ты кто? Зачем украл мой пистолет?
— Мне от тебя ничего не надо, я тебе навредить не хочу, только есть одна просьба.
Чэн Шу осторожно поинтересовался:
— Какая?
— Ты должен быть в курсе, где прячется старший брат твоей жены по имени Чжан Цзюньхуа. Его сейчас многие ищут, чтобы свести счеты. Выдашь мне — получишь обратно пистолет.
— Но я не знаю, где он прячется.
— Я с тобой не торгуюсь. Если в течение трех дней Чжан Цзюньхуа не поймают, я пистолет в море выкину.
У Чэн Шу перехватило дух.
— Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь?
— Не хочешь — не верь, твое дело.
На самом деле Чэн Шу знал, где прячется брат жены. Как только возникла проблема с поддельным кормом, из управы предупредили и велели Чжан Цзюньхуа убираться подобру-поздорову, но он успел перед побегом позвонить мужу сестры. Чэн Шу поступился родственными связями и конвоировал Чжан Цзюньхуа обратно — эта новость потрясла весь уезд. У Чэн Шу не было ни минуты покоя, жена ругалась без остановки, он тогда хлебнул горя, ведь настоящему мужчине не положено распространяться о своих невзгодах, как говорится, выбитые зубы лучше проглотить. Он все взвесил: по сравнению с утратой пистолета ситуация с братом жены вообще тьфу, самое страшное — придется убытки возместить, а вот если он пистолет потерял с концами, тут не только с карьерой проститься можно, но и с жизнью, если дело раздуют. Но с кем поделиться?
Звонивший Чэн Шу сдержал слово и подкинул пистолет через окно на стол в его кабинете.
Когда пистолет вернулся к нему в руки, Чэн Шу успокоился, вновь стал привычно властным и сообразительным. Позор, что его обокрали. Чэн Шу размышлял об этом деле и, скрежеща зубами, поклялся, что найдет вора.
Чэн Шу еще раз все обдумал и, основываясь на своем сыщицком опыте, рассудил, что вор должен быть связан с фермами по разведению креветок. Хотя звонивший и изменил голос, все равно слышно, что он не местный.
Чэн Шу несколько раз объехал остров. Выплаты компенсаций сдвинулись с мертвой точки, и в большинстве ферм начали очищать пруды, чтобы выпустить новую партию мальков. При виде Чэн Шу все работники ферм вели себя крайне вежливо и подходили благодарить. Никого подозрительного Чэн Шу не обнаружил.
Позже Чэн Шу столкнулся с Хуан Яном. Первые два раза Хуан Ян просто отсиживался в доме. Поскольку на месте был хозяин фермы Хэ Хай, ему не нужно было выходить к полицейскому, однако сегодня Хэ Хай поехал за мальками, и Хуан Ян остался на ферме один. При виде Чэн Шу он покивал и продолжил измерять уровень соли в морской воде. Чэн Шу, заложив руки за спину, встал рядом, долгое время терпеливо смотрел, а потом уточнил:
— Хэ Хая нет?
— Он поехал покупать мальков.
— Что-то я первые два раза тебя вроде не видел. Судя по говору, ты не местный.
— Да, я приезжий, дядя Хэ нанял меня присматривать за фермой.
Чэн Шу продолжил:
— Некоторое время назад случился мор креветок, знаешь, кто понес самые большие убытки?
— Да у всех убытки были ого-го. Но дело не в эпидемии, а в некачественном корме, всем хотелось сбросить в море человека, который продал фальсификат.
Чэн Шу покивал.
— Вот оно, оказывается, что…
С того самого дня, как он украл у Чэн Шу пистолет, Хуан Ян понимал, что вскоре придется проститься с островом. Беглому убийце общаться с начальником полицейского участка очень рискованно, возможно, досье на него уже лежит среди прочих документов. Стоит покопаться, и станет ясно, что он не просто вор, похитивший пистолет, но и убийца.
Это была его последняя ночь в маленьком домике. Хотелось не тратить драгоценное время на сон, а насладиться местным воздухом, вдохнуть островной ветер. По пруду для выращивания креветок шла легкая рябь, мальков уже запустили. Хэ Хай говорил:
— В прошлый раз, можно сказать, за деньги купили опыт, во второй раз обязательно получим большую прибыль.
Хэ Тянь заметила:
— Дядя, когда наши креветки попадут на рынок, ты мне еще скажешь спасибо. Если бы не я, где бы ты нашел такого ответственного работника?
Дядя в ответ рассмеялся:
— Если сможешь выйти замуж, то эту партию креветок подарю тебе в качестве приданого…
Хуан Ян долго-долго шел вдоль берега. На горизонте небо постепенно посветлело, какая-то морская птица слетела со скалы, сделала круг над морской гладью и повернула обратно. Пора было уезжать, а на том берегу Хэ Тянь все еще пребывала в царстве грез. Хуан Ян словно увидел, как Хэ Тянь работает веслами, ее фигурка под дождем покачивалась, как цветок лотоса…
Уезжая, Хуан Ян взял с собой только нож, который спрятал за пазуху, да маленький узелок с одеждой. Хуан Ян думал, что по дороге никого не встретит: сейчас не время для рыбалки, так что рыбакам нет смысла так рано вставать. В результате Хуан Ян столкнулся вовсе не с ранними пташками, а с припозднившимся забулдыгой. Пьяница был местным, напился в соседней деревне, а теперь возвращался домой. Он узнал Хуан Яна и, ткнув ему пальцем в лицо, захихикал:
— Это тебя так морской бриз состарил или солнце? — Пьяница потер свой подбородок и прибавил: — Еще более косматая, чем у меня. Эх, молодое поколение дышит в спину.
Он засмеялся, обдав Хуан Яна перегаром. Хуан Ян нахмурился, не понимая, о чем толкует этот алкаш. Неужто он лицо не отмыл? Он потер лицо, и рука обо что-то зацепилась. Хуан Ян медленно ощупал щеки и подбородок и только сейчас понял, что означало движение пьянчуги. Борода и усы, копившие силы двадцать лет, проклюнулись за одну ночь, жесткие, словно войлок. Хуан Ян ухватился за волосок и с силой рванул черный волос длиной в сантиметр, потом второй, третий. Хуан Ян вытащил несколько волосинок подряд, было так больно, что в уголках глаз выступили слезы.
Все знали, что Чжан Гань — хозяин шестой шахты, и уж подавно знали, что рестораном «Чуньи» в районе рудника заправляет его любовница Сун Чуньи. Поговаривали, что деньги на это дал Чжан Гань, а вывеска лишь для отвода глаз.
В ресторане иногда готовили вкусно, иногда так себе, но недостатка в клиентах не было, поскольку шахтерам, подолгу не имевшим возможности съездить домой, больше некуда было идти со своими тайными желаниями. Лучше всего здесь продавался алкоголь. На кухне работал повар, а Сун Чуньи собственноручно разносила посетителям еду и наливала выпивку. По слухам, поначалу Сун Чуньи собиралась нанять на эту работу какую-нибудь девчонку, но беспокоилась, что если в ресторане появится другая красотка, то Чжан Гань поддастся на соблазн, а потому делала все сама.
Каждый раз, когда Хуан Ян открывал стеклянную дверь заведения и видел за прилавком Сун Чуньи, ему казалось, будто там висит Луна. У Сун Чуньи было гладкое белоснежное лицо овальной формы, длинная тонкая шея и лилейные руки с заостренными пальчиками. При виде Хуан Яна Сун Чуньи вставала и здоровалась, улыбалась ему охотнее, чем другим, и от этой улыбки снова всходила Луна. Хуан Ян в такие моменты стыдился себя, казалось, что под этой Луной он выглядит еще неопрятнее и неотесаннее. Он прожил здесь уже пять лет, осталась ли на его теле еще хоть одна пора, не забитая угольной пылью? Даже самые тонкие линии на ладонях почернели. Вдобавок он курил и употреблял крепкие спиртные напитки, и дурные привычки безжалостно ослабляли мышцы. При мысли об этом Хуан Ян, входя в «Чуньи», опускал голову и горбился. На шахте у него не было друзей, он часто приходил в ресторан один, выбирал столик в углу, заказывал пару блюд, выпивал чайник рисового вина, думал о своем и слушал чужую праздную болтовню.
Сегодня, в канун китайского Нового года, никого из гостей не было. Хуан Ян толкнул дверь и по привычке уселся за стол в углу. Сун Чуньи вышла из кухни с тарелкой и сказала:
— А, это ты! Как обычно?
Хуан Ян кивнул. Сун Чуньи достала из буфета плошку и приборы и налила в чайник рисовое вино из большого чана.
Пятый раз Хуан Ян встречал Новый год здесь. На праздники шахтеры разъезжались по домам, на шахте оставались только они с Сун Чуньи. Хуан Яну некуда было ехать. Сун Чуньи тоже не с кем было встретить Новый год, поскольку Чжан Гань проводил этот день с женой и детьми, а ей оставалось лишь ждать на шахте. В итоге двое неприкаянных встречали праздник в ресторане «Чуньи», так и познакомились. Сун Чуньи готовила на них двоих, они ели и болтали.
Сун Чуньи вышла из кухни, неся в одной руке блюдо тушеной свинины, а в другой — тарелку курицы, жаренной с перцем, и поставила угощение на стол, после чего сдернула с пояса фартук и сказала:
— Готово. Разливай!
Хуан Ян наполнил бокалы до краев, поднял свой и произнес:
— Сестрица Чуньи, пусть в новом году все получится, что ты задумала!
Сун Чуньи улыбнулась и залпом осушила свой бокал. Какое еще пожелание могло сравниться с этим? Что хочешь, то и получаешь, больше и сказать нечего.
Сун Чуньи снова разлила вино и произнесла тост:
— А я тебе желаю найти девушку по сердцу и обзавестись семьей.
Хуан Ян с улыбкой выпил и сказал:
— Сестрица, ты ведь эти слова уже пять лет говоришь.
Сун Чуньи нахмурилась:
— А ведь верно! Пять лет незаметно промелькнули. И хотелось бы не стареть, да не выйдет.
— А кто сказал, что ты стареешь? Мне кажется, ты и не меняешься.
— Хватит обо мне. Тебе-то самому уже тридцать, ты не сердись, что я тут лишнее болтаю, но ведь говорят, что в тридцать пора встать на ноги. Давай я тебе подыщу невесту, а?
— Мне и одному неплохо.
— Что ж хорошего? Это как у меня тут: обычно царит оживление, а когда все по домам, остается только одиночество, ты и сам видишь.
— Сестрица, не злись на мои слова. Ты почему не бросишь Чжан Ганя? Почему не найдешь себе пару и не заживешь счастливо?
Хуан Ян и другие работники шахты недолюбливали Чжан Ганя; каждый раз, видя его тощее лицо, Хуан Ян ощущал, что у этого человека холодное жестокое сердце.
Сун Чуньи ответила:
— Да я ж с ним с двадцати, уже десять с лишним лет. Были и любовь, и ненависть, но я уже упустила свое время замуж выскочить, да и лень мне было про это думать.
С этими словами она снова налила им с Хуан Яном вина до краев и поднесла бокал Хуан Яну:
— Пей! Выпей побольше! Будешь спать хорошо, а во сне ни о чем не думаешь.
Глаза ее заблестели, и Хуан Ян понял, что она снова напилась до такого состояния, что начнет сейчас петь пронзительным голосом. Пела она непонятную Хуан Яну народную песенку, превращаясь при этом в маленькую девочку, которая плыла по волнам и бежала по лесам, а лицо ее светилось от счастья. Ощущение полета Сун Чуньи испытывала, только когда пила и отдалялась от реальности, погружаясь в фантазии. В такие моменты Хуан Ян просто тихонько смотрел и слушал; он жалел, что не может проникнуть в ее мир, витать в облаках с ней и уж тем более не может продлить для нее этот момент.
Они все выпили и все доели. Сун Чуньи уснула прямо за столом. Хуан Ян взял маленькое покрывало, накинул ей на плечи, погасил свет в ресторане и тихонько закрыл за собой дверь.
От ресторана до дома Хуан Яна идти минут десять. Ноги мягко ступали по земле. Он выпил немало, глаза то и дело норовили закрыться, а тело кренилось. Хуан Ян держался только силой воли, остальные инстинкты уже вышли из-под контроля. Ему давно уже нравилось это изменчивое состояние: прошлое и настоящее — все в его власти, хочет — плачет, хочет — смеется. Сегодня он размышлял над сказанным Сун Чуньи. Ему тридцать, уже тридцать. Не нужно ему напоминать, уж он как никто хорошо это помнит. События десятилетней давности явственно стояли перед глазами, словно все случилось вчера, но убегал безвозвратно не только он, но и время.
Хуан Ян толкнул дверь общежития, ощупью нашел кровать и плюхнулся на нее. Кровать была холодной, а его тело горячим. Он знал, что сегодня ему непременно приснится тот сон. Последние годы фильм, в котором он расправляется с Ху Цзиньшуем, он видел все реже. Время от времени снились сны о родном городе, связанные с Ху Цзиньшуем, например, что он не умер, а жив, по утрам чистит зубы и умывается, едет на работу на велосипеде, а после работы у уличного торговца покупает два куска мяса… От таких сновидений на душе у Хуан Яна становилось намного радостнее, и в непроглядном мраке шахты становилось светлее, поскольку он чувствовал, что тот Ху Цзиньшуй, припеваючи живущий в Поюэ, заменил его.
Сегодня сон приснился действительно странный. Будто бы Ху Цзиньшуй и Минмэй женятся. Ху Цзиньшуй одет в черный костюм европейского покроя, а Минмэй — в красное платье. Они стоят по обе стороны от ворот и приветствуют гостей, но оба выглядят не слишком-то свежими, на их лицах застыло смущение, какое бывает у взрослых людей. Неудивительно, что им неловко, им ведь уже тоже по тридцать. Хуан Ян удивлен: почему они только сейчас сподобились пожениться? Хотя он немного озадачен, сон продолжает развиваться свои чередом. Гостей приглашают в дом и рассаживают. Все собравшиеся, кроме одного, охвачены радостным волнением, им не терпится приступить к праздничной трапезе. Только Лю Ланьсян молча сидит за самым дальним столиком, не сводя глаз с молодых. Выражение лица сложно определить: оно было то рассеянным, то разгневанным. Хуан Ян ясно видел седые волосы матери, вентилятор раздувал их так, что пряди почти касались ладони сына, однако когда он протягивал руку, то хватал лишь ледяной ночной воздух.
Хуан Ян проснулся. На самом деле он не хотел пробуждаться, поскольку его связь с родными местами поддерживали лишь эти сны.
Пятый Новый год тихонько завершился, но принес с собой отнюдь не тихую весну. После праздников Чжан Гань вернулся на шахту, но не один, а с какой-то девицей, сказал, что это его двоюродная сестра Ло Шу. Хотя личико Ло Шу ничего не выражало, она была молода и прелестна. Чжан Гань велел Сун Чуньи устроить Ло Шу в ресторан, и та взяла девушку официанткой. Ло Шу поработала пару недель и внезапно отказалась. Чжан Гань тут же прискакал в ресторан обсудить все с Сун Чуньи, попросил поставить Ло Шу на кассу. Сун Чуньи возмутилась: с чего вдруг? Чжан Гань объяснил: мол, работа официантки тяжелая и неприличная, девушке не к лицу. Сун Чуньи задохнулась от негодования:
— Чжан Гань, я все время сама еду в ресторане разносила, что-то ни разу не слышала, чтоб ты говорил, что это неприличная работа. Ты о ней печешься, на кассу вон решил поставить, а я что буду делать?
— Сама решай.
И ушел, хлопнув дверью.
У Сун Чуньи закружилась голова, она ощутила, что сердце в груди разбилось на мелкие осколки, которые невозможно уже собрать воедино. Все эти годы она и сама понимала свое место, но не хотела рвать с Чжан Ганем, стремилась сохранить хоть каплю самоуважения, однако сегодня Чжан Гань не дал ей такой возможности. Сун Чуньи сидела в пустом зале ресторана. Она провела рукой по столешнице до края красного квадратного стола. Столы и стулья она привезла по одному издалека, скатерти сама подшила на швейной машинке, и посуда на кухонной плите была ее руками натерта до блеска. Все эти годы Сун Чуньи считала ресторан своим домом и оберегала в ожидании одного-единственного человека. Раз уж она его не дождется, то к чему ей ресторан?
Сун Чуньи собрала бухгалтерские книги и пришла в офис Чжан Ганя, сунула ему под нос и сказала, что хочет отдать всю документацию заведения. Чжан Гань глянул искоса и спросил:
— А у тебя какие планы?
— Сначала уеду отсюда, а потом уж буду планировать.
— Не надо устраивать сцен! Неужто я совсем бесчувственный?!
Сун Чуньи не успела ответить, как в дверях офиса появилась Ло Шу. Девушка, и глазом не моргнув, вошла, подвинула стул и уселась напротив Чжан Ганя и Сун Чуньи. Сун Чуньи посмотрела на ее красивое бесстрастное лицо, и сердце ее сжалось. Она повернулась и вышла, а Ло Шу схватила бухгалтерские книги со словами:
— Дай-ка посмотреть, сколько она за эти годы заработала!
Чжан Гань уже оделся и застегивал пуговицы, когда Ло Шу перекатилась к краю кровати, протянула руку и обняла Чжан Ганя за талию со словами:
— Не пущу.
Чжан Гань буркнул:
— Я столько дней не ездил на шахту, что-то у меня левый глаз все время дергается, сам не знаю почему. Племянники мои только и делают, что вино хлещут, если им отдать управление шахтой, то на сердце всегда будет неспокойно.
— Давай я тебе помогу.
Чжан Гань взял портфель, лежавший у подушки:
— Для начала с рестораном разберись. Я слыхал, что посетителей все меньше и меньше.
— Эти чумазые шахтеришки… Я повысила цены, а они возмутились. Не бери в голову, скоро все наладится. Если не ко мне, то куда им пойти?!
Пока Чжан Гань ехал в шахту, у него без конца трезвонил мобильник. И правда кое-что случилось: произошел обвал. Когда Чжан Гань добрался до входа в шахту, его обступили горняки и наперебой принялись рассказывать о случившемся. Кто-то говорил, что произошел взрыв, другие утверждали, что грунт размыло из-за ливневых дождей… Говорили-говорили, но так и не нашли объяснения. Чжан Гань понимал, что в шахте остались люди.
— Сколько человек сегодня спустились в шахту?
Его племянник полистал журнал и ответил:
— Вроде восемь.
— Что значит «вроде»? Почему точной цифры нет?! Разве перед спуском не нужно регистрироваться?
— Они спускались не одновременно, а группами. Те, кто приехал пораньше, успели спуститься, а когда подоспела вторая партия, как раз все и случилось.
Чжан Гань нахмурился, но ничего не говорил.
Прибыли местная полиция и спасатели, расселись, но ничего не предпринимали, ожидая, когда Чжан Гань и сотрудники шахты прояснят ситуацию. Племянники Чжан Ганя, то и дело поглядывая на дядю, рассматривали на плане направление коридоров под землей. Никто не обратил внимания, когда какой-то чумазый парень выбрался из шахты, словно из ада. Он сделал пару шагов и рухнул на землю. Спасатели подскочили к нему, чтобы помочь подняться, уложили на носилки и напоили водой. Чжан Гань словно увидел источник спасения. Его глаза загорелись, он поспешил к носилкам и принялся допытываться:
— Что там внизу?
Парень сел, потом задергался и снова упал.
Чжан Гань взял полотенце и собственноручно вытер лицо парню:
— Не торопись! Отдохни немного.
Кто-то позвал спасенного по имени:
— Хуан Ян! Хуан Ян!
Когда с его лица стерли угольную пыль, показалась густая щетина. Борода была визитной карточкой этого шахтера. Многие тут же воскликнули:
— Это Хуан Ян!
Хотя Чжан Ганю не терпелось узнать подробности, пришлось ждать, когда Хуан Ян придет в себя. На пути к спасению Хуан Ян израсходовал все силы, да и страху натерпелся, так что смог говорить только после того, как отдохнул полчаса. Неподалеку от входа еще четверо, все живы, просто не могут найти выход. Новость воодушевила собравшихся, и все наперебой обсуждали, как побыстрее вытащить горняков наверх.
Командир отряда спасателей допросил Хуан Яна, как случился обвал в шахте. Хуан Ян рассказал:
— Я почувствовал, как под ногами земля заходила ходуном, инстинктивно бросился к выходу, что конкретно произошло, не знаю, но несколько шахтеров остались внизу, нужно спуститься и вывести их наружу.
Спасатели по-прежнему ничего не предпринимали: никто мог гарантировать, что обвал не произойдет снова, так что лучше подождать. Хуан Ян воскликнул:
— Нельзя ждать! Коридор начал заполняться водой!
Все смотрели на Чжан Ганя. У того в душе был настоящий сумбур. Там, внизу, несколько живых еще шахтеров; если не предпринять ничего, то не факт, что их спасут, но если что-то пойдет не так, еще пара человек могут лишиться жизни. Увидев, что Чжан Гань медлит, Хуан Ян резко встал с носилок и вызвался спуститься:
— Скорее приготовьте мне фонарь и веревку.
Шахтеры, знавшие его, спросили:
— Хуан Ян, тут целая куча людей, ты-то куда? Ты уже спасен.
— Я знаю, что там и как. Понимаю все сложности.
Выражение лица Чжан Ганя смягчилось, он с надеждой смотрел на Хуан Яна; разумеется, он хотел, чтобы Хуан Ян спустился; как-никак он заведует шахтой, если спасут еще хоть кого-то, то и его вина станет чуточку меньше. Про себя он думал именно так, но вслух сказал:
— А физически ты выдержишь?
Хуан Ян покивал. Чжан Гань похлопал его по плечу, а потом повернулся к своим племянникам:
— Учитесь! Я вас кормлю и крышу над головой обеспечиваю, а в критический момент от вас толку нет.
Когда все было готово, Хуан Ян обратился к Чжан Ганю:
— Хозяин, я рискну спуститься и вызволить ребят, но у меня есть одно условие. Вернусь я или нет, обещай выполнить мою просьбу.
Чжан Гань воодушевился:
— Говори, что за дело?
— Верни ресторан Сун Чуньи. Она столько лет в нем трудилась и заслуживает этого.
Чжан Гань скривился: он-то думал, что Хуан Ян захочет денег, и не мог представить, что парень попросит за Сун Чуньи. Но он выдавил улыбку и сказал:
— Перед лицом всех собравшихся заявляю, что раз сегодня Хуан Ян рискует и спускается в шахту искать моих ребят, я его просьбу всенепременно выполню.
Через четыре часа Хуан Ян вывел пятерых — даже на одного больше, чем рассчитывал.
Чжан Гань выполнил обещание и отдал ресторан Сун Чуньи. Она вернулась и снова обосновалась там. Выбрав день, она пораньше закрыла заведение, наготовила вкусной еды и пригласила Хуан Яна отпраздновать.
Сун Чуньи поставила на стол большие рюмки:
— Сегодня напьемся допьяна, как в Новый год. Давай каждый выпьет по три рюмки, будем говорить на любую тему.
— Да, сегодня особенно хочу выпить, три рюмки так три рюмки.
Они выпили по несколько рюмок, в горле и в груди загорелся огонь, оба не могли и слова вымолвить, палочки стремительно порхали, подцепляя куски с тарелок, Хуан Ян и Сун Чуньи соревновались, кто кого перепьет. Но после яростной атаки пришлось немного отдохнуть, и тогда они сидели рядом и хихикали, показывая друг другу на нос.
— Хуан Ян, я тебя еще толком не поблагодарила. Спасибо, что вернул мне ресторан. Но если бы я была рядом с той шахтой, то ни за что не позволила бы тебе спуститься вниз, рисковать своей жизнью ради Чжан Ганя.
— А я это и не ради него сделал, а ради ребят в шахте. У всех жены, дети, старые родители, это я одиночка. Я смог их спасти, теперь до конца жизни буду радоваться.
— А мне ты тоже рад помочь?
— Я надеялся тебя порадовать. Мне кажется, ресторан должен принадлежать тебе, ты столько сил в него вложила.
— На самом деле мои чувства к Чжан Ганю давно умерли, и этот ресторан теперь не так уж важен.
Вино уже подействовало на Сун Чуньи, голова налилась тяжестью и готова была упасть на скрещенные руки. Она продолжила:
— Я думала-думала, но так и не смогла придумать, куда мне податься, хотя любое место лучше, чем это. — Сун Чуньи махнула рукой. — Хочу уехать с шахты, далеко-далеко…
Белая шея женщины покачивалась перед глазами Хуан Яна, ему хотелось протянуть руку и дотронуться, но рука не поднималась. Чем он может помочь Сун Чуньи? Оставить ее рядом с собой или отпустить далеко-далеко? Хуан Ян налил себе еще и залпом выпил. Пока что веселья спиртное не принесло, и он опрокинул еще одну рюмку.
Сун Чуньи подперла рукой подбородок и смотрела на Хуан Яна: этот парень казался ей все более мужественным. Пять лет назад, когда молодой человек только-только приехал на шахту, он был слабым и худым, но после нескольких лет работы он превратился в настоящего мужчину, не было никого более мужественного и грозного. Каждый раз, когда он надевал тонкую рубашку, при порывах ветра рубашка прилегала к телу, очерчивая мускулы. Черная щетина на щеках всегда блестела. Сун Чуньи обратила внимание, что иногда Хуан Ян приходил в ресторан побритым, а несколько часов спустя уходил уже со щетиной. Откуда же приехал такой пышущий силой парень?! Такой чудесный и один-одинешенек, словно прекрасный самородок, спрятанный от людских глаз в толще руды. Во взгляде Сун Чуньи светился интерес. Ослепительная луна, казалось, висевшая совсем близко, озарила глаза Хуан Яна. Он обратил внимание, что сегодня луна не казалась холодной, как раньше, а стала раскаленным диском, и языки пламени подрагивали в такт ударам его сердца.
Они смотрели друг на друга очень долго. Внезапно с лампы прямо в рюмку упал мотылек, Сун Чуньи встрепенулась и вылила содержимое со словами:
— Так много мотыльков. К дождю…
Сердце Хуан Яна тревожно забилось. В последнее время дождь не переставал.
— Лучше я пораньше вернусь домой…
С этими словами он неуклюже поднялся. Когда Сун Чуньи услышала, что Хуан Ян собрался уходить, на нее нахлынула печаль, в носу защипало. Она оперлась о стол и вскочила:
— Я тебя провожу.
Сун Чуньи пошатывалась, будто вот-вот упадет, и Хуан Ян протянул руку, чтобы ее поддержать. Рука Хуан Яна легла на талию молодой женщины, она подалась вперед. Хуан Ян вдруг увидел, что в глазах Сун Чуньи застыли слезы, и с удивлением сказал:
— Сестрица, ты…
Сун Чуньи оттолкнула Хуан Яна:
— Иди, иди быстрее. Не буду тебя провожать.
Хуан Ян не сдержался и обеими руками обхватил Сун Чуньи за талию… Как так получилось, что они вышли из-за стола, держась за руки, прильнув к губам друг друга и крепко обнявшись, они и сами не знали…
Мотыльки кружили под лампой над опустевшим столом, бились крылышками о лампу, падали и снова взлетали, стремились на свет…
Хуан Ян признался:
— Ты моя первая женщина. Тридцать лет прожил, а впервые познал женщину. Ты мне очень нравишься, и уже давно…
Сун Чуньи прижала его к себе:
Я знала, что ты ко мне хорошо относишься… Если ты не гнушаешься моим возрастом, то я хочу остаток жизни провести с тобой.
— Я десять лет не был дома, а сейчас мне показалось, будто я вернулся туда. Ох, это ощущение сродни полету в небе, в облаках…
Любимая женщина лежала у него на плече, и Хуан Ян, повинуясь какому-то импульсу, рассказал как на духу все, что скрывал десять лет. Какие секреты могут быть между влюбленными? Отныне он с легким сердцем будет вести нормальную жизнь. Хуан Ян сказал, что его родной городок называется Поюэ, а убитого им парня звали Ху Цзиньшуй… Он поведал ей о родных местах, о матери и о девушке, в которую был влюблен, и о преступлении, которое совершил. Он говорил и говорил, тело расслабилось, и он потихоньку поднимался в облака…
Его разбудил стук дождя за окном. Он перевернулся и потрогал матрас рядом с собой. Матрас был холодным. Хуан Ян закрыл глаза и полежал еще тридцать секунд, пытаясь понять, что не так, а потом резко сел. В комнате сгустилась кромешная тьма. Сун Чуньи рядом не было, и ее одежды рядом с постелью тоже. Хуан Ян нигде не обнаружил ее следов, словно ее смыло ливнем. Куда она могла деться в такую ненастную погоду? Может быть… И тут Хуан Ян припомнил свой самый безумный вчерашний поступок. Он признался, что убил человека. Она в ужасе сбежала или решила сообщить в полицию? Это ведь женщина, слабая женщина, которой нужна спокойная жизнь и опора в лице мужчины.
Хуан Ян стоял под дождем, вспышка молнии осветила его влажные от слез глаза, и он припомнил слова старика, сказанные много лет назад: убийца ни при каких обстоятельствах не сможет стать простым смертным.
Хуан Ян не смог забыть тот ливень, как не смог забыть и о том, как десять с лишним лет назад превратил полное жизни тело в безмолвный труп. Он поделился всем, что мучало, с женщиной, а потом тревоги вернулись, очень быстро вернулись, и даже в душу пробрался ледяной холодок. С тех пор всякий раз, когда начинался дождь, у Хуан Яна закладывало нос, наливалась тяжестью и болела голова, он начинал кашлять.
Сбежав с шахты, Хуан Ян отправился на юг и в одном крупном городе устроился бетонщиком. Поскольку он был трудолюбивым и неконфликтным, подрядчик захотел повысить его до прораба, но Хуан Ян отказался, сказал, что самому работать легче, чем присматривать, как другие работают. Прораб потом много раз за столом пересказывал эти слова как застольную шутку.
Шесть лет Хуан Ян мешал бетон, опустив голову, но процесс казался ему увлекательным, как школьные опыты по физике: нужно было в цемент добавить для прочности песок, залить водой, а потом перемешать, как мешают еду при готовке, вот только поварешка побольше и кастрюля тоже.
Однажды на стройке появился новенький паренек по имени Лу Мин, которого поставили в пару к Хуан Яну. Он, в отличие от Хуан Яна, особым рвением не отличался, постоянно отвлекался: то воды перельет, то лопату на ногу уронит. Лу Мин сказал Хуан Яну, что собирается проработать годик, ему в следующем году стукнет двадцать, а эта работа бесперспективна.
Хуан Ян поинтересовался:
— А чем хочешь заниматься?
Лу Мин обвел стройплощадку взглядом, увидел лежавшего в теньке Чэня Седьмого и кивнул в его сторону:
— Братец Хуан Ян, видишь Чэня? Что хочет, то и делает. Плохое настроение — обругает тебя, но и в хорошем расположении духа похвалы не дождешься. Ходит только туда-сюда, заложив руки за спину, а денег зарабатывает немало.
Лу Мин рассерженно сетовал на судьбу. Над его пухлыми губами виднелся мягкий пушок. Совсем еще ребенок, вздохнул про себя Хуан Ян, а вслух подбодрил паренька:
— Тогда работай усерднее, и станешь прорабом!
— А что толку? Все прорабы здесь — родственники подрядчика.
— А есть у подрядчика родственники кирпичи класть, стены красить да молотком махать? Если хочешь, чтоб тебе доверили ответственную работу, так сначала научись честно трудиться.
Лу Мин был не согласен, лопата в его руках затряслась, цемент полетел во все стороны.
Когда до Нового года оставалось шесть месяцев, Лу Мин объявил, что в этом году непременно поедет домой, отвезет матери заработанные деньги.
— Думаю, в следующем году надстроим еще один этаж, и тогда наш дом будет самым высоким в деревне.
Увы, Лу Мину не довелось стать прорабом, да и домой на праздники он не вернулся. Накануне Нового года все радостно рванули на вокзал за билетами, а на стройплощадке произошла трагедия. У одного из рабочих поднялась температура, его отвезли в больницу, но спустя пару дней он скончался.
Когда новость разнеслась по стройплощадке, все поняли, что что-то тут нечисто. Им объявили, что на работу выходить не надо, можно отдохнуть в ожидании распоряжений. Некоторые решили пойти пошататься по городу, но оказалось, что на входе выставили охрану. Тут один из рабочих принес неприятное известие:
— Братцы, нас изолировали, два дня назад парень умер от инфекционной болезни. Говорят, очень тяжелой, и она вообще не лечится, а заразиться можно от капельки слюны.
Рабочие по многу раз дезинфицировали туалеты и комнаты в общежитии, трижды в день измеряли температуру и принимали лекарства.
Хуан Ян и Лу Мин оба знали умершего, поскольку он отвечал за питание и стоял на раздаче. Лу Мин размышлял о том, контактировал ли он с тем парнем, и аж позеленел от ужаса:
— Я точно заразился. Каждый день, когда он раскладывал еду, я наклонялся поближе и просил положить добавку. Если можно заразиться от капельки слюны, то я проглотил целую тонну таких капелек.
Хуан Ян заметил, что у Лу Мина на сердце неспокойно, и сказал:
— Слушай, этой болезнью заразиться потруднее, чем в лотерею выиграть главный приз. Ты когда-нибудь играл в лотерею?
— Играл. Много раз покупал билеты, но ни разу ничего не выпадало. Даже мелкого приза в пять юаней и того не доставалось.
— Вот именно! А шансов заразиться еще меньше. Раз ты и самый крошечный приз не выиграл, сможешь сорвать куш? У нас на стройке несколько сотен рабочих. Даже у Ли Цзиня, который жил с тем парнем в одной комнате, и то все в порядке, с тобой-то что случится?
Увы, утешение сработало ненадолго, поскольку рабочих стали одного за другим отвозить в больницу с высокой температурой, в их числе был и Ли Цзинь. В тот день Хуан Ян сделал несколько кругов по опустевшей стройплощадке. Внезапно мозг заволокло туманом, влажным и густым. Хуан Ян на ощупь добрался до комнаты и рухнул в кровать, он стал задыхаться, на лбу выступила испарина. Он измерил температуру: тридцать девять. Все внутри похолодело. Хуан Ян понял, что «выиграл» главный приз, с трудом выбрался из кровати и поплелся сообщить охране.
Вскоре его доставили в больницу, но он больше тревожился о состоянии Лу Мина. Они много времени проводили вместе, раз уж Хуан Ян заразился, то и Лу Мину этой участи не избежать.
Самочувствие стремительно ухудшалось, температура не спадала, Хуан Ян то приходил в сознание, то впадал в забытье. Приходя в себя, он лежал спокойно, размышляя о том, как бегал от правосудия по всей стране десять с лишним лет. Столько раз оказывался на грани жизни и смерти, отвоевал эти годы, жаль только, превратился в духа без роду и племени. Но, впадая в забытье, Хуан Ян возвращался в Поюэ, на остров Сеян, на шахту, во все те места, где побывал, видел всех, кого хотел повидать…
Каждый день он лежал, уставившись на белые стены и белый потолок, и не двигался. Ему начало казаться, что его глазные яблоки окрасились в белый, но, как ни странно, со временем вроде как становилось легче. Однажды врач подошел к кровати Хуан Яна и объявил, что кризис миновал и его выписывают. Хуан Ян изумился: столько народу померло, а я живу себе? Он задал вопрос врачу, на что тот ответил:
— Я специально изучил ваш случай. Раньше вы часто простужались и даже воспалением легких болели, иммунитет очень сильный, полагаю, в этом все дело.
Хуан Ян подумал, что тот ливень много лет назад, после которого он начал болеть, оказывается, спас ему жизнь. Однако он не обрадовался тому, что шел на поправку, а маялся на больничной койке и думал: человек умирает, и словно бы тухнет лампа, прошлые дела разрешаются в один миг; он не умер, значит, прошлые дела не доведены до конца.
Тоску Хуан Яна врач расценил как беспокойство о будущем. Многие выздоровевшие по возвращении из больницы сталкивались с дискриминацией, лишались работы и друзей, а заодно и чувства собственного достоинства. Доктора хором утешали Хуан Яна.
Только после выписки Хуан Ян узнал, что на их стройплощадке заразилось более тридцати рабочих, среди них и Лу Мин.
Хуан Ян помчался к главврачу с вопросом, есть ли у него иммунитет от этой болезни.
— Да, второй раз не заболеете, — терпеливо заверил его главврач.
— Можно я тогда останусь здесь работать санитаром? Я все умею: и чистоту навести, и постельное белье по стирать.
Главврач не ожидал, что Хуан Ян обратится с подобной просьбой, и принялся отговаривать его:
— Вы с таким трудом поправились. Родные наверняка обрадуются, вам нужно вернуться домой.
— Несколько моих коллег все еще болеют, некоторые, может быть, выживут, а других, возможно, больше и не увижу, хочу хоть что-то для них сделать.
Хотя главврач не до конца верил, что простой рабочий может быть таким сознательным, рук в больнице не хватало, поэтому, после того как Хуан Ян подписал договор о том, что не предъявит больнице претензий, главврач отправил его дезинфицировать и убирать палаты.
Хуан Ян увидел и Лу Мина, вот только уже неживого. Он своими руками завернул тело паренька в простыню. Субтильность тельца буквально кричала, что перед ним еще совсем ребенок. Перед кремацией тела Лу Мина Хуан Ян снял с себя толстую марлевую повязку и сказал:
— Лу Мин, я плохой человек, убийца…
Он никак не мог взять в толк, отчего умер ни в чем не повинный мальчишка, которому бы еще жить да жить, а он заслуживает смерти, но все еще тут.
Хуан Ян добросовестно выполнял свои обязанности: он воображал, что ведет бой с невидимыми врагами-вирусами, и не оставлял им ни единого шанса на выживание. Можно было помыть пол дезинфицирующим раствором — он мыл трижды. Белье полагалось замачивать по часу — он замачивал на три… Он мог работать, не спать, не есть, и сам себя воображал суперменом. В конце концов его выдал цвет лица. Окружающие спрашивали:
— Хуан Ян, на тебя страшно смотреть, ты чего так похудел?
За полгода с эпидемией удалось справиться. Хуан Ян отличился на работе, поэтому руководство больницы в знак благодарности предложило ему постоянное место. Хуан Яну нравилось трудиться в больнице, он согласен был бы и на временную работу, но, увы, мечте не суждено было сбыться. Во время борьбы с эпидемией больница прославилась, и в нее постоянно наведывались журналисты, чтобы взять интервью у врачей и санитаров и выдать серию трогательных репортажей. И вот однажды кто-то проговорился: мол, есть у нас тут совершенно особенный парень, поначалу наш пациент, который после выздоровления остался здесь и сражался плечом к плечу с докторами. У журналистов заблестели глаза, они бросились на поиски героя, который мог стать сенсацией, и Хуан Яну пришлось покинуть больницу.
Он оказался на вокзале, как много лет назад, пребывал в растерянности и не знал, куда податься. Хуан Ян сел на скамейку, разомлел и задумался. И сегодняшним прохладным утром на него обратил внимание один человек. Незнакомец наблюдал за Хуан Яном час и в итоге решил, что это его клиент. Он подсел к Хуан Яну и придвинулся к нему вплотную, после чего, не глядя на Хуан Яна, буркнул:
— Братец, как я погляжу, у тебя настроение не ахти, не хочешь взбодриться?
Хуан Ян не отвечал, он думал о своем. Странный тип повернул голову:
— Я фуфло не продаю, останешься доволен.
Внезапно взгляды Хуан Яна и незнакомца пересеклись, и он в глазах этого человека увидел нечто таинственное и мрачное. В мозгу вспыхнуло одно-единственное слово, которое испугало Хуан Яна. Он вскочил и побежал туда, где толпились люди. Лицо незнакомца выражало недоумение.
Хуан Ян сновал в толпе довольно долго, увидев, что тот парень не преследует его, мало-помалу успокоился. «Меня приняли за наркомана, неужели я на него похож?» Полный сомнений Хуан Ян пошел в туалет и незнамо сколько времени глядел в зеркало. Он рассматривал себя внимательно. В зеркале отражался худой смуглый парень, лицо которого наполовину заросло темной щетиной. Под глазами образовались большие мешки, отчего глаза превратились в два маленьких зернышка. Он вытянул шею, мышцы на шее ходили ходуном, словно бы в судорогах. Тело Хуан Яна обмякло, он сказал своему отражению:
— Ты разве ж похож на человека? Черти и те краше.
Он вышел, купил в кассе билет. Не было никаких сомнений и внутренней борьбы. Хуан Ян отправился в родные места. Он думал: «Пришла пора вернуться домой, я бегал ценой здоровья матери пятнадцать лет, надо вернуться, чтобы повидаться с ней, пусть даже перед ней предстанет изнуренный сын, но все равно он вернулся…»
Ноги Хуан Яна снова ступили на мостовую Поюэ. Сколько бы дорог он ни преодолел, сколько бы лет ни прятался, а когда решил вернуться домой и родной край возник перед глазами, Хуан Ян почувствовал, что не стоило ему так далеко убегать.
Поюэ перестал быть призраком, все было так, как и в воспоминаниях Хуан Яна. Речка так же неторопливо текла по центру городка, а по обочинам как раз в это время плодоносили манговые деревья, кренясь под тяжестью плодов, и аромат разливался во все стороны. Мимо Хуан Яна шло множество людей. Его речь, манеры, внешность — все родом отсюда, и сейчас он всецело растворился в окружающей действительности, как капелька дождя, упавшая на речную гладь. Хуан Ян наслаждался этим чувством, прошел весь городок с востока на запад, надеясь, что кто-нибудь окликнет его по имени, позовет: «Хуан Ян, Хуан Ян», — и тогда его душа вернется обратно.
Ступни на самом деле лучше всего хранят воспоминания. Ноги сами несли его в сторону дома, безо всяких намеков. И вот перед ним показался дом, с которым пришлось так надолго проститься. Но ворота не поросли быльем, стены не рухнули, створки ворот казались новыми, на них были наклеены изображения богов-хранителей[48]. Сердце Хуан Яна зашлось от радости: дом в порядке, значит, и мама жива.
Перед воротами играли двое ребятишек, мальчик и девочка. Внезапно девочка дала мальчику пощечину своей совсем крошечной ручкой, но удар получился звонким. Мальчик, судя по виду, был чуть постарше, но он не сопротивлялся, лишь обиженно потер щеку и проворчал:
— Папа говорил, нельзя уступать женщинам, а не то всю жизнь головы поднять не сможешь.
Девочка заплела косички, надула губки и заявила:
— Не уступишь мне, тогда я с тобой играть не буду!
Мальчик был пухлый, с толстыми щечками. Слова девочки его напугали, по глазам стало видно, что он пытается решить, передумать или нет.
Хуан Ян улыбнулся, наклонился и сказал девочке:
— Малышка, это ведь твой друг, надо уметь договариваться, зачем же драться?
Девочка мотнула косичками:
— Я его бью только потому, что он мой друг, а бабушка говорит, что его семья с нашей семьей враги.
— Враги?
Такое тяжелое слово. Может быть, он знает родителей этих детей?
Хуан Ян спросил:
— А как твоих папу с мамой звать?
Мальчик ответил:
— Папу зовут Ху Цзиньшуй, а маму Минмэй.
У Хуан Яна зашумело в ушах, иногда такое в последнее время случалось. Он, наверное, ослышался. Девочка ждала, когда Хуан Ян спросит ее, но тот не мог издать ни звука. Тогда она сама подошла и сообщила:
— А моего папу зовут Хуан Ян, а маму — Сун Чуньи.
Хуан Ян уставился в черные глаза девочки и подумал, что попал в какое-то чудовищное место, вовсе не в Поюэ, а мир, населенный бесами.
Тут из-за ворот раздался женский голос:
— Хуан Хуа, хватит играть, иди домой иероглифы писать!
Взгляд Хуан Яна метнулся к воротам. Он не осмеливался поверить, что голос тоже принадлежит черту, и хотел взглянуть на этого черта. Он постучал, и девочка сообщила:
— Это мой дом. — Она с силой стукнула по воротам и закричала: — Мам! Тут к тебе какой-то дядя! Открывай скорее!
Сун Чуньи открыла ворота, зажмурилась от яркого солнца, а когда ее глаза привыкли к свету, она оказалась совсем близко от гостя. Он стоял рядом. Поскольку Хуан Ян был выше Сун Чуньи примерно на голову, его губы уткнулись ей в лоб, а ее губы коснулись его носа. Лицо Сун Чуньи было таким же белоснежным и прекрасным, как раньше, оно сохраняло невозмутимое выражение. Сун Чуньи произнесла:
— Все, как я и думала! Хуан Ян, я знала, что ты вернешься и вот так вот предстанешь передо мной.
Хуан Ян твердил себе, что это не может быть правдой. Или ему снится сон, или он умер. Но это самый лучший финал, пусть его душа вернется в родные края и воссоединится с родными. Хуан Ян крепко обнял Сун Чуньи, словно так потерянные годы не могли просочиться между ними.
Дети стояли у ворот и смотрели на взрослых. Девочке не нравилось, что мама целуется с незнакомым дяденькой. Она обняла Сун Чуньи за ногу:
— Мам, на ручки хочу!
Сун Чуньи взяла девочку на руки.
— Это твоя дочка. Зовут Хуан Хуа.
Хуан Ян неуклюже взял у Сун Чуньи и переспросил:
— Моя дочка? У меня есть ребенок? — Хуан Ян чмокнул ее в щечку: — Я твой папа.
Хуан Хуа маленькими ручонками оттолкнула его лицо.
— Фу!
Хуан Ян рассмеялся:
— Хуан Хуа, а где твоя бабушка?
— Пошла в гости в карты играть.
Хуан Ян поставил девочку на землю:
— Сбегай, приведи бабушку, хорошо?
Хуан Хуа покивала и убежала. Мальчик помчался следом, смешно перебирая толстыми ножками, как утенок.
Сун Чуньи сказала:
— Это сын Ху Цзиньшуя. Зовут Ху Дэ. Старше нашей Хуан Хуа на два года.
Хуан Ян глухо застонал. Ноги подогнулись, и он схватил за руку Сун Чуньи:
— У меня и Ху Цзиньшуя дети? А как же та лютая ненависть? Если он захочет ударить меня ножом девять раз, сколько времени ты меня будешь ждать? Сколько раз человек может умереть? А если бы я вернулся и не нашел тебя, как тогда быть? Ху Цзиньшуй всю прошлую жизнь мне покоя не давал, неужто и в этой жизни…
Ладонь Хуан Яна была мокрой и липкой. Они с Сун Чуньи рука об руку вошли в дом, Хуан Ян без конца шлепал губами, как рыба, и капельки слюны, словно дождь, летели в лицо Сун Чуньи. Шесть лет назад она в первый же день после приезда в Поюэ плакала по Хуан Яну, поскольку увидела Ху Цзиньшуя, Минмэй и их ребенка. Бедный Хуан Ян скитается на чужбине, а ему всего лишь приснилось, что он убил человека. Так странно… Насколько же тот сон должен быть реальным, если Хуан Ян так и не смог пробудиться. Столько вечеров при мысли, что Хуан Ян пребывает в неведении и вообще неизвестно где, на сердце становилось тяжело. Реальность была для Хуан Яна слишком жестокой, однако от сна всегда приходится пробуждаться.
Сун Чуньи сказала:
— Хуан Ян! Послушай, что я скажу. Я ждала тебя в Поюэ шесть лет. Шесть лет назад в тот самый вечер я выслушала твою историю. Я знала, что ты решил быть со мной. Когда ты уснул, я не могла дождаться, побежала к Чжан Ганю и сказала, что мне ресторан не нужен и я хочу уехать вместе с тобой. Но когда я вернулась, тебя не было. Потом выяснилось, что я беременна, я поехала в Поюэ и ждала тебя. Наконец дождалась. Ты должен верить своим глазам, они не врут. Это твой дом, ты вернулся. Ты ведь только что чувствовал жар моего тела? Я живая Сун Чуньи, а ты Хуан Ян из плоти и крови.
Хуан Ян быстро заморгал:
— Чуньи, тебе наверняка сложно было меня ждать все эти годы. Давай вместе пойдем к Ху Цзиньшую и попросим забыть все прошлые обиды… — Тут Хуан Ян прыснул со смеху: — На самом деле Ху Цзиньшуй меня и не узнает, он-то думал, что у меня усы не появятся, а ты глянь, что наросло…
Сун Чуньи не выдержала и перебила:
— Хуан Ян, ты никого не убивал. Ху Цзиньшуй живет себе припеваючи. Они тебя с Минмэй искали, сказали, что однажды вечером ты просто испарился и больше не возвращался. Твоя мать так и считала Ху Цзиньшуя своим врагом, думала, что он что-то тебе сделал. Пятнадцать лет назад тебе лишь приснился сон про убийство. Это был лишь сон…
Хуан Ян с силой оттолкнул Сун Чуньи, его лицо побледнело, градом покатился пот.
— Гадкая ты женщина, зачем ты мне рассказываешь все эти сказки?! Я пятнадцать лет назад действительно убил человека, а сейчас мне снится сон. Да! Именно так!
Руки Хуан Яна дрожали, ушло немало времени, чтобы вытащить нож из-за пазухи. Острое лезвие все еще блестело серебром, как снег. Хуан Ян с гордостью сказал:
— Видишь? Пятнадцать лет назад я этим самым ножом заколол Ху Цзиньшуя. Нанес ему девять ударов. Я помню это очень четко…
Хуан Ян осекся, увидев Лю Ланьсян. Мать появилась в дверях, держа за руку Хуан Хуа. Ее седые волосы развевались по ветру, совсем как во сне Хуан Яна…
Лю Ланьсян протянула руки и закричала:
— Сыноче-е-ек!..
Ван Чэнь и Су Цзе дружили с самого детства и вместе выросли в Угольном дворе[49] города Бочэн. Ван Чэнь был младше Су Цзе на три года.
Когда Ван Чэнь пошел в младшую группу детского сада, Су Цзе уже ходила в старшую. В то время их семьи жили по соседству, через стену друг от друга. Каждый день Су Цзе водила Ван Чэня в садик и обратно. Эта маленькая барышня воспринимала сию обязанность как важное, ответственное дело, и время от времени брала Ван Чэня за руку. Ван Чэню нравилось ходить за ней маленьким хвостиком. Когда приходилось преодолевать канавки и ямы, Су Цзе, опасаясь, что Ван Чэнь не сможет самостоятельно их перешагнуть, кое-как брала его в охапку, гулко топая, переставляла ногу через препятствие и почти всегда падала, после чего они оба катились, сплетясь в клубок. Дети, впрочем, считали это невообразимым весельем. Поднявшись, они охлопывали одежду и штанишки, только лишь затем, чтобы в следующий раз вновь неизменно упасть.
Друг за другом они поступили в младшую школу Цзыди. Когда они учились в начальных классах, шахта выделила спонсорскую помощь средней школе, и Су Цзе с Ван Чэнем вновь стали однокашниками. Когда пришло время поступать в университет, они остались товарищами по учебе. Едва поступив в Бочэнский технологический институт, Ван Чэнь попал на провинциальный студенческий фестиваль искусств. Он даже поверить не мог, что девушка, танцевавшая на сцене, — это Су Цзе, настолько потрясающе и непостижимо переменилась она с годами. Когда он вновь столкнулся с Су Цзе во дворе, его сердце вдруг заколотилось по непонятной причине. Волосы, которые Су Цзе с детства собирала в конский хвост, теперь рассыпались по плечам мягкими колечками. Когда дул ветер, пряди трепетали, словно струны арфы.
В свой день рождения Ван Чэнь пригласил Су Цзе на праздничный банкет. Ван Чэнь налегал на педали велосипеда, а Су Цзе, приподняв ноги, сидела поперек багажника у него за спиной. Всю дорогу Ван Чэнь упивался звучанием ее смеха. В летних сумерках высоченные березы тихо шелестели на ветру. По прибытии в ресторан Су Цзе обнаружила, что среди присутствующих она единственная девушка. В один миг на Ван Чэня обратились понимающие взгляды. Чокаясь с ним, гости произносили тост: «Братишка, поднимаем бокал за вас двоих». Су Цзе смеялась, непринужденно поднимала бокал и одним глотком осушала его.
В тот вечер Су Цзе и Ван Чэн долго сидели в садике у дома. Ван Чэнь наконец осознал, что Су Цзе нравится ему уже очень давно, настолько давно, что даже он сам не может точно сказать как долго. Только сейчас он по-настоящему это ощутил. Су Цзе отвечала со смехом, однако слова ее не пришлись ему по вкусу. Потому что Су Цзе сказала, что всегда считала его младшим братом. У Ван Чэня возникло чувство, что им пренебрегли. Он распластался на маленьком столике, уронив лицо в сложенные руки.
— Но мне всегда казалось, что я тоже тебе нравлюсь, — сказал он, подняв голову спустя некоторое время.
— Почему? — спросила Су Цзе.
— Разве мы не из тех, у кого детская дружба превращается в любовь?
Су Цзе расхохоталась и долго не могла успокоиться. Она протянула руку и игриво растрепала волосы Ван Чэня, как будто это шерстка котика или щенка.
— И откуда у тебя взялось столько непристойных мыслишек?
Чем больше она смеялась над ним, тем больше в нем росло ощущение, что нужно сделать хоть что-нибудь. Он медленно придвинулся к ней поближе, крепко сжал ее руку и притянул к себе, не давая уклониться. Его губы запечатали поцелуй на ее лице.
Су Цзе засомневалась, что ей делать дальше. Аромат цветов и трав, который принес вечерний ветер, вскружил ей голову. От тела Ван Чэня исходил такой мощный самцовый запах мужских гормонов, а ведь еще совсем недавно она высмеивала его за то, что он пахнет молоком. Су Цзе ощутила его мужскую решительность и напористость, и в момент замешательства язык ее сам собой выскользнул ему навстречу. Вот так она и научила Ван Чэня целоваться.
Нельзя сказать, что Су Цзе не питала к Ван Чэню ни капельки чувства, но за годы, что они росли бок о бок, ощущение новизны и таинственности, волнения от переживаний несколько притупились. Она вспомнила их ссору в начальной школе, когда она водрузила Ван Чэня на бетонный постамент, на котором играли в пинг-понг, и уселась на него верхом, чтобы как следует проучить. Кажется, все из-за того, что днем раньше Ван Чэнь, готовясь к урокам у нее дома, спрятал ее коробку с карандашами. Толпа подростков обступила их, подзуживая и крича: «Скорее смотрите, Су Цзе и Ван Чэнь „сношаются“!» На шахте это слово употребляли чаще, чем кричали иностранцам: «Хэллоу!», это было излюбленное словечко мужчин от мала до велика. Подростки довольно быстро раструбили об этом событии на всю округу и даже останавливали Ван Чэня или Су Цзе по дороге на учебу или домой, допытываясь, сношался ли он или она. У четвероклассницы Су Цзе были довольно смутные представления о значении этого слова, и она с рдеющим лицом отвечала, что нет. У первоклассника Ван Чэня же оно вызывало крайнее возбуждение. Ван Чэнь быстро разузнал все без наставников, попутно влившись в шайку этих подростков, и разглядел, что Су Цзе больше не такая глиста, как раньше. Даже сказал ей, подстрекаемый приятелями: «Хочу тебя сношать».
От этих воспоминаний Су Цзе стало невесело, ей не хотелось мириться с такой судьбой.
Отец Ван Чэня был диспетчером на угольной шахте, мать — заводским врачом; после ухода на пенсию она открыла собственный медпункт, так что семья имела неплохой доход. У Ван Чэня были старшие брат и сестра, а он самый младший в семье. Су Цзе казалось, что он привязан к родителям, что из него выпестовали ленивого, самодовольного баловня. Немало парней на шахтах не шли учиться и после окончания средней или даже начальной школы принимали эстафету у отца и уходили работать на шахту. Ван Чэнь целыми днями проводил с ними и точно так же жил, плывя по течению и не имея никаких амбиций. И как же такой человек будет способен обустроить собственную жизнь? Су Цзе, проработавшая к тому времени уже год, познавшая изменчивость, взлеты и падения взрослого мира, ясно понимала, что Ван Чэнь совершенно не тот человек, который ей нужен.
Фирма Су Цзе приняла новый проект. Из Шанхая приехал представитель заказчика, Сунь Вэйцзин, мужчина тридцати пяти — тридцати шести лет, тощий телом, изящный речью и с деловой хваткой. Когда-то он преподавал в университете экономику. Возможно, его не удовлетворяли теории о богатстве и почете, и он начал воплощать свои знания на практике. Сопровождая его в инспекцию, генеральный директор взял с собой Су Цзе. Хотя Сунь Вэйцзин повидал немало красивых женщин, при появлении Су Цзе глаза его загорелись. Взгляд девушки показался ему пленительным, а характер прямым и честным, что радикально отличало ее от шанхайских женщин, которые прятали хитрый, изворотливый ум за маской мягкости и преданности.
Накануне возвращения Сунь Вэйцзина в Шанхай Су Цзе сопровождала его в походе за сувенирами. В торговом центре на витрине с товарами класса «люкс» они увидели хрустальный шар, внутри которого находилась маленькая полянка с домиком, словно из сказки братьев Гримм. Сунь Вэйцзину он показался очень милым, он задержался на какое-то время, вертя его в руках. На следующий день по прибытии в аэропорт Су Цзе украдкой сунула ему в руки коробочку. Открыв ее, он увидел вчерашний хрустальный шар. Пораженный, он спросил Су Цзе, зачем она дарит ему это.
— Увидела, что тебе понравилось, вот и подарила, — ответила Су Цзе.
Сунь Вэйцзин не слишком поверил, что все на самом деле так просто, и переводил исполненный подозрения взгляд с хрустального шара на лицо Су Цзе и обратно.
Нельзя сказать, что у Су Цзе вовсе не было скрытых намерений. Появление Сунь Вэйцзина в Бочэне дало ей возможность увидеть мужчину совершенно нового типа, а также поглядеть на образ жизни более высокого уровня. Когда генеральный директор случайно упомянул, что Сунь Вэйцзин одинок, сердце ее учащенно забилось, и в нем родились какие-то неведанные ранее мечты. Она страстно надеялась, что в ее жизни произойдут какие-то перемены, но рядом с Сунь Вэйцзином чувствовала себя неполноценной. Как девушка, выросшая в Бочэне, могла бы привлечь взгляд того, кого столько лет искушал Шанхай? С Ван Чэнем Су Цзе придавала лицу строгое выражение, но, обращаясь к Сунь Вэйцзину, неизбежно выглядела дурой. Когда Сунь Вэйцзину пришла пора возвращаться в Шанхай, Су Цзе ничего не могла поделать и беспомощно наблюдала, как дверь в новую жизнь медленно закрывается у нее перед носом. Она никак не смогла просчитать, не знала, как покорить этого зрелого мужчину из Шанхая. Когда придумывать не осталось больше сил, Су Цзе решила, что значит, такова ее судьба. С тех пор она упала духом.
— Спасибо за огромный рабочий опыт, который ты мне передал, — произнесла она, подняв глаза навстречу взгляду Сунь Вэйцзина. — Считай, что это на память.
Вернувшись в Шанхай, Сунь Вэйцзин продолжал звонить ей. Время от времени он поигрывал хрустальным шаром и будто вновь слышал звонкий голос Су Цзе, сказавшей: «Мне кажется, что Шанхай похож на этот хрустальный шар». Сунь Вэйцзин вспомнил, что в тот момент он сперва не понял ее слов и переспросил, что она имеет в виду. «Вечная сказка», — смеясь, ответила Су Цзе. «Днем Шанхай совершенно обычное место, — ответил тогда Сунь Вэйцзин. — Этот сказочный свет появляется только изредка, ночью». Теперь не поняла уже Су Цзе и призналась, что его речи столь возвышенны и глубоки, что над скрытым смыслом многих слов ей нужно, успокоившись, поразмышлять. «Хочешь поехать в Шанхай?» — спросил Сунь Вэйцзин. «Конечно, хочу! — наигранно воскликнула Су Цзе. — Но с моими ничтожными талантами, если я и попаду на шанхайскую набережную, буду там Золушкой, которая никогда не посмеет поднять головы».
Су Цзе произнесла это с веселым лицом. Возможность переехать в Шанхай правда казалась ей чем-то недостижимым, так что она могла без обиняков озвучить эту мысль, а озвучив — сразу забыть, это ведь не было чем-то серьезным. Впоследствии в телефонных разговорах он больше не слышал от Су Цзе ни слова о Шанхае, она рассказывала ему лишь о проблемах на работе и обсуждала с ним кое-какие идеи. Однажды она пожаловалась, что к ней пристает генеральный директор. Сунь Вэйцзин отчетливо слышал, как голос Су Цзе на другом конце провода дрожит от гнева, возможно, она даже, разуваясь, швырнула туфли, каждая из которых ударилась о стену с глухим стуком. Но девушка не плакала, она сказала, что у него ничего не вышло и что она сама потребовала перевести ее с офисной работы на инспекцию строительной площадки. Такой поступок показался Сунь Вэйцзину неожиданным, но при этом исполненным силы духа. Однако он все-таки беспокоился: ведь такая работа требует много энергии, справится ли она с ней? В этот момент в голосе Су Цзе зазвучали слезы от обиды на несправедливость.
— А что же мне делать? Сегодня утром меня ударило стальным прутом по голове, на мне была каска, но все равно ужасно больно.
Сунь Вэйцзин слышал, что она изо всех сил пытается обуздать эмоции, но ее горло словно чем-то сдавило. Его взгляд упал на хрустальный шар, лежавший возле телефона, и он неожиданно для себя самого выпалил:
— Приезжай в Шанхай, я помогу тебе найти работу. Здесь ты сможешь преуспеть быстрее, чем могла бы в Бочэне.
Эти слова изумили не только Су Цзе на другом конце провода, но и самого Сунь Вэйцзина. Пока девушка потрясенно молчала, он вынужден был быстренько заглянуть вглубь себя. Эта мысль и правда все время сидела у него в голове, но он все никак не мог решиться ее озвучить. Слишком много времени проведя на рынке, он волей-неволей делал отношения между мужчиной и женщиной частью расчета. Пару раз у него были отношения, полные взаимных интриг, с несколькими женщинами он просто спал. Нужно сказать, что спал не задаром, они стоили ему кучу денег. Сунь Вэйцзин сокрушался, что деловому человеку и правда никогда не постичь женщин, поэтому так называемые дела сердечные набили ему оскомину. Встретив Су Цзе, он ощутил давно забытое дыхание свежести, похожее на лежащий перед ним хрустальный шар, чистый и прозрачный. Сунь Вэйцзин не мог не проявить бережное отношение к этой девушке, ему казалось, что оставить ее в Бочэне, городе с сильно загрязненным воздухом, будет пустой растратой красоты, словно бросить жемчужину во мрак или надеть парадное платье среди ночи. По привычке он машинально вновь произвел расчет. Интересуясь, хочет ли Су Цзе приехать в Шанхай, он на самом деле испытывал ее. Вцепись она сию же секунду в эту возможность, он счел бы ее девушкой того же сорта, как тех, которые, переспав с ним, пытались найти возможность как можно больше из него вытянуть. Когда Су Цзе не отнеслась к предложению серьезно, он втайне вздохнул с облегчением. С каждым ее телефонным звонком его чувства неизбежно становились все более деликатными и сложными: он страстно жаждал, что Су Цзе выкажет интерес к Шанхаю, и вместе с тем боялся, что она действительно об этом заговорит… Сунь Вэйцзин сам себе казался коварным наблюдателем, но что поделать, это школа жизни. Общение с Су Цзе раз за разом приносило ему чувство легкого разочарования, но вместе с тем в глубине души он чувствовал все большее облегчение. Оно и придало импульс чувству.
Голос Су Цзе пропал так надолго, что Сунь Вэйцзин несколько раз крикнул в трубку: «Алло! Алло! Су Цзе, ты меня слышишь?»
— Я не для того, чтобы в Шанхай уехать! — произнесла она наконец. — Я просто… просто хотела рассказать тебе о своей обиде, а как рассказала, сразу и полегчало, я правда не затем, что хочу ехать в Шанхай, я не хочу доставлять тебе хлопоты… Ай, не нужно было тебе все это говорить, это мои личные дела.
Слова лились сумбурным потоком, и Сунь Вэйцзин не прислушивался к ним, а неуклонно настаивал на том, чтобы забрать ее в Шанхай. Его готовность помочь Су Цзе отчасти объяснялась его желанием развивать с ней отношения. Но Сунь Вэйцзин не хотел, чтобы вышло вульгарно. Он решил разок побыть хорошим человеком и сделать все надлежащим образом. Раньше, совершая любой поступок, он взвешивал возможную прибыль и убыток, теперь же этот принцип вытеснила несвойственная ему рыцарская отвага.
Последующие несколько раз теперь уже Сунь Вэйцзин звонил Су Цзе. Он торопил ее побыстрее прислать резюме. При его посредничестве быстро нашлась фирма, изъявившая желание взять Су Цзе на работу. Она тут же отправилась в Шанхай. Стороны договорились и официально подписали договор.
В те дни, что Су Цзе провела в Шанхае, Сунь Вэйцзин везде сопровождал ее. Рост его был чуть больше метра семидесяти, Су Цзе на высоких каблуках слегка возвышалась над ним, а потому заметила на его голове первые признаки облысения. А нужен ли он, высокий рост, думала она. Ван Чэнь вот высоченный, да что толку с этой дубины под метр восемьдесят. Каждый раз, когда они брали такси, Сунь Вэйцзин открывал перед Су Цзе дверцу машины, страховал рукой ее голову, положив ладонь на дверную раму; когда она усаживалась, захлопывал за ней дверцу, обходил машину и садился с другой стороны. Су Цзе это немного трогало, немного возбуждало, а еще она втайне была крайне довольна тем, что за ней кто-то ухаживает. Когда они ходили в ресторан, Сунь Вэйцзин всегда спрашивал ее мнение и заказывал блюда по ее вкусу… На самом деле это были элементарные правила вежливости, которую проявляет мужчина к женщине, но когда Су Цзе еще выпадала возможность насладиться таким обращением! Это был Шанхай, а не Бочэн; это был Сунь Вэйцзин, а не бочэнские мужчины вроде ее отца, брата и Ван Чэня. Они различались, как различаются высококачественный и низкосортный уголь. Множество мельчайших деталей нанизывались одна за другой, складываясь в облик необыкновенно благородного, чуткого, приветливого и милого Сунь Вэйцзина. Часть мыслей Су Цзе изначально занимал пестрый, праздничный городской пейзаж Шанхая, но, продолжая общаться с Сунь Вэйцзином, все свои мысли она в конце концов полностью посвятила ему. Большой Шанхай, внезапно оказавшийся прямо перед ней, сконцентрировался в персоне Сунь Вэйцзина. Этот большой Шанхай был для нее непостижим и даже повергал в благоговейный трепет, но когда она видела в Сунь Вэйцзине шрамы настоящего знания об этом городе, его опытность, пришедшую с долгой работой, что в его костлявом теле как будто скрыта сила в тысячу цзюней[50], в Су Цзе рождалось ощущение, что теперь у нее есть тот, кто укрепляет ее дух и оказывает поддержку, и снова глядела в его глаза, и ее душа невольно переполнялась нежностью, доверием, восхищением, которые постепенно превратились в окончательную и бесповоротную любовь.
Встречаясь взглядом с Су Цзе, Сунь Вэйцзин испытывал воодушевление, он хотел именно такого эффекта. При всем его социальном опыте, Сунь Вэйцзин с первого взгляда разглядел бы, будь у Су Цзе какие-то замыслы в отношении него. Но у нее и впрямь не было никакого расчета. Она оставалась совершенно самой собой. Они быстро прояснили отношения. Су Цзе отработала на фирме несколько месяцев, а затем Сунь Вэйцзин с помощью брата-наставника[51] из университета, который работал начальником комитета образования, устроил ее в среднюю школу учительницей. Он беспокоился, что она слишком много времени проведет на работе с женщинами из офиса и заразится от них идеями, что каждое дело должно быть сопряжено с материальной выгодой.
Су Цзе вернулась в Бочэн увольняться, собираясь через несколько дней помчаться назад в Шанхай. Она рассказала об этом Ван Чэню, утаив, впрочем, часть про Сунь Вэйцзина. Ван Чэнь выслушал ее с открытым ртом и спросил:
— Ты в Шанхай, а мне что же делать?
Это показалось Су Цзе смешным.
— Что должен, то и делай. При чем тут я?
— Я думал на тебе жениться, как институт окончу, — сообщил Ван Чэнь.
Су Цзе усмехнулась, подумав: «Вот бестолочь, неужели ты хотел, чтобы мы с тобой всю жизнь проторчали в этой дыре, Бочэне, как две лягушки на дне колодца?» Эта мысль невольно окрасила ее голос презрением.
— С чего ты взял, что я за тебя пойду? Ты умеешь зарабатывать так же мастерски, как и тратить? Ты много знаешь о мире вокруг тебя?
Ван Чэнь задохнулся от возмущения так, что не мог произнести ни слова, и только спустя время выдавил:
— Ты должна дать мне шанс повзрослеть, нельзя меня сравнивать с теми, кто уже вышел в люди.
«Мне — ждать тебя? — подумала Су Цзе. — Пока я дождусь, поезд уже уйдет, да еще и поди узнай, какой из тебя овощ вырастет». Ей совершенно не хотелось что-то ему обещать. В сравнении со счастьем, которое прямо сейчас ожидало ее в Шанхае, вопрос, что из двух выбрать, совершенно не требовал напряженных размышлений.
А Ван Чэнь приходил к ней каждый день. Он несколько раздражал ее, но прогонять его было неловко. Кто знает, когда они снова смогут увидеться после ее отъезда? Она наслаждалась ухаживаниями Ван Чэня и потому никогда решительно не отвергала его. При мысли о многолетней безусловной верности Ван Чэня ей становилось немножечко стыдно. Существование Ван Чэня, впрочем, никогда не мешало ей встречаться с другими парнями.
Вечером того дня Су Цзе должна была присматривать за домом брата, так как он с семьей уехал на курорт. Дом брата также находился недалеко от шахты, на расстоянии примерно семисот-восьмисот метров. Выходя от себя, в дверях она столкнулась с Ван Чэнем, который как раз пришел за ней. Су Цзе взяла его с собой. Они сидели на диване в гостиной, смотрели телевизор и болтали. Торшер очерчивал полукруг блеклого света в углу и на полу, оставив этих двоих за его пределами. Казалось, что если приглушить свет торшера, то комната погрузится в полную темноту. Кое-какие штуки все время подстрекали мысли Ван Чэня, он бросал на Су Цзе взгляд за взглядом, еле заметно дрожа всем телом.
На шахте было свое кабельное телевидение, где часто крутили гонконгское кино. В этот вечер сперва показали романтический фильм с Чоу Юнь-Фатом и Сильвией Чан «Все об А Лонге»[52]. А Лонг погиб в страшном пожаре на автодроме, так и не сведя ослепленного любовью взгляда с героини Сильвии Чан. Су Цзе загрустила, опечалилась и ощутила даже чувство разочарованной пустоты. Ее отравил яд этой мелодрамы.
Они по очереди сходили в туалет, выпили воды. Пробило уже десять часов, и Су Цзе велела Ван Чэню идти. Ван Чэнь уходить не хотел и попросил разрешения поглядеть на нее еще немного. В душе Су Цзе всколыхнулась неясная боль, она будто превратилась в героиню этой мелодрамы. Теперь она не просто не хотела, чтобы Ван Чэнь ушел, она задумалась, не уговорить ли его остаться. Они снова сели.
Они пропустили начальные титры нового фильма, но появление на экране Вероники Ип[53] мгновенно прояснило ситуацию. Однако ни один из них не издал ни звука, несмотря на всю ее сексапильность. Они будто соревновались в абстрактном созерцании, поддерживали обычный разговор и даже оценивали телесные богатства Вероники свободно, отстраненно и раскованно. Однако Су Цзе уже заметила, что на спортивных штанах Ван Чэня восстал маленький шатер. Она впала в замешательство, и в этом чувстве смешались тревога о собственном благополучии, а еще невыразимая, но страстная надежда. Кое-что в ее собственном теле налилось и набухло, она прилагала все усилия, но не могла совладать с собой.
Вероника Ип наконец-то разделась. Ее нагота стала сигнальной ракетой, которая с пронзительным свистом улетела в небо, где ослепительно рассыпалась сверкающими искрами. Су Цзе негромко сухо кашлянула и потянулась за пультом управления, изогнувшись не самым естественным образом. Пульт лежал на столике у того конца дивана, где сидел Ван Чэнь. Су Цзе могла добраться до него тремя путями. Во-первых, могла встать и подойти к нему. Во-вторых, могла попросить Ван Чэня передать его. В-третьих, могла потянуться через Ван Чэня всем телом и рукой, проделав упражнение на растяжку. Су Цзе хотела воспользоваться первым или вторым, но моторика не подчинилась приказу мозга — задница приподнялась, а туловище простерлось за пультом. Рука уже нащупала его, как тело оказалось в капкане рук Ван Чэня. Он перевернул ее, словно книгу, с задней стороны обложки на лицевую сторону.
Шорохи в телевизоре были громкими и ясными, а самое важное — трехмерными, окружающими их, словно они сами в какой-то момент очутились внутри фильма. Дикое, неукротимое блужданье рук Ван Чэня словно крутым кипятком обдало Су Цзе; постанывая, она из последних сил попыталась сопротивляться. Сплетясь телами, они соскользнули на ковер. Ван Чэнь в несколько рывков снял одежду, его дыхание все учащалось. Су Цзе быстро раскрыла глаза и мельком увидела меж его могучих грудных мышц густые волосы, ничуть не уступавшие поросли иностранцев. Ее тело стало податливым, хоть держалась она отчужденно, на самом деле потребность внутри уже назрела.
Ван Чэнь победоносно вошел в нее, но оказалось вдруг, что он не знает, что делать дальше. План был нарушен по всем пунктам. Предполагалось действовать по шаблону, почерпнутому из видео, книг или пересказанному приятелями. Предполагалось также, что все это не бог весть какое дело. Он задрал голову и посмотрел на экран, но та парочка уже закончила сношаться и теперь глядела друг на друга чувственными взглядами. Он застыл, думая, не спросить ли совета у Су Цзе.
Су Цзе разволновалась. Несмотря на то что она прекрасно знала, что делать дальше, как же можно было об этом говорить? И если сказать, не превратится ли ее сопротивление в комедию? В ней поднялась досада на то, что Ван Чэнь такой тупой. Когда стало ясно, что Ван Чэнь в ее теле как в тупике, она не выдержала и сказала:
— Давай быстрее.
Услышав ее слова, Ван Чэнь засомневался, имеет она в виду быстрее двигаться или быстрее заканчивать, и поспешно согласился:
— Ладно, я быстренько.
Однако когда он начал двигаться, его хватило всего на пару раз. Он хотел было бросить все силы на стремительный рывок к финишу, но и тот был ему не по зубам, и то самое место в нижней части тела неуправляемо съежилось. Ван Чэнь не смел взглянуть на Су Цзе, ему только и оставалось, спрятав лицо, лежать на ней ничком, словно умоляя о милости. Он надеялся, что в этот момент она поцелует его, тепло подбодрит. Вместо этого Су Цзе легонько оперлась о него руками, приподнялась, и он сиротливо остался сушиться снаружи.
Ван Чэнь собрался было полежать, прижавшись к спине Су Цзе, но она встала и, не одеваясь, как была, сверкая нагим телом, отправилась прямиком в ванную. Она включила душ, с напором хлынула водяная струя. Су Цзе подняла лицо ей навстречу, ощущая растущую тяжесть на сердце: она не любила Ван Чэня, но занималась с ним любовью. В ней родилось чувство вины, непонятно, перед собой или перед Ван Чэнем.
Когда Су Цзе вышла из ванной, прикрыв грудь полотенцем, Ван Чэнь уже оделся. Он смотрел, как Су Цзе, повернувшись к нему спиной, надевает кружевной лифчик, трусики, потом платье, а затем сказал:
— Как окончу институт, тоже поеду в Шанхай.
Су Цзе несколько опешила и даже взглянула на него. В тени, очерчиваемой светом торшера, его лицо казалось очень серьезным. Су Цзе подошла к нему, погладила по голове и сказала:
— Найди себе девушку и приезжай ко мне в Шанхай на медовый месяц.
Совершенно неожиданно она почувствовала, что ничего ему не должна, ее угрызения совести как рукой сняло, напротив, ощутила легкость во всем теле, словно сбросила какое-то бремя.
Окончив университет, Ван Чэнь отправился не в Шанхай, а в Пекин. Задействовав кое-какие связи семьи и потратив немало денег, он смог получить пекинскую прописку. Благодаря этому и снова через какие-то связи он смог попасть в фирму телекоммуникационного оборудования, директор которой был родом из Гонконга.
Ван Чэнь начал с должности агента по продажам в отделе маркетинга. Каждое утро он, аккуратно уложив волосы гелем, надев костюм, повязав галстук и подхватив портфель, сновал по абсолютно холодному, продуваемому кондиционерами офисному зданию и в промежутках между абсолютно гонконгским «Хай!» и изобретенным Фу Бяо[54] соединенным в четыре слога «Окей!», бесконечно переключая линии и отвечая на звонки клиентов. Это давало ему в некотором роде ощущение беловоротничковой элиты, несмотря на то, что носки и трусы он не менял, наверное, по три-четыре дня. Он даже сблизился с одной довольно влиятельной персоной, бравшей его с собой на игру в гольф. В Бочэне тоже было поле для гольфа, но куда уж тому полю — здесь был целый ряд автоматов по подаче мячей, а впереди на тридцать метров простиралось искусственное озеро. Если выбитый мяч приземлялся на воду, работники садились в маленькие лодочки и добывали его оттуда рыболовецкой сетью.
Один из приятелей по имени Ван Дун справлял день рождения и пригласил всех в караоке, где они пели до двух ночи, после чего отправились в гостиницу, где сняли номер, чтобы поиграть в мацзян[55]. Ван Чэнь, несколько дней подряд бегавший по делам, уже не мог всего этого выдержать и тихонько спал в сторонке. Когда он довольно глубоко провалился в сон, кто-то растормошил его. Разлепив веки, Ван Чэнь подпрыгнул от испуга. Прямо перед ним находилась густо раскрашенная барышня с такой пышной высокой грудью, что маечка на бретельках едва не трещала под ее напором. Его взгляд непроизвольно остановился на двух полуобнаженных холмиках, а девушка гордо выпятила свою наливную грудь, упершись ею в Ван Чэнев подбородок.
Ван Чэнь быстро оглянулся, скатился с другого конца кровати и пересел на диван. Столик для мацзяна еще стоял, но Ван Дун и компания куда-то пропали.
— Ты кто? — спросил Ван Чэнь, массируя виски.
— Разве не ты меня позвал? — спросила барышня.
В голове Ван Чэня все никак не прояснялось, и он не понимал, что происходит.
Девушка, вероятно, страдала синдромом гиперактивности, потому что, сидя на кровати, не переставая крутила бедрами и выгибалась в пояснице.
— У нас повременная оплата, и уже двадцать минут прошло.
С этими словами она уселась Ван Чэню на колени.
В грудь Ван Чэня в прямом смысле уперлись ее два пышных холмика, потерлись о него раз, другой, и определенные части его тела вздулись туго-претуго, как шар аэростата. Девушка почувствовала это и с профессиональной соблазнительной улыбкой потянулась рукой к пуговицам на его брюках.
Воздух был спертый, плотный и горячий, как будто в котле переварили кашу, а Ван Чэнь — как пролетающая мимо мушка, которая изо всех сил старается преодолеть жаркий пар, клубящийся над котлом. Соблазн довел его желание до предела, он подхватил девушку на руки и бросил на кровать.
Она перевернулась, потянувшись к лампе у изголовья кровати. Ван Чэнь увидел, что поры на ее спине грубые и большие, перемежающиеся угрями, забитые грязным салом, как свиная кожа, из которой выдернули щетину. А еще как у шахтерских жен из его детских воспоминаний, которые каждое утро появлялись с заплывшими глазами, всклокоченными волосами, грязными лицами, опухшими от совокуплений ночь напролет, и брели за ворота выливать ночные горшки. Ван Чэню тотчас стало дурно, он потянулся следом и вновь зажег только что погашенный светильник.
— Уходи, мне не нужно.
Девушка изумилась, подняла запястье и посмотрела на часы.
— Давай я тебе на десять минут продлю.
Она-то думала, Ван Чэнь опасается, что ему не хватит времени и из-за этого процесс не доставит ему удовольствия. И ей совершенно не хотелось, чтобы сто юаней, которые заприметил ее глаз и которые должны были упасть ей в руку, вот так просто упорхнули.
Ван Чэнь, не задумываясь, достал из кармана брюк кошелек, выудил из него сто юаней и сунул девушке в руку со словами:
— Тебе ведь деньги нужны? Возьми и можешь идти.
Девушка сунула деньги в голенище ковбойских сапог и больше не приставала к нему. Однако в ней вдруг словно проснулся неподдельный интерес к его крепкому телу.
— Почему не стал? — не удержавшись, спросила она, ткнув пальчиком в кубики на его прессе.
— У меня живот внезапно заболел, — ответил Ван Чэнь. — Настроение пропало.
Девушка глянула на мотню его брюк, повеселела и без обиняков заявила:
— Хорошо, в следующий раз тебе скидку сделаю, полцены.
Ван Чэнь запер дверь, погасил лампы и принялся мастурбировать. В пучинах его памяти мелькнуло лицо Су Цзе, ее белоснежная, чистая спина, покрытая бусинками влаги.
Закончив, он отправился в туалет, набрал горсть воды и плеснул в лицо. Взглянув в зеркало, он обнаружил, что телесное возбуждение волнами захлестнуло лицо и осело на нем прыщами.
Вечером следующего дня та же компания собралась посидеть в баре. Завидев Ван Чэня, все странно захихикали. Затем каждый сказал: «Ой-ой, у меня живот болит». Поначалу Ван Чэнь даже удивился, почему желудочный приступ случился со всеми в один и тот же день. У барной стойки сидела девушка, и народ стал подстрекать Ван Дуна, чтобы тот ее склеил.
— У меня живот болит, — нахмурившись, сказал Ван Дун. — Настроение пропало.
Ван Чэнь внезапно понял. Он пихнул каждого кулаком со словами:
— Друзья мы или нет? Как же можно было мне такую ловушку подстроить?
Все дружно расхохотались.
— Да мы опасались, что ты совсем плох стал со своим воздержанием.
Они никогда не видели, чтоб он появился где-нибудь с девушкой.
Действительно, по приезде в Пекин Ван Чэнь даже женской руки не касался, хотя на дворе стояла эпоха, когда в любом месте в любое время люди занимались сексом, не нуждаясь для того ни в каком основании.
— Да кому с вами тягаться? — сказал Ван Чэнь. — Все тут такие племенные жеребцы. — Помолчав, он полушутя добавил: — Да и вкус у вашей шайки неважный, хоть бы мне за пятьсот юаней нашли, а эту дряннушку за сто сами берите.
В их компании все приехали кто откуда, но выходили в свет и спали обычно только с девушками из Пекина. Если не затевалось ничего серьезного, то все и относились соответственно: перепихнулись и разбежались. А если всерьез, то и подход был иной. Связь с пекинской девушкой имела свой символизм: как будто, поимев ее, они поимели весь Пекин, как будто везде и повсюду в нем справили большую и малую нужду. Даже «цыпочек» они делили на категории: те, что за пятьсот, были «местные цыпочки», а те, что за сто, бегают следом за поездом, — «куры гриль», их пруд пруди.
Все это время Ван Чэнь жил в университетском общежитии для холостых сотрудников. После длинных каникул в честь Праздника весны[56] университет велел всем пришлецам съехать в течение трех дней.
Ван Чэня выгнали. От совершенной безысходности он со всеми вещами подался в публичную баню, где днем предоставляли людям ванну, а ночью — ночлег. На протяжении целого месяца Ван Чэнь с пылающим лицом приходил в офис, оставляя за собой шлейф из осевшего за ночь на теле запаха водяного пара, испарины, немытых ног и мыла. Проходившие мимо коллеги зажимали носы и спрашивали, какой марки у него одеколон.
В конце концов он нашел квартиру. Хозяевами были пожилые супруги, собравшиеся вернуться в родные края. Когда пришел второй срок платить за аренду, хозяин квартиры прислал за деньгами своего родственника.
Открыв дверь, Ван Чэнь был поражен.
— Лу Сяобин, ты откуда здесь?
Та, что стояла за дверью, просияла, обомлела немного и засмеялась:
— Это и в самом деле ты, Ван Чэнь!
Услышав по телефону, как двоюродный брат матери назвал своего квартиранта Ван Чэнем, у Лу Сяобин мелькнула лишь мысль, что его зовут точно так же, как ее бывшего одноклассника. Она совершенно не ожидала, что это и правда окажется один и тот же человек. Тезок и однофамильцев пруд пруди, надо же было случиться именно такому удачному совпадению!
Лу Сяобин на самом деле ужасно не хотела помогать дяде и быть у него на побегушках. Она четыре года отучилась в Академии художеств и по окончании осталась в Пекине, скиталась, бралась за любые заказы и снимала квартиру с несколькими подругами-художницами. Когда дядя собрался возвращаться на родину, она сперва подумала, что свою квартиру он отдаст ей. Конечно, не за просто так, Лу Сяобин понимала, что ей непременно придется платить аренду, однако ожидала, что родственнице он сделает хоть какую-то скидку. Дядя спросил, сколько она сможет платить. Лу Сяобин честно ответила, что пятьсот юаней. Его пожилая жена как раз штопала на кровати носки и в этот момент, возможно, укололась, отчего со свистом втянула воздух, затем подняла на мужа поверх очков свой дальнозоркий взгляд и сообщила:
— А Ваны наверху, кажется, за тысячу сдают.
Лу Сяобин больше не проронила ни слова.
И вот дядя позвонил ей и попросил забрать арендную плату за этот месяц. Лу Сяобин всю дорогу была удручена, размышляя, что это за чертово поручение: сперва возьми деньги, а потом еще иди на почту отправляй им. Она жила в районе Цюсяньцяо, откуда до Циличжуана[57] нужно было добираться через весь Пекин, с востока на запад. Кто оплатит расходы на дорогу? Лу Сяобин по натуре не была мелочным человеком, она искренне считала, что это дядя мелочится, и только потому не могла смириться. Бабушка, когда была жива, рассказывала, что дядю в раннем детстве отправили в их семью, чтобы он вырос в Пекине. Останься он в деревне, давно бы умер от голода вместе со своими братьями. До Освобождения[58] дедушка с бабушкой учились в университете, а в пятидесятых годах, на волне строительства приграничных районов, переехали в Бочэн. Бабушка никогда не забывала, что выросла у стен Императорского города[59], она с самого детства прививала Лу Сяобин мысль, что непременно нужно поступить в университет в Пекине. Лу Сяобин в итоге действительно поехала учиться в Пекин. Когда поезд прибыл на железнодорожный вокзал, она еще чувствовала внутри себя кипучую энергию, словно вернулась, чтобы все сокрушить на своем пути. Но Пекин — все-таки Пекин. Очень быстро он заставил ее почувствовать себя ничтожной. Когда наступал сезон песчаных бурь, в плену вихря, наполненного грубыми, твердыми, шлифующими кожу частичками, Лу Сяобин казалось, что она даже не такая же крупинка, а просто невидимая глазу частица пыли.
Ван Чэнь пригласил ее войти, хотел предложить воды, но в комнате была только его собственная большая заварочная кружка. Ему стало неловко, он тотчас сгреб в мусорный пакет раскиданные по столу упаковку лапши быстрого приготовления, газеты и окурки, после чего выкинул все это за дверь. Только усевшись, он заметил на подушке двое трусов, непонятно, чистых или грязных. Ван Чэнь быстро глянул на Лу Сяобин, приподнялся, с непринужденным видом снял со спинки стула костюм и набросил сверху, чтобы прикрыть их.
Лу Сяобин притворилась, что не видела, и даже отвернулась в другую сторону. Она бывала в этой комнате раньше несколько раз. Судя по всему, Ван Чэнь, въехав, ничего в ней не поменял. Даже кровать осталась та самая, принадлежавшая пожилым супругам, — деревянная, с подломившимися ножками, вместо которых подставили четыре кирпича. Не иначе как от долгого времени цвет кирпичей был скрыт под толстым, с проплешинами, слоем пыли.
Встреча двух одиноких людей в таком большом Пекине была необычайно радостным совпадением, какое бывает одно на десять тысяч. Повинуясь этой радостной атмосфере, Ван Чэнь пригласил ее в ресторан, и они вместе отправились ужинать.
Ван Чэнь хотел проводить Лу Сяобин. Она не разрешила, объяснив, что живет слишком далеко, и путь туда и обратно затянется до глубокой ночи. Ван Чэнь не настаивал, напутствовал, чтобы Лу Сяобин была осторожна и, как вернется, обязательно бы ему позвонила.
Вечером во время новостей раздался звонок от Лу Сяобин.
— Еще чуть-чуть и я уже сам хотел звонить, — сказал Ван Чэнь. — Уже жалеть начал, что не пошел тебя провожать.
Сердце Лу Сяобин забилось чаще. Она знала, что нельзя принимать эти слова всерьез, но лицо тем не менее чуть-чуть запылало. Она вдруг вспомнила, что Ван Чэнь прекрасно играет в баскетбол, и во время курсовых соревнований он был звездой, множество студенток подбадривающе кричали ему и хлопали в ладоши. Она сама испытывала особенное чувство к Ван Чэню. Давний-предавний секрет неожиданно вновь напомнил о себе, Лу Сяобин зарделась от смущения и радости одновременно.
Ночь была темна, их голоса невольно стали тише, а оттого темп речи замедлился, а тон смягчился. Обычная фраза, казалось, приобретала ласковый, чувственный тон. Этот телефонный звонок был не только для Ван Чэня, но и для Лу Сяобин первым после приезда в Пекин, когда они глубокой ночью разговаривали с человеком противоположного пола. В их душах родилось крошечное чувство, как будто где-то в теле начали робко оживать омертвевшие было щупальца.
Лу Сяобин пребывала в радости несколько дней, и в то же время на сердце было неспокойно. Она все время ждала звонка от Ван Чэня. Много раз она находила в телефоне его номер, но в конце концов не осмеливалась нажать на кнопку вызова. Лу Сяобин долго смотрела на цифры, и вдруг мобильник зазвонил сам. На экране высветился тот самый номер, который только что полностью захватил ее мысли. То ли от возбуждения, то ли от волнения рука ее, взявшая телефон, немного задрожала. В командировку в Пекин приехал их одноклассник Фан Хаомин, и Ван Чэнь позвал ее встретиться с ним. Лу Сяобин, едва сдерживая радость и воодушевление, согласилась.
Когда она домчалась до места встречи, Ван Чэнь и Фан Хаомин уже были в ресторане. Они сидели у окна, Лу Сяобин увидела их с противоположной стороны дороги, когда выходила из такси.
Лу Сяобин надела нежно-желтую трикотажную кофточку с рукавами-фонариками, отороченную внизу двумя тесемками, которые завязывались по бокам бантиками. Кофточка, хоть и свободная, тем не менее гораздо больше облегающей одежды подчеркивала ее грациозную талию. Светло-голубые джинсы повторяли форму ног, очерчивали попку Лу Сяобин красивым полукругом, а ножки делали еще более длинными и тонкими. Она изящной походкой зашагала по тротуару, и ее розовая сумочка-конверт игриво покачивалась в такт ходьбе. Лучи майского солнца сделали ее похожей на только раскрывшийся нарцисс, так что глаз было не отвести.
Многие на улице провожали ее взглядами. Лу Сяобин чувствовала себя неловко оттого, что на нее смотрят, и опустила густые черные ресницы.
Ван Чэнь уставился на нее как дурак. Он никогда не думал, что она настолько прекрасна. Просто красивой назвать ее было недостаточно, а все из-за характера, особого характера. Когда они виделись в прошлый раз, на ней, кажется, была черная футболка и штаны из тех огромных и безразмерных, да еще и заляпанные краской. Все вместе создавало впечатление, что она одета в мешок. С первого взгляда было видно, что девушка занимается рисованием. Ван Чэнь засомневался, не обознался ли он.
— Это правда Лу Сяобин? — спросил он Фан Хаомина, но ответа не услышал. Обернувшись, он увидел, что Фан Хаомин тоже уставился на нее во все глаза.
Фан Хаомин очухался только после окрика, сделал глоток чая и сказал:
— Помнишь Лю Мэй, самая красивая в группе была, еще не поступила, а уже ранехонько замуж вышла за хозяина шахты? Тоже красавица, да с Лу Сяобин ей не сравниться, простушка, сразу видно по ней — баба! А погляди, какая Лу Сяобин свежая и сочная. Большой город прямо-таки лепит людей.
Эти слова Ван Чэню почему-то было очень приятно слышать.
Встреча втроем вышла чрезвычайно радостной. Они вспоминали веселые случаи и небылицы школьных лет. Фан Хаомин был, пожалуй, самым разговорчивым, охи и восклицания лились из него одно за другим, не иначе как настоящая пекинская водка
Фан Хаомин до сих пор не смог понять, как Лу Сяобин превратила носовой платочек в цветок. В те годы, чтобы рассмотреть его поближе, он частенько шел прямо у нее за спиной. Он сломал всю голову над тайной мастерства девичьих рук, но так ничего и не понял. Лу Сяобин нравилась ему, но он не смел за ней ухаживать. Ее отец рано умер, и она всегда держалась особняком, возвышенная и нелюдимая.
Фан Хаомин изверг пьяную отрыжку и немедленно спросил девушку:
— Ты помнишь, как получила письмо? Без подписи, где тебя звали прийти в такое-то время в такое-то место, и внизу подписано «тот, кому ты нравишься»?
Лу Сяобин вспомнила, что тогда действительно получала подобное письмо. В ее памяти сохранилось, что письмо было написано хорошо, с чувством. Но в конце концов она все равно на встречу не пошла.
Внезапно в беседу встрял Ван Чэнь, попросив Фан Хаомина помочь ему отвезти домой в Бочэн кое-какие вещи.
Фан Хаомин скосил глаза на Ван Чэня и засмеялся, а затем, обернувшись к Лу Сяобин, изрек:
— Смотри, смотри, Ван Чэнь-то заволновался, а? А знаешь, почему заволновался? Знаешь? Наверняка не знаешь. Это ведь он тогда помогал мне то любовное письмо писать, хе-хе…
Лу Сяобин с изумлением уставилась на Ван Чэня. Тот решил не встречаться с ней взглядом и набросился на Фан Хаомина:
— Да ты перепил, зачем говоришь все это?
Фан Хаомин надул щеки и, подстрекаемый хмелем, заявил:
— Из всех в нашем классе только из вас двоих толк вышел, только вы в Пекин перебрались. А еще вы двое толковые ребята, объединились бы, вместе бы жили, вот бы было хорошо! — И тут же пихнул Ван Чэня кулаком со словами: — Парень, будь я в Пекине, да были б у меня твои проблемы?
Он хотел похлопать Лу Сяобин по плечу и даже протянул для этого руку, но ее перехватил Ван Чэнь, и потому плечо барышни осталось не похлопанным.
— Лу Сяобин, ты посмотри, — выговорил Фан Хаомин заплетающимся языком, — не дает никому свое добро.
Ван Чэнь и Лу Сяобин переглянулись и внезапно оба засмущались.
Круг общения Лу Сяобин был очень мал. Там и сям набралось бы лишь несколько друзей-художников. Обычно все они занимались где-то в городе своими подработками, день у них менялся местами с ночью, а потому виделись довольно редко. Даже если говорить, что они приехали скитаться по Пекину ради искусства, все одно сперва нужно было прокормить себя и обеспечить крышу над головой. После встречи с Ван Чэнем Лу Сяобин уже пятый день кряду стояла перед мольбертом в полном молчании. Она быстро поняла, что заметно уступает Ван Чэню в скорости речи, владении современной лексикой, точной образности в выражении чувств, а уж в социальном опыте и вовсе осталась где-то далеко позади. На самом деле эти обрывки сплетен Ван Чэнь сам подхватил на разных встречах, а затем «перепродал» ей, но они привнесли немного свежего воздуха в то замкнутое, душное пространство, в котором она томилась уже долгое время. Апатия, в которую Лу Сяобин повергла жизнь, сменилась душевным подъемом.
После того застолья они время от времени встречались. Казалось, все было ясно: у обоих зрело чувство друг к другу. Так прогревают машину перед тем, как тронуться в путь, или повышается температура воды перед кипением. Однако Ван Чэнь все еще несколько сомневался и в глубине души был немного смущен эдакой неожиданной милостью. Останься они в Бочэне, у них не было бы ни малейшего шанса быть вместе. Как и говорил Фан Хаомин, мысли были, да храбрости нет. Нынешние обстоятельства все-таки несколько отличались от положения дел в Бочэне. Держа в рукаве пекинскую прописку, Ван Чэнь в какой-то степени обрел внутреннюю уверенность в себе, почуял почву под ногами. Источник этого был, вероятно, скрыт настолько глубоко, что даже он сам не мог его осознать. Однажды, лежа в постели, он подумал о том, что, узнай одноклассники из Бочэна, что они с Лу Сяобин стали парой, какое изумление появилось бы на их лицах. В этот момент он воодушевленно и в то же время словно подбадривая себя, хотел было произнести мысленно, но внезапно вышло вслух:
— Твою же мать, чего только ни добьешься!
В мгновение ока уже и лето было на исходе.
Однажды субботним вечером Ван Чэню позвонила Су Цзе. Он время от времени общался с ней, но из-за таившегося в глубине души воспоминания о поражении слова всегда выходили холодными. После двух-трех таких созвонов Су Цзе однажды серьезно сказала ему:
— Ван Чэнь, мне кажется, что друзья из нас получатся лучшие, чем супруги. Ведь мужем и женой можно быть и недолго, а друзья — это на всю жизнь. Я все время думаю о том, что мы с тобой росли и больше десяти лет были вместе, правда, часто думаю. Я не хочу терять такого друга, как ты, как подумаю, что ты превратишься в чужого, мне сразу становится так тяжело.
Су Цзе не кривила душой. В то время она как раз готовилась к свадьбе. Когда у женщин наступает такое время, неважно, сколь бы счастлива она ни была, ей вместе с тем всегда немножко больно. Одного за другим мысленно перебрав всех парней, что у нее были, Су Цзе поняла, что труднее всего забыть ей именно Ван Чэня, которого и парнем-то считать нельзя. Вероятно, из-за того, что Ван Чэнь столько лет был предан ей, его нынешняя холодность только лишний раз свидетельствовала о том, что чувство к ней все еще живет в его сердце. В душе Су Цзе проснулась женская гордость, которую, к сожалению, нельзя было достать и ею похвалиться.
Когда на экране высветился давно не появлявшийся номер, дыхание Ван Чэня участилось, и он дал аппарату позвонить чуть дольше, прежде чем ответил на звонок.
Су Цзе поздоровалась, произнесла пару дежурных фраз, а потом сообщила, что выходит замуж.
Ван Чэнь молчал.
— Ван Чэнь, — позвала Су Цзе, — ты слышал, что я сказала? Ван Чэнь?
Ван Чэнь неожиданно рассмеялся:
— Поздравляю тебя, если не сейчас, в двадцать семь, то потом уже точно никогда не выйдешь.
Таких слов Су Цзе не ожидала.
— Я знаю, что тебе тяжело… — начала было она.
— Тяжело? С какой стати мне тяжело? Я и обрадоваться-то не успел.
Рот его чеканил слова, но на душе лежала невыразимая тоска и обида. Су Цзе на другом конце провода произнесла: «Мы же все-таки друзья», и эти слова неожиданно со всей силы ударили его в грудь. Разве она не строит свое счастье на его боли? Твою мать, если я дам тебе такую возможность, то буду просто кретином! Как раз в этот момент Су Цзе задала ему еще один вопрос:
— У тебя появилась девушка?
И Ван Чэнь, пользуясь случаем, ответил:
— Есть.
— Правда? — Голос Су Цзе будто сжался.
— Окончила художественную академию, рисует, — сообщил Ван Чэнь.
Его тон был свободен и непринужден, даже несколько небрежен, но в самой его глубине Су Цзе учуяла самодовольство.
Им нечего было больше сказать друг другу. У каждого была теперь своя гавань, а дружба стала похожа на жвачку, которую слишком долго жевали и которая слишком надолго задержалась во рту. Возможно, у Су Цзе еще оставалась капелька симпатии, но Ван Чэнь сказал: «До свидания».
Радость радостью, но она продлилась всего один миг. Ван Чэнь был угнетен. Он оделся и вышел на улицу, чтобы найти какой-нибудь бар и посидеть там немного. Внезапно в квартире зазвонил мобильный телефон, он услышал, но поленился вернуться, чтобы взять его.
Звонила Лу Сяобин. После седьмого или восьмого гудка она сбросила вызов, решив, что Ван Чэнь, наверное, в туалете, не слышал звонка и потом сам ей перезвонит. И стала терпеливо ждать. Спустя полчаса никаких вестей не по ступило. Она позвонила вновь, и вновь он не взял трубку. Позвонила еще раз — и по-прежнему не услышала ответа.
Лу Сяобин запаниковала. Она пулей вылетела из подъезда, выскочила на проезжую часть перед такси и домчалась на нем до дома Ван Чэня. По дороге она непрерывно набирала его номер. Стоя под дверью, она услышала, как мобильник в квартире исходит на звонки. Свет горел, что же с Ван Чэнем?
Лу Сяобин быстро потянула носом, но запаха газа не услышала. В таком случае, не заболел ли вдруг Ван Чэнь, не лежит ли там в луже крови? Девушка нервничала и паниковала. Она описала круг, поднявшись наверх и спустившись вниз, обнаружила, что позади здания, почти вплотную к нему, пристроен соседний дом. Ван Чэнь жил на втором этаже, балкон которого, опираясь на одноэтажный дом, становился сквозным проходом в многоэтажку. Лу Сяобин поколебалась немного, остановила выходившего из дома мужчину, который собрался выносить мусор, и, указывая на подоконник квартиры Ван Чэня, сказала, что ее муж лежит внутри без сознания, не будет ли он так любезен влезть в квартиру и помочь ей открыть дверь.
— У тебя ключей нет? — спросил мужчина.
Лу Сяобин ответила, что забыла взять. Мужчина с сомнением оглядел ее с ног до головы. Ее неуверенный, краснеюще-бледнеющий вид не мог не вселить в него подозрение, что она хочет поймать мужа на измене. Мужчины никогда не делают таких глупостей. Он отмахнулся и торопливо прошел вперед. Лу Сяобин побежала следом, умоляя одолжить ей лестницу, табурет и тот сойдет! Мужчина еще проворнее задал стрекача.
У Лу Сяобин не осталось ни выхода, ни храбрости. Дойдя до главного входа в жилой комплекс, она стала расхаживать вдоль поребрика, возвышавшегося над дорогой на несколько цуней[61], во все глаза глядя на снующих туда-сюда прохожих. В душе ее клокотали эмоции, словно кипящее молоко, со свистом рвущееся из кастрюли.
Вдалеке показался человек. Лу Сяобин приподнялась на цыпочках, изо всех сил с надеждой вглядываясь в него. Это был Ван Чэнь, на сей раз действительно он. Лу Сяобин, всхлипывая, подлетела к нему. Подлетела в прямом смысле слова. Вероятно, в обуревавшем смятении чувств она забыла, что стоит на краю тротуара. Ее правая нога, сделав шаг вперед, внезапно провалилась вниз, все тело рывком ушло вперед, и Лу Сяобин рухнула коленями на асфальт. Не в состоянии беспокоиться сразу о многом, она вскочила и, прихрамывая, бросилась к Ван Чэню. Она всю ночь переживала и караулила, мятясь душой и трепеща телом, а потому бросилась Ван Чэню на грудь и заплакала в голос.
Поддерживая ее, Ван Чэнь вернулся домой. При виде ее разбитых ладоней и колен, да еще и двенадцати пропущенных звонков, сердце его заныло. Несколько часов назад он ощутил себя ненужным, а сейчас Лу Сяобин крепко-накрепко обхватила его руками, и тепло ее тела, словно донорская кровь, струя за струей вливалось в его собственное. Охваченный чувством внезапного обретения утраченного, которое испытал сегодня каждый из них, Ван Чэнь, обнимая Лу Сяобин, улегся на кровать. Устав от рыданий и ожидания, она притихла в его объятиях; ее густые ресницы слиплись от слез. Ван Чэнь же, с одной стороны, был растроган, отчего в нем проснулось желание, а с другой стороны, словно бросая вызов Су Цзе, целовал Лу Сяобин и расстегивал пуговицы на ее одежде. Лу Сяобин капельку поломалась для порядка, но вскоре закрыла глаза и доверилась его рукам и даже, помогая ему, высвободилась из рукавов.
Ван Чэнь почувствовал, что она необыкновенно тугая, и его продвижение вперед напоминало поход ледокола. Когда он наконец сломал этот барьер и ворвался в пещеру, Лу Сяобин вскрикнула. Ван Чэнь почувствовал внизу горячую струйку, опустил голову и глянул. Затем поднял голову и робко спросил:
— Ты что, первый раз?
После мгновения самой пронзительной боли Лу Сяобин постепенно успокаивалась, глубоко и часто дыша. Словно завершив какое-то великое дело, она с облегчением сообщила ему:
— Я ждала этого дня.
От этих слов Ван Чэнь посерьезнел лицом. Если в этот момент он никак не озвучит свое отношение, то поведет себя не очень хорошо. Сказать по чести, он чувствовал себя несколько захмелевшим, словно случайно выиграл в лотерею двадцать миллионов, но в замешательстве никак не мог уместить такое счастье у себя в голове.
В университете девушки в шутку прозвали Лу Сяобин «вратарем» за то, что она исправно защищала свои «ворота» от посягательства «мячей». За ней все время бегал братец-наставник, он много раз намекал ей, что семья у него непростая и может помочь ей остаться в Пекине после выпуска. Лу Сяобин прекрасно знала, что, стоит ей только захотеть, он тут же поможет ей сорвать ярлык «вратаря». Однако она медлила и никак не могла решиться. Было бы куда лучше, если бы братец-наставник ни на что не намекал, иначе получалось, что она ляжет с ним в постель за возможность остаться в Пекине. Лу Сяобин казалось, что, еще не познав любви, она уже хлебнула унижений. В следующий раз при встрече с братцем-наставником она напустила на себя холодный и неприступный вид.
Девушки из общежития имели сексуальный опыт, и за болтовней разговор часто касался этой темы. Лу Сяобин была нормально развитой молодой девушкой, а потому беседы на эту тему неизбежно напоминали ей о собственных потребностях. Часто посреди ночи она ощущала, как тело охватывает странное чувство, и утром просыпалась крайне изможденная, опустошенная неизвестной силой. Лу Сяобин разглядывала в зеркале свои прелестные черты и слегка падала духом.
Случайная встреча с братцем-наставником после выпуска заставила ее собрать мужество в кулак и прийти к решению, что она удовлетворит все его требования, если таковые будут. Действительно, однажды вечером братец-наставник пригласил ее выпить кофе, а затем предложил пойти посидеть у него. Лу Сяобин, как девушка-воин, идущая на поле битвы, с презреньем глядя в лицо смерти, вернулась вслед за ним в одноместное общежитие при художественной академии. В комнате стояла только односпальная кровать, при этом простыня и накидка на подушку выглядели так, как будто их не стирали столетиями. Стиснув зубы, Лу Сяобин уселась на нее. Дверь в комнату была приоткрыта, а за стенкой располагался туалет, куда братец-наставник ушел мочиться, о чем совершенно недвусмысленно давало понять журчание мочи. Ее зловонные пары, клубясь и извиваясь, заползли девушке в ноздри. Вернувшись в комнату, братец-наставник уселся рядом, прильнув к ней, положил руку на плечо, а другой потянулся погладить по лицу. Лу Сяобин подняла руку, остановив его ладонь прямо у себя перед носом, и сказала:
— Ты руки не вымыл.
Студент остолбенел.
— Я не слышала, чтобы кран включился, — пояснила она. — Значит, ты не вымыл руки.
Студент замялся, убрал руку за спину и потер ее там, но когда собрался протянуть ее вновь, Лу Сяобин передернула плечами, вскочила и зашагала к двери. Обернувшись на пороге, она взглянула на него напоследок с выражением крайней брезгливости и вымолвила:
— Как же можно рук-то не мыть?
После чего открыла дверь и удалилась.
Лу Сяобин с самого раннего детства росла во Дворе культуры[62] Бочэна. Отец был художником, мало известным при жизни, а его отец, ее дед, в пятидесятых годах преподавал в чжэцзянской художественной академии под руководством Пань Тяньшоу[63]. Три поколения семьи Лу занимались классической китайской живописью, однако Лу Сяобин изменила этой традиции и писала маслом, что можно посчитать попыткой влиться в мировое сообщество. Мать работала редактором литературного журнала «Бочэн вэньсюэ». Лу Сяобин нельзя было назвать писаной красавицей, она была тихой белой вороной во дворе, полном резвящихся, как ласточки, и щебечущих, как иволги, артисток. Не было в ней громкой вульгарности бесконечного притворства, не было гулящего легкомысленного мещанства. Такого рода манеры были въевшейся в костный мозг высокой нравственностью, которую в их семье передавали из поколения в поколение, самый минимум воспитания, необходимый для классического облика Двора культуры. Высоконравственные люди все же несколько старомодны и заняты самолюбованием. Любовные истории во Дворе культуры были неотъемлемой его частью, как воздух, которым дышали жители. Несколько знавших толк в веселье девчонок, собираясь вместе, частенько пересказывали услышанное от взрослых, чтобы заполнить прорехи своих представлений о жизни. Конечно, их тон был сдержан, слова осторожны, а восклицание «Не может быть!» выражало, насколько трудно им представить и принять подобное. Самый вопиющий перебор случился в тот раз, когда одна из участниц разговора всего-то употребила слово «шлюха». У стоявших рядом округлились глаза, немного от возбуждения, немного от смущения. Это слово было словно заготовлено именно для них, оно висело над их головами: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, на кого выпадет, той и выступать. Это слово можно было произнести только однажды, а повторить лишь мысленно, про себя. Оно было слишком фривольным, даже вульгарным. Совсем не похоже на те слова, которые разрешалось произносить девушкам их возраста. И уж тем более не похоже на слова, которые можно произносить таким девушкам, как Лу Сяобин. Даже если та, которая тогда сказала «шлюха», в итоге сама превратилась в шлюху. А вот Лу Сяобин считала, что «шлюхой» стать очень вкусно, и в этом слове совсем нет дурного лисьего духа, напротив, его аромат опьянял, в нем по очереди звучали «Пуазон», «Диор», «Элизабет Арден», «Клиник», оно было словно одно большое пестрое созвездие духов. Одежда и шляпка тоже излучали красоту во все стороны. Как раз это и было похоже на лисий мех, окутавший все тело. После приезда в Пекин в ее маленьком круге общения никому не было ни до кого дела, личная жизнь людей превратилась в место туристического паломничества, изрисованное надписями «Здесь был имярек». В то время как все больше людей безоглядно наслаждались лишь удовлетворением плоти и призывали к гедонии, на Лу Сяобин по-прежнему действовали ограничения, наложенные ощущением превосходства над окружающими. Это создало безвыходную, патовую ситуацию: физиологические потребности гнали ее бежать и делать то, что доставляет удовольствие, однако прочно укоренившаяся в ней высокая нравственность велела стоять по стойке «смирно» и не смотреть куда не следует. Внутренняя борьба все больше изнуряла Лу Сяобин, с той случайной встречи с братцем-наставником она отчаялась и отказалась от мысли идти ва-банк.
Ныне Лу Сяобин была полностью удовлетворена. Она чувствовала во всей себе, внутри и снаружи, неведомое ранее облегчение, словно ее наконец выпустили из заточения в тайной темной комнате на солнечный свет. В ее сердце буйно расцвела любовь.
Ван Чэнь, отведя душу, был еще более доволен. Ему казалось, что жизнь справедлива к нему. Он обдумывал фразу, которую любил постоянно повторять его друг, твердивший о свадьбе, но сам при этом холостой, несмотря на обилие женщин вокруг: «Жена должна быть девственницей, а любовница — шлюхой». Ван Чэнь мысленно рассмеялся. Он еще не обдумал эти слова как следует, но с радостью прикидывал: сколько мужчин сейчас женится на девственницах? Невинна ли Су Цзе, можно узнать, сравнив ее с Лу Сяобин. Ван Чэнь не мог сдержаться и про себя высмеивал мужа Су Цзе: разве ж он, Ван Чэнь, не переспал с его молодой женой, и кто знает, кто переспал с ней до него? В животе Ван Чэня закопошилось самодовольство, но его негоже было выказывать перед Лу Сяобин; тогда он погладил живот, и самодовольство выползло из него длинной струйкой вместе с выдохнутым сигаретным дымом. Какое же наслаждение! Наверное, это и называют внешней компенсацией внутренней потери.
Лу Сяобин захотела новую кровать — кровать, которая принадлежала бы им двоим.
В мебельном магазине она внимательно осмотрела одну за другой. Ее сосредоточенный, ответственный вид насмешил Ван Чэня.
— Возьмем ту, которая прочная, — сказал он.
Лу Сяобин бросила на него смеющийся взгляд и указала на кровать перед ней:
— Вот та, именно та.
Эта кровать была по-настоящему огромной, наверное, два на два метра, ровнехонько квадратной формы. Кроватная рама была бледно-желтого цвета, с роскошной отделкой в европейском стиле. Изголовье кровати вздымалось высокой полукруглой аркой со сложной декоративной отделкой, с инкрустированными позолоченными боками, похожая на огромный свод в прекрасных дворцовых покоях. Углы кровати опирались на выточенные плавными линиями могучие львиные лапы, крепко вцепившиеся в пол. Кровать была солидная, грандиозная, похожая на величественное изваяние, в сравнении с нею стоявшие рядом кровати в японском стиле, устланные циновками, выглядели до невозможности уныло. Лу Сяобин понравилось беспредельно фантастическое ощущение, которое оставлял барочный стиль, переменчивые линии которого были полны чувственной динамики. В воображении Лу Сяобин именно на такой кровати должны были лежать сплетенные в страстных объятиях любовники.
Ван Чэнь подошел следом, потряс изголовье и изножье, убедился, что она на самом деле крепкая и вполне может сравниться с кроватями из шпал, на которых в шахтерских семьях спали по десять-двадцать лет. В те годы до́ма у шахтеров могло не быть чего угодно, но только не такой кровати. Никто не хотел обычные деревянные, нужна была шпальная. Шпалы сваливали на пол так прочно и основательно, так что как ни вертись на ней — не развалится, сто лет проспи — не просядет! Шахтеры говорили, что такая кровать выдержит сношение. В доме Ван Чэня раньше тоже была такая, на ней спали его родители. Когда он среди ночи вставал в туалет, старшие дети подзуживали его подползти к двери в комнату родителей и подслушать. Добычей ему часто становился какой-то приглушенный звук, производимый то ли ударами тела о тело, то ли тела о кровать. Эта шпальная кровать и словечко «сношаться» стали для Ван Чэня первым сексуальным просвещением.
Хотя Ван Чэнь и Лу Сяобин придерживались разных взглядов, цели у них совпадали — они оба хотели эту кровать.
Договорились, что мебель доставят домой после обеда. Пользуясь временем до ее прибытия, Ван Чэнь и Лу Сяобин быстро освободили комнату, а затем разделили обязанности. Один пошел нанимать мастеров побелить стены, вторая отправилась покупать занавески. Вместе с занавесками Лу Сяобин прихватила и ковер. С наступлением вечера кровать была поставлена, занавески натянуты, ковер постелен, повсюду в художественном беспорядке разбросали декоративные маты, и комната радикально преобразилась.
Закончив все это, Лу Сяобин немедленно потащила Ван Чэня обратно к себе. Она собрала одежду, барахло, принадлежности для рисования, а еще свою драгоценную мини-колонку, и в тот же вечер переехала жить к нему. Лежа на кровати и вдыхая аромат дерева, она произнесла:
— Счастье приходит так внезапно, что не предотвратить.
Когда Ван Чэнь вернулся домой с работы, Лу Сяобин, по обыкновению, мыла на кухне овощи. Ван Чэнь бросил сумку и даже разуваться не стал, подошел к ней, обнял и начал страстно целовать. Ее губы были мягкими, нижняя чуть полнее; казалось, что сосешь свежую спелую клубнику. Ван Чэнь все не мог нацеловаться, стоило ему отпустить Лу Сяобин, он тут же жалел об этом и сразу вновь заключал ее в объятия. Его поцелуи постепенно становились все напористее, настолько, что она с усилием пыталась высвободиться из его рук. Он же намеренно не ослаблял хватку, ему нравилось смотреть, как она бьется в его руках, это давало ему своеобразное ощущение превосходства и необузданности. Это была мужская сила, мужской поступок. Лу Сяобин, пыхтя в его объятиях, кричала: «Ай-яй-яй!», все больше не давая ему целовать ее. Ну хорошо, тогда он наклонился, подхватил ее на руки и внес в спальню. По его венам бежала не кровь, а ревущие языки пламени. Ему непременно нужно было сперва сделать это, только тогда появлялись мысли о еде, и весь вечер спокойно шел своим порядком. Лу Сяобин развела мокрые руки и беспрестанно напоминала ему:
— Кран не выключили!
— Мой кран только-только открылся, — ответил Ван Чэнь.
Энтузиазм в половой жизни и высвобожденная вследствие этого мощнейшая энергия поражали самого Ван Чэня. Раньше он считал себя довольно сдержанным, иначе как бы он смог вытерпеть несколько лет холостой жизни? Говорил так, а на деле был весьма удовлетворен своими силами. Он даже начал высмеивать Ван Дуна: какой же он секс-супермен, раз он, Ван Чэнь, смог побить его рекорд — пять раз за ночь?
Лу Сяобин наконец-то продала свою первую работу; ее подпись на холсте означала, что это в полном смысле ее собственное произведение. Она была беспредельно счастлива, и во время звонка Ван Чэню голос ее подпрыгивал, словно маленький мячик. Она позвала его ужинать и сообщила, что угощает, чтобы отпраздновать такое событие.
Ван Чэнь специально выбрал колоритный западный ресторан, заказал шампанское, а еще букет роз, который велел специально доставить из цветочного магазина в ресторан. Цветы привезли в середине трапезы, такие насыщенно-красные, что привлекли восхищенные взгляды окружающих, и водрузили перед Лу Сяобин. Она была потрясена, но взгляд ее расцвел радостью.
Ван Чэнь и Лу Сяобин чокнулись.
— Поздравляю тебя, великий художник, — сказал он.
Лу Сяобин улыбнулась, не разжимая губ.
— Ты думаешь, художником так легко стать?
— Тебе заплатили за картину, — серьезно сказал Ван Чэнь. — Кто же ты, если не художник?
— Когда мои картины будут продаваться за восемьдесят — сто тысяч, тогда и будешь превозносить меня как художника, — улыбнулась она.
Ван Чэнь только сейчас додумался спросить, за сколько она в итоге продала картину. Лу Сяобин показала ему пятерню.
— Пятьдесят тысяч? — поколебавшись, уточнил он.
Лу Сяобин помотала головой.
Выражение лица Ван Чэня смягчилось, и он уже более уверенным тоном предположил:
— Пять тысяч?
Лу Сяобин продолжала показывать пять пальцев.
— Пять сотен? — упал духом Ван Чэнь.
— А ты думал, за сколько могла бы? — спросила она.
Ван Чэнь поцокал языком.
— Как раз на джинсы «Ли» хватит.
Эти слова тяжестью легли на сердце Лу Сяобин, и она надолго обиделась. Опустив голову, она нанизывала на вилку кусочки репчатого лука в тарелке и слушала, как Ван Чэнь помогает ей вести счет.
— Ты же не можешь рисовать по две картины в день, шестьдесят в месяц тридцать тысяч будет?
Это и рассердило, и насмешило Лу Сяобин.
— В творчестве нужно выражать чувства, — пояснила она. — Думаешь, это так же просто, как на ксероксе печатать?
— На самом деле чувства, не чувства — это все второстепенно, — заявил Ван Чэнь. — Ключевой момент в том, что тебе нужно присмотреть какого-нибудь большого художника, хорошенько к нему подмазаться, подольститься, чтобы он костьми лег, помогая тебе, вот как я: вцепился в большого клиента и не печалюсь о годовом доходе!
Рассуждения Ван Чэня шли от самого сердца, он искренне хотел собственным опытом научить Лу Сяобин прокладывать себе дорогу в жизни.
— Тут принцип такой же, как у любовницы при толстосуме: неважно, вращаешься ты в кругах искусства или в деловых, в любых кругах важнее всего — связи.
Эти слова шли вразрез с представлениями Лу Сяобин. Как же можно такой, как она, пробиваться наверх, настолько не выбирая средств? Разве это не мещанство? Оскорбленная подобным пренебрежением, она собралась озвучить доводы против, но тут Ван Чэнь глянул на часы и сообщил, что ему срочно нужно домой, чтобы успеть на матч турнира Бундеслиги.
Лу Сяобин собиралась заплатить, но Ван Чэнь опередил ее и выхватил счет. Отобрав банкноты, которые она достала из кошелька, он сунул их ей обратно в руку со словами: «Оставь и потрать на себя». Как будто ни во что не ставил эти небольшие деньги! А у Ван Чэня болела за нее душа: было бы жестоко позволить ей растратить эти несколько сотен юаней на один ужин. Конечно, он еще и чуть-чуть порисовался. Какой же ты мужик, если не раскошелишься в такой момент? Ван Чэнь попросил официанта выписать квитанцию, чтобы можно было списать ужин на представительские расходы. Снова позерство. Держа в руках вернувшиеся к ней деньги, Лу Сяобин уже была в глубине души чрезвычайно расстроена, услышав же, как Ван Чэнь просит квитанцию, совсем упала духом. Покидая ресторан, она была совсем не так счастлива, как входя в него. Весь ее задор словно вышел волна за волной, и осталось лишь совсем немного духа, ровно на то, чтобы не испустить его. Букет роз Лу Сяобин теперь несла словно по необходимости, цветы превратились в своего рода формальный ритуал. Умом и глазами она понимала, что у нее в руках цветы, но будь в них зажата подушка, она не ощутила бы большой разницы.
Су Цзе ворочалась на кровати уже пятый или шестой час, но не могла заснуть ни на минуту. Сунь Вэйцзин уехал в командировку, и она осталась в пустом доме одна, как мышь, тревожно шурша. Знакомая обстановка нисколько не успокаивала ее, напротив, у нее было чувство, словно толпа людей разного роста высмеивала ее одиночество и жгучую обиду. Это были те несколько дней месяца, когда женщине больше всего необходимо умиротвориться мужчиной, естественные физиологические реакции довели ее не то чтобы до горения неуемной похоти, но все же до совершенного изнеможения. Пружинный матрас от компании «Симмонс», венчавший их кровать, вздыбился мертвыми складками, и Су Цзе словно сверху наблюдала за тем, как волна за волной приливают ее томления и уныние, как подступает прибой, который никак не усмирить. Медные трубы в изголовье и изножье кровати, надраенные до ослепительного блеска почасовыми работницами, искрились и переливались золотом, высмеивая Су Цзе, словно кривое зеркало. А еще, как дорогая клетка, заточили желания Су Цзе в глубинах ее тела.
Если бы Сунь Вэйцзин в этот момент лежал в постели рядом с ней, то Су Цзе, конечно же, не волновалась бы так. Она изо всех сил подавляла бы желание и хранила невозмутимый вид, несмотря на бушеванье страшных валов и яростных волн внутри. Она бы с улыбкой пожелала ему спокойной ночи и повернулась на бок. Но как бы она смогла уснуть? Когда лежавший рядом начинал храпеть, она открывала глаза, уже не притворяясь спящей. Впрочем, все равно ничего не было видно. Бархатная гардина, закрывавшая окно до самого пола, и слой рулонных жалюзи за ней стали преградой для праздничных огней ночного Шанхая. В спальне было темно, как в колодце. Вздохи Су Цзе напоминали камень, вечно падающий на его дно. Пульсация в глубинах ее тела, словно барабанный бой, звучала с глубокой ночи до раннего утра.
На следующий день невыспавшаяся Су Цзе, естественно, отправилась на работу с черными кругами под глазами. По дороге она подумала, что Ван Сяо, сидящая за столом напротив, наверняка опять растянет рот в ухмылке до ушей и заговорщическим голосом спросит: «Поди опять всю ночь не спали с муженьком, а?»
Это была шанхайская дама, перевалившая за тридцать, внешне очень похожая на молодую Ван Даньфэн[64], только, к сожалению, со слишком круглым лицом, которое сильно простило ее. Когда Су Цзе только переехала, Ван Сяо гостеприимно показала ей каждый уголок Шанхая. В качестве своего рода ответной благодарности Су Цзе пару раз привела ее к себе в гости. После Сунь Вэйцзин больше не разрешал ей приглашать Ван Сяо и велел поменьше с ней общаться. Он назвал Ван Сяо женщиной с аллеи[65]. Су Цзе читала повести Чжан Айлин и смутно понимала, что примерно означают эти «женщины с аллеи», поэтому послушалась его и постепенно отдалилась от Ван Сяо.
Ван Сяо же частенько прилюдно хвалила Су Цзе. Подойдя к ее столу, она упиралась в его край своей наливной задницей, упирала руки в боки, и в комнате раздавался ее высокий, тонкий и звонкий голос:
— Вот уж правда, и красивой родилась, и счастливой! Иначе разве твой муж бросил бы шанхайских девушек, одну тебя отыскал, да еще и сумел тебя сюда перевести? Даже прописку справил, вот уж действительно твоя удача, его счастье. — А после этого шквала комплиментов всегда с грустью и беспокойством спрашивала: — А в Бочэне-то поди сажа везде, загрязнено, наверное, очень? Там поди индекс качества воздуха[66] целый год на тройке, да?
Поначалу Су Цзе на первые похвалы отвечала: «Да что ты, что ты», а на последние вопросы отвечала: «Над этим работают, работают». Однако, слушая все больше, постепенно осмыслила привкус этих слов, поняла, что та высмеивает ее за то, что Су Цзе одним лишь личиком сумела заарканить шанхайского мужика, да и мужик не из видных, иначе стал бы только из-за личика выгребать ее из той угольной кучи?
Как только Су Цзе вошла в кабинет, она заметила, как взгляд Ван Сяо проворно скользит по ее лицу и телу, словно пытается выведать какой-то секрет. На душе было муторно, и в тот момент по-настоящему захотелось устроить скандал. Но вот уверенности не осталось ни капли, поэтому она собралась с духом, прошла к своему месту и села.
Женщина, столкнувшаяся с безразличием мужа, похожа на сдувающийся баллон, который завершает свой век мягким и бесформенным, безропотно и бессловесно позволяя попирать себя ногами. Не то что женщина, обожаемая мужем, которая стоит высоко над всеми. Уколи ее даже легонько — с громким хлопком взорвется и опалит тебя гневом за милую душу.
Су Цзе стало горько, ведь Сунь Вэйцзин уже полгода не был с ней ласков.
Она подозревала, что он завел интрижку, предполагала, что у него физиологические проблемы, — в любом случае должна была быть причина, чтобы она могла найти, на что выплеснуть несправедливую обиду, переполнявшую ее грудь.
Однако нет. Сунь Вэйцзину просто перестало быть интересно заниматься с ней любовью. Он обнимал ее, прижимал к себе, целовал, но, как стрекоза, задевающая поверхность воды, одним проявлением тепла расходовал все его запасы. Даже если она надевала соблазнительное нижнее белье и ходила перед ним туда-сюда, даже если намеренно выходила из душа нагой, его взгляд был пустым, и в нем не появлялось ни малейшего желания.
Су Цзе ощущала беспредельный стыд, ей было больно смотреть на собственное белоснежное тело.
Очевидно, что он был чем-то глубоко разочарован, однако упорно сохранял совершенно отстраненный, безразличный вид. Су Цзе не смела ничего сказать, не смела спрашивать. После первого раза Сунь Вэйцзин скатился с ее тела и беззаботно обронил: «Думал, что я у тебя первый».
Из глаз Су Цзе покатились слезы. Она сама не могла понять своих ощущений. Размышляя о будущей жизни, она преисполнилась решимости стать послушной, примерной женой. В то время она никак не могла предположить, что эта мысль вдруг, словно пророчество, перечеркнет ее брак, которому не исполнилось и года…
Глазом не успели моргнуть, как наступил Праздник весны. Ван Чэнь и Лу Сяобин вместе вернулись в Бочэн.
Поезд мчался по бескрайней равнине. Когда в вагоне погасили свет, остался лишь стук колес в ушах. Ван Чэнь не мог заснуть. Ногам и рукам было неимоверно тесно на слишком узкой полке. Была и еще одна причина: он уже отвык спать в одиночестве. Прежде стоило ему протянуть руку, как она натыкалась на теплое мягкое тело Лу Сяобин. Ван Чэнь отвернулся лицом к стене, чтобы уснуть, полагаясь на знакомые по воспоминаниям ощущения. Он думал, думал и внезапно захотел заняться сексом. Это было прямо-таки поразительно. Ван Чэнь оглянулся, посмотрел на ту, что спала на противоположной полке, и всполошился, словно эта идея могла выдать его с головой.
Ван Чэнь больше не мог лежать на месте. Он осторожно слез на пол. Глубоко спавшая Лу Сяобин дышала ровно и спокойно. Ван Чэнь подоткнул ей одеялко, свесившееся на пол, и отправился в тамбур покурить. За окном была непроглядная чернота, так что ни зги не видно. Глядя на свое отражение в оконном стекле, Ван Чэнь думал о нерадостных вещах, а именно о том, что в его интимной жизни возникла проблема. В Интернете он нашел источник, в котором сообщалось, что молодые супружеские пары старше двадцати лет занимаются сексом три-четыре раза в неделю, старше тридцати — дважды в неделю, а у тех, кому за пятьдесят, это число сокращается до одного раза. Ван Чэнь подумал: «У моего двадцатилетнего тела сексуальная жизнь пятидесятилетнего». Пока он был одинок, можно было мастурбировать, сейчас же, когда рядом лежала совершенно реальная женщина, это внезапно обернулось еще большей несправедливостью: он не только не получил нормальной, регулярной половой жизни, но утратил даже возможность самоудовлетворяться! В нем назревало возмущение, досада, как будто ему что-то задолжали, а выражать обиду лицом было все-таки неловко.
Это была недельная поездка в Шицзячжуан[67]. Он терпел и не мастурбировал, копил силы до возвращения в Пекин. Не заниматься сексом было тяжелее, чем мяса не есть!
Домой он вернулся уже вечером. Ван Чэнь оголодал как волк, но голод сидел не в животе. Он обнял Лу Сяобин и принялся беспорядочно целовать на одном дыхании. Та заговорила с ним, однако даже не попытался поддержать разговор и всем телом неистово толкнул ее на кровать, даже покрывало снять не успел.
Это было похоже на то, как наконец-то изливаешь сдерживаемую много дней мочу. Вопреки ожиданиям, Ван Чэнь чувствовал себя прекрасно. Недолгая разлука рождает больше страсти, чем свадьба, — какие же, мать их, верные слова! Он получил удовлетворение, но так устал, что повалился навзничь, встать и поесть и то не было сил, и постепенно погружался в туман.
Откуда-то издалека раздался голос:
— Ван Чэнь, ты меня любишь?
Ван Чэнь широко раскрыл глаза, решив, что ему приснилось. Он с усилием вгляделся в источник света у изголовья кровати, пока неясное световое пятно перед ним не обрело четкую форму электрической лампочки, пришел в себя и повернул голову, чтобы посмотреть на Лу Сяобин. Выражение ее лица было не очень красивым. Он внезапно вспомнил, что купил ей солнцезащитные очки фирмы «Ray Ban», но забыл ей отдать. Он на цыпочках спустился с кровати, нашел в дорожной сумке очки и поспешно вручил Лу Сяобин. Однако та не выказала той радости, которую он себе представлял, даже не примерила, глянула на них мельком и отложила в сторону.
— Ван Чэнь, — сказала Лу Сяобин, — иногда мне кажется, что тебе от меня нужен только секс.
Ван Чэнь остолбенел, лицо его было исполнено недоумения: он не понимал, о чем она.
Сказать, что Лу Сяобин не «хотела» во время его отсутствия, было бы явной ложью. «Хотела» она страшно, «хотела» даже во сне и, проснувшись, долго не могла прийти в себя, а потом украдкой хихикала над собой, прикрыв лицо одеялом. В темноте ее лицо тут же покраснело, загорелось, как большая печеная лепешка. Однако, будучи все же интеллигентным человеком, даже потребности такого рода она заключала в рамки высококультурной благопристойности. К несчастью для Лу Сяобин, ей было совершенно негде излить нежность, накопившуюся к этому моменту. Красное вино не было выпито, диск с фильмом «Ценой любви» дошел только до интерлюдии, рассказ о тоске в разлуке еще даже не был начат, взгляды еще не встретились, в ее теле еще даже не пробудился отклик, а Ван Чэнь уже радостно скатился с нее. Его поглощенность самим собой обесценила и лишила смысла копившиеся в ней всю неделю нежность и горячее желание, что оказалось за мили и километры от той картинки, которую она воображала себе бессчетное количество раз. Она съежилась на уголке кровати с лицом, на котором смешались боль от невыносимости бытия и разочарование.
Когда Ван Чэнь увидел ее лицо, его выражение удивило и одновременно рассердило его. «Неужели тебе, Лу Сяобин, не было хорошо?» — подумал он про себя. Но, выскажи он вслух эти слова искреннего удивления, прозвучало бы так, словно он принудил ее к близости.
— Так и должно быть! — сказал он. — Если мы поженимся, это и есть супружеская жизнь, супружеская ответственность и супружеский долг. Когда иностранцы женятся, они должны вписать в брачный контракт и нотариально заверить, сколько раз в неделю будут заниматься любовью. А если это условие не выполняют, то другая сторона может подать в суд, чтобы расстаться с ним или с ней.
От таких слов в груди Лу Сяобин немедленно поднялся протест. Как он может измерять чувство вульгарным стандартом «сколько раз в неделю», подумала она. Она вспомнила, как в детстве наблюдала за дедушкой и бабушкой, сидевшими на балконе и беседовавшими с чашками зеленого чая в руках; или один из них дремал, а другой негромко читал вслух какое-нибудь изящное эссе. Лу Сяобин любовалась безмятежными сценами их совместной жизни. Пронизавшая их духовная красота, красота любви долгое время вдохновляла Лу Сяобин. Когда бабушка умерла после долгой болезни, не прошло и трех дней, как дедушка ушел вслед за ней, и это довольно сильно потрясло Лу Сяобин. Сравнивая увиденное со своими нынешними обстоятельствами, она чувствовала, что ей кое-чего недостает. Она снова и снова размышляла над этим и пришла к выводу, что Ван Чэнь слишком потворствует своим физиологическим желаниям, а заодно и ее тянет за собой, опуская до животного уровня. Эстетика исчезла, осталось только стремление к удовольствию. А как только все свелось к его удовлетворению, исчезла даже самая элементарная форма красоты.
В этот момент Ван Чэнь заявил:
— Если я не буду заниматься с тобой любовью, ты останешься со мной? Вот и наоборот то же самое. Есть любовь — ею занимаешься, а как занялся — так еще больше полюбил. Если переложить на философию, то это как раз таки взаимодействие формы и содержания.
Ван Чэнь был очень доволен, что смог применить в этой ситуации ту капельку поверхностного знания, которое получил, посещая открытые лекции в университете. Как будто точильный камень к острию ножа приложил. Увидев, что Лу Сяобин онемела и слова вымолвить не может, он великодушно обнял ее и сказал с видом величия, снисходительного к ошибкам менее просвещенных:
— Ну все, перестань всякую чепуху придумывать.
Лу Сяобин строптиво извивалась в его объятиях, стремясь продолжить разговор.
— Если со мной вдруг случится паралич или… в общем, если я больше не смогу жить половой жизнью, то ты, получается, больше не захочешь быть со мной?
— Как можно! — воскликнул Ван Чэнь. — Ведь между нами есть и любовь.
Он сказал это так небрежно, так, походя, что вызвал еще большее отторжение в повергнутой в хаос душе Лу Сяобин, которая с боем вырвалась из его объятий и заявила:
— Довольно, я тебе совсем не верю.
Ван Чэнь призадумался.
— И то верно: у всех есть физиологические потребности, кто же сможет любить по-настоящему платонически?
От этих слов Лу Сяобин стало дурно, как будто ее и правда разбил паралич, а Ван Чэнь уже бросил ее и ушел. Ее лицо стремительно темнело.
Ван Чэнь не обратил внимания на ее реакцию, напротив, он еще раз тяжело вздохнул:
— Но скажи тогда, с чего так много молодых женщин хотели быть с Пикассо в его восемьдесят лет?
Ван Чэнь не знал, какие картины писал Пикассо, а захлебывающийся от восторга рассказ о радостях брака восьмидесятилетнего Пикассо с прекрасной молодой женщиной выдал, вычитав о нем в популярном журнале. Обдумывая это, он пришел к заключению, что здоровье у иностранцев отменное: уж и зубы все выпали, а половая мощь еще хоть куда. И тут же пошутил:
— Посмотри на нас, нормально развитые, не мутанты, с классными телами, вкусно питаемся, так зачем нам морочиться об этом? Этот вид спорта укрепляет мышцы и кости, активизирует кровообращение и разгоняет кровь, его нужно сделать первым в списке дисциплин национальной оздоровительной программы!
Лу Сяобин выплеснула на Ван Чэня все свои тайные любовные чаяния, порывы и эстетические фантазии о сексе. Однако, как ей казалось, все, что было нужно Ван Чэню, ограничивалось изматывающей, требующей схождения семи потов разрядкой. В самых глубинах ее души родилось крошечное разочарование. Она впервые испытала такого рода чувство по отношению к Ван Чэню, это несколько испугало ее.
Испытывая эмоциональные затруднения, Лу Сяобин, если только сама не желала их преодолеть, становилась пассивной и инертной как в своем отношении к происходящему, так и в выражении этого отношения. Совсем как гимнастика между уроками, не делать которую было нельзя, но можно было делать спустя рукава: раз-два-три-четыре, два-два-три-четыре, досчитали до восемь-два-три-четыре, кое-как помахала руками, побрыкала ногами — и отделалась.
Но и Ван Чэнь вовсе не был дураком, как же он мог не видеть ее равнодушия? На самом деле он просто не мог его понять. Ему казалось, что ее испортило дурное искусство, и это чрезмерно сложно для понимания нормальному человеку. Будь все хоть сто тысяч раз хорошо, но ежели в койке капризы начнутся, то и вся жизнь следом к черту пойдет.
Поезд запаздывал, в Бочэн они прибыли после восьми вечера. Вся семья Ван Чэня пришла их встречать. Целый день шел снег, да так до сих пор и не перестал, сугробов навалило уже по щиколотку. Вокзал располагался на западной окраине Бочэна, рядом с шахтой, а дом Лу Сяобин был на востоке. Ван Чэнь беспокоился, что она поедет одна, и настоял на том, чтобы проводить ее. Однако его мать совсем не хотела расставаться с сыном сразу после встречи, а потому предложила:
— И ты не провожай, пусть едет к нам домой переночевать.
По ее указанию Ван Чэню постелили в гостиной, а Лу Сяобин отправилась спать в его комнату. Ван Чэнь словно в шутку сказал матери:
— Да ладно, всего-то одна ночь, как-нибудь и у меня приноровимся.
Мать Ван Чэня поняла, что они в Пекине точно были вместе, склонилась поближе к его уху и сказала:
— Ты смотри у меня, осторожней, а вдруг у вас вразлад пойдет и она станет тебя этим делом шантажировать?
— Да мы же по взаимному согласию, — сказал Ван Чэнь, — неужели дойдет до такого?
— Ай! — воскликнула мать. — Дурень, ты в моих словах не сомневайся: она сперва в слезы, потом скандалить, а потом вешаться начнет, что тогда делать будешь? Все-таки держи дистанцию, если вдруг и правда случится что — сможешь отвязаться и легко отделаться. Разве мало было таких случаев на шахте?
Ночью у Лу Сяобин прихватило живот, и она постоянно бегала в туалет. Услышав шум, мать Ван Чэня набросила одежду и вышла дать ей лекарство, проследила, чтобы та выпила, после чего дала пару наставлений и вернулась к себе. Спальни находились одна напротив другой. Мать Ван Чэня приоткрыла свою дверь совсем немного и бочком зашла в образовавшуюся щель. Лу Сяобин в тот момент как раз шла за ней, глянула мельком и ощутила, что что-то не так. Улегшись и тщательно обдумав увиденное, она поняла, что двуспальная кровать в комнате родителей каким-то образом превратилась в две односпальные.
На следующий день дверь в спальню пожилых супругов была открыта нараспашку, но кровать снова превратилась в двуспальную. Пользуясь тем, что родители Ван Чэня отправились за продуктами, Лу Сяобин, снедаемая любопытством, зашла внутрь. Приподняв покрывало, она увидела, что двуспальная кровать на самом деле составлена из двух одноместных. Койки были поставлены на колесики, что облегчало их перемещение. Лу Сяобин подняла покрывало повыше и увидела два разных комплекта постельных принадлежностей.
Лу Сяобин застлала покрывало и притащила Ван Чэня.
— У вас в семье есть секрет, которого ты, наверное, и не знаешь, — сообщила она.
— Какой такой секрет? — спросил Ван Чэнь, оглядываясь.
Лу Сяобин приподняла покрывало, словно поднимала завесу тайны, и замерла в ожидании его реакции. Ван Чэнь поморгал под порывом воздуха, который нагнало поднятое покрывало, но ничуть не изменился в лице и недовольно спросил:
— И это все?
Лу Сяобин посмотрела на кровать, потом на Ван Чэня, и растерялась: неужели поведение родителей не кажется ему странным? Уж лучше открыто спать раздельно, зачем понадобилось в прятки играть? Она не могла не спросить, почему так происходит.
— Да как хотят, так и спят, — ответил Ван Чэнь. — Что ты волнуешься на пустом месте?
Закинув кровать покрывалом, он утащил девушку из комнаты. В дверях Лу Сяобин вновь оглянулась.
Такси остановилось на противоположной стороне дороги у Двора культуры. В старомодных решетчатых воротах была открыта лишь калитка, чтобы мог пройти человек; с одной стороны глинобитной стены висела деревянная вывеска, где черными буквами на белом фоне сплошь было перечислено: Ассоциация работников литературы и искусства Бочэна, попечители литературных школ Бочэна, центр массовой культуры Бочэна, песенно-танцевальный ансамбль Бочэна, труппа пекинской оперы Бочэна, труппа современной драмы Бочэна… Мокшая под дождем неведомо сколько лет, белая подложка доски растрескалась, обнажив деревянное нутро. Доска тоже пострадала от непогоды, утратила изначальный древесный цвет и превратилась в черную труху, сливаясь с черной надписью, так что в буквах появлялись лишние черточки. За те несколько минут, что Ван Чэнь и Лу Сяобин выходили из такси и выгружали багаж, друг за другом подъехали «Блюберд» и «БМВ» и подхватили вышедших со двора молоденьких девочек, похожих на актрис. В голове Ван Чэня тут же ожили слухи о Дворе культуры. На самом деле все они сводились к тому, что это место свободной любви, и как не по-современному красивых женщин увозят и привозят обратно самые разные автомобили: военного ведомства с белыми номерными знаками, правительственные — со знаками, полными нулей, машины частных предприятий с черными, частные автомобили классом от «хонды» и выше, на которых разъезжали начальники различных рангов.
В то мгновение, когда его нога ступила за железную калитку, Ван Чэнь неожиданно стал сам не свой от волнения. Раньше они с товарищами с шахты приходили посидеть у цоколя возле этого входа, пообсуждать достоинства увозимых женщин, прищелкивая языками, смотрели на мужчин в этих автомобилях, завидуя им и не в силах смириться. Мысль промелькнула, и Ван Чэнь тут же одернул себя, он ведь уже пекинец. Он замедлил шаг, растянув уголки глаз, оглядел двор, внутренне, однако же, волнуясь и желая рассмотреть все как следует. Он вспомнил также, что и любопытство, и мечты об этом месте начались у него в свое время именно с Лу Сяобин. Высокая нравственность, возвышавшая ее над всеми, как журавля над курами, порождала смертельную ревность у одноклассниц.
Но, по сути, мог ли этот двор чем-либо отличаться от других? Наоборот, он был старый и полуразрушенный, с домов во многих местах осыпалась штукатурка, в одноэтажном здании для репетиций прогнила крыша и отсутствовала половина боковых ворот; вокруг стояла тишина, словно это место уже испустило последний вздох. Несколько женщин средних лет, некогда красивых, а ныне раздавшихся в талии, прошли мимо, шлепая полунадетыми матерчатыми туфлями, с картофелем, капустой и свиной кожей в руках. Обшарпанный вид двора, который словно начали разрушать для возведения нового, но новый строить так и не стали, делал его похожим на увядшую обольстительницу. Ван Чэня захлестнула волна грусти, а следом другая волна — удовольствия, словно от вымещенной злобы.
Лу Сяобин открыла дверь своими ключами. Ее мать как раз работала над рукописью и крайне удивилась внезапному появлению дочери, да еще и в компании мужчины. Она совершенно не ожидала ее возвращения. Однако женщина быстро справилась со своим изумлением, выдавив на лицо неестественное радушие. Лу Сяобин также поприветствовала мать с принужденной улыбкой.
Мать Лу Сяобин разговаривала интеллигентно, но словно чувствовала себя неважно, потому как голос был совсем слабым и тихим. Она пригласила Ван Чэня остаться на ужин. Материнские чувства не позволили ей удержаться от расспросов за столом. Лу Сяобин увлеклась едой и, не поднимая головы от тарелки, только слушала беседу Ван Чэня и матери, избегая ее взгляда, лишь иногда парой слов помогая ему ответить, но не обращаясь при этом к самой матери. Если бы за столом перестал звучать голос Ван Чэня, вышла бы настоящая сцена из немого фильма.
Напряженность между матерью и дочерью сохранялась уже давно. Когда они жили вместе, то держались каждая сама по себе, атмосфера в доме царила холодная. С появлением третьего они обе умышленно скрывали это. Скрывали с трудом и не очень успешно, время от времени то тут, то там выглядывали торчащие уши их секрета, вслед за чем они пытались замаскировать тайну получше. От этого мысли становились еще более странными и гротескными, а слова и действия — гротескными и странными вслед за мыслями.
В глазах Ван Чэня, впрочем, это было всего лишь проявлением вежливости друг к другу. Он решил, что отношения в семьях интеллигентов именно такие, что даже когда передаешь за столом приборы, нужно сказать «спасибо». Семья Лу Сяобин подтвердила верность его представлений об интеллигентной семье. Возле стен на полу были сложены книги, не поместившиеся в книжный шкаф, старомодная мебель поблекла и была заново покрыта лаком в облупившихся местах, слои разной глубины выглядели как заплатки; техника была старой, люминесцентная лампа светила тускло-претускло, однако не могла скрыть глянца его кожаной куртки от Мишеля Рене[68]. А в глянце этом, словно в зеркале, отражалась честная бедность и даже нищета этого дома.
В доме Лу Сяобин Ван Чэню было невыносимо тяжко, как если бы его связали по рукам и ногам. После двух визитов он больше не приходил. Жадные взгляды, которые он некогда бросал на Двор культуры, все те невысказанные притязания и стремление к лучшей жизни бесследно исчезли после того, как он там побывал. Прежнее чувство, что он выгадал, заполучив Лу Сяобин, сейчас, напротив, превратилось в ощущение, что это она на нем поживилась.
Лу Сяобин постепенно поняла, в чем проблема между родителями Ван Чэня. Что бы ни говорила мать, отец, была тому причина или нет, говорил противоположное, как будто вся радость его жизни состояла в том, чтобы противостоять матери Ван Чэня, будто он и рот-то завел специально для того, чтобы унижать и саркастически поддевать ее, даже если он в открытую нес чепуху, даже если делал ей назло в ущерб себе. Например, когда температура была минус двадцать и термометр показывал это со всей очевидностью, мать Ван Чэня вздыхала: «Ох и холодно же!», а отец наперекор заявлял: «Ой, да чушь собачья, холодно». И чтобы доказать, насколько собачья эта чушь, нарочно шел выносить мусор без шерстяных подштанников, в результате промерзал так, что кончик носа становился ярко-алым. Тем не менее он прохаживался перед матерью Ван Чэня, твердя, что у нее с головой совсем беда, холод от жары не отличает, и не только с головой беда, но и со всем остальным телом тоже. Отец вел себя так независимо ни от каких обстоятельств. Однажды они всей семьей отправились по магазинам, мать Ван Чэня присмотрела ватник в традиционном стиле, серо-стальной с золотистым круглым узором. Когда она его примерила, все сошлись во мнении, что красиво, и только ее муж, стоявший в сторонке, тяжко-тяжко вздохнул и махнул рукой со словами:
— Это же молодежь носит, а тебе куда, на годы свои не смотришь.
Он вздыхал, качая головой, очевидно вкладывая в свои слова насмешку, однако специально напустил на себя сочувствующий вид, словно всеми силами старался удержать ее от неправильного, неправильней просто некуда, решения, и выглядело действительно так, будто он желает матери Ван Чэня добра. Но сказал он это при продавщице, чтобы специально осрамить мать Ван Чэня перед людьми.
Вернувшись с прогулки, Лу Сяобин вошла в комнату вслед за Ван Чэнем. Закрыв дверь, она начала высказывать свое возмущение.
— Почему твой папа обращается с твоей мамой, как враг? — спросила она.
— Да они всю жизнь так разговаривают, — ответил Ван Чэнь.
Лу Сяобин вообразить не могла, что супруги могут дойти до подобного, и страшно испугалась. Подперев рукой подбородок, она с досадой глядела на лужу, которая собралась на полу в центре комнаты.
— Как же они живут супружеской жизнью? — несколько взволнованно спросила она спустя какое-то время.
Ван Чэнь, привалившись к изголовью кровати, возился с MP3-плеером, а потому не придал вопросу значения и с отсутствующим видом отмахнулся:
— Да живут как жили.
— Не понимаю, — вздохнула Лу Сяобин. — Правда не понимаю.
— Что тут непонятного, они же муж и жена.
Ван Чэнь никогда не думал об этом, да и не интересовался. Он сел и позвал Лу Сяобин вместе посмотреть телевизор.
Лу Сяобин не шевельнулась. Безразличие Ван Чэня к браку собственных родителей несколько сердило ее.
— Почему они не разводятся? — спросила она. Ее слова звучали так, словно она одобряла такую идею.
Ван Чэнь, собиравшийся открыть дверь, отдернул руку и постучал Лу Сяобин по голове со словами:
— Есть кто дома?
Лу Сяобин схватила его руку и сказала с серьезным видом:
— Этот брак кажется тебе бессмысленным? Никто никого не любит, какой смысл так упрямо оставаться вместе?
Ван Чэнь, однако же, вовсе так не считал. Куча семей на шахте именно так и живет. Если в какой-то семье мужик не может с бабой в кровати справиться — вот тогда это бессмысленно.
— Неужели ты не видишь, что между ними конфликт? — нахмурившись, спросила Лу Сяобин.
— Коли в кровать ложатся, какой такой конфликт может быть? — неодобрительно ответил Ван Чэнь. Его внезапно осенило: — Будь у них конфликт, разве ж насношали бы они нас с братом и сестрой?
Такие высказывания были очень неуважительными, но казались ему прекрасным аргументом.
Все это крайне омрачило настроение Лу Сяобин. В ней вдруг зародилась мысль о том, как она сама будет жить в браке с Ван Чэнем. В это время его мать велела им сходить в лавочку возле двора и купить соевого соуса.
По дороге назад им навстречу попалась девушка в оранжевом пальто, из-под которого виднелась черная зимняя юбка. Надо сказать, такие цвета сочетались довольно гармонично. Вот только пальто было бесконечно длинным, закрывало голени, а зимняя юбка была длиной до лодыжек, да к тому же расклешенная в форме рыбьего хвоста, подол юбки волочился вслед за пурпурными кожаными сапожками с металлической застежкой-молнией. Выглядело так, словно девушка тащит гору выдранных бараньих кишок, а еще на колыхающуюся медузу. Волосы были завиты большими волнами, но, будучи густыми и жесткими, не изящно ниспадали на плечи, а торчали во все стороны, придавая ей рассерженный вид. Девушка оказалась знакомой Ван Чэня и поздоровалась с ним. Когда она открыла рот, они услышали вульгарный, тяжелый бочэнский говор, под тяжестью которого даже брюки могли позорно свалиться вниз, и никакой ремень не удержит. Ван Чэнь ответил ей, его выговор, однако, значительно отличался от девушкиного. Он мог бы увеличить дистанцию между ними еще больше, его пекинское произношение уже совпадало с местным процентов на восемьдесят. Он подсознательно решил пройти по краю: с одной стороны, показал их общность, а с другой — обозначил расстояние. Впрочем, между ними вовсе не было конфликта, напротив, они общались вполне миролюбиво. Девушка испытывала почти слепое благоговение перед ним, и от этого впечатление, что Ван Чэнь, несмотря на то что стал пекинцем, проявлял по отношению к ним земляческое внимание, только усиливалось. Девушка прибавила радушия и растянула губы в усмешке, демонстрируя два ряда ослепительно белых виниров, таких белых, что аж страшно. В тот момент, когда она поворачивалась к Лу Сяобин, эта преувеличенная сердечность, естественно, ослабевала. Однако такого ничем не мотивированного энтузиазма было более чем достаточно. Лу Сяобин сдержанно поджала губы и кивнула: «Здравствуй». Всего одно слово, но как оно отличалось от того, что говорил Ван Чэнь! Непринужденно, но при этом аккуратно, цельно и естественно, а не распущенно или вычурно. Было едва заметно, как глаза девушки замерцали, и в них появилось кое-что, что она очень старалась скрыть. Неброская одежда Лу Сяобин, ее теплая улыбка и мягкий, но вместе с тем обладающий какой-то силой взгляд оказал непонятное давление на привычную самоуверенность девушки. Она хотела бросить вызов, но сама же невольно пыталась от него уклониться, ее интонация, взгляд и движения неизбежно приобрели гиперболический размах, а ее агрессивный напор сам собой постепенно сошел на нет. Вот так тихо, с непонятной улыбкой говорила, не стремясь произвести впечатление, Лу Сяобин. Девушка провела ладонью по волосам, словно хотела смахнуть что-то, что давило ей на макушку, внезапно прервала разговор и попрощалась с ними. Ее удаляющаяся спина всем видом показывала, что она только что сбросила какое-то бремя.
Глянув вслед девушке еще раз, Ван Чэнь будто что-то про себя обдумывал, затем с силой прижал к себе Лу Сяобин и с преувеличенной похвалой в голосе провозгласил:
— А все ж моя женушка лучше всех!
Эти слова не слишком обрадовали Лу Сяобин, но она все-таки засмеялась, положила на Ван Чэня локти и ответила:
— Не женушкай, давай без пошлостей, а?
Когда они почти дошли до входа в здание, с боковой дорожки вдруг подбежал и втиснулся между ними какой-то парень. Он зарядил в грудь Ван Чэня кулаком и громко заорал:
— Твою же мать, чувак, ты вернулся!
Лу Сяобин страшно испугалась, решив, что человек решил подраться с ним. Только она хотела выступить вперед, чтобы защитить его, как Ван Чэнь тоже заорал:
— Лю Сань?!
Лу Сяобин, обняв бутылку из-под соуса, стоя в сторонке, смотрела, как эти двое радуются. Лю Сань скользнул по ней взглядом, кончики его бровей цинично приподнялись.
— Твоя? — спросил он.
Спросил как будто между делом, как о пустяке. Голос Ван Чэня стал немного неестественным.
— Да, моя девушка.
Наверное, он прекрасно знал, какую реакцию это вызовет у Лю Саня. Тот смерил его взглядом, нарочно отступил на шаг, вдохнул так, словно у него болят зубы, и сказал:
— Да ты, твою мать, пекинцем заделался!
Слышать такое было не слишком приятно. Ван Чэнь шагнул вперед, протянул руку и сдавил локтем шею Лю Саня, а второй рукой сгреб живот Лю Саня и детским, притворно-сердитым голосом прохныкал:
— Твою мать!
Теперь Лю Сань пришел в хорошее настроение и, показав большим пальцем на Лу Сяобин, еще раз с нажимом уточнил:
— Жена твоя, да?
Ван Чэнь мог только ответить:
— Да, жена.
Лу Сяобин была и смущена, и рассержена, она словно угодила в лапы торговца живым товаром, сердито развернулась и ушла.
Лю Сань презрительно скривил рот.
— В Пекине поди нашел, с характером. — И тут же доспросил: — А Су Цзе ты видел? Она вернулась. — И, не дожидаясь ответа, как и раньше, вздохнул: — Еще краше, чем была, вся такая иностранная, сразу видно, мать ее, шанхайского человека, да еще и на шанхайском диалекте с нами поздоровалась.
Лю Сань хотел выучить пару фраз, но обнаружил, что не знает, как подступиться к звукам, ему никак не давалась эта мелодика с мягкими тонами и интонациями, напротив, ему будто глотку залепило сахарной ватой. Он хохотнул и глянул на Ван Чэня с явным намеком:
— В этот раз, однако, тебе придется потрудиться.
Они перебросились еще парой фраз, поручкались и считай что попрощались. Образ Су Цзе промелькнул в мыслях Ван Чэня, но он не успел толком обдумать его и побежал догонять Лу Сяобин, а настигнув, схватил за плечо. Внутренне негодуя, она дернулась, стряхнув его руку, вытянула шею, как строптивый гусь, и пошагала дальше, не глядя на него.
Ван Чэнь тоже вскипел от возмущения. Лу Сяобин сделала из него совершенное посмешище, вот так запросто развернувшись и уйдя. Он с силой вцепился в нее, остановил и спросил, подавляя ярость:
— Чего это ты так разбежалась?
Лу Сяобин отбросила его руку и решительно остановилась.
— Сколько вульгарной грязи ты только что наговорил! Мне со стороны и то было за тебя стыдно!
— Это мой братан, мы с детства вместе выросли! — ответил Ван Чэнь, и голос его поневоле стал выше.
Подумав о том, как ему в Пекине целыми днями приходилось прикидываться дурачком, он закипел гневом.
Лу Сяобин, раздраженная, отвернулась от Ван Чэня, не желая больше смотреть ему в глаза. Толстые высокие трубы вдалеке фыркали черным дымом. Стоило подуть северному ветру, черный дым простирался в их сторону, оказавшись еще и непереносимо вонючим. Прежде прекрасный вид, открывавшийся перед ними, оказался полностью замазан густыми черными пятнами. Душу Лу Сяобин будто так же залило грязью, и это было невыносимо.
Она стояла в растерянности, как вкопанная, с мрачным лицом.
Скажи Ван Чэнь сейчас что-нибудь ласковое и утешающее, инцидент был бы исчерпан. Да вот только у него самого на сердце кошки скребли. Неизвестно почему он подумал о ее нищей семье и про себя презрительно усмехнулся: «Лу Сяобин, а тебе разве есть чем гордиться?» Однако он все-таки наступил себе на горло и предпринял еще одну попытку: протянул руки, пытаясь обнять ее за плечи, но Лу Сяобин снова оттолкнула их.
На миг Ван Чэнь словно окаменел, меж бровей собралась свирепая складка. Он со звериной злобой уставился на нее, одновременно боковым зрением окинув окрестности, сгреб всей пятерней запястье девушки, подтащил ее прямо к самому носу и, скрежеща зубами, сказал:
— Я тебе достоинство сохранил, давай-ка не гляди тут свысока.
Искаженное лицо и тон испугали Лу Сяобин. При виде его гримасы сердце ее задрожало от незаслуженной обиды. Ван Чэнь сжал ее запястье, словно плоскогубцы. Возможно из-за того, что он передавил кровеносные сосуды, рука распухла и покраснела. От Лу Сяобин с ее характером можно было добиться большего пряником, нежели кнутом. Чем свирепее становился Ван Чэнь, тем сильнее был ее протест, тем больше она не желала сдаваться, а потому свободной рукой изо всех сил принялась разжимать хватку Ван Чэня. От боли из глаз ее хлынули слезы, но ни звука не прорвалось сквозь стиснутые зубы.
«Бряк!» Сосуд для соуса выскользнул из объятий Лу Сяобин на землю и разлетелся на мелкие осколки, а соевый соус растекся под ногами, как лужа черной крови. Испуганные, они посмотрели вниз и медленно отпустили руки друг друга.
Лу Сяобин развернулась и ушла, ушла быстро. Она направлялась не в сторону дома Ван Чэня, а к выходу со двора. Не счищенные с дороги остатки снежных хлопьев превратились в дорожки наледи, скользкие и ранящие ноги. Она поскользнулась, качнулась назад и чуть было не упала. Удержав равновесие, тыльной стороной рук с ожесточением вытерла слезы.
В этот раз Ван Чэнь не пошел за ней. Он не сводил взгляда с постепенно уменьшающегося силуэта Лу Сяобин и тихонько ругнулся под нос:
— Быстрей катись отсюда.
Но и этого не хватило, чтобы полегчало на душе, и он сплюнул себе под ноги, а когда обернулся, краем глаза заметил, что в нескольких шагах в стороне кто-то стоит и разглядывает его.
— Чего уста… — вырвалось у него, но окончание слова так и не слетело с губ, потому что он сам беспощадно поймал его и затолкал обратно в глотку так плотно, что грудь раздулась от распиравшего ее воздуха. Когда он вновь открыл рот, его тон совершенно изменился, голос был слабый и дрожащий, слышный ему одному:
— Су Цзе?!
Су Цзе все это время шла позади Ван Чэня и видела произошедшую ссору. Она была уверена, что ушедшая в гневе девушка и есть та самая художница, его подруга. Они с ней столкнулись лицом к лицу. Увидев, как девушка хмурит брови и размахивает перед собой руками, прогоняя смрад, Су Цзе всей душой ей посочувствовала, словно была на ее месте. Она тоже считала, что здесь и правда нельзя надолго задерживаться. Это был промышленный район, где кроме каменноугольной шахты находились еще химзавод, электростанция и бумажная фабрика. Каждый день они по очереди выпускали самые разные выхлопные газы. Они выросли с этим запахом, но никогда еще не коптило до рези в глазах. Су Цзе не удержалась и тоже погоняла рукой воздух у себя под носом. На зимних каникулах она вернулась, желая на время укрыться от безучастности Шанхая. Но и здесь оставаться не могла. Прежний хаос из одноэтажных домов превратился в ровные, аккуратные ряды многоэтажек, но это единственное, что изменилось во дворе, остальное осталось как раньше. Черный дым, грязный снег, грубые словечки мужиков, никакой возможности отстирать тонкую белую одежду. Здесь было невыносимо тесно, ей казалось, что она вот-вот умрет от удушья.
Она как раз ездила покупать билет на послезавтрашний самолет, и только вошла во двор, как увидела силуэт Ван Чэня. Ее сердце заколотилось, она побежала за ним и хотела было окликнуть. Однако, едва открыв рот, увидела рядом девушку с бутылкой соевого соуса в руках. Ноги у Су Цзе стали как ватные, а в душе неожиданно словно всколыхнулась жгучая ревность.
Они стояли друг перед другом, вмиг потеряв дар речи, не зная, что уместно произнести. Первой все-таки подала голос Су Цзе и сказала: «Привет».
Поужинав, Ван Чэнь отправился к дому Су Цзе. Вновь зарядил снег. Ван Чэнь дошел до уличного фонаря на углу, повернулся спиной к ветру и зажег сигарету, глубоко затянулся и, запрокинув голову, выдохнул дым навстречу падающим на лицо снежинкам. К этому времени снегопад усилился и стал гуще. Ван Чэнь прищурился, время от времени протягивая руку, чтобы смахнуть одну-две снежинки, упавшие на уголки глаз. Все его лицо было мокрым, словно по нему наспех, как попало, размазывали слезы. Он не знал, сколько мельчайших подробностей вспомнил за один этот вечер о той поре, когда они были вместе.
Родители Су Цзе отправились в гости к старшему сыну. Ван Чэнь, как раньше, зашел в ее комнату. Как и прежде, Су Цзе уселась на кровать, привалившись к одеялу, а Ван Чэнь пристроился на диване у изголовья кровати. В комнате светил только торшер, стоящий возле окна, из-за чего казалось, что в уголке, где они сидят, чуть темнее. Какое-то время они смотрели друг на друга в теплом желтом свете, как будто не зная, с чего начать разговор. И вновь им показалось вдруг, что все вокруг такое знакомое, даже места, на которых они сидели, не изменились, словно они только вчера были в этой комнате.
Оба практически одновременно вздохнули. Глядя один на другого, одарили друг друга улыбкой. Наконец все-таки заговорили.
И тогда Ван Чэнь узнал, что Су Цзе вернулась одна. На вопрос о Лу Сяобин, чуть поколебавшись, ответил, что они собираются пожениться в этом году.
После совсем-совсем недолгой паузы смех Су Цзе прозвучал немного огорченно. Каждое движение сидевшего перед ней Ван Чэня было исполнено уверенностью того, кто уже все повидал на своем веку, и разговаривал он так, словно сам черт ему не брат. Су Цзе своим закаленным в Шанхае глазом с первого взгляда распознала, что небрежность, с которой он был одет с ног до головы, и весь его облик тщательно выверены, его высокий социальный статус с уверенным достоинством проглядывал в каждой детали. Су Цзе предположила, что это наверняка результат помощи и заботы его девушки-художницы. Глубины ее сердца забурлили тысячами волн, она подумала о том, что Ван Чэнь больше не тот мальчик, которого можно было не принимать всерьез, теперь он превратился в довольно стильного мужчину. Подумала она и о том, что когда-то он так сильно любил ее, а теперь занят другой женщиной, а сама она превратилась в старую деву, которая из ночи в ночь беззвучно глотает слезы. Неужели тогда она ошиблась в выборе? С одной стороны, она не могла смириться с этим, с другой — не могла высказать лежащую на сердце печаль, а более всего сокрушалась о своем незавидном положении. Несколько эмоций смешались воедино, и она словно соскользнула в бессознательное, совершенно растеряв прежний надменный вид, который напускала на себя перед ним. Теперь на ее лице отражались растерянность и печаль из самых сердечных глубин.
— Почему ты не ездишь в Шанхай в командировки? — изо всех сил пытаясь сохранить присутствие духа, спросила она и добавила: — Как же хорошо было в молодости.
Если бы она не нашла слов для первой фразы, вторая была бы лишена всякого смысла.
Ван Чэнь не подхватил реплику. Привалившись к спинке дивана, он бросил на Су Цзе короткий взгляд и тут же отвел его, молча курил, и то, как он стряхивает пепел своими длиннющими пальцами, заставляло сердце взволнованно биться. Су Цзе стало еще тревожнее, накатило нежелание выказывать свою слабость. Она взяла себя в руки и тихо сказала:
— Если бы я тогда пригласила тебя на свадьбу… Ты бы приехал?
Отразившаяся в ее глазах жадная надежда раскинула мягкие сети и пленила Ван Чэня. На самом деле ей было трудно высказать все, что скопилось на сердце. Это была чушь, только идиоты задают такие вопросы. Но Су Цзе намеренно захотела выставить себя пустоголовой дурочкой. Она вовсе не ожидала ответа, ей нужно была создать атмосферу, достичь определенного эффекта. Это был едва различимый, смутный флирт, она хотела затянуть Ван Чэня в воспоминания о прошлом.
Ван Чэнь по-прежнему не выказывал никакого отношения. На самом деле он не знал, что сказать. У него не было возможности понять, чего в этот момент хочет Су Цзе, и поэтому он обдумывал заданный ею вопрос, который, вообще-то, был все равно что спустя лето пойти по малину.
Су Цзе едва душу себе не вынула в ожидании, а Ван Чэнь по-прежнему сохранял холодно-отстраненный вид.
Су Цзе громко заскрежетала зубами.
— Видать, и правда мы с тобой судьба, а доли нет.
Это уже выходило за рамки, было слишком откровенно, слишком глубоко, почти принуждало Ван Чэня хоть как-то обозначить свое отношение. Но позиция самой Су Цзе в этот момент была намного честнее той, что была минуту назад, теперь были затронуты ее заветные и безнадежные мечты и горести. С кем провести годы цветущей молодости, неужели и правда весенние воды бегут на восток[69]? Глаза Су Цзе наполнились слезами, она глубоко вдохнула и попыталась сдержать их, но этим только усугубила ситуацию. Слезы хлынули рекой.
Ван Чэнь перепугался, даже позвал ее: «Су Цзе!» — и от этого сердце защемило, словно он искал себе оправдание.
— Я всегда ждал, ждал, когда ты выйдешь замуж, только после этого завел себе девушку, — сказал он и, не в силах сдержать чувств, схватил Су Цзе за руку.
Сделав это, он почувствовал, как дрогнули нервные окончания в кончиках пальцев, и вслед за ними дрогнуло сердце. Он не посмел стиснуть ее крепко, лишь легонько сжал пару раз. Он думал, что Су Цзе хоть как-то отреагирует, но та только оцепенело смотрела на кончики пальцев на ногах. Слезы постепенно, капля за каплей, исчезли из ее глаз. Оставшиеся на лице слезинки спустя какое-то время испарились в нагретом центральным отоплением воздухе.
Глядя на ее чистенькое лицо, на котором словно ни слезинки не бывало, Ван Чэнь озадачился. Конечно, он не мог знать, что Су Цзе не хочет, чтобы он был в курсе ее внутренних терзаний, что ей нужно было при любом раскладе сберечь последние остатки самоуважения. Ее лицо было лишено всякого выражения, но в душе постепенно поднималось самодовольство: Ван Чэнь был все тем же Ван Чэнем, тем, кого она могла контролировать, просто пустой телесной оболочкой. И сразу же вернулось прежнее пренебрежительное отношение. Те слезы были наполовину честны, а на другую половину — своего рода шоу. И раз уж Ван Чэнь купился, не было смысла лить их дальше. Ван Чэню же было неудобно расспрашивать. Держать Су Цзе за руку стало неловко, но отпустить сейчас показалось бы слишком грубым и неуклюжим. Его сердце переполняли необъяснимые и не самые приятные переживания.
В этот момент зазвонил домашний телефон. Воспользовавшись тем, что Су Цзе ушла в гостиную ответить на звонок, Ван Чэнь энергично помахал руками. Всего-то пара минут, а плечи тем не менее онемели. Звонил ее старший брат. Из-за обильного снегопада он решил оставить родителей ночевать у себя.
Когда Су Цзе вошла в комнату, Ван Чэнь поднялся и сказал, что ему пора. На самом деле в этот миг его душу терзали противоречивые чувства: немного обожание, немного желание задержаться, а еще немного разочарование. Ледяное выражение, которое лицо Су Цзе приняло после рыданий, напомнило ему, что она никогда не воспринимала его всерьез. Он не чувствовал злости и решил, что зря беспокоится о том, у кого все прекрасно. Су Цзе уже стала чужой женой. С этими мыслями он надел непроницаемую маску, скрепил сердце и собрался уходить.
Все вещи в мире находятся в обратной взаимосвязи. Как только Ван Чэнь проявил жесткость, Су Цзе стало невыносимо. Только что поднявшееся победоносное настроение рухнуло обратно. Су Цзе испугалась так, как будто уход Ван Чэня сейчас будет равносилен тому, что ее отверг весь мир.
Су Цзе шла за ним следом. Глядя на его спину, она ощутила импульсивное, неподдельное желание обнять его. Во сне она не раз занималась сексом с мужчиной, и непостижимым образом этим мужчиной всегда оказывался Ван Чэнь. Пробудившись от таких снов, она всеми силами удерживала воспоминание и никак не могла забыть густые волосы на его груди. Су Цзе привалилась к стене, бульдожьей хваткой прикусив губу. Она подумала о том, что если отбросить самоуважение, то этот выматывающий сон наверняка сбылся бы этим вечером. Но чертово самоуважение! Су Цзе прямо-таки ненавидела себя, но готова была вынести что угодно, лишь бы сохранить лицо.
Рука Ван Чэня легла на дверной замок, он развернулся, чтобы еще раз проститься с Су Цзе. Однако он не ожидал, что она стоит настолько близко к нему, вся, целиком, прямо у него перед глазами. В коридоре не горела лампа, туда падало лишь немного света из гостиной, и у входной двери было почти темно. Лицо Су Цзе раскраснелось, глаза сверкали, все тело с головы до пят бурлило, и, словно пылающий в темноте уголек, мгновенно воспламенило сердце Ван Чэня, а следом заполыхала и голова.
«Су Цзе…» — не в силах сдержать чувств, выдохнул он, привлек к себе и принялся безудержно целовать. Он прижимал ее все крепче, но чувствовал острую нехватку рук, ведь, обнимая ее плечи, он уже не мог охватить талию. Прижавшись к ней как можно теснее, он жалел только о том, что нельзя вмуровать ее в свое тело.
Оказавшись в объятиях Ван Чэня наяву, Су Цзе вдруг словно очнулась. Она сразу вспомнила о том, что стала теперь замужней женщиной. Она подумала о том, что Сунь Вэйцзин все-таки не изменял ей. Но поцелуи Ван Чэня, как череда артиллерийских ударов, в прах разбомбили эти мысли в мгновение ока. Она провела в тоскливом одиночестве целый год, и кто знает, сколько в ее теле образовалось пустот, которые нужно было срочно заполнить. Плотно прижавшись животом к нижней части его тела, она принялась страстно двигаться, раз, другой, пока то самое место не восстало, как волна под шквалом ветра. Бурная и стремительная реакция искрой пробежала между ними. Су Цзе обвилась вокруг него всем телом, словно конопляная плетенка. Наконец она про себя закричала: «Сунь Вэйцзин, это все то, что ты мне задолжал!»
Состояние Су Цзе было таково, что ей, естественно, хотелось получить удовлетворение, и было совершенно неважно, кто ей задолжал. В таком состоянии вспыхивает не только страсть, все тело сходит с ума, словно робот, выходящий из-под контроля.
Вслед за впавшей в безумие Су Цзе обезумел и Ван Чэнь. Лу Сяобин, даже когда была возбуждена, все равно оставалась стыдливой барышней, словно обнаженная девушка со старых картин маслом: красивая-то красивая, но не возбуждает. Только увидев, как Су Цзе сегодня бросилась в омут очертя голову, он понял, почему у мужчин возникают проблемы с потенцией. Из его глотки вырвался звериный рык. Какая жалость, что нельзя умереть в этом опьянении!
Они сами не знали, сколько раундов провели за ночь. Под конец страсть превратилась в ожесточение, в состязание, в желание довести противника до изнеможения. В этот вечер Ван Чэнь установил новый рекорд. Он хотел побить его еще раз, но Су Цзе запросила пощады. Она устала так, что у нее растрескались губы.
В эту ночь Ван Чэнь так и не вернулся домой, и телефон все это время был выключен. Его родители перепугались и позвонили Лу Сяобин. Та тоже всполошилась, но не посмела рассказать им о ссоре с Ван Чэнем. Всю ночь напролет шли переговоры, но ни у кого не было известий. Ранним утром Лу Сяобин примчалась к родителям Ван Чэня на первом автобусе.
Еще не до конца рассвело, небо было глубокого серо-синего цвета. Уличные фонари отражались в заполнившем весь мир снеге. Выйдя из автобуса, Лу Сяобин направилась к главным воротам шахты. Здесь располагались городские окраины, и поселения, хотя и довольно большие, находилась на весьма далеком расстоянии друг от друга, а разделяли их неровные, лишенные растительности гребни горы. Везде, куда простирался взор, царило запустенье. Лу Сяобин раньше никогда не бывала в этом районе, в ее воображении угольная шахта кипела жизнью, словно в рекламном ролике, она была чистая и светлая, а люди сверкали улыбками на простых и добрых лицах. Однако пейзаж, возникший перед ее взором в реальности, был поблекшим, пустынным, практически лишенным жизни. Конечно, она не могла знать, что причиной тому стали расплодившиеся частные мини-шахты, которые подорвали жизненный дух большого рудника. Взглянув на здешних людей с точки зрения азов анатомической живописи, Лу Сяобин отметила, что строение их лицевых мышц практически идентично: от носа к уголкам рта спускались косые складки, и вслед за этим падала и жизненная сила, и люди становились равнодушными к окружающему. Это вызвало в ней отвращение.
Пока она шла, неизвестно откуда за ней увязался какой-то мужчина. На голове его красовалась драная ватная шапка, надвинутая на глаза; он следовал за ней на расстоянии двух-трех шагов. Лу Сяобин немного испугалась, а потом услышала, как мужчина пробормотал себе под нос:
— Трахаешься?
— А? — отозвалась она и никак не отреагировала. Только когда их взгляды встретились, она поняла, в чем дело. Сконфуженная и рассерженная, она припустила от него наутек, на одном дыхании добежала до главных ворот и только тогда осмелилась остановиться и обернуться. За спиной девушка увидела только беспорядочную вереницу следов, хорошо еще, что только своих собственных.
Страх и после этого не оставил Лу Сяобин, она вновь прочесала взглядом окрестности и только тогда, развернувшись, вошла внутрь. Лу Сяобин медленно приближалась к человеку, который шел по перпендикулярной улице. Она прищурилась, всматриваясь в него, глянула еще раз и закричала:
— Ван Чэнь!
Услышав этот окрик, шедший понурив голову Ван Чэнь словно потерял опору под ногами и пару раз покачнулся. Лу Сяобин устремилась к нему вприпрыжку, распинывая перед собой снег, который взлетал из-под ее ног во все стороны, как маленькое пушечное ядро, только вылетевшее из жерла пушки, и со свистом врезалась в Ван Чэня. У того практически не было сил выдержать еще и это, все его силы остались в постели Су Цзе. Он покачнулся назад и наверняка упал бы, если бы Лу Сяобин не удержала его, помогая ему обрести равновесие.
— Где ты был? — взволнованно спросила Лу Сяобин. — Мы с твоими родителями всю ночь переживали!
Ван Чэнь смотрел на нее и какой-то момент словно провалился в полусон, ему казалось, что она стоит близко, но на самом деле очень далеко.
— В карты с друзьями играл, — помолчав, ответил он.
— Почему ни слова семье не сказал? — не унималась Лу Сяобин. — Мобильник не работает, мы уже не знали, куда идти тебя искать!
Телефон Ван Чэнь выключил аккурат когда вошел вчера вечером в дом Су Цзе. Тогда у него непонятно откуда взялось предчувствие об этой ночи.
— Батарея села, — сказал он, — я увлекся игрой и забыл позвонить домой.
Лу Сяобин очень осторожно и внимательно глядя на него сказала:
— Ты же не рассердился на меня?
От этих слов Ван Чэнь сперва оторопел, а затем про себя расхохотался. Только после этих слов в памяти у него всплыла их вчерашняя ссора. «Сердиться на тебя? — подумал Ван Чэнь. — Скажешь тоже».
Он думал, что Лу Сяобин теперь не имеет к нему отношения и даже что она сама себе настроила несбыточных иллюзий. Не имея охоты разговаривать с ней дальше, он устремился вперед. Лу Сяобин крепко схватила его за руку и сплела свои пальцы с его.
Ван Чэнь счел это докучливым и, словно избегая чего-то, отбросил ее руку и спрятал свои в рукава.
Стоило ему переступить порог дома, как навстречу вышли родители. Мать разнуделась, вновь и вновь описывая, как они переживали всю эту ночь. Отец молчал, только непрестанно вздыхал в сторонке. На душе Ван Чэня заскребли кошки. Когда он вышел из дома Су Цзе, в душе его было пусто, только сердце безудержно стучало, но мыслей не осталось. Сейчас, сбитый с толку этой троицей, вынужденный раз за разом повторять и нагромождать ложь, он ощутил, что его застали врасплох и словно облепили клейкой глиной. Со свинцовым лицом он проследовал в туалет, где опорожнил мочевой пузырь, и, не проронив ни слова, отправился к себе в комнату.
Семья последовала за ним по пятам. Он упал на кровать, натянул одеяло и собрался спать. Мать приподняла край.
— Ты б хоть разделся, — сказала она. — Промерз же весь, простудишься.
Ван Чэню это осточертело, он вырвал у нее одеяло и отвернулся. Мать хлопнула его по заднице ладонью, и надо сказать, что горячей любви в этой ладони было намного больше попрека. Однако это словно подожгло в нем фитиль, он глянул на нее через плечо и заорал:
— Ты меня достала! Даже в то, как я сплю, вмешиваешься!
У проведшей всю ночь в тревоге и страхе матери голос поневоле стал выше и тоньше.
— Как же я воспитала такую неблагодарную тварь? Я же о тебе забочусь, неужели еще и неправа?
Кулаки Ван Чэня сжимались и разжимались, он раздраженно выдохнул пару раз, натянул одеяло на голову и снова повернулся ко всем спиной. Голос матери через одеяло звучал несколько тише:
— Взгляни, вот он, твой сыночек, — сказала она, задыхаясь от возмущения.
— А не ты ли его таким воспитала? — услышал Ван Чэнь ответ отца.
— Только я начинаю воспитывать ребенка, как ты тут же выступаешь наперекор! — возмутилась мать.
— Да где тебе ребенка-то воспитывать! — встрял со своей подколкой отец.
Ван Чэнь внезапно спрыгнул с кровати, пробежал несколько шагов к двери и закричал:
— Хотите ругаться — ругайтесь снаружи, а я спать хочу!
Свои слова он закончил жестом, указывающим им на выход. В комнате ненадолго повисла тишина, после чего первой смягчилась мать:
— Не поешь перед сном?
— Не поем, не поем, — нетерпеливо ответил Ван Чэнь.
Не в силах ничего поделать, мать вышла, добавив напоследок:
— Тогда спи, после обеда я тебя разбужу.
Отец последовал за ней.
Лу Сяобин, стоявшая возле письменного стола, не шелохнулась.
— Ты тоже уходи, — бесстрастно велел Ван Чэнь, заметив ее.
Этого Лу Сяобин не ожидала. Ван Чэнь больше не глядел на нее, молча улегся на кровать и бросил, не оборачиваясь:
— Дверь закрой.
Лу Сяобин была в смятении. Мать Ван Чэня позвала ее в спальню и велела сесть рядом.
Она сказала пару слов ни о чем, чтобы сгладить неловкость предшествующих событий. Возможно, она уже давно задумала что-то и теперь потихоньку претворяла свой замысел в жизнь.
— Когда у вас, молодых, друг с другом страсть — это дело хорошее, — сказала она, — но все же лучше будь повнимательнее, все-таки если до свадьбы случится какой скандал, нам будет неудобно с твоей семьей объясняться. Будь на твоем месте моя дочка, у меня бы тоже душа болела.
После этих слов она с некоторым участием легонько похлопала Лу Сяобин по руке.
Из всего это хождения вокруг да около Лу Сяобин поняла только то, что лежало на поверхности. Она даже по правде решила, что это был задушевный разговор. Ей было неловко уйти, и она водила пальцами по покрывалу. А сидела она аккурат на границе между двумя кроватями, одна из которых была чуть выше другой, и потому приходилось напрягать все тело, чтобы не завалиться вниз. Очень быстро устала поясница. И тут Лу Сяобин случайно заметила выглядывавшее из-под покрывала колесико. Это колесико было похоже на скрытый намек, и ее наконец осенило, что имела в виду мать Ван Чэня. Лу Сяобин объявили шах, на что она открыто заявила протест:
— Я сама за себя отвечаю.
Хоть она и сидела с опущенной головой, тон ее был непреклонен. Это как раз соответствовало замыслу матери Ван Чэня, ей нужно было именно такое отношение. Получив все возможное удовлетворение, она не смогла быстро придумать тему для дальнейшей беседы.
Все смешалось в душе Лу Сяобин, но ей некому было даже пожаловаться на эту смертельную обиду. Она намеренно нащупала под покрывалом зазор между двумя комплектами спальных принадлежностей и прочертила на нем длинную, глубокую линию. При виде этого сердце матери Ван Чэня забилось, она встала, увлекая за собой Лу Сяобин, и сообщила, что идет готовить завтрак. Когда девушка встала, мать ровнехонько расправила покрывало, и, словно для большего успокоения, пригладила сверху рукой. Наблюдая за ее действиями и смотря на согбенную спину, Лу Сяобин услышала в себе детское победное ликование, прежнее сочувствие как ветром сдуло. Она несколько презрительно подумала: для кого затеяно все это показное, наспех сляпанное приличие?
Улегшись вновь, Ван Чэнь, однако же, не мог заснуть. Подумай о чем-нибудь, говорил себе он. Он невольно потрогал себя внизу. И оторопел: ощущения были притуплены, словно та самая часть растет из чужого тела. Он долго гладил его, но не потому, что собрался мастурбировать, просто не мог до конца поверить, что прошлым вечером и правда пускал его в ход.
Ощущения постепенно возвращались. Уголки рта Ван Чэня невольно приподнялись, а вслед за ними устремилось вверх и настроение: ему казалось, что они с Су Цзе созданы друг для друга и составляли идеальную пару. Половую жизнь Ван Чэня нельзя было назвать насыщенной, они с Лу Сяобин никогда не учились друг у друга, но после одного такого вечера жизнь хорошенько наполнилась новым содержанием. Именно сейчас его представление о поговорке «жена должна быть девственницей, а любовница — шлюхой» получило реальное чувственное понимание. Подлинное понимание!
Любовница? Ван Чэнь и охнуть не успел, ничем не смог предотвратить нокаут, в который его повергло это слово. Он оцепенел, его сознание начало кружиться вокруг этого слова — «любовница». Поначалу он всего лишь робко смотрел на мысль издали, а затем, набравшись мужества, сказал сам себе: «У меня что, мать мою, теперь любовница есть?» Постепенно в нем поднялось особенное, тайное волнение, как в детстве, прикончив свои новогодние сладости, он украдкой уминал еще и те, что предназначались брату и сестре. Съеденное тайком было намного вкуснее, чем собственное, оно давало сокровенное, дьявольское удовольствие от совершенного преступления.
Ван Чэнь не удержался и позвонил Су Цзе. Ее голос был очень мягким. Поначалу выходило несколько неловко, но Ван Чэнь, набравшись храбрости, сказал:
— Это прекрасно, правда.
Без начала и конца, но оба поняли все без лишних слов.
— Я завтра уезжаю, — сообщила Су Цзе.
Ван Чэнь узнал об этом не без сожаления, ему вдруг показалось, что все складывается точь-в-точь так же, как и несколько лет назад, когда Су Цзе собиралась в Шанхай.
Ван Чэнь расстроился, и в голосе его послышалось волнение.
— Ты разведешься? — спросил он.
Су Цзе никогда не задумывалась об этом, она растерялась от такого напоминания и ответила просто:
— Не знаю.
Неизвестно откуда взявшийся прилив энергии заставил Ван Чэня задать еще один вопрос:
— Если разведешься, приедешь ко мне в Пекин?
Об этом Су Цзе уж тем более не думала, она замерла с открытым ртом и долго не могла ничего ответить. В приливе героизма Ван Чэнь добавил:
— Я буду ждать тебя.
Эти слова, вероятно, потрясли и крайне растрогали Су Цзе, долгое молчание завершилось всхлипом:
— Ван Чэнь…
Вот так всегда геройствовал Ван Чэнь. Он сам не ожидал, что сможет высказать столь горячие, преданные слова. Они шли от самого сердца. Он считал, что с самого начала они с Су Цзе должны были быть вместе. Они всего лишь сделали крюк посередине пути. При мысли о том, что Су Цзе все-таки чья-то жена, на душе стало кисло и неприятно, но затем пришла другая мысль: разве до того, как стать чьей-то женой, она не принадлежала ему? Он умышленно проигнорировал всякое разное, что произошло между ним и Су Цзе раньше, да и тот факт, что сам он какое-то время тоже не простаивал (Лу Сяобин все-таки была девственницей), и больше не чувствовал, что прогадал. В наше время заключается много странных браков, жениться на разведенке, считай, вовсе пустяк. Главное, чтобы самому по душе пришлось.
Ван Чэнь не торопился поднимать вопрос о расставании с Лу Сяобин. Несколько лет работы научили его расчетливости. Не спускай сокола, не завидев зайца, не снимай с котла крышки, пока не придет время стряпать. Ван Чэню казалось, что он стал несколько угрюмым. Однако при мысли о возбуждении, испытанном в постели Су Цзе, низ его тела сводило судорогой, и он больше не считал, что виноват перед Лу Сяобин, наоборот, ему казалось, что это она виновата перед ним. В тот день, когда они вернулись в Пекин, он нарочно напустил на себя готовый к соитию вид, обнял Лу Сяобин сзади и, припав к ее плечам, сказал:
— Хочу тебя.
За сладкими речами таилось внутреннее напряжение. Лу Сяобин высвободилась из его объятий.
— Нет уж, сумку еще не разобрал, в квартире прибраться надо, покрывало не стирано.
Ван Чэнь, не отпуская ее, подтолкнул к кровати.
— Ну я правда хочу, — сообщил он.
Лу Сяобин оступилась и растянулась на краю кровати, поднялась, опираясь на руки, и произнесла:
— Из окна так дует, что дома повсюду пыль, а тебе хоть бы что!
Она нисколько не собиралась уступать. На Ван Чэня же все это, с одной стороны, навевало скуку, а с другой — как раз отвечало его желаниям, поэтому он разжал руки и отправился в туалет помочиться. Увидев в зеркале неописуемо странное выражение своего лица, он с грохотом распахнул дверь и прокричал:
— Лу Сяобин, ты меня любишь?
— С чего ты вдруг надумал об этом спросить? — поинтересовалась она, высунув голову из спальни.
«Тьфу! — в сердцах сплюнул он про себя. — Любит, ага, как же, твою мать».
Лу Сяобин совсем не заметила перемен в его настроении. Ее мысли были отвлечены другими, совсем крошечными метаморфозами. Иногда ее взгляд невольно останавливался на нем, и она застывала так, забыв обо всем остальном, и долго-долго смотрела, словно не веря, что человек перед ней — это Ван Чэнь, словно где-то есть еще какой-то другой Ван Чэнь. То, что раньше маскировали чувства, постепенно всплывало перед самым носом, и источником тому было окружение, в котором с детства рос Ван Чэнь.
Однажды Лу Сяобин опять сравнила.
— У вас там поход в магазин называют не «пойти в магазин», а «выйти в город».
Это казалось ей очень занятным, она несколько раз повторила выражение, чтобы запомнить. Нельзя не сказать, что она не вложила в это скрытой насмешки. Раньше, возможно, такой цели не было, и все потому, что она еще не осознала определенной разницы между ними, но сейчас отличие было очевидно, как две расходящиеся черты, написанные черным по белому на холсте их взросления. Ван Чэнь же, со своей стороны, из-за мнимой и оправданной невеликой уверенности в себе, а еще, пожалуй, из чувства собственной неполноценности, вдруг ударился в самодовольство и почувствовал отвращение к высокой нравственности Лу Сяобин. Ее чистота казалась ему каким-то декадентствующим самолюбованием, лицемерным ощущением собственного превосходства над другими. Поэтому в их нынешних отношениях позиции вдруг поменялись местами, и теперь каждый заново изучал другого.
В понимании Ван Чэня слова Лу Сяобин были способом продемонстрировать ему чувство собственного превосходства. Поначалу Ван Чэнь не хотел спорить, но не из широты души, а потому что подумал: «В любом случае я не собираюсь долго с тобой оставаться, делай, что хочешь». Однако со временем, увидев, что из-за его уступок Лу Сяобин переходит границы, решил, что с него хватит, и холодно усмехнулся:
— А что у тебя есть? Разве ты сама не из голозадых нищебродов? На каком основании презираешь других? Впредь поменьше такое болтай, если я тебе не нравлюсь, можешь уходить.
Лу Сяобин не поняла, почему ее шутка вызвала столь бурную реакцию. Своими дикарскими манерами он прямо-таки напрашивался на презрение, поэтому ее тон изменился, а в голосе появилась насмешка:
— Я думала, раз ты получил образование, а потом жил в Пекине, то имеешь четкое представление о разнице между тобой и теми людьми…
— Ты считаешь, что получила образование, потусила в Пекине и сразу человеком стала? — саркастически перебил ее Ван Чэнь. — Так я тебе скажу: все это не так. В Пекине признают только деньги, а не людей. Вот ты, считаешь, намалевала пару штрихов и уже необыкновенная, человек высшего сорта? Ты даже тысячу юаней в месяц за аренду позволить себе не можешь, тебя даже родственники презирают!
Лу Сяобин изменилась в лице. Слова Ван Чэня очерчивали реальное положение дел, это было то, чего она больше всего не хотела слышать, но поделать ничего не могла. Ее самоуважению нанесли глубочайшую рану, в обожженной болью душе родились еще не оформившиеся мысли, которые невозможно было изгнать, они застряли в голове, как рыбья кость. Вечером, укладываясь спать, она машинально легла на полметра в сторону от Ван Чэня. Прежде она всегда тесно приникала к нему, словно они были медведями в берлоге посреди ледяного царства, когда страшнее всего оставить между телами сантиметровую щель, в которой будет гулять ветер.
Ван Чэнь протянул руку, чтобы обнять ее. На полпути рука внезапно остановилась, повернула назад, чтобы потереть нос и почесать уголок глаза. Ван Чэнь про себя посмеялся над этим поступком. Воистину привычка, мать ее, — вторая натура. Искоса глянув на Лу Сяобин, он подумал, что рано или поздно ее нужно будет заменить. Все его надежды на лучшую жизнь устремились в Шанхай.
У Су Цзе действительно появились мысли о разводе. Сказанное Ван Чэнем стало одной из тому причин, путь к отступлению был заготовлен. Сочный секс с ним уводил ее все дальше в густые заросли подозрений относительно собственного брака: какие же супруги могут быть без секса? Неужели Сунь Вэйцзин больше не любит ее? Умышленно отдаляется от нее, не хочет больше быть с нею?
Чем больше она думала, тем страшнее становилось. Она бросала ему мысленный вызов: «Если ты меня не любишь, то есть тот, кто любит». Недовольство накапливалось, вести войну неподготовленной было нельзя. Как только Сунь Вэйцзин уехал в командировку, Су Цзе села на диван и стала прикидывать в уме, какая часть имущества достанется ей после развода. Квартирой площадью сто пятьдесят квадратных метров Сунь Вэйцзин обзавелся еще до брака, а после заново отделал ее в соответствии с ее желаниями. Мебель и техника в доме были самых лучших марок. Все насущные расходы оплачивал Сунь Вэйцзин. Зарплата Су Цзе составляла ее карманные деньги. Когда на рынок вышел «Фольксваген Поло», Сунь Вэйцзин сразу отвез ее выбирать модель, и она выбрала серебристую. Хотя оформили машину на его имя, водила ее Су Цзе, чтобы избежать бесконечных пересадок в общественном транспорте по дороге на работу и домой.
После таких подсчетов Су Цзе поняла, что качество ее жизни весьма неплохо. Проблема состояла только в том, что всего лишь после двух лет брака в случае развода она не получит ни гроша из совместно нажитого имущества. Су Цзе знала, что у Сунь Вэйцзина есть деньги, но не знала, сколько именно. Он не держал дома банковских книжек. Также он никогда не затрагивал в разговорах с ней денежный вопрос. По его теории, женщина должна вести беззаботную жизнь, а добывание денег было делом мужским. Когда все у них шло гладко, эти слова казались очень трогательными, и Су Цзе всласть наслаждалась ролью жены, праздно и спокойно жившей в свое удовольствие. Когда же в душе возник барьер, Су Цзе гневно называла мужа вором и разбойником, пригревшим все деньги у себя за пазухой. Если и правда придется разводиться, Су Цзе придется уйти в чем мать родила, все, что у нее останется, — какая-то мелочь на сберкнижке. Но публичного скандала с Сунь Вэйцзином, чтобы потом отсуживать у него по крупинке, она тоже не хотела. Ведь в таком случае не уподобится ли она Ван Сяо? Ван Сяо разводилась дважды. Она с воодушевлением рассказывала, что обдирала мужиков как липку. «Чего женщине развода бояться? — вопрошала она. — Обговорила условия, вот и вполне себе способ денег заработать».
Текущий достаток Ван Чэня совершенно не дотягивал до нынешнего уровня жизни Су Цзе. Он не осмеливалась представить, как после переезда в Пекин ей придется ежедневно рано утром и поздно вечером ездить на общественном транспорте, затянуть пояс потуже, да еще и жилищную ссуду взять. Сможет ли она вынести жизнь, когда на самое необходимое нужно тщательно отсчитывать каждый грош? Ван Чэнь неустанно торопил ее, а раздираемая противоречиями Су Цзе воздевала очи горе, размышляя, как же она умудрилась стать распутной женщиной. Су Цзе набиралась решимости и время от времени требовала, чтобы Сунь Вэйцзин что-нибудь ей покупал. Каждый раз, когда такие заявления слетали с ее уст, Су Цзе самой было невыносимо стыдно. Однако стыд стыдом, но если не извлекать для себя какой-либо выгоды из брака, то разве не обесценишь его зазря?
В школе организовали для учителей поездку на Северо-Восток, и Су Цзе накупила вещей на две с лишним тысячи юаней. Сумма была ничтожной, однако ей не хотелось доставать деньги из собственного кармана. Еще из Чанчуня она позвонила Сунь Вэйцзину, пристав к нему не на жизнь, а насмерть, чтобы эту сумму записали в его расходы.
Вернувшись домой и разобрав сумку, Су Цзе спросила Сунь Вэйцзина о деньгах.
— Куда торопиться? — ответил тот. — Я же не отказываю тебе.
«А чего б и не поторопиться, — подумала Су Цзе, — а вдруг ты откажешься платить, разве я тогда не попаду впросак?»
— Я потратила все наличные, — вслух сказала она. — В любом случае нужны деньги на срочные расходы.
— Сходи возьми у меня в кошельке, — сказал Сунь Вэйцзин.
Су Цзе восторженно угукнула и быстренько побежала в спальню за брюками мужа.
Она сказала, что ей нужно две тысячи, и даже не подумала о том, чтобы тайком стащить еще сотню. Элементарное приличие у нее все же осталось. Когда Су Цзе считала деньги, на миг ей стало грустно и смешно, но банкноты в руках все-таки были практичны и приносили радость. В этот момент Су Цзе усомнилась: каждый раз, когда ей нужны были деньги или вещи, Сунь Вэйцзин всегда соглашался на траты с большой радостью. Разве так себя ведет человек, который хочет развестись?
Пару дней спустя в городе выбирали выдающегося молодого преподавателя. Сперва от каждой школы выдвигали по три кандидата. Квалификация Су Цзе была весьма неплохой, по результатам открытых уроков она занимала второе место. Однако когда опубликовали список заявленных кандидатов, первое и третье места остались неизменными, а вот ее не было. Вместо нее вписали Ван Сяо, которая раньше занимала четвертое место. Су Цзе хотела пойти сражаться, скандалить, несколько раз доходила до лестницы в дирекцию, но дальше не могла ступить ни шагу. Разведенка Ван Сяо и директор школы состояли в отношениях, об этом знала вся школа. Случись еще какая несправедливость, Су Цзе и то не смогла бы сражаться с этой директорской подстилкой. Переполненная обидой, она вернулась домой, закрыла дверь, и из ее глаз в три ручья хлынули слезы. Женщины очень любят придумывать себе причины для самоистязания, вот и сейчас Су Цзе решила побиться головой о стену. Ее охватило уныние, по сердцу словно полоснули ножом: она не обрела счастья дома, не получила признания в школе, и теперь жизнь потеряла для нее всякий смысл. Когда Сунь Вэйцзин вернулся домой, он увидел ее заплаканные глаза и спросил, что стряслось. Подавленная Су Цзе была лаконична и пересказала ему суть случившегося в общих чертах.
— Перестань плакать, — сказал Сунь Вэйцзин, — я помогу тебе это уладить.
— Ты мне поможешь? — переспросила она, широко распахнув глаза. Ей показалось, что она ослышалась.
Сунь Вэйцзин полистал телефонную книжку, нашел номер братца-наставника, который в свое время помог с переводом Су Цзе в Шанхай. Этот человек уже вырос с должности начальника отдела комитета по образованию до заместителя директора. Они оба вышли из Цинпу[70]. В свое время, когда братец-наставник оканчивал аспирантуру, его английский никуда не годился, и Сунь Вэйцзин нашел человека, который сдал за него экзамен. В дальнейшем гладкое продвижение товарища по карьерной лестнице происходило благодаря диплому, полученному усилиями Сунь Вэйцзина. Сунь Вэйцзин разговаривал по телефону полчаса и затем, не вдаваясь в подробности, сообщил:
— Тех троих кандидатов неудобно будет выбрасывать, но ты непременно попадешь в список.
Су Цзе не смела поверить: как возможно, чтобы дело, которое она уже считала железно решенным, вдруг изменилось вот так, в два счета? Сунь Вэйцзин похлопал ее по щеке.
— Для твоего директора это возможность подмазаться к моему братцу-наставнику, он счастлив будет до невозможности.
Перед сном Сунь Вэйцзин читал, опершись на изголовье кровати. Су Цзе лежала рядом в смешанных чувствах. Она не могла вообразить, что муж с такой радостью поможет ей. Согласно ее собственным представлениям, если у них уже нет секса, то откуда же возьмется внимание, чтобы обращать его на другие твои заботы? Она действительно ничего не понимала и украдкой посматривала в лицо Сунь Вэйцзина. Оно было таким истощенным, что кожа обтягивала кости. Именно из-за отсутствия лишней плоти и кожи эмоции на его лице отображались довольно скупо. В конечном итоге это был мужчина, привыкший держать все сокровенное глубоко внутри, с которым никогда не знаешь, что он скажет или сделает в следующую минуту, и который не жил по инерции.
Сунь Вэйцзин обратил внимание на выразительные взгляды Су Цзе, но не подал виду и хладнокровно продолжал читать. Он мысленно просчитал, что именно на уме у Су Цзе, какая костяшка выбилась и внесла смятение в абак в ее голове. Су Цзе тоже была расчетлива, но поскольку все-таки отличалась от шанхайских женщин, все ее мысли отражались на лице. Взгляд таил в себе скрытую обиду, говорившую о том, что сердце Су Цзе все еще полно истинного чувства. Что-то нахлынуло на Сунь Вэйцзина. Он отложил книгу и сказал:
— Давай тебе спинку почешу.
Су Цзе решила, что ослышалась, и уставилась на мужа округлившимися глазами. Когда они только-только поженились, ей очень нравилось, когда он чесал ей спину, это был способ соблазнить ее, потом превратившийся в привычку, необходимую ежевечернюю процедуру. Если спинку не гладили хотя бы пару раз, она не могла уснуть. Возможно, из-за появившихся мыслей о разводе она больше не просила о почесывании. При мысли о том, что вскоре уже ничего не будет связывать ее с этим человеком, она уже не ожидала от него ничего, что связано с физиологией и телом. Когда эти слова слетели с его губ, они были словно гибкий меч, острие которого, звучно трепеща, погрузило Су Цзе в тоску о желании быть любимой.
Ей стало горько, она изо всех сил боролась с подступавшими слезами. Перевернувшись на бок, она подставила ему спину. Его движения были мягкими и выверенными; Су Цзе закрыла глаза, вспомнив множество любовных мелочей между ними, которые сейчас причиняли невыносимую боль, невероятное страдание. В ее сердце родилась надежда, она повернулась, обняла Сунь Вэйцзина и храбро сказала:
— Я очень хочу…
Ее взгляд был жалким, но при этом настойчивым. Эта просьба несколько выходила за рамки ожиданий Сунь Вэйцзина, однако мужчина в такой ситуации не может сказать «нет». Он прижался к ней и принялся за работу. Целуя его, Су Цзе следила, отдается ли он процессу полностью. Сунь Вэйцзин, пожалуй, старался, действовал неторопливо, без порывов и спешки. Шаг за шагом, словно делая массаж, каждый шаг полный и обстоятельный. Су Цзе очень хотелось подстегнуть его. В конце концов, удовольствие женщине доставляет мужчина. В результате она потеряла концентрацию, Сунь Вэйцзин со своей стороны давно был в боевой готовности и только выжидал, а она все никак не могла сосредоточиться. Он никуда не спешил, движения его замедлились, да и вид был беспечный, словно он совершенно не собирался выручать ее в беде. Су Цзе же нервничала, и чем больше нервничала, тем больше отвлекалась. В этом безвыходном положении, потеряв лицо и вытерпев это унижение, она решила, что сейчас все происходит так, потому что он уже давно к ней безразличен. Она столкнула его с себя, повернулась спиной и долго дрожала, прежде чем заговорить.
— Ты любишь меня или нет, в конце концов? Мы все еще муж и жена?
Су Цзе хотела сказать еще кое-что, но вместо этого тихо завыла, и из глаз маленькими дорожками резво побежали слезы. Она села и расплакалась, закрыв лицо руками.
То, что эти слова прозвучали при таких обстоятельствах, имело глубокое значение. Объяснить их можно было так: муж и жена должны заниматься любовью, если занимаются — значит, любовь есть, а если нет, то и любви нет. Сунь Вэйцзин это понимал. Он положил руку ей на плечо и больше не шелохнулся, как будто одеревенел.
В кругу его друзей отсутствие секса между супругами встречалось повсеместно. Некоторые, конечно, заводили любовниц или содержанок, у других, напротив, не было ни капли страсти, а без истинной горячности и желания после свадьбы оказалось, что кататься, сплетясь в клубок, стало чем-то неловким, каким-то представлением, которое каждый давал для другого. С возрастом их опыт становился все более сложным, и они приходили к выводу, что между мужчиной и женщиной на самом деле существует только «это», то есть, если без обиняков, постельные дела, где нужно найти нужную точку для стимуляции, и не более. Сунь Вэйцзин сам именно так и считал. Однако мыслящий интеллектуал в нем частенько ввергал его во внутренний конфликт: он хотел возвыситься над чувственным наслаждением и достичь наслаждения духовного, и в то же время ему казалось, что в реальности этого трудно добиться. Он с самого начала относился к сексу с Су Цзе как к повседневной рутине. Есть он — нормально, нет его — тоже хорошо. Однако когда он достигал оргазма, а Су Цзе не могла, он всеми силами старался помочь ей. Такое случалось два-три раза, после чего Сунь Вэйцзин решил, что удовлетворение самых инстинктивных потребностей таким способом слишком дорого обходится, и мысль эта привела к психологическому напряжению. По этой причине секс для него превратился в какую-то весьма стрессовую обязанность, еще более скучную и пресную. И наоборот, каждый раз удовлетворяя материальные потребности Су Цзе, видя, с каким удовольствием она наслаждается этим, он возбуждался, запирался в туалете и мастурбировал, сидя на унитазе. Оргазм, которого он достигал в такие моменты, был куда сильнее того, что он получал от женского тела. У него была экономическая возможность удовлетворить меркантильные желания Су Цзе, и это незаметно стало его собственным удовлетворением от духовной мастурбации.
Сунь Вэйцзину это дало возможность вести легкий и свободный образ жизни после того, как он осознал ее смысл. Сказать по чести, любви в Сунь Вэйцзине уже не осталось. Даже если он занимался любовью, то не совсем из любви, а не занимался ею тем более не из-за ее отсутствия. Но независимо от наличия секса, Су Цзе была его женой. Несмотря ни на что, Сунь Вэйцзин считал себя более-менее толковым мужчиной, который сумел стать своим на шанхайской набережной. Но все такие мужчины дорожат своим лицом. Лица же бывают всех видов и мастей, жена — это одно из лиц. И не станет ли обида, нанесенная его жене, оскорблением ему самому? Не будь Су Цзе его женой, то, как бы его шанхайские земляки ни косились, он бы слова не сказал. Теперь же вопрос касался сохранения лица, поднялся до высоты, равной уровню авторитета. Конечно же, он не мог остаться в стороне, умыв руки. И так, сколько ни крути, мысль вновь возвращалась к тому, что все это не имело отношения к любви или ее отсутствию, а только к тому, что Су Цзе была его женой. Он даже не думал о том, чтобы завести любовницу, ведь любовниц заводят только для секса, к которому он не испытывал интереса. В любом случае покупать удовольствие любовнице тоже придется за деньги, и к этому нужно прибавить долю жены. Сунь Вэйцзин своим мозгом коммерсанта просчитал, что заплатить придется дважды, а капитал вернется только один раз, разве сделка в таком случае не выйдет убыточной?
Сунь Вэйцзин утихомирил Су Цзе, хотя считал, что подобный скандал не станет причиной более крупных разбирательств. Она всего лишь женщина, которой в Шанхае не на что положиться, не было в ней ни смекалки, ни напористости, и кроме как полагаться на него, своего мужа, какие другие пути для нее оставались? Женщинам всегда нужна одна версия, иначе будет как с Цю Цзюй[71], которая все никак не угомонится. Сунь Вэйцзин был уверен, что одной десятой его коммерческой смекалки хватит, чтобы справиться с женой.
И он заговорил.
— Для чего живут вместе муж и жена? Неужели для такой мелочи, как секс? Если так, то совсем не обязательно жениться, нынешнее общество настолько открыто, что решить половой вопрос можно по множеству каналов. А в браке самый большой плюс — это дать человеку своего рода чувство сопричастности и безопасности, это забота и ласка на духовном уровне. То, что называют «сердца отражаются друг в друге», это вот оно и есть.
Сунь Вэйцзин был по-настоящему красноречив, его слова были проникновенны и убедительны, он уболтал Су Цзе до беспамятства, так что она осталась скорее в недоумении, чем что-то поняла. От подобных слов она ощутила свою неполноценность, прикусила язык и даже засомневалась: неужели она и правда стала настолько пошлой, что думает только о такой ерунде, как секс? И слезы вновь полились ручьями.
Сунь Вэйцзин вытер их и тихо сказал:
— Я вытащил тебя из Бочэна, обеспечил тебе такую хорошую жизнь, я беспокоюсь о твоих проблемах больше, чем ты сама. Скажи, почему я это делаю? Для кого?
Су Цзе больше не могла выдержать, она обняла мужа за шею и безудержно разрыдалась, залив ему все лицо слезами и соплями. Сунь Вэйцзин не мог сходить за полотенцем, поэтому вытер ей лицо наволочкой, которую стащил с подушки.
Су Цзе рыдала так, что продышаться не могла, она вцепилась в руку Сунь Вэйцзина и умоляюще спрашивала:
— Ты все еще любишь меня?
Сунь Вэйцзин не стал отвечать, так это или нет, он аккуратно вытер ей нос и задал встречный вопрос:
— А ты как думаешь?
Когда они снова улеглись, он накрыл ее одеялом, положил сверху руку и быстро уснул. Су Цзе время от времени всхлипывала. Она была подавлена и не знала, что делать, как будто оказалась плывущей в пустоте, где не доплыть до берега и не достать ни дна, ни края.
На следующий день вновь опубликовали список, в котором и впрямь появилось имя Су Цзе. Этот список отправили в город, и в конечном итоге лучшими во всем Шанхае были признаны Су Цзе и Ван Сяо.
Учителя втихомолку судачили: все сошлись во мнении, что даже не представляли, сколь хитра Су Цзе и насколько влиятельные у нее покровители. Они говорили, что выбор Ван Сяо на самом деле был результатом секретной деятельности Су Цзе, чтобы помочь директору сохранить остатки достоинства. Все представить себе такое не могли и страшно завидовали, и теперь каждый раз, завидев Су Цзе, мысленно напоминали себе, что это не простая женщина. Кто-то, кто слышал, как Ван Сяо хвалила Су Цзе, распространил рассуждения и пришел к выводу, что у этой женщины не обычный муж. К женщинам в Китае издавна относились по мужьям: если ценили мужа, то почести воздавали и жене. Поэтому, исходя из благоговения перед мужчиной, стоящим за спиной Су Цзе, очевидно изменилось и отношение к ней самой. Например, при ее появлении болтавшие между собой коллеги следили за тем, чтобы в разговоре звучало больше путунхуа[72]; Ван Сяо не смела больше саркастически нахваливать Су Цзе, и видеть, как она опасается выказывать явное внутреннее раздражение, доставляло Су Цзе большое удовольствие. Директор (когда она только перевелась к ним, он был заместителем директора по внешним связям) не знал ее возможностей. А нынешняя волна скандала вокруг нее привела к тому, что он завел знакомство с человеком, приближенным к начальству, и с тех пор время от времени болтал с Су Цзе в школе, при этом казался непринужденным и вовсе не желающим привлечь ее на свою сторону.
Скрытый и глубокий смысл произошедшего Су Цзе постепенно осознала впоследствии. Ее переполняло невыразимое ликование и самодовольство, ведь она как будто отвесила всем этим когда-то презиравшим ее людям в глаза или за глаза звонкую оплеуху. Отныне она могла свободно вздохнуть и расправить плечи, уверенная в себе. Су Цзе от всей души была благодарна Сунь Вэйцзину и даже представить не могла, что он как раз мастурбирует в туалете, достигнув беспрецедентного по силе оргазма.
К этому времени Су Цзе, можно сказать, в определенной степени разобралась, чего на самом деле хочет. Эта тайна уже давно пустила в ее сердце глубокие корни, росла вместе с ней, проделала весь путь из Бочэна в Шанхай, и нынешний случай наконец сорвал с него печать и показал, что таится на дне. Половое влечение и страсть, которые она не смогла обрести в супружеской жизни, успокаивающими и обманчивыми речами были заменены на что-то другое. Незначительное с точки зрения других людей событие стало для нее большой драмой, внезапно вернувшей ее к жизни, и ураган мыслей наконец-то рассеялся, уступив место солнцу прозрения. Оно в мгновение ока подняло глубинные чаяния Су Цзе на совершенно новую высоту. Словно за одну ночь она из куколки обернулась в бабочку, превратилась в шанхайскую женщину с изворотливым умом. Зараженная прагматизмом, она вдруг обнаружила для себя совершенно новые, перенятые от Сунь Вэйцзина, ожидания от жизни. Неужели она примчалась в Шанхай, не щадя сил, только лишь чтобы заниматься любовью с мужчиной? Если только ради секса, то кто из тех бочэнских мужиков не ходил вокруг женщин дни и ночи напролет, как тупой осел на крупорушке? Мысли ее успокоились, и пусть даже было немного горько, и пусть это тяжестью осело в глубинах ее души, теперь ничто не могло стреножить ее шагов, легких и свободных, как искусный нож мясника из притчи Чжуан-цзы[73]. Она заново узнала Сунь Вэйцзина. Этот мужчина вопреки ожиданиям смог очистить супружескую жизнь от секса, как сваренное яйцо от скорлупы, как цвета весны и осени, которые никогда не встречаются друг с другом. Такие отношения между мужем и женой нельзя определять в простых категориях «хорошо» и «нехорошо». Но в любом случае его отличие от бочэнских мужчин стало еще больше. То, что мужчинам из Бочэна не удалось бы никогда на своем веку, он легко и просто претворил в жизнь. Даже на мужчину-то не похоже, но, однако, похоже на улучшенный экземпляр мужчины. В конце концов Су Цзе, словно анализируя основную мысль учебного текста, сделала вывод: у любого брака есть свои неизбежные причины существования и предельная ценность.
Что до Ван Чэня, то она дала ему отвод. Он был тем самым последним дном, куда опускаются от безысходности, наполнителем, который едят тогда, когда от голода уже не до разбора. Его настойчивость стала казаться ей протухшей тряпкой, мозолящей глаза и вызывающей отвращение. Она отправила ему сообщение: «Я наконец поняла, что мне нужно, к сожалению, у тебя этого нет, не нужно говорить „до свидания“, потому что свиданий у нас с тобой никогда больше не будет». Су Цзе вычеркнула его из жизни, несмотря на дружбу длиной в десять с лишним лет, после чего сменила номер телефона. К счастью, домашний номер она ему не сообщала. С той поры она навсегда исчезла из мира Ван Чэня, словно с лица земли.
В Пекине прошли несколько пылевых бурь подряд. Веющий в воздухе желтый песок застилал все небо. Природа лютовала, и люди напрасно испускали бесконечные, безысходные и унылые вздохи. Пыль и песок окутывали Ван Чэня, пыль и песок словно окутывали и его сердце. Он был словно засохший тополь, все еще хранящий форму, из которой уже испарилась душа. То, что Су Цзе отвергла его, стало для него тяжелым ударом: его глубоким чувством пренебрегли, чувству больше некуда было излиться, и оно превратилось в лужу мертвой воды. Подавленное в глубинах сердца, оно постепенно закисло, затухло, забродило, и он возненавидел Су Цзе. Если говорить о ненависти, то он и сам не знал, как нужно ненавидеть, иногда ненавидел, ненавидел, и вдруг ненависть превращалась в какое-то ожидание, и он начинал думать, что, возможно, еще что-то радикально изменится. Его сердце то ликовало от счастья, то саднило от горя, а то погружалось в отчаяние, и он часто застывал, глядя на Лу Сяобин, но мыслями уносясь куда-то далеко, думая о чем-то своем. Ночь за ночью он не мог уснуть, лежал на кровати, окоченевший. На сердце давила тяжесть, даже дыхание имело вес.
Ван Чэнь вышел на балкон покурить. Ветер все еще дул, но не мог унести тоску с его сердца. На следующее утро у него начался жар, тело страшно горело. Он услышал, как Лу Сяобин рядом взволнованно кричит ему, велит ехать в больницу. Но ему не хотелось. Он надеялся, что высокая температура просто выжжет ему мозг, чтобы ни о чем не нужно было думать, чтобы не смог думать при всем желании, — как раз то, что нужно. Но Лу Сяобин не согласилась, она сбегала вниз, вызвала такси и, уговаривая так и сяк, настойчиво потащила Ван Чэня в больницу. В отделении неотложной помощи ему поставили капельницу, а затем отправили домой.
Лежа в полузабытьи, Ван Чэнь вдруг услышал на кухне звон и грохот, и еще как будто тихий вскрик. Он сразу и не понял, не приснилось ли ему. Он покричал, но не получил ответа, и тогда, собрав последние силы, по стеночке побрел в кухню. Там он увидел Лу Сяобин, которая сдерживала рыдания, правой рукой накрепко схватившись за левую, между ее пальцами проступала кровь и струилась на пол, где уже краснела маленькая лужица. Ван Чэнь разволновался, шагнул вперед, но споткнулся. Опустив голову, он увидел, что пол усеян кусочками куриного мяса, там же валялась разделочная доска и кухонный нож. Под ложечкой у него поднялась тошнота, словно нож рубанул по его собственной руке. Спотыкаясь и пошатываясь, он потянул дверь и побежал за марлей и «Бай-яо»[74]. Лу Сяобин не успела преградить ему путь и кричала вслед изменившимся голосом:
— Ван Чэнь, ты же еще болен!
Ван Чэнь даже не обернулся и сбежал вниз прямо в тапочках.
Во время перевязки Лу Сяобин от боли со свистом втягивала в себя воздух. Ван Чэнь разглядел раны на ее среднем и указательном пальцах, такие глубокие, что даже ногти были наполовину срезаны. В этот момент для него существовала только ее залитая кровью рука, а все другие дела отступили на задний план и утратили свою важность.
Ван Чэню было ужасно стыдно перед Лу Сяобин, он размышлял, как можно загладить свою вину. Как только у него появилось свободное время, он сводил ее за покупками, купил ей одежду, обувь, сумочку и новый мобильный телефон. Поначалу она ничего не заподозрила, однако, поняв, что Ван Чэнь все никак не притормозит, спросила:
— Зачем ты мне столько всего покупаешь? Некоторые вещи еще и дорогие.
— Хочу быть добрым к тебе, — ответил Ван Чэнь.
Лу Сяобин решила, что это попытка помириться, и со спокойной совестью принялась наслаждаться подарками.
С тех пор, как они съехались, оплату аренды, электричества, еды, развлечений — почти все расходы взял на себя Ван Чэнь. Работу свою он сейчас выполнял мастерски, словно в своей стихии, естественно, выросли и его доходы; щедрость, с которой он тратил деньги, иногда изумляла Лу Сяобин. Но кроме растерянности было еще и некоторое удовлетворение: по крайней мере, ее собственное экономическое бремя значительно полегчало. В их кругах ходила поговорка — в крайней нужде либо проваливай, либо крепись. Лу Сяобин сейчас не только не укатилась, но и закрепилась — прочно позади Ван Чэня, мчась по дороге к зажиточной жизни. Нерушимый клятвенный обет посвятить себя искусству сейчас несколько потускнел, ибо все жители Земли знают подтекст такой клятвы: надежду прославиться за одну ночь и таким образом круто изменить свою нищенскую жизнь. Лу Сяобин теперь не хваталась за заказы, как раньше, не щадя жизни, она оставила себе время для творчества. Такую свободную, ничем не обремененную жизнь не понять офисным трудягам, которые сидят на работе с девяти до пяти. Прежние противоречия и разочарование в жизни были обезврежены нынешним материальным удовлетворением. Это тоже была пошлость, которой Лу Сяобин, будучи женщиной, не могла избежать. Она уже ощутила, что по мере возможности старается жить с Ван Чэнем так, как до поездки в Бочэн, но то первое чистое, безусловное чувство сейчас постепенно менялось, а чем оно становилось, она сама пока еще понять не могла.
Обычно, когда они возвращались из магазинов с покупками, она радостно мерила то, мерила се, а Ван Чэнь требовал от нее близости. После нескольких раз у нее обострилось чутье, и она заподозрила его в каких-то нечистых мотивах. Но даже не пикнула, не стала его разоблачать. Вещи покупала, как и раньше, но ложиться в постель стало уже не так просто. В ее душе рождалось презрение, а иногда волнами накатывала злость. Она совершенно не могла понять, отчего отношения между двумя людьми могут все больше и больше деградировать.
Ван Чэнь со своей стороны тоже следил за словами и выражением лица: нельзя было позволить Лу Сяобин прочитать его мысли. Пусть даже его и отвергли, он не станет унижаться. Однако ему нужна была непосредственная физиологическая стимуляция, чтобы прогнать воспоминания, оставшиеся от Су Цзе.
Они словно играли в жмурки, оба прятались и оба ловили. Прячась, боялись быть пойманными, ловя, боялись, что не поймают. Внешне беспечные, втайне они напрягали все силы.
Ван Чэнь часто спрашивал Лу Сяобин: «Я хорошо с тобой обращаюсь?» Он надеялся, что она ответит: «Хорошо», а лучше всего обнимет за шею, прильнет всем телом и соблазнительно скажет: «Хорошо». Тогда он почувствовал бы, что она руководит его чувствами, приняла его чувства, и тем самым получил бы определенное мужское удовлетворение (что также говорило, что эта женщина тактична и готова взять на себя инициативу). Лу Сяобин же упрямо не хотела подниматься по лестнице, которую он ей давал, а наоборот, стаскивала его с занятой им высоты. Она отвечала: «Ты и должен ко мне хорошо относиться». Эти слова превращали благодарность, которой Ван Чэнь ожидал от нее за всю доброту, что он к ней проявил, в мягкую кольчугу с шипами.
Ему это не нравилось, но он не нашел доводов, чтобы возразить. Он был разочарован, ему не хватало благодарности за его труды. Ему очень хотелось сказать ей, что он любит ее, что он никогда не любил ее так, как сейчас. Однако по-настоящему он нуждался в том, чтобы она любила его намного больше, чем он любит ее. Но что, если Лу Сяобин задаст встречный вопрос: почему он сейчас вдруг особенно полюбил ее? Как ему на это ответить? Рана в его душе болела, но он мог только украдкой зализывать ее, и это причиняло ему еще большие страдания. Он проникновенно смотрел на Лу Сяобин. Взгляд этот шел из самого сердца, буксир эмоций вытащил на поверхность все его скрытые надежды, и на лице его отразились тоска, разочарование, ожидание. Однако из-за того, что их отношения уже дали крен, этот взгляд показался Лу Сяобин еще более странным, и она, не сомневаясь ни секунды, заподозрила, что в нем выражено исключительно эротическое желание. А это была самая болезненная для нее вещь, и потому она намеренно игнорировала его, всем телом, бессловесно излучая отчуждение. Ван Чэнь частенько вспоминал вечер, когда она ждала его возвращения у входа в дом. Как она, рыдая, упала в его объятия, крепко прижав к себе, боясь, что он внезапно снова исчезнет. При мысли об этом Ван Чэнь испытал прилив нежности и, не в силах сдержать чувств, подсел поближе к ней и погладил по длинным-длинным черным-черным волосам. Он не догладил и третьего раза, как она встала под предлогом вскипятить чайник. Его объятия опустели. Уши уловили звук журчащей воды, глаза смотрели в телевизор, где как раз показывали «Жену-волшебницу»[75], и уродливый муж волшебницы-жены как раз глупо хохотал, широко разинув огромный рот.
В начале июня Ван Чэнь добился командировки в Гуйлинь[76]. Он взял с собой Лу Сяобин. Он надеялся, что это путешествие сможет что-то изменить.
Однажды вечером они отправились на набережную реки Лицзян выпить пива. Лу Сяобин уселась на свободное место, а Ван Чэнь ушел в соседний магазинчик покупать открытки.
И за это короткое время Лу Сяобин познакомилась с каким-то иностранцем лет двадцати. Парень сидел наискосок от нее, увидел, что она одна, и непринужденно с ней поздоровался, внезапно заговорив на прекрасном, беглом китайском языке.
У иностранца было смешное имя — Ромео. Он рассказал, что его мать любила Шекспира, вот и назвала его так. Ромео посчитал, что Лу Сяобин — плохое имя, он сказал, что она прекрасна, когда смеется, и ее нужно называть Лу Сяохуа[77].
— Это слишком примитивное имя, — засмеялась Лу Сяобин. — Звали б меня по правде Лу Сяохуа, я бы сейчас в поле хлопок собирала.
— Что плохого в хлопке? — спросил Ромео, вывернув наизнанку ворот футболки, вытянул этикетку и показал ей. — Смотри, моя одежда из чистого хлопка.
Ромео работал учителем в школе иностранных языков, где преподавал китайцам иностранные языки, а иностранцам — китайский. Он отрекомендовался классным учителем, заявив, что все студенты так о нем говорят.
Ромео отважился предложить ей побыть для нее гидом. Этот иностранец казался ей весьма интересным и очень искренним, а потому они договорились о времени завтрашней встречи.
Они болтали с воодушевлением, а пиво сработало как катализатор. Смех Лу Сяобин становился все громче.
Выйдя из магазина, Ван Чэнь сразу услышал ее голос. А приметив, что напротив сидит светловолосый парень и скалится так, что у него с лица, как мука, одна за другой осыпаются веснушки, аж брови изогнул. Он приблизился к ним, но они его даже не заметили, знай себе продолжали веселиться. Ван Чэнь с грохотом пододвинул стул и уселся, смерил каждого презрительным взглядом, после чего положил руку на плечо Лу Сяобин.
— Ты кто? — изумленно спросил Ромео, уставившись на него.
— Я ее парень, — хамовато смеясь, ответил Ван Чэнь.
Лу Сяобин сняла с себя руку Ван Чэня и тихо сказала:
— Ромео завтра хочет со мной погулять.
Ван Чэнь оглядел ее, пораженный, и жестко парировал:
— Ромео? Ты же не Джульетта, что за гадость ты тут с ним затеяла?
Они вернулись в комнату. Захлопнув дверь, Ван Чэнь ревниво сказал:
— Ну все, довольно! Только отвернулся, а ты уже позволила иностранцу себе голову задурить.
Лу Сяобин не придала этим словам значения, да еще, словно нарочно пытаясь его разозлить, игриво поинтересовалась:
— Ты ревнуешь?
— Тебе правда кажется, что подобным стоит кичиться? — с ледяной усмешкой ответил Ван Чэнь. Его все еще не отпустило, и он злобно добавил: — Распутница.
— Кем ты меня назвал? — не веря своим ушам, уточнила Лу Сяобин.
— Распутница ты, я сказал. С таким восторгом вилась вокруг того иностранца, что смотреть было тошно, — отрезал Ван Чэнь, даже не пытаясь избежать ее взгляда.
Лицо Лу Сяобин неподвижно застыло, она дышала учащенно, в глазах мелькали крошечные искры. Она изо всех сил сдержала эмоции, после чего, ни слова не сказав, резко спрыгнула с кровати. Ван Чэнь напряженно глядел на Лу Сяобин. Она достала из стенного шкафа свернутое шерстяное одеяло, разостлала на кровати, следом приподняла одеяло, легла и накрылась им с головой.
Лу Сяобин думала, что Ван Чэнь придет утешить ее, она одновременно и надеялась на это, и не хотела уступать. Но спустя целую вечность ожидания по-прежнему ничего не происходило. Лу Сяобин тихонечко приподняла уголок одеяла и краем глаза увидела, что Ван Чэнь лежит себе и лежит, да еще и спиной к ней повернулся, и сердце ее оборвалось в бездонную пустоту. Человек, находившийся все время с нею, одним-единственным грубым словом пробил огромную дыру в ее чувстве. Лу Сяобин не могла описать свою боль, в негодовании ей хотелось спорить, хотелось скандалить. Наконец она села и сурово спросила:
— Скажи мне начистоту, почему это я распутница?
Ван Чэнь, однако, совершенно не обращал на нее внимания, он даже не шелохнулся, словно уже доказал свою правоту. При таком раскладе выходило, что именно Лу Сяобин совершила что-то позорное, а теперь бравирует этим. На нее накатила тоска, слезы предательски закапали из глаз. Она думала, что теперь-то Ван Чэнь уж точно должен повернуться к ней, а он взял и отправился в туалет, а по возвращении улегся, снова повернувшись к ней своей широкой спиной. Разочарованию Лу Сяобин не было предела. Она взяла себя в руки и сдержала слезы.
На следующий день они с Ромео объездили город на велосипеде-тандеме. Лу Сяобин радовалась немного чересчур, смеялась нервно, словно была перевозбуждена. Это было вымученное веселье. За ужином она непрерывно подливала себе пиво. Попрощавшись с Ромео, она нетвердыми шагами вернулась в отель и принялась трезвонить в дверь комнаты. Как только Ван Чэнь открыл, она влетела в номер, но не к Ван Чэню. Она прямиком рванула в туалет, где обняла унитаз и вывернулась в него наизнанку.
— Я не пьяная, — заявила она в перерывах между позывами. — Мне просто легче после того, как вырвет.
Когда желудок опустел, Лу Сяобин вышла из туалета, упираясь руками в коленки, на полусогнутых ногах, рухнула на кровать и быстро заснула.
Ван Чэнь тоже весь день бродил по улицам, но все, что он видел, казалось ему некрасивым, а все, что ел, — невкусным. Он пребывал в мрачном расположении духа, и сейчас, глядя, как пропахшая алкоголем с головы до ног Лу Сяобин валяется на кровати, настроение падало еще ниже. От гнева его руки так сильно тряслись, что пепел с зажатой в пальцах сигареты упал ему на бедро, от боли он со свистом втянул в себя воздух. Внезапно ядовитая мысль отравила его разум. Он яростно затянулся, бросил окурок на пол и затоптал, после чего навалился на спящую Лу Сяобин всем телом и с силой перевернул со словами:
— Лу Сяобин, ты весь день развлекалась, теперь моя очередь развлекаться!
Она смутно услышала эти слова и еще не успела отреагировать, как почувствовала тяжесть, навалившуюся на нее сверху. Она изо всех сил пыталась выдавить застрявший в горле крик, но только напряглась, как все завертелось у нее перед глазами, и она потеряла сознание.
Когда она очнулась, солнце яростно метало лучи сквозь окно, пронзая глаза до пульсирующей боли. Услышав звук телевизора, она с трудом открыла глаза и увидела, что Ван Чэнь сидит в изголовье кровати. Лу Сяобин уставилась в его спину.
— Ты вчера… правда меня поимел?
— Ну и что бы с того? — ответил Ван Чэнь, не повернув головы.
— Ван Чэнь, ты вообще человек? — пронзительно взвизгнула она.
Ван Чэнь не стал отвечать, ушел в туалет и захлопнул за собой дверь.
Лу Сяобин лежала, вытянувшись, с пустой головой, словно внезапно потеряла память, словно утратила способность мыслить. Она с усилием хватала ртом холодный воздух, под ложечкой распухло и болело. Мысленно она непрерывно повторяла: «Лу Сяобин, это самое большое унижение за всю твою жизнь». С усилием приподнявшись с постели, она протянула руку, нащупывая одежду рядом с кроватью, но нигде не нашла, глянула на пол возле дивана и тоже не нашла, медленно спустилась с кровати и прошла мимо зеркала.
И вдруг замерла. В зеркале она увидела, что вся одежда на ней. Она простояла так несколько секунд, остолбенев, недоверчиво ощупывая себя. Каждая вещь была надета как подобает. Красная майка была по-прежнему заправлена в джинсы. На джинсах вместо молнии крепилось два ряда люверсов, через которые был продет длинный шнур, ныряющий справа налево и завязанный на талии в узел. Опустив голову, Лу Сяобин робко и внимательно проверила: это был двойной узел, который она завязала вчера собственными руками.
Лу Сяобин с облегчением выдохнула и соскользнула на пол. Она схватилась за грудь в запоздалом страхе, словно пуля просвистела мимо лба и она побывала на волосок от смерти.
Изначально они планировали съездить еще и в Бэйхай, но в тот же день после обеда улетели обратно в Пекин.
Ван Чэнь и Лу Сяобин все еще жили под одной крышей, все еще спали в одной кровати. Однако между ними воцарился пронизывающий холод.
Психологическое состояние Лу Сяобин из-за пережитого унижения ухудшалось с наступлением темноты, иногда она просыпалась среди ночи от удушья. Тогда она украдкой бросала взгляд на Ван Чэня, который спал беспробудным сном, да еще и ровненько посвистывал носом, как человек с совершенно чистой совестью. Все в ее душе смешалось от ненависти, грудь вздымалась и опускалась. В ее глазах Ван Чэнь был уродливым, отвратительным несостоявшимся насильником, которого следовало посадить за решетку. Она тяжело дышала, подумав о том, как ее плоть и кожа были близки к этому человеку, ее сокровенное место онемело, как будто внутрь пробралась жаба, доползла до груди, а потом втиснулась в легкие, отчего делалось так тошно, что хотелось извергнуть это все наружу. Будь у нее такая возможность, она вырвала бы эти органы, прополоскала в дезинфицирующем растворе и сушила бы под солнцем три дня кряду. От ненависти ей хотелось грязно выругаться, раскушенные ею на мельчайшие части словечки для вымещения злобы просачивались меж зубами, превращаясь в пузырьки слюны, которые она сплевывала.
Ван Чэнь целыми днями где-то пропадал, а возвращался с каменным лицом, на котором застыло упрямое выражение. В Лу Сяобин вновь просыпалась злость: ты знай себе ходишь развлекаться, а я, значит, не могу? Она тоже всеми силами старалась не оставаться дома. Но в конечном итоге идти ей было некуда, и она всегда понуро возвращалась. Тогда она попросту рисовала. Изобразила огромную кучу непонятных вещей. Чего она не ожидала, так это что в галерее, куда она передала свои работы, вдруг продадут целых две. Смеясь сквозь слезы, Лу Сяобин подумала, что пути этого мира неисповедимы, и события в нем происходят только поперек людей.
Такие дни летели быстро, и в мгновение прошел месяц. Лу Сяобин день ото дня все больше разочаровывалась и в конце концов совершенно охладела сердцем. Если раньше в ней теплилась искорка надежды, что в один прекрасный миг дело примет новый оборот и забрезжит свет в конце тоннеля, то сейчас никакой надежды не осталось, одно отчаяние. Но она крепилась и не издавала ни звука, обостренное самоуважение посрамленного неудачника подсказывало ей, что если она первой поднимет вопрос о расставании, это будет равносильно признанию поражения. Эта ни на чем не основанная мысль заставила Лу Сяобин превратить нынешнюю холодную войну в суровое испытание собственных волевых качеств.
Она поставила мольберт и только развела краски, как зазвонил телефон. Взяв его в руки, Лу Сяобин увидела более чем знакомый номер.
Ван Чэнь сидел в баре. Компания друзей вновь собралась вместе, каждый сообщил ему, как хорошо он выглядит и что жизненных сил в нем явно прибавилось по сравнению с холостыми деньками. Ван Чэнь сухо смеялся в ответ.
Усевшись, он поинтересовался, почему не пришел Ван Дун.
— А он днем всякой херней занят, а вечером у него занят хер, — ответил кто-то из присутствовавших. А затем на чудно́м диалекте, указав на себя, добавил: — А мне днем нефиг делать, а вечером фигам делать нечего.
Все покатились со смеху. Ван Чэнь тоже засмеялся, но лицо его горело, будто эти слова были произнесены специально для него, и от сказанного упомянутое место словно втянулось в живот. Когда смех сошел на нет, лицо Ван Чэня из красного постепенно стало свинцовым, а взгляд угрюмым. Он внезапно принял решение, что как только вернется домой, немедленно расстанется с Лу Сяобин.
Ван Чэнь не был бесчувственным. Каждый раз, думая о брошенной дома в одиночестве Лу Сяобин, он смягчался было, но в ушах вновь раздавались ее слова: «Ты меня поимел». От этого «поимел» ему становилось совсем дурно. Он досадливо бранился: «Неужели я стал клиентом проститутки?» Не говоря уже о том, что в тот день он вообще ее не трогал, но пусть бы и поимел, что с того? Ты ж сама не знаешь, сколько раз мне давала! Ты же, твою мать, сейчас хочешь, чтоб я тебя поимел, а я не имею! В нем вскипела ненависть, и то, что ситуация сложилась патовая — ни живая, ни мертвая, — он целиком относил на счет Лу Сяобин. Ван Чэнь чувствовал себя несчастным до предела. Всех этих женщин (на самом деле их и было-то — только Су Цзе и Лу Сяобин) любил именно он. Он любил их по-настоящему. А они, ни та, ни другая, бессердечные, не давали ему и десятой доли той любви, которой любил их он. Подумав об этом, он впал в еще бо́льшую депрессию и пришел к выводу, что сама жизнь виновата перед ним. Знай он наперед, то не лучше ли, как Ван Дун и эти его, — найти какую-нибудь бабу и решить вопрос? Какая нужда была так старательно вытаскивать сердце наружу? В этот момент Ван Чэнь понял, что он глубоко нравственный, ценящий чувства человек, ведь ради удовлетворения чисто физиологических потребностей он не делал ничего, за что был бы виноват перед любящими его людьми. Но именно по этой причине он и упал духом, сомневался и даже негодовал: стоило оно все этого?
Ван Чэнь вернулся домой среди ночи, насквозь пропитанный винным духом. Умываться и чистить зубы было лень, поэтому он на ощупь разделся и упал в кровать. Однако стоило ему улечься, в изголовье вспыхнул свет. Ван Чэнь закрыл глаза, почувствовав, что Лу Сяобин села и пристально смотрит прямо на него. Если она только посмеет сейчас устроить скандал, подумал он, он ей в тот же момент заявит, что они расстаются. В категоричной форме, не оставляя ни малейшего шанса. Он приложил все силы, чтобы одеревенеть лицом, а внутри все клокотало и шумно билось, словно красное знамя на ветру. Перед глазами все было красным, будто заря перед восходом солнца. Он ждал, когда Лу Сяобин откроет рот. Лу Сяобин, давай, начинай поскорее. Лу Сяобин, ну что же ты молчишь?
Ван Чэнь не удержался и приподнял веки, но увидел, что лицо девушки залито слезами, а глаза опухли, словно персики. Он испугался, поспешно сел и спросил, что случилось. Лу Сяобин упала лицом в колени и заплакала, рыдания разрубили ее слова на несколько кусков. Досказав, что у ее матери обнаружили рак желудка, она больше не смогла подавлять тихий плач и разрыдалась в голос с таким надрывом, словно ничего уже невозможно спасти. Сердце Ван Чэня сжалось. От звука ее плача он запаниковал так, как никогда раньше, как будто Лу Сяобин вот-вот исчезнет вслед за своими слезами. Он потянулся и крепко-крепко обнял ее. Ее руки были холодны как лед, плечи были холодны как лед, да и голени, проглянувшие из ночной сорочки, тоже не сохранили тепла. Он завернул ее в одеяло и держал ее голову в объятиях, позволив ей наплакаться вдоволь. Он ощутил, как его сердце вдруг наполнилось нежностью.
«Ну нет, нет, — сказал про себя он. — Если сейчас поднять тему о расставании, я же добью лежачего?»
Ван Чэнь сам себя растрогал. Он был несколько удивлен.
Лу Сяобин вернулась в Бочэн за матерью и отвезла ее в Пекин в онкологическую больницу. Ван Чэнь с помощью всех влиятельных людей, с которыми завязал знакомство, пригласил специалиста, чтобы сделать ей операцию. Почти все время девушка проводила в больнице рядом с матерью, возвращаясь домой только принять душ и переодеться.
Иногда Ван Чэнь заказывал в ресторанчике возле больницы сваренный на пару́ бульон, который затем, сделав крюк, забирал по дороге с работы, после чего относил в больницу. Вот и сегодня Ван Чэнь с супом приготовился войти в палату, как вдруг услышал за дверью мужской голос. Ван Чэнь решил, что промахнулся палатой, поднял голову и проверил номер, но нет, ошибки не было. Полный недоумения, он шагнул внутрь.
Лу Сяобин представила ему гостя. Однако она ограничилась лишь сообщением, что мужчина приехал из Бочэна повидать ее мать. Ван Чэнь и этот высоченный, худющий мужчина в очках пожали друг другу руки. Ван Чэнь пригласил его присесть. Мужчина промямлил: «Да, да», но не стал садиться. Лу Сяобин достала маленькую пиалу и дула на нее, пока не остудила бульон, и собралась кормить мать.
— Сядьте, — сказала она мужчине.
Только тогда мужчина подтащил скамью и уселся рядом с матерью Лу Сяобин, положил руки на колени, поглядывал на нее, не смея задерживать взгляд надолго. Но и мать Лу Сяобин точно так же отводила глаза, стоило им встретиться. Атмосфера была довольно странная. Ван Чэнь, глядя на этих троих, размышлял над этим.
Посидев с матерью, пока она доест суп, Лу Сяобин засобиралась домой переодеться, попрощалась с мамой и ушла вместе с Ван Чэнем. В его глазах сверкало любопытство и подозрение, но она притворилась, что ничего не замечает. Ван Чэнь вновь стал к ней добр, как и прежде, как будто между ними никогда ничего не происходило. Но в душе ее самая вульгарная, самая низкая сторона жизни уже обнажилась в своей первозданной форме, и как ее ни замазывай, все равно останется страшный, толстый рубец. Она все обдумала и решила, что когда все это закончится, пусть даже и ей самой придется поднять вопрос о разрыве, они непременно расстанутся. Причина, по которой она была формально вежлива с ним, заключалась в том, что Ван Чэнь мог помочь ей во многих вещах, с которыми она была бессильна справиться. Она использовала его, но ей совсем не казалось, что она в чем-то неправа. Думая о том, как он по-свински обошелся с ней, она считала, что они совершенно квиты. То, что у нее могли появиться такие мысли, втайне несколько удивили и испугали даже ее саму.
Вернувшись домой, Лу Сяобин прилегла отдохнуть, спала глубоко и проснулась, когда на часах было уже больше одиннадцати вечера. Она поспешно встала собирать вещи, чтобы бежать в больницу. Ван Чэнь остановил ее.
— Отдохни хоть вечер, — сказал он. — Самый опасный период позади, не нужно каждую ночь возле нее бдеть.
Лу Сяобин поколебалась, обдумывая кое-что другое. Ван Чэнь забрал у нее рюкзак и отставил в сторону, она вцепилась в него бессильной хваткой, но не слишком упорствовала. Ван Чэнь сходил на кухню и вернулся с подогретым для нее стаканом молока. Он мужественно выдержал жар от нагревшегося стакана и, держа его за верхнюю кромку, аккуратно поставил на стол и тут же запрыгал, со свистом втягивая воздух и схватившись за мочку уха, чтобы отвести лишнее тепло. Именно она научила его такому способу. Лу Сяобин тихо пила молоко, коротко взглядывая на Ван Чэня и тут же опуская глаза в стол.
Ван Чэнь сходил в спальню, вынес оттуда свой портфель и достал пачку денег, которую положил перед Лу Сяобин.
— Возьми на расходы.
— У меня еще есть, — ответила она, отвернувшись.
— Пока твоя мама болеет, откуда у тебя время зарабатывать? — заметил он. С этими словами он протянул руку и погладил ее по волосам. Глядя на изнуренное, побледневшее лицо Лу Сяобин, он вдруг добавил: — Я позабочусь о тебе.
В этих словах подразумевалось некое обещание, а еще обязательство перед самим собой, шедшее из самых сокровенных глубин мужской души. Ван Чэнь ощутил в себе суровую решительность и снова растрогал сам себя. Не будь перед ним Лу Сяобин, он бы крепко хлопнул себя по бедру в знак одобрения. В этот момент он посчитал, что взял на себя роль «спасителя рядового»[78].
В углу комнаты бумажный светильник из «Икеи» источал мягкий свет. Взор Лу Сяобин затуманился, очертания грубого квадратного стола расплылись, его облезлый черный цвет тоже словно заполнился светом, и на поверхность поднималось что-то, потерявшееся было в глубинах времени. Воспоминания о событиях минувших дней хлынули потоком. Лу Сяобин мысленно содрогнулась, и холод из самых дальних уголков тела собрался сейчас в ее ладонях. Она обхватила стакан молока, и его жар, который она не смогла бы вынести в обычное время, в этот момент пришелся как никогда кстати.
Лу Сяобин глубоко вздохнула и сказала:
— Тот мужчина — любовник моей матери.
После того как отец Лу Сяобин заболел и умер, мужчина стал появляться у них дома. В то время он уже обзавелся собственной семьей. Из-за того, что его визиты стали слишком частыми, а может еще и из-за пубертатной чувствительности, Лу Сяобин почувствовала, что между ним и матерью какие-то странные отношения, несмотря на то что в ее присутствии они были крайне осторожны. Однажды они втроем играли в покер, и одна из карт упала на пол. Нырнув поднять ее, Лу Сяобин увидела, что мужчина и ее мать держатся под скатертью за руки.
После смерти отца Лу Сяобин спала вместе с матерью. Кажется, это случилось, когда она пошла в первый класс старшей школы. Никогда не встававшая по ночам, однажды она проснулась из-за того, что ей приспичило в туалет. Матери, которая в это время обычно сидела возле нее и читала, рядом не оказалось. На полу не было и тапочек Лу Сяобин. Тапки были большие, но ей нравилось их надевать, однако каждый раз, когда приходил мужчина, мать отдавала их ему. Неизвестно каким образом Лу Сяобин в тот момент связала этот факт с тем, что ее мать наверняка сейчас в ее маленькой комнатке вместе с мужчиной. Она спрыгнула с кровати и побежала туда. Толкнула дверь, но та была заперта на щеколду, и сквозь щель не пробивался свет. Тогда она решительно постучала. Как и следовало ожидать, мать была внутри и сказала ей, что спит. «Открой дверь! — велела Лу Сяобин. — Открой!» С этими словами она уселась в гостиной, не зажигая света. На самом деле она не знала, что делать, если дверь действительно откроется. Она не думала о том, чтобы устраивать скандал, правда. Ее тело сотрясала дрожь, она набросила ватник и продолжала ждать. Дверь отворилась, вышла мать. Лу Сяобин пристально оглядела ее волосы, свитер, затем штаны. Мать думала, что Лу Сяобин непременно помчится в комнату, поэтому встала перед ней, загородив дорогу, приготовившись перехватить ее за пояс. Однако Лу Сяобин даже не шелохнулась. Спустя какое-то время она услышала, как открылась и закрылась входная дверь их дома. На дворе стояла зима, дело было ночью, и такси в то время не разъезжали по улицам от заката до рассвета. «Пусть бы он там замерз до смерти в снегу», — подумала Лу Сяобин. Ее переполняло возмущение, но в глазах не было ни слезинки. Наклонив голову, она свирепо глядела на мать. Ее взгляд был страшен, мать никак не осмеливалась взглянуть на нее в ответ, не смела дотронуться до нее. И тогда мать заплакала. «Лу Сяобин, ни в коем случае не наделай глупостей», — просила она. Лу Сяобин никогда не была в столь ясном сознании, как в ту ночь, она знала, что мать боится, что она предаст огласке этот инцидент. Но как же она могла сделать это? Как бы то ни было, перед ней стояла ее родная мать. Лу Сяобин словно была уже давно психологически готова к этому, просто ждала какого-то события в подтверждение. Она просидела в гостиной всю ночь, мать уговаривала ее пойти спать, но она больше не могла спать с нею вместе. При мысли, что за дела творились в ее собственной маленькой постели, Лу Сяобин тошнило, как она могла там лечь? Поэтому вплоть до поступления в университет она спала на диване в гостиной.
Поступление в художественную академию требовало репетитора, преподавателя по специальности. Зарплаты матери хватало, чтобы только-только покрыть насущные расходы, и такую солидную сумму на обучение семья потратить никак не могла. Но Лу Сяобин была твердо настроена поступать. Ей казалось, что позади тоненького листа для рисования находится другой мир — мир, в котором она может делать все, что ни пожелает, а не эта ограниченная предписанной судьбой реальность. Плату за обучение мать каждый раз вовремя выкладывала перед ней на стол. Лу Сяобин прекрасно знала, что деньги давал мужчина. Даже первый курс обучения оплатил он. Перейдя на второй курс, она начала подрабатывать и больше не нуждалась в деньгах семьи. Но в то же время у Лу Сяобин не было сил отказаться от них. Каждый раз, когда она платила за учебу, ее внутреннее унижение росло. За это она еще сильнее презирала мать, а еще больше — себя. Когда мужчина вновь появился в их доме, она стиснула зубы, сдерживаясь, чтобы не сказать ни слова. Перед ее отъездом на учебу в Пекин мужчина решил с ней поговорить. Он сказал, что, глядя на то, как она растет, в душе всегда считал ее своей дочерью. Мать стояла рядом и сказала: «Сяобин, это все из доброты к тебе». Лу Сяобин, глядя на мать, сквозь зубы выплюнула слово за словом: «А не затем ли, чтобы переспать с тобой?» Она знала, что эти слова слишком бессердечны, но она хотела высказать именно их. Она с очерствевшим сердцем смотрела на боль уязвленной матери. Той словно отвесили пощечину, и она поверить не могла, что пощечину дала ее собственная дочь. Мужчина разгневался и бросился было проучить Лу Сяобин. Мать, как в ту ночь удержала Лу Сяобин, удержала и его.
В комнате было очень тихо, только неизвестно откуда доносилось гудение. Лу Сяобин ощутила на затылке пронзающий холод.
Ван Чэнь, расставив руки, опирался на стул, выражение его лица было непринужденным — история матери Лу Сяобин не показалась ему сколько-нибудь удивительной. «Вдова воспитывает ребенка, а кто-то помогает», — неважно, что у людей на шахте никакой культуры нет, когда языком чешут — правду говорят. Это ли не еще одно тому свидетельство? С другой стороны, он мысленно сказал себе: «Интеллигенты, мать их, тоже люди!» Он не знал, хорошие это слова или дурные, доброжелательные или злобные, но, глубоко-преглубоко вздохнув про себя, словно обрел новую жизнь, словно взбодрился духом и просветлел умом.
Он сжал руку Лу Сяобин и сказал:
— Отдохни, молоко поможет тебе уснуть.
Эти успокаивающие, сглаживающие углы слова действительно превзошли ожидания Лу Сяобин. Она смогла рассказать об этом деле и уже обозначила свою позицию, даже готова была отчаянно защищаться. Она подняла голову, пристально вглядываясь в лицо Ван Чэня. Лу Сяобин не могла знать, о чем он думает. Он не считал случившееся чем-то из ряда вон выходящим, а потому выглядел совершенно спокойным. Ей вдруг захотелось плакать, может, из-за того, что она была тронута его заботой, а может и по другой причине.
Мужчина просидел в палате всю ночь. Лу Сяобин осталась дома, в том числе и для того, чтобы дать им с матерью возможность побыть наедине.
После обеда мужчина собрался уходить. Воспользовавшись тем, что мать дремала, Лу Сяобин сообщила мужчине, что хочет с ним поговорить. Они спустились вниз и присели в укромном уголке цветочного сада.
Мужчина был несколько напряжен. Он наблюдал за тем, как Лу Сяобин вырастает из пяти-шестилетней маленькой барышни в ту, что выше матери на полголовы, да еще и при парне. Если бы в самом начале, подумал мужчина, он женился на ее матери, она была бы их дочерью. И сразу же ему показалось, что думать так неправильно. Сам не свой от страха, он услышал вопрос Лу Сяобин:
— Что собираетесь делать потом?
С высоченного дерева доносилось пение цикады, то смолкало, то раздавалось вновь. Каждое окно в здании напротив было завешено голубыми шторами, которые неровно колыхались на ветру. Лу Сяобин изучала профиль мужчины. Двадцать лет. Этот мужчина был связан с ее семьей уже двадцать лет. Даже когда он не улыбался, в уголках его глаз виднелись тонкие морщинки. На коже шеи тоже появились признаки дряблости. Лу Сяобин тихонько вздохнула. Никакие эмоции, будь то любовь или ненависть, в данный момент не могли вытеснить беспокойства о будущем матери.
— Что дальше делать? — вновь спросила она. — Вы никогда не думали?
— Честно говоря, я не знаю, — ответил он, едва шевельнув губами.
Лу Сяобин с досадой отвернулась. Она изо всех сил сдерживалась. В какой-то момент у нее даже в висках застучало.
Голос мужчины дрожал, словно рисовая солома на ветру.
— На то, что мне в свое время не хватило решимости, сейчас уже не хватит сил… Моя дочь твоя ровесница.
Пение цикад постепенно нарастало. Оно ужасно бесило. Пару окон закрыли изнутри. Подул горячий ветер, принесший сухой жар с окружающих бетонных площадок, он заползал в ноздри так, что дыхание перехватывало. Неподалеку под бело-синим полосатым зонтом от солнца праздно сидела старушка, державшая холодильник с прохладительными напитками, и неудержимо клевала носом. Стукаясь лбом о бок холодильника, она просыпалась, подпирала голову и оглядывала округу мутным взором, после чего вновь мало-помалу поникала головой. При виде всего этого на Лу Сяобин волна за волной накатывало уныние.
Мужчина достал из кармана рубашки конверт и передал ей в руки.
— Там десять тысяч, — сказал он. — Покрыть расходы на лечение.
Глядя на сверток с деньгами, Лу Сяобин словно вновь видела те дни, когда она брала со стола деньги на учебу. Однако сейчас у нее было совсем другое чувство — чувство безысходности и тревоги за мать, а еще смутная нотка удовлетворения. Ведь мужчина все-таки провел с матерью двадцать лет. Его чувство, которое долго время томилось в подполье, в нужный момент показало истинную силу.
— Спасибо, — коротко ответила Лу Сяобин.
От этого короткого «Спасибо» в душе мужчины мгновенно всколыхнулась приливная волна. Его кадык долго прыгал вверх-вниз, прежде чем он с величайшим трудом вытолкнул из себя секрет:
— Ты не должна ненавидеть мать… я… я болен… моя дочь приемная…
Лу Сяобин замерла, напряженно выпучив глаза, словно услышала загадочный стук в дверь среди ночи.
Горло мужчины перехватило, и он долго не мог заговорить вновь. Но когда ему удалось это сделать, он вдруг успокоился, словно говорил о чьей-то чужой боли.
— Мы с твоей матерью любили друг друга, когда были молоды, — медленно произнес он, разглядывая пышно цветущие в садике канны[79]. — Когда грянула «культурная революция», нас сослали в деревню. В ночь перед разлукой я виделся с твоей матерью, но меня схватили хунвэйбины[80]. Чтобы дать твоей матери уйти, я полез в драку, и в итоге они ногами повредили мне… потом я женился на девушке из той деревни, у нее была эпилепсия…
Цикады вопили так громко, словно непокрытая электрическая пила; утихнувшее было пение раздалось вновь, в один миг взвившись до самой пронзительной ноты. Лу Сяобин ощутила, как под ложечку ей впиваются острия клыков. Она не смела поверить и сперва медленно, а затем все быстрее замотала головой. Она хотела закричать, но горло словно онемело, и только рот открывался вхолостую.
Когда она вернулась в палату, мать еще не проснулась. Глядя ее запавшие щеки, Лу Сяобин не могла простить себя. Еще только вчера она считала, что извиняться следует ее матери, да еще и была растрогана тем, что извинила ее. Всего за одну ночь мать стала той, перед кем следует извиниться, а ей самой теперь никогда не будет прощения!
Сотни и тысячи раз обдумывала она ту черную, хоть глаз выколи, ночь. Каждый раз она казалась пустой и безжизненной, словно целую жизнь назад. Почему-то подумала и о родителях Ван Чэня. Определенная интуиция вселила в нее надежду, что его мать смогла завести себе любовника. Это необходимый суррогат любви для женщины в безнадежном браке. Пусть бы у нее и правда завязывались отношения, это можно было бы понять и простить, потому что подоплекой всему было чувство. В таком случае, почему же она не могла понять собственную мать? Пусть даже потом она принять ее положение, вошла-то она в него с позиции, что мать принесла собственное тело в жертву, чтобы она, Лу Сяобин, могла мчаться к светлому будущему. В конце концов она пришла к выводу, что отношения матери с мужчиной были ради чистой выгоды, случись такие вне брака, это была бы самая-самая непозорная сделка. Но жизнь ударила ее палкой по голове. Удар выбил ее из колеи, даже дыхание съежилось, стало медленным и осторожным, словно паутинка в воздухе.
У матери Ван Чэня был секс, но не было любви, у матери Лу Сяобин была любовь, но не было секса, в любом случае это трагедия, достойная сожаления, угнетающая и сводящая с ума. Сравнивая их, Лу Сяобин мысленно склонялась на сторону собственной матери, ей казалось, что события в жизни матери все-таки трагичнее. Именно поэтому в матери Лу Сяобин появилась величественная, торжественная печаль, в отличие от матери Ван Чэня, демонстрирующей безысходную, презрительную небрежность. Наверное, ее мать питала к мужчине настоящее чувство, иначе как бы она смогла упрямо и без сожалений вести такую жизнь на пределе сил? Лу Сяобин, познавшая любовь на собственном опыте, в этот момент вновь озаботилась материнским внутренним миром, и в ней естественно родилось почтение к матери. Ей даже стало горько и обидно за то, что так сложилась ее жизнь.
Но не будь мужчина болен, живи он с ней на самом деле, раскаивалась бы она от всего сердца так, как сейчас? Чем дольше Лу Сяобин думала об этом, тем больше ее только что укрепившаяся в решимости душа теряла уверенность, подобно тополю под весенним ветром, с которого беспорядочно облетает пух. Жизнь слишком сложная, она совершенно выходила за пределы нынешнего опыта Лу Сяобин. Ей очень хотелось отделить зерна от плевел в этом крошечном побеге, который сейчас выпустила жизнь, но она не знала, с чего начать. В ее голове царил хаос из обрывков нитей, переплетенных между собой, подними их — и окажешься с целой пригоршней спутанных ниток вместо клубка.
Матери разрешили осторожно спускаться с кровати и ходить. Лу Сяобин часто сопровождала ее на прогулках в садике. Чувства между матерью и дочерью, когда-то замороженные, оттаяли и вылились в постепенно ставшие задушевными разговоры.
Мать сказала дочери много слов, исходящих из самого сердца, некоторые из них, казалось, были ее выводами для себя самой. Она сказала, что, доведись ей жить еще раз, она вряд ли стала бы держаться за это чувство. Проекция любви в конце концов не могла заменить реальной жизненной опоры. На самом деле она думала: к счастью, у нее уже появилась дочь, и ее чувства смогли выплеснуться на ребенка. Говоря откровенно, Лу Сяобин стала ее эмоциональной опорой. А что до мужчины, то с ним она оставалась во многом из стремления загладить свою вину перед ним.
Что же касается Ван Чэня, у матери не было никаких возражений. Лу Сяобин это показалось неправильным. Хоть говорить об этом было и неловко, она рассказала матери о том злопамятном происшествии. Ей казалось, что мнение матери самое беспристрастное и самое важное. В этот момент мать была для нее главной опорой.
— Забудь, — вздохнула мать, — это ведь не какая-то принципиальная проблема. — И выдала дочери предостережение, выведенное из двадцати лет собственной полной лишений жизни: — Чувства в конце концов не могут не уступить места быту.
Лу Сяобин недоверчиво и изумленно уставилась на рот матери, как будто это было отверстие гидромойки высокого давления, с ног до головы окатившее ее ледяным душем, и ее невольно охватила дрожь. У матери же болела за нее душа, это ведь была ее дочь, девочка с умом еще более чистым и изящным, чем хрусталь. Но тем нужнее говорить таким девочкам честные, правдивые, жестокие слова, нужно попасть не в бровь, а в глаз, извести возвышенные помыслы под корень, чтобы не осталось дурных последствий. В них есть, конечно, свои положительные стороны, но нужно и меру знать. Чем выше дух, тем вернее путь к одиночеству. Именно поэтому дочери простых людей с радостью выходят замуж, даже охотно становятся любовницами или содержанками, а в семьях таких девушек, как Лу Сяобин, зачастую ждут помолвки в женской половине дома, их сердца затянуты свинцовыми тучами, а сами они заперты в ловушке пустых чаяний о безграничных надеждах. Как, например, ее старшая сокурсница, которая стала эрудированным специалистом в области поэзии, да и внешне была будто воплощением Ли Цинчжао[81], еще более хрупкая, чем желтая хризантема[82]. Жаль, что в этой жизни не нашлось Чжао Минчэна[83], некому было восхищаться ею в годы ее атласной и парчовой красоты, в мгновение ока она превратилась в забытое на дне сундука древнее старье[84]. Она оставалась девственницей до самой смерти. Сестрица — наставница была ее задушевным другом и потому поведала ей о своей досаде, а именно о том, что она всю жизнь беспрестанно повсюду искала в пустоте и безмолвии тихом, и что после поставленной точки даже дух ее скорбь лишь познает[85].
Как можно было до конца понять, сколько тоски и боли пришлось перенести на своем горестном веку сестрице-наставнице, чьи длинные волосы посеребрила печальная седина? Где ей найти отдохновенье? Подобные воспоминания невольно повергают в уныние. Одинокая и покинутая женщина убита горем, зато одинокий мужчина циничен и язвителен. Старый редактор «Бочэн вэньсюэ» в больнице на смертном одре снова и снова повторял: «Записки охотника, записки охотника», отчего примчавшееся на весть о его скорой смерти начальство растроганно прослезилось. Старый редактор всю свою жизнь посвятил исследованию иностранной литературы и под конец все еще не мог забыть о «Записках охотника» — разве это не достойно благоговения? Эту сцену частенько вспоминали и десять лет спустя. Наконец, в один прекрасный день, когда кто-то на очередном собрании снова вспомнил тот случай, прежний ученик старого, а ныне действующий главный редактор, заговорил. «„Записки охотника“ — это вообще что? — спросил он. — Записки охотника… За-пис-ки о-хот-ни-ка…» Новый главный редактор с намеком дважды отчеканил название по слогам, и присутствовавшие на собрании рассмеялись. То был не злобный смех, а многозначительный. Смех, словно заразная болезнь, накрыл конференц-зал. Почти все присутствующие мужчины сами были «записки охотника». Действующий главный редактор довольно загасил окурок и, резюмируя, промолвил: «Ну правда, за, пись, кой, о, хот, ни, ки!» В мгновение ока «Записки охотника» перестали быть трепетным воспоминанием и превратились в классический зубоскальный анекдот.
Однако мать все-таки не могла не проникнуться состраданием. Как могла она не понять эмоционального разочарования и глубокой обиды дочери? Но нужно было сказать, что в этой жизни самое важное — это все же повседневные, банальные человеческие потребности. Про себя она сокрушалась, что в золотые годы «Бочэн вэньсюэ» печатали тиражом почти шестьдесят тысяч, а сейчас при хорошем раскладе даже пятисот экземпляров не набирается. В свое время старый главред ездил в деревню собирать народные песни и сказания и вернулся с одной историей. В дверь одного молодого писателя, который недавно женился, как-то раз в полдень начал кто-то с грохотом стучать, громко выкрикивая его имя: «Чжан Пэнцзюй! Чжан Пэнцзюй!» Он ревел так, что даже стекла тряслись. Вся улица перепугалась, люди один за другим выбегали посмотреть, в чем дело, и стояли на солнцепеке. Несколько молодых людей, скалясь от уха до уха, сказали: «Человек с молодой женой ласкается, чего ты разорался?» Человек у двери помахал зажатым в руке журналом, потея лицом и головой, сбивчиво отдуваясь от волнения, в конце концов досказал фразу целиком так, что стало понятно: «Чжан Пэнцзюй, твоя повесть вышла в „Бочэн вэньсюэ“!» Не успели его слова коснуться земли, как из дома послышался топот ног по содрогающемуся полу. Задребезжал засов, распахнулась дверь, и Чжан Пэнцзюй вылетел на улицу. Он был совершенно гол, только вокруг талии была повязана накидка от подушки, схватил выставленный ему под нос журнал и лихорадочно пролистал до нужной страницы. Головы всех присутствующих склонились над страницей, чтобы вместе с ним облизать взглядом три слога: «Чжан Пэнцзюй». Рот Чжан Пэнцзюя распахнулся, и оттуда полилось безостановочное «Едрить, едрить…», он хлопнул себя по ляжке и уселся на корточки, а затем тут же возбужденно вскочил. В результате накидка на поясе развязалась и упала. Все присутствующие сподобились узреть чжанпэнцзюев торчащий стручок, застывший, как пест, и задорно оттопыренный. С тех пор Чжан Пэнцзюя никто не называл по имени, все стали называть его «Чжан Едрить». Они сделали вид, что история их насмешила, но внутри каждая испытала настоящее удовлетворение. С этой историей старый главред обошел большие и малые сообщества писателей, и это был самый отрадный и живой монолог в ту эпоху расцвета литературы. Однако сейчас люди стали жить в спешке, и в этом иллюзорном мире небытия никто больше не ищет веселья. Славные годы литературы превратились в кучу ветоши, а залежавшиеся экземпляры «Бочэн вэньсюэ» продавали мусорщику по четыре цзяо[86] за цзинь, чтобы хоть немного окупить себестоимость. Позже кто-то из редакции снова отправился собирать народные песни и нашел дом Чжан Пэнцзюя. На столе у него по-прежнему лежали писчая бумага и ручка, но уже не для литературного творчества. Будучи председателем канцелярии при уездном партийном комитете, он целые дни проводил на собраниях, где торопливо записывал выступления руководства и итоги работы.
Когда Ван Чэнь откровенно рассказал матери Лу Сяобин, что когда она выйдет из больницы и Лу Сяобин отвезет ее обратно в Бочэн, они получат свидетельство о браке, а его родители приготовились купить для него в Пекине квартиру, она немного разволновалась, и теперь ей не терпелось выписаться пораньше.
Ван Чэнь начал присматривать новое жилье. В начале своих поисков он был охвачен волнением, воображая будущую жизнь, и мотался по всему Пекину, словно на колесах огня и ветра[87]. Каждый раз, осмотрев место, он возвращался и описывал его Лу Сяобин. Он приносил пестрые рекламные проспекты строящихся домов и раскладывал их по столу, словно карты в покере, и каждый день неустанно изучал. От возбуждения у него на носу повисали капельки пота, никогда раньше он так не увлекался никаким делом (кроме секса). Однако если бы он оторвал взгляд от рекламных проспектов, то мог бы заметить, что Лу Сяобин смотрит на него отсутствующим взглядом. Этот взгляд был длиннее того пути, что они прошли с момента первой влюбленности.
Вечером, лежа в постели, Лу Сяобин ощутила, что Ван Чэнь охвачен желанием. Она растерялась и не знала, что делать. Все ее тело окоченело с головы до пят, и душа одеревенела вслед за телом. Язык Ван Чэня подналег, и лишь тогда смог разжать ее стиснутые зубы. Настроение у Ван Чэня было замечательным, было на пике, он собирался каждый день жить славной жизнью. Болезнь матери Лу Сяобин, ее пребывание в больнице, операция — все предоставило Ван Чэню шанс полностью раскрыть свои личные качества. Он расчистил все пути сверху донизу, хлопотал то там, то сям, давал взятки на каждом углу. Если бы этим пришлось заниматься Лу Сяобин, она бы и двери не нащупала. Он же не только нащупал, он разведал точнехонько, так что в дверь теперь можно было совершенно беспрепятственно пройти, и тем самым приобрел авторитет в глазах Лу Сяобин. А авторитет штука такая, складывается по капле, сливается в крошечные ручейки и малые реки, а затем вливается в безбрежный океан. Никто не может не подчиниться океану, никто не может не покориться перед авторитетом. Лу Сяобин много раз говорила ему «спасибо». Это «спасибо» было ее покорностью. И когда он занимался сексом, этот авторитет укрепил его поясницу, и он стал налегать на Лу Сяобин втрое сильнее. Они были близки впервые с момента возращения из Гуйлиня. Неподатливость Лу Сяобин была всего лишь ее попыткой набить себе цену, так он считал. Вступив в близость, с прежними раздорами между ними будет покончено. И поэтому Ван Чэнь налегал вперед, вперед, вперед. Но в этот раз его вперед, вперед, вперед не было однообразным продвижением вглубь, оно стало стратегически подготовленной и тактически взвешенной военной операцией. После дрессировки Су Цзе той ночью его сексуальная искушенность стремительно возросла. Поэтому нынешней ночью он преподнес ей не только физическую силу, он приправил ее изобретательной техникой. Взаимно дополняя друг друга, хороший секс способствовал укреплению авторитета.
В глубине души Лу Сяобин не соглашалась, но физиологически была возбуждена так, что не могла сдержаться. Тело содрогалось в оргазме, а душа ослабела от боли. Как только Ван Чэнь скатился с нее, она отвернулась и зарылась лицом в подушку. Лу Сяобин понимала прошлую себя, а в этот момент казалась себе чужой, и это пугало ее, она не знала, кого теперь слушаться. Она свирепо вонзала ногти в свое бедро, мысленно браня себя: «Как ты могла так низко пасть?»
Мысль о расставании, словно ковш из тыквы-горлянки, время от времени всплывала и манила ее. Глядя на этот ковш, она протягивала руку и даже хватала его. Но дьявольский голос в сердце пугал ее: «Брось!» — «Почему?» — взволнованно и громко спросила Лу Сяобин.
По прибытии в Бочэн Лу Сяобин вышла из поезда, поддерживая мать. Мужчина обещал встретить их на вокзале, но она не увидела его. Поддерживая слабенькую мать, да еще с кучей багажа в руках, она вся вспотела от волнения. Стоило ей пройти пару шагов, как кто-то вцепился в рюкзак у нее за спиной. Лу Сяобин испугалась, решив, что ее грабят. Обернувшись, она увидела, что ее держала мать. Мать не издала ни звука, только жестом велела ей передать багаж стоящему в стороне человеку. Глянув еще раз, она увидела, что это мужчина, на нем были широкополая шляпа от солнца и солнцезащитные очки — неудивительно, что она не узнала его в толпе.
Мужчина забрал у Лу Сяобин багаж и быстро обогнал мать и дочь, чтобы вызвать такси. Все трое уселись вместе. За двести метров до дома Лу Сяобин мужчина остановил машину. Обернувшись к ним, он велел:
— Вы езжайте, а я схожу фруктов куплю.
Приехав домой, Лу Сяобин хотела запереть дверь, но мать велела оставить ее приоткрытой. Спустя какое-то время появился мужчина. С тихим щелчком закрылся замок. Лу Сяобин обратила внимание, что фруктов он не принес. Она как раз собралась было спросить, а мужчина снял шляпу, сменил солнцезащитные очки на обычные, словно шпион, который вернул себе настоящую личность, и Лу Сяобин внезапно ощутила укол тончайшей длиннющей иглы, причинивший тоскливую, беззвучную боль.
Лу Сяобин больше не могла покинуть мать. Она долго размышляла над этим вопросом, и в этот миг окончательно приняла решение забрать ее в Пекин. Этот чертов город Бочэн и для нее, и для матери означал прошлую жизнь, о которой страшно вспоминать. Она хотела, чтобы мать дышала воздухом без угля, поселилась в маленьком жилом комплексе с газонами, беседкой и мощеными гладким булыжником дорожками, ранним утром ходила на занятия по тайцзицюань или танцевала янгэ[88] и, если возможно, нашла бы себе мужа, непременно интеллигентного, культурного, воспитанного пекинского старичка.
От таких слов глаза матери засветились от бескрайней радости. Возможно, все это время она ждала этого дня. Остаться с дочерью стало бы для нее самым желанным окончанием этой безысходной жизни. Однако она волновалась, сможет ли дождаться того дня. Она внимательно глядела на дочь, словно в последний раз.
Под взглядом матери Лу Сяобин почувствовала себя глупо, оцепенела, не могла его выдержать, от него скручивались все внутренности. Застыв с открытым ртом, она поняла, что несет какую-то несусветную чушь. И вдруг у нее дыхание перехватило: она наконец-то осознала, что тот дьявольский голос озвучил ее сокровенные мысли, мысли, которыми стыдно поделиться с другими людьми. Если уйдет Ван Чэнь, то как же сбудутся ее мечты? Каким образом она даст матери обещанное? Тем, что у нее нет собственного пристанища, она ничего не добилась и за душой у нее ни гроша? Ей было стыдно до невозможности, обидно до немоты, тело сотрясала дрожь, а дьявольский голос хохотал над ней из пустоты. Он подавила подступивший к горлу плач, быстро ушла в туалет, открыла кран и начала тихо всхлипывать под журчание воды. Душа ее была полна горя, растерянности, безысходности. Она отжала махровое полотенце и вытерла лицо. Но когда вешала его обратно на проволоку, стоило ей разжать пальцы, проволока, словно у нее вдруг не осталось сил выдержать эту невообразимую тяжесть, оборвалась, вылетевший из стены гвоздь просвистел мимо и чуть было не оцарапал ей уголок глаза. Лу Сяобин успела уклониться. Полотенце последовало за проволокой, упав девушке на ноги. Глядя на торчащую перед носом проволоку, Лу Сяобин ощутила, как в сердце постепенно разгорается пожар, а на лице появляется решимость: если уж начал, то нужно доводить дело до конца. А потому она вырвала из стены и другой конец проволоки, после чего с ненавистью скрутила ее. Проволока в руке словно стала оружием, которое помогало с боем проложить себе кровавый путь из оцепления. Безвольную мягкотелость вытеснила отвага. Отвага появляется тогда, когда тебе больше некуда бежать, вот причина, по которой случаются восстания. Появившейся отваге необходимо верное поле для применения, иначе она превратится в авантюризм, а сама Лу Сяобин станет свирепым Чжан Фэем[89]. Мать права, чувства должны уступить место быту. Люди таковы, что внезапно открывают и узнают себя только в ситуациях жизненных кризисов. В этот момент Лу Сяобин по-настоящему осознала, что кроме как нарисовать несколько дрянных картин, которые невозможно продать, она ни на что не годится, она создала себе пасторальный мир, по сути совершенно бесплодную утопию. Можно быть надменной, но нужно иметь территорию для капризов, человека, который будет страховать ее там, внизу, станет основанием ее жизни, будет поддерживать и заботиться о ней. А ты, Лу Сяобин, если станешь капризничать, перед кем ты будешь капризничать, кто будет дожидаться твоей аудиенции? Высокая нравственность обернулась фиговым листком, прикрывающим ее нищую жизнь. Прикрывающим, но не способным прикрыть сто дыр и тысячи язв, полная разруха давно уже перестала быть секретом. Истина, которую она не понимала эти двадцать с лишним лет, наконец-то стала ей очевидна за какие-то мгновения. И хорошо еще, что не поздно. Ван Чэнь и правда был трамплином, стоявшим перед самым носом, ей нужно было запрыгнуть на него, чтобы попасть на определенный уровень жизни, а затем начать погоню за жизнью еще более высокого качества. Взгляд Лу Сяобин внезапно просветлел, как будто она полностью постигла суть происходящего и овладела всеми тайнами по обоим берегам жизненной реки. Она больше не желала смиренно ждать конца, а была полна решимости встретиться с жизнью лицом к лицу.
Скопировав интонацию Ван Чэня, Лу Сяобин произнесла:
— Высокая нравственность? С высокой нравственностью только в пропасть и дорога.
После этих выходных Ван Чэнь собирался расписаться с Лу Сяобин. Вечером пятницы он условился с друзьями пойти попеть, считай что устроил официальное прощание с холостой жизнью.
Лу Сяобин вместе с компанией пела, играла в «тигра-палку-курицу»[90], проигрывала и пила пиво. Какое-то время атмосфера была расслабленной и веселой. Распахнулась дверь, и вошли двое. Парень был тем, кто в прошлый раз сказал, что его фигам дела нет, звали его Лю Е. Девушку рядом с ним никто не знал. Вероятно, он недавно ее подцепил.
Они уселись вместе со всеми. Ван Дун пил больше всех и постепенно стал забываться. Вероятно, кто-то передал ему слова Лю Е о том, что по вечерам его хер занят, и сегодня он захотел занять чем-нибудь самого Лю Е. Стоило ему начать, сидящие рядом дружно взялись подзуживать, говоря: «Займись, займись, непременно нужно заняться». Ван Дун достал из кармана кошелек, открыл, покопался в нем, вынул что-то и зажал в кулаке. Выставив кулак под нос Лю Е, он велел ему взять вещь. Лю Е не брал.
— Ты мужик или нет? — заплетающимся языком вопросил Ван Дун. — Братан тебе как лучше хочет.
— Твою же мать, — сквозь смех выругался Лю Е, — себе оставь.
Ван Дун переместил кулак к глазам девушки со словами:
— Сестренка, бери, братец тебе правда как лучше хочет.
Девушке как будто была знакома забава, которую они затеяли, она непринужденно засмеялась, отпихнула его руку и вгрызлась в мочку уха Лю Е.
Все за столом, кроме Лу Сяобин, знали, что у Ван Дуна в руке. Они хлопали его по плечу со словами:
— Вот же трусила бесхарактерная, какую-то вещь не можешь отдать.
Ван Дун оторвал задницу от дивана, пошатываясь, переполз через ноги нескольких человек, уселся рядом с Лю Е и настойчиво сунул ему то, что держал в руке.
— У тебя девка больная, — сказал Лю Е. — Будь мне и нужен, я бы твоим не воспользовался.
— Но это я в дьюти-фри купил, жутко возбуждающая штука.
Какое-то время они боролись, сцепившись друг с другом, как вдруг Ван Дун остановился и сказал:
— Уронил! Штуку уронил!
Лу Сяобин сидела рядом с ним. Услышав, что вещь упала, а сам он навеселе и совсем потерял ориентацию, она вызвалась на помощь:
— Я помогу тебе найти.
Ван Чэнь хотел ее остановить, но не успел, она уже наклонилась.
Освещение в их отдельном кабинете и так было тусклым, а под столом и вовсе царила кромешная темень. Лу Сяобин смутно различила в одном месте слабый отблеск, словно от стекла, и протянула руку наощупь. В непроглядной темноте ее пальцы опознали тонкий пластиковый пакетик, внутри которого, если сдавить, лежало что-то еще. Наверное, это то, что уронил Ван Дун. Подняв предмет, она ловко вынырнула из-под стола и, раскрыв руку, сообщила:
— Нашла.
Вероятно, Ван Дун хотел ее поблагодарить, но был пьян до такой степени, что лыка не вязал, а потому промычал что-то нечленораздельное и сгреб свою «штуку» с ее руки. Все вновь начали подстрекать. Один Ван Чэнь заметил, что Лу Сяобин разглядела, что за предмет у нее в ладони, улыбка тут же слетела с ее лица, и рука еще долго оставалась раскрытой, только спустя какое-то время она свернула ладонь.
Тем, что Ван Дун уронил под стол, а она подняла, был нераспечатанный презерватив.
По дороге домой Лу Сяобин не вымолвила ни слова. Когда они вышли из такси и направились к жилому комплексу, Лу Сяобин намеренно замедлила шаг, чтобы не идти рядом с ним.
Пройдя какое-то время, Ван Чэнь почуял неладное, повертел головой и не нашел рядом Лу Сяобин. Обернувшись, он увидел, что она стоит, не шелохнувшись, далеко позади, прислонившись к столбу линии электропередач.
Пробило уже два ночи, кругом не было ни души и стояла тишина. Вооружившись терпением, Ван Чэнь прошел вперед, уселся на ступеньки возле цветочной клумбы и зажег сигарету. К концу третьей Лу Сяобин стояла там же. Он знал, что она наверняка приняла близко к сердцу только что произошедший эпизод, поразмыслил немного, глядя на ее затылок, приподнял ногу, затоптал все три окурка по очереди, затем встал и отправился к ней.
— Давай без этого, ладно? — сказал он. — Если хочешь что-то сказать — говори.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — ответила та ровным голосом.
Ван Чэнь вместе с ней посмотрел какое-то время на пустое шоссе и обнял ее за плечи.
— Пойдем домой.
— Иди сам, — ответила та, не шелохнувшись и отвернув лицо в сторону. — Я хочу побыть одна.
— Середина ночи, а ты тут одна болтаешься, куда это годится? — нахмурился Ван Чэнь. — Пойдем, пойдем.
Он потянулся, чтобы ухватить ее и потащить за собой. Лу Сяобин больше не упрямилась, только проигнорировала его и зашагала домой одна.
Столь мрачное поведение не обрадовало Ван Чэня. Лу Сяобин будто не замечала его, ей словно не было до него никакого дела. С удивлением глядя на ее спину, он подумал: да что она в конце концов творит? Чем она еще недовольна? Люди ведь просто весело шутили, и от этого она так помрачнела? В конечном итоге, он ведь женится на ней из тайного желания облагодетельствовать, считай что милостыню подал. Конечно, у него были к ней чувства, поэтому он согласился с ее требованием забрать ее мать к себе и жить вместе. В свете этого он полагал, что если между ними вспыхнет ссора, Лу Сяобин, естественно, пойдет на уступки. Поэтому, когда он снова столкнулся с ее холодностью, его эмоции оказались совершенно иными, чем прежде: это было какое-то потерянное разочарование, крах построенных планов, словно в их отношениях это он нуждался в сочувствии, в жалости, в приюте… Твою мать, Лу Сяобин, да ты «хорошо» и «плохо» не различаешь!
Ван Чэнь раздраженно плюхнулся обратно на ступеньку. Даже в гневе он понимал, что глубокой ночью люди спят, и сдавленным тихим голосом сказал:
— Лу Сяобин, когда твоя мать заболела и попала в больницу, я все бросил и с ног сбился, помогая тебе, ты видела своими глазами. А знаешь ли ты, сколько взяток мне пришлось исподтишка дать врачам?.. Чтобы найти квартиру, я столько дорог исходил, на столько этажей взбирался, по канализации на стройке шлепал, два раза чуть глазом на арматуру не напоролся… Моя мать все время твердила, что на документах на право собственности должно стоять мое имя, но когда я подписывал договор, то вписал туда и твое…
Ван Чэнь все говорил и говорил, и это собственных слов ему становилось горько. Опустив голову, он увидел, что на его ботинке сбоку отошла подошва, он потянул глянуть и оторвал подошву целиком. В порыве он стащил ботинок с ноги, поднял над головой и показал дыру Лу Сяобин, а затем швырнул ботинок перед собой, и обида вырвалась из него громким криком:
— Для кого я, мать твою, все это делал?
Лу Сяобин сперва испугалась его вида. Она посмотрела на ботинок, потом на Ван Чэня, смотрела целую минуту, сердце ее билось так, что было больно, она опустилась на корточки рядом с ним. Слезы беззвучно катились по ее лицу, холодные в ранней зимней ночи. Ее душу обдало еще большим холодом, похожим на морскую воду. Она пыталась уговорить себя заново полюбить Ван Чэня. Но чувства — это не приглашение на обед, они не могут разгореться после трех чашек и двух плошек. Ее цель была слишком очевидна, очевидна настолько, что она сама чувствовала кинжал, воткнутый в ее совесть, и утомительный процесс перед достижением этой цели приносил ей ощущение, что ей сдавили шею так, что невозможно вдохнуть. Когда она подумала о себе, слезы побежали еще быстрее. Она заколебалась, и от желания искупить свою вину, переполнявшего ее грудь, в один миг не осталось и следа. Стоя перед черной дырой спланированной для себя судьбы, она почувствовала слабость в ногах.
Именно в этот момент Ван Чэнь, глядевший в конец дороги, обернулся, и взгляд его наткнулся на Лу Сяобин с залитым слезами лицом, выглядевшую совершенно жалко. Он решил, что она растрогалась, что она наконец-то полностью поняла его замыслы, и сердце его в один миг из заунывной скорби наполнилось смесью радости и горечи. Он обнял ее, встал, напрягая спину, и крепко поцеловал. Соленые слезы в этот момент стали катализатором страсти. Он плотно прижал к себе дрожащее мягкое тело, и внутри родилось мощное желание. Он ощутил, что нижняя часть тела уже отреагировала.
Ван Чэнь рассеянно щелкал кнопками пульта дистанционного управления. Люди мелькали на экране, но ни один кадр не привлек его внимания. Лу Сяобин принимала душ, и журчание воды воспламеняло его чувства.
Он с трудом дождался, пока она выйдет из ванной, благоухая ароматом геля для душа. Лу Сяобин закуталась в белый домашний халат, прикрывая рукой видневшиеся в разрезе ворота прекрасные, даже совершенные ключицы, несколько жемчужных капель воды упали с кончиков волос и звездными брызгами разбежались по задней части шеи. Ван Чэнь не мог больше сдерживаться, привлек ее к себе, обняв за ноги и глубоко погрузив лицо в вырез халата. Нацеловавшись, легко подхватил ее на руки и положил на кровать. Склонился над ней, собираясь развязать пояс халата.
— У меня месячные, — тихо сказала Лу Сяобин.
Этого Ван Чэнь не ожидал.
— Разве ж они не только что кончились? — спросил он, похлопав ее по низу живота.
— Наверное, в последнее время слишком устала, цикл сбился.
Предельно разочарованный, Ван Чэнь скатился в сторону. Желание пришлось обуздывать очень долго.
Следующим вечером он принес несколько газет и уселся за стол расписать руку. Завтра нужно было регистрироваться, и он хотел, чтобы подпись вышла покрасивее. Целыми днями подписывая контракты, он чаще и лучше всего писал собственное имя, а остальное выходило вкривь и вкось, закорючки получались как безногие и безрукие. Ван Чэнь несколько раз полностью написал все, что, возможно, потребуется заполнить в бланке, полностью исписал все газетные поля. Худо-бедно вернув навык, он решил, что сумеет одолеть завтрашний день, потянулся, сгреб исписанные газеты в кучу и понес в кухню выбрасывать. Поленившись зажигать свет, он запнулся и опрокинул мусорное ведро. Ван Чэнь посмеялся над тем, что хотел избежать лишнего труда, но только добавил себе хлопот, зажег свет и взялся за метлу, чтобы все убрать. Подметая, он задел метлой несколько свертков туалетной бумаги, которые развернулись и явили ему использованные гигиенические прокладки Лу Сяобин. Ван Чэнь больше всего боялся увидеть такое и только собрался покричать ей, как одна из прокладок раскрылась. Поверхность ее была белоснежной, без единого пятнышка. Ван Чэнь осоловело уставился на них, поворошил каждую метлой. Глубоко вдохнув, заорал:
— Лу Сяобин!
Он прокричал дважды, прежде чем она появилась. Ван Чэнь метлой подтолкнул прокладки к ней и спросил:
— Ты что затеяла?
Лу Сяобин опустила голову, глянула, да так и встала, не шевелясь.
— Скажи-ка мне, — велел Ван Чэнь, указывая на пол, — что это в конце концов такое!
Лу Сяобин не издала ни звука. У нее действительно не было месячных. Она не хотела заниматься любовью с Ван Чэнем. Совесть говорила ей, что если сказать ему об этом прямо в тот день при тех обстоятельствах, это будет жестоко по отношению к нему. Пришлось выдумать эту ложь.
— Нет у тебя никаких месячных! Зачем понадобилось мне врать?
Ван Чэнь вспомнил, как Лу Сяобин время от времени пробегала перед ним с прокладками в руках и скрывалась в туалете, выходит, все это время она разыгрывала для него комедию. На сердце стало тяжело.
Лу Сяобин все так же не издавала ни звука. Гнев Ван Чэня разгорался, с ревом вздымаясь вверх, словно языки пламени:
— Лу Сяобин, ты меня за голодного нищеброда держишь? Хорошо тебе — подаешь мне это как милостыню, а как плохо, бесишь меня этим?
Он с силой наподдал по прокладкам веником. Они с треском приземлились в углу, словно трупы, ошеломленно раскинувшие руки и ноги.
Взгляд Лу Сяобин проследовал за ними.
— Нет, — сказала она.
Ван Чэнь был зол и вместе с тем удивлен.
— Что ты тут манипулируешь? — по наитию спросил он. — Мы же с тобой вот-вот станем мужем и женой!
— Именно потому, что мы вот-вот поженимся, я и хотела оставить себе последнюю капельку личного пространства.
«Личное пространство»? Ван Чэнь нахмурился, но не мог понять, какое отношение личное пространство имеет к сексу. Он испустил язвительный смешок и предельно саркастично спросил:
— Ты же в постель со мной не в первый раз ложишься, что ты из себя строишь?
От этих слов в груди Лу Сяобин стремительно поднялась волна гнева. Она отбросила закрывавшие глаза волосы, и тем не менее в одно мгновение смогла усмирить в себе гнев. Она сохраняла хладнокровие, хоть и не без усилий, но упорно, и хладнокровие постепенно стало самым настоящим. Искоса глядя на Ван Чэня, она искренне пожалела его, настолько, что сочувствие стало для нее точкой опоры. Прямо как у шахтеров, у которых развивается пневмокониоз[91] и легкие покрываются такими же черными, как уголь, пятнами, мещанская натура уже въелась в самые его кости.
— Будем считать, что да, строю, но только на один этот вечер.
Склонив голову набок, она стояла там, презрительная, рассматривая Ван Чэня в узкую щелочку между прищуренными веками. Точно так же, как вела себя в школе.
Ван Чэнь больше всего ненавидел, когда она напускала себя этот отвратительно высоконравственный видок.
— Ты себя за Младшую госпожу Дракон[92] держишь, да?
Лу Сяобин слабо улыбнулась, словно одобряла, одобряла все, сказанное им, и особенно эту фразу, попавшую в самую точку.
— К сожалению, ты не Ян Го[93], нет чтобы восхититься, — ответила она с улыбкой. — Улыбка держалась на ее лице все время, пока она говорила еще более непринужденным тоном: — С завтрашнего дня ты сможешь спать со мной каждый день, в любое время, когда захочешь, столько раз, сколько захочешь, мы станем мужем и женой, у тебя будет право, у меня будет долг. Так к чему тебе волноваться об одном вечере?
Произнося это, Лу Сяобин прищурилась и бросила на Ван Чэня многозначительный, но непонятный взгляд. Он был совершенно другим, нежели ее обычный, прямой и чистый, и, появись он при других обстоятельствах, легко ввел бы в заблуждение и повлек за собой шальные мысли.
Взгляд поверг Ван Чэня в замешательство. Перед его внутренним взором мелькали прекрасные актрисы из Двора культуры, такого рода взгляды были именно их искусством, прошедшим тысячекратную ковку и стократную закалку. Искусство, которое в исполнении Лу Сяобин сохранило форму, но изменило содержание. То, что он увидел в ее взгляде, было совершенно не об этом, а то, что он услышал из ее уст, было совершенно непонятно. Ни к одному слову нельзя было придраться, каждое слово имело смысл, каждое слово отвечало его истинным желаниям, которые могла знать разве что аскарида в его животе. Но тогда почему от этих слов было так тошно? Ван Чэнь больше не мог ничего сказать, он почти забыл, с чего началась ссора, более того, ему показалось, что если он продолжит скандалить, это будет грубо и бесцеремонно, а он будет выглядеть хамом и дикарем.
Когда Ван Чэнь смотрел на Лу Сяобин, Лу Сяобин тоже смотрела на него. В уме она высчитывала, как долго ей придется видеть это лицо. Она внесла корректировки в мировоззрение матери: чувство может только временно уступить место быту. Ее нынешние мечты были просты и реальны: как можно быстрее выстрадать принадлежащее ей одной светлое будущее, счастливую жизнь. Она сама активно изменялась, и жизнь за ночь изменилась так, что в ней появились перспективы. Она сходила в несколько картинных галерей и взяла несколько заказов. У нее больше не было возможности растрачивать время. У нее появился хитрый замысел: как можно скорее превзойти всех остальных. В этом процессе Ван Чэнь при любом раскладе был гарантом стабильности их с матерью жизни. Если прежняя Лу Сяобин боролась из последних сил и вступала в конфликты, то в этот самый момент, столкнувшись с пошлыми жизненными ценностями Ван Чэня, которые она полностью признала, как будто ради этих банальностей в постели ее внутренний стыд мгновенно рассеялся, как дым, его вытеснило удовольствие от мести. Ван Чэнь заслужил такое обращение. У нее же, напротив, появилось чувство победительницы, она пришла к выводу, что именно Ван Чэнь здесь законченный неудачник. Лишь эмоциональные победы и поражения наносят самые тяжелые увечья, они самые жизненно важные. Почему бы и не отдать тебе тело, лишенное души?
Жизнь так похожа на перегруженную красками сюрреалистическую картину, цвета и штрихи в ней трудноразличимы, она причудливо раскрывает тайны сущего, фактура картины предельно иррациональна и ненормальна; такие картины часто оставляют аудиторию в недоумении или заставляют забыть, где они находятся. Лу Сяобин пребывала в таком же состоянии: в какой-то момент она усомнилась в реальности мира, ей показалось, что она постепенно перестает быть самой собой. Внутри ее тела раздавался скрытый грохот разрушения, треск расходящихся трещин. Из кокона выходила новая Лу Сяобин.
Выражение ее лица было совершенно невозмутимым, нисколько не похожим на лицо той, впервые влюбленной, девочки. Изящно изогнувшись в талии, она вошла в спальню, оставив Ван Чэня за спиной.
Теперь уже Ван Чэнь стоял столбом какое-то время. Мысли его несколько спутались. К этому моменту он уже не чувствовал уверенности, что Лу Сяобин любит его. Стоило этой мысли выползти на свет, как на сердце стало тяжело. Он не знал способа противостоять таким обстоятельствам, у него возникло ощущение, что все усилия пошли прахом. В одно мгновение он снова вернулся в то время, когда мальчишки в классе, не дотягиваясь до винограда, объявляли его зеленым, и лишь тайком поглядывали на Лу Сяобин. В нем тут же восстало нежелание смириться, но оно было не такое, как раньше: оно было подавлено какой-то необъяснимой силой, отношением Лу Сяобин. В какой-то момент Ван Чэню захотелось перебить посуду, чтобы выместить злобу, но, подумав еще раз, он решил, что таким образом только укрепит ее позиции. Такие мысли означали снова поставить себя на ступеньку ниже нее. Он содрогнулся и встревожился. Словно желая от чего-то освободиться, швырнул веник на пол, зашел в спальню, демонстративно надел кожаную куртку, вжикнул молнией, засунул ключи и ушел, хлопнув дверью. Перед выходом он все-таки не удержался и спросил:
— Мы завтра все еще идем расписываться?
— Почему нет? — ответила из комнаты Лу Сяобин.
— Завтра, — повторил он, скрежеща зубами, и несколько раз кивнул, словно вел обратный отсчет времени.
В эту ясную ночь, лежа одна в пустующей постели на двоих, Лу Сяобин увидела луну. Зависнув в небе за окном, она сияла ясным и чистым светом. Эта луна, возможно, специально пришла, чтобы принять на себя ее чувства и освободить ее от них. Но Лу Сяобин не оправдала лунных ожиданий, не оценила ее любви, всего лишь мельком глянула на нее, всего лишь посчитала ее милой безделушкой, украшающей ночное небо, всего лишь по световому нимбу вокруг определила, что завтра, возможно, будет ветер, и закрыла глаза. Луна не смогла пробудить в ней нежность и поэтичность. Вскоре появились облака и наглухо скрыли луну. За окном стемнело, исчезла многослойность, стало похоже на полотна, вышедшие из-под кисти Лу Сяобин, куда она добавила холодных тонов и мутировавшие фигуры, однако картины в таком стиле для украшения интерьера стали очень популярными в этом году.
Северный садик был самым приятным местом во всей больнице, пациенты и их родные больше всего любили приходить для отдыха именно сюда. В десять часов утра заболевшая доктор Чэнь сидела под деревом, на ней был белый халат, длинные волосы развевались на ветру. Она размеренно рассказывала свою историю. Делала она это уже не единожды, и раз от раза все лучше. С каждым повтором изложение становилось все более стройным и связным, повороты сюжета оттачивались. Это напоминало биографический доклад, который, будучи прочитанным неоднократно, обретал все бо́льшую складность. Поначалу у нее находилось много слушателей: врачи и медсестры из неврологии, пациенты и их родственники, а также санитарки — все слушали с интересом и сопереживали. Позже аудитория поубавилась; то ли рассказ людям приелся, то ли они запутались, где там правда и где ложь, а некоторые даже полагали, что всего этого вообще не происходило на самом деле. Сокращение числа слушателей доктора Чэнь не смущало, пугало лишь полное их отсутствие. Ведь тогда ей не с кем было делиться пережитым, а с деревьями и небом она никогда не разговаривала.
Сейчас же ее собеседником была старушка с кровати номер восемь, она поступила только вчера и еще не слышала истории доктора Чэнь.
Как-то в утренней газете разместили объявление о том, что один бизнесмен готов выложить миллион за возвращение своей любимой собаки. Это был пес редкой породы, пропал он два дня назад. Если вы могли навести на след или напрямую доставить собаку хозяину, то готовьте здоровенный мешок под миллион наличными. Объявление поражало, к тому же его поставили на центральное место на полосе и оно особенно бросалось в глаза. Два-три дня читатели активно обсуждали эту новость. Выдвигалось много предположений. Одно из них звучало довольно убедительно: наверное, этот бизнесмен занимался разведением собак и таким хитрым способом добивался известности.
Доктор Чэнь тоже прочитала эту новость, но не проявила к ней никакого интереса, ведь у нее отродясь не было домашнего питомца. Она и предположить не могла, что, отправляясь в то утро на работу, обнаружит на пороге невесть откуда взявшегося пса. Собака по виду мало чем отличалась от обычной дворняги. Она высунула язык, завиляла хвостом и с надеждой посмотрела на женщину. Пес не выглядел злым, и доктор его не испугалась. Женщина тихонечко шикнула, чтобы прогнать его. Животное отступило на пару шагов, уступая дорогу. Доктор Чэнь ушла на работу. Но когда вечером она вернулась домой, собака по-прежнему сидела в подъезде, словно ребенок, ждущий мать. Женщина не обратила на нее внимания и прошла к своей квартире. Но только она собралась закрыть дверь, как подоспевшее животное попыталось зайти за ней. Доктор Чэнь без лишних церемоний шугнула его и выпроводила восвояси. Однако на следующий день пес вновь стоял на пороге. Спускавшаяся сверху соседка, тетушка Чжан, спросила: «Чего вы свою собаку не пускаете в дом, а держите за дверью? Посмотрите, как тоскливо здесь бедолаге, — и добавила: — В конце концов, она уже два дня и две ночи сидит под дверью». Доктора Чэнь охватила жалость, она вернулась в квартиру, достала из холодильника остатки еды и покормила псину. Пока собака ела, доктор ушла на работу. В этот день она вела прием в поликлинике, но голова ее была полна мыслей о собаке, оставшейся у порога. Вид у дворняжки был самый заурядный, в детстве, проведенном в деревне, доктор часто видела таких неказистых псов. Поскольку думала она только о собаке, то и с пациентами невольно стала обращаться, как с четвероногими. Поймав себя на таком неуместном поведении, она невольно рассмеялась. От ее смеха больной испугался. Пришлось ему объяснить, что ничего страшного не произошло, просто ей внезапно вспомнилась одна шутка. После работы она отправилась в больничную столовую, где спросила сидевшего рядом коллегу, не держит ли тот собаку. Коллега ответил утвердительно. Доктор Чэнь поинтересовалась, породистый ли у него пес. Конечно, ответил тот, кому же нужны дворняги? Женщина продолжила: мол, если бы к его дому неожиданно прибилась собака, оставил бы он ее? «Конечно», — был ответ. А дворнягу? «Тоже оставил бы, кому же не нужно добро даром, ее ведь можно откормить, забить и пустить на еду. Опять же, как говорится, кошка — к бедности, а пес — к богатству, если к воротам привалило богатство, как можно от него отказываться. Я бы на твоем месте давно завел собаку, ты ведь одна, а без живой души рядом так одиноко».
Вечером по пути домой доктор Чэнь решила, что если собака по-прежнему ошивается около ее двери, она возьмет ее к себе.
Действительно, пес все еще сидел на месте.
Это был кобелек, шерсть у него была темно-желтого окраса, но кое-где пробивались черные волоски. Доктор Чэнь открыла дверь и велела ему войти. Собака прыжком оказалась в квартире. Женщина в шутку ругнулась: «Ты явно не привык церемониться!» Доктор отвела пса в ванную, где обработала его средством для дезинфекции, а затем вымыла. Это напомнило ей, как много лет назад она купала сынишку старшего брата. Доктору Чэнь скоро исполнялось сорок, она всю жизнь прожила одна и не имела опыта ухода за детьми. В ее жизни случилось два романа: первый — во время учебы в медицинском университете, второй — когда начала работать. Первая любовь была, что называется, тренировочной, а вот вторая оставила в ее сердце глубокий след. После пережитой любовной драмы она утратила доверие к мужскому полу. В этот вечер доктор Чэнь пребывала в радостной суете: помыла собаку, приготовила два ужина, один — себе, другой — питомцу. Поужинав, она стала искать в сети полезную информацию о содержании собак. Еще она сделала лежанку, которую разместила у входа в комнату. С появлением собаки в ее душе вдруг возникло ощущение безопасности.
Между доктором и питомцем не было отчуждения, их совместное существование не потребовало притирки, человек и пес сразу стали закадычными друзьями. Она назвала собаку Дада — это было мужское имя, так звали ее последнего возлюбленного. Она очень любила Дада. И пусть он затем женился на другой, в глубине души она продолжала его любить, хотя никому об этом не говорила. Конечно, любила она того, прежнего Дада, доведись ей увидеть его нынешнего, возможно, она бы его отвергла. Пес Дада был послушным и очень чистоплотным, он не гадил и не мочился где попало, а когда было необходимо, сам ходил в туалет.
В мгновение ока пролетели полгода. Она все больше привязывалась к Дада. Дада заменил ей и возлюбленного, и ребенка. Когда у доктора Чэнь было ночное дежурство, Дада запрыгивал к ней на мопед, и приходилось хочешь не хочешь брать его с собой в больницу. Поначалу коллеги недобро косились на него, но со временем, особенно когда они поняли, какой пес славный, все его полюбили. Когда сотрудники спрашивали, где она купила собаку, доктор отделывалась отговорками. Иногда она вспоминала то объявление полугодичной давности: может быть, тот бизнесмен действительно разводил собак, а его потерявшийся пес был простой дворнягой? Пусть Дада оказался бы его псом, что с того? Даже за награду в два миллиона доктор Чэнь не отдала бы ему собаку.
Хотя Дада был примерным сыном и спутником жизни, он совершил серьезный проступок.
Все случилось осенью, вечером выходного дня. Светило заходящее солнце, воздух был свеж. Доктор Чэнь отправилась прогуляться в парк неподалеку, Дада, как всегда, увязался за ней. Другие люди надевали на своих питомцев металлические намордники и держали их на поводке, но доктор Чэнь никогда ничего такого не делала, ей это казалось излишним. Когда доктор прогуливалась, Дада вился рядом, иногда он забегал вперед и ложился ничком, а когда женщина приближалась, внезапно вскакивал, этакий шалун. Иногда пес становился на задние лапы и шагал, подражая хозяйке. Его проделки безгранично радовали доктора Чэнь.
Женщина присела на каменную тумбу, а тем временем Дада убежал неведомо куда. Хозяйка не переживала: пес часто исчезал на пару, а то и на десять с лишним минут. Доктору Чэнь и в голову не могло прийти, что с нынешней отлучкой все выйдет по-другому.
Неподалеку объявилась белая собачка. Ее неторопливо вела за собой на поводке госпожа Чжан. Дада бросился к собачке и взгромоздился на нее для случки. Его молниеносный прыжок застал госпожу Чжан врасплох. Когда она пришла в себя, Дада с ее любимицей уже склеились воедино. Хозяйка закричала, призывая на помощь. Народ окружил собак, мужчины стали с интересом наблюдать и обсуждать происходящее.
Белую собачку звали Мими. Рыдая от горя, госпожа Чжан подзывала Мими и выглядела совершенно опозоренной произошедшим. Доктор Чэнь из любопытства подошла к толпе и, увидев, как Дада сцепился с Мими, покраснела и, не сдержавшись, воскликнула: «Дада, как не стыдно!» Обнаружив наконец хозяйку обидчика, госпожа Чжан схватила доктора Чэнь:
— Верните мне Мими, верните мне Мими!
— Разве Мими не здесь?
— Мими изнасиловал ваш Дада, разве не понятно?
Госпожа Чжан вне себя бросилась пинать Дада. Доктор Чэнь стала ее удерживать:
— За что вы пинаете мою собаку?
Женщины сцепились и не могли разойтись, Дада с Мими тоже сцепились и не могли разойтись. Знающие люди посоветовали собак не трогать, со временем они сами расцепятся. «Они ведь наслаждаются, а вы им удовольствие портите, как-то это не по-людски!»
В парке гуляло много людей: мужчины и женщины, старики и дети. Некоторым из воспитанных прохожих показалось, что детям такую сцену видеть неприлично, это все равно что включить порнофильм. И вот эти люди аккуратно оттеснили пребывающих в блаженстве псов в уголок и образовали вокруг них живую изгородь, чтобы прикрыть собак от взглядов прохожих. Доктор Чэнь одобрила их действия, а вот госпожа Чжан считала, что этого недостаточно, надо еще оттащить Дада и забить его до смерти. Люди опытные говорили, что насильно расцепить их не получится, как ни старайся! У пса там шишка набухает, если только ему оторвать эту штуку, тогда получится. «Так давайте и оторвем, — настаивала госпожа Чжан. — Кто-нибудь мне поможет?»
Желающих помочь в этом деле, конечно же, не нашлось. Собравшиеся обсуждали собачьи дела. По их мнению, Мими серьезно пострадала, ведь после вязки с дворнягой потомство будет непонятно какое. У лошади с ослом рождается мул, а что же получится от дворняжки и породистой собаки? Эти пересуды, доносившиеся до госпожи Чжан, все сильнее ранили ее.
Госпожа Чжан одолжила мобильник и куда-то позвонила. Вскоре у входа в парк остановилась машина. Из машины выскочил моложавый господин Чжан:
— Что случилось, сестрица?
— Мими изнасиловали!
— Где же она?
Госпожа Чжан указала в уголок:
— Вон там, эта тварь еще не отцепилась.
Господин Чжан пробился сквозь толпу и бросился к Дада. Пес, таща за собой Мими, попытался от него скрыться и жалобно залаял. Тут не выдержала доктор Чэнь:
— Не смейте пинать моего Дада, прекратите немедленно!
Окружающие тоже стали увещевать мужчину, что так вести себя по отношению к животному непорядочно. Доктор Чэнь уцепилась за господина Чжана и предупредила, что если тот вновь попытается пнуть Дада, ему это так просто с рук не сойдет.
Пока они переругивались, не в силах остановиться, Дада с Мими наконец закончили свои дела и разбежались каждый к своему хозяину. Господин Чжан попытался догнать и ударить Дада, но доктор Чэнь успела крикнуть псу, чтобы быстрее убегал. Господин Чжан собаку не догнал; стоило Дада чуть поднажать, как он легко избавился от преследователя. Пес убежал, но хозяйка его осталась на месте. Господин Чжан с сестрой подступили к ней, чтобы узнать, как ее зовут и где она живет. Доктор Чэнь не отвечала на вопросы, мол, с какой стати я должна перед вами отчитываться. Господин Чжан заявил:
— Будь вы хоть иголкой в стоге сена, я все равно вас найду. Даже не надейтесь, что, не назвав своего имени, вы сможете его утаить. Сестра, пойдем отсюда, Мими душевно и физически покалечили, ее нужно успокоить и пролечить.
Только когда брат с сестрой отошли подальше, доктор Чэнь направилась домой. Пес ждал ее у входа в жилой комплекс. Каким умным был Дада! Спасаясь, он побежал в другом направлении, чтобы господин Чжан не смог догадаться о месте его жительства. Когда подошла доктор Чэнь, он приветственно помахал головой и хвостом и как ни в чем не бывало пошел перед хозяйкой, прокладывая им путь.
Во время любовных утех пес, должно быть, запачкался, поэтому доктор Чэнь первым делом решила его искупать. Поступок Дада казался ей делом понятным: все же пес, каким бы умным он ни был, оставался животным. Вот только ей не хотелось, чтобы ее собака творила такое. Если посмотреть на происшествие с точки зрения потерпевших, то, будь Дада сукой, которой овладел чужой кобель, доктор Чэнь тоже бы переживала. В этом смысле поведение брата и сестры Чжан, которые костерили ее и пинали пса, тоже можно счесть вполне естественным. Мими ведь была для госпожи Чжан как дочь. После этих событий доктор Чэнь больше не решалась ходить на прогулку в парк вместе с Дада. Вот ведь как бывает: пес Дада совершил тот же проступок, что и мужчина по имени Дада. Когда во время ухаживаний за доктором Чэнь Дада-мужчина переспал с другой женщиной, он говорил, что все равно любит доктора Чэнь больше. Та женщина не дала себя провести и пригрозила подать заявление об изнасиловании, если Дада не останется с ней. Мужчина позже признавался, что если бы она и впрямь подала заявление, его было бы за что осудить. Эта женщина была ему симпатична, в тот вечер он выпил лишнего, его охватило желание, он не смог сдержаться и овладел ею. Хотя эта история произошла много лет назад, каждый раз, когда доктор Чэнь ее вспоминала, сердце у нее начинало ныть.
Доктор Чэнь несколько дней продержала Дада взаперти, чтобы, как говорится, ветер стих и волны улеглись. Она не думала, что это только начало приключений. Госпожа Чжан с братом пожаловали к ней домой. Они кричали под дверью: «Чэнь Лэнлэн, имей смелость, выходи к нам!» Доктор Чэнь про себя пробормотала, что смелости у нее на них, конечно, хватит. Она открыла дверь:
— Чего вы хотите?
Госпожа Чжан начала:
— Раз вы образованная, то в законах, наверное, разбираетесь? Долги нужно возвращать, а за убийство платят жизнью.
— Я вас не понимаю.
Господин Чжан подхватил:
— Берите своего Дада и идите с нами в суд, мы подали заявление об изнасиловании!
Мужчина попытался ворваться внутрь, но доктор Чэнь преградила ему путь:
— Проникновение в частное жилище незаконно!
Господин Чжан отступил:
— Хорошо, я входить не буду. Раз вы такая умная, отпустите с нами своего Дада.
Доктор Чэнь повернулась, захлопнула дверь и больше не реагировала на их крики и угрозы. Она жила на втором этаже: когда больница распределяла жилье, она выбрала такую квартиру, чтобы в старости было удобно подниматься и спускаться. Вскоре снизу послышался лай, на который сразу откликнулся Дада. Женщина подумала: «Неужели это Мими пожаловала?» Она подошла к окну и увидела у дома машину господина Чжана, из нее лай и раздавался. Доктор Чэнь приказала Дада: «Замолчи, ты и так уже навлек на нас беду!»
Через два дня доктору Чэнь позвонил однокашник, с которым она общалась нечасто. Его звали Цзян Чаоцзюнь, он работал в суде. Цзян Чаоцзюнь спросил:
— Ты завела собаку? Вроде бы ты раньше никогда не держала? Твой кобель принудил к случке чужую суку, его обвиняют в изнасиловании!
— Так суды и собачьи дела разбирают?
Цзян Чаоцзюнь рассмеялся:
— Конечно, нет. Я работаю в отделе приема исков. Когда госпожа Чжан пыталась обвинить Дада в изнасиловании, я не мог открыть дело, так как для этого не было правовых оснований.
Доктор Чэнь облегченно вздохнула:
— Спасибо.
— Не за что. Я ведь руководствуюсь законом, если бы закон позволял начать судебное разбирательство, то я для одноклассницы ничего бы не смог сделать.
Через пару дней Цзян Чаоцзюнь вновь позвонил:
— Доктор Чэнь, угадай, где я сейчас.
— Мне не догадаться.
— Я в ресторане при отеле «Облачная столица», это высококлассное заведение стоит своих пяти звезд.
— И что, я-то здесь при чем?
Цзян Чаоцзюнь ответил:
— Еще как при чем. Знаешь, кто хозяин банкета? Госпожа Чжан. Ее супруг — крупный бизнесмен. У него компании в Штатах и во Франции. Он круглый год за границей, а тут только приехал, как Мими изнасиловали, жена стенает и требует сурового наказания преступнику, вот он и стал искать связи в суде.
Доктор Чэнь поинтересовалась:
— Разве такой иск могут принять?
— По-моему, это сложно. Как я уже говорил раньше, нет оснований.
— И чего ты тогда принял приглашение в ресторан? Отведав чужих деликатесов, уста смягчаются, как ты теперь отвертишься?
— Кто же собирался к ним на банкет? Руководитель сказал, что есть одно сложное дело, в котором переплелись общественные и частные интересы. Я же не знал, что попаду на «хунмэньский пир»[94].
— Может, ваш руководитель совсем из ума выжил, но ты должен держаться. Дада — свет моей жизни, и я никому не позволю ему навредить.
— Да, наш руководитель тоже, только придя в ресторан, понял, что его одурачили.
Когда банкет подошел к концу, Цзян Чаоцзюнь еще раз позвонил, сообщив, что супруг госпожи Чжан каждому из судейских передал красные конверты с двадцатью тысячами юаней, а к ним вдобавок евро и доллары.
— Ты не должен брать, если возьмешь, тебе крышка.
Цзян Чаоцзюнь лишь рассмеялся.
Цзян Чаоцзюнь работал в суде, раз он сказал, что иск не примут, доктор Чэнь не стала дальше беспокоиться. Однако через десять с небольшим дней она получила повестку. В суде готовились к рассмотрению иска госпожи Чжан, в котором она обвиняла доктора Чэнь как хозяйку пса в небрежном содержании животного, что повлекло изнасилование Мими. Теоретически рассуждая, доктор Чэнь была опекуном Дада, и в истории с изнасилованием действительно была ее доля ответственности. Тем не менее она возмутилась и спросила у Цзян Чаоцзюня, что, в конце концов, происходит. Тот ответил, что в этом нет ничего особенного, суд не занимается делами собак, но разбирает конфликты между людьми. Доктор Чэнь не нашлась, что сказать. Раз предстоял суд, следовало защищаться. Она обычно старалась ни с кем не ссориться и плохо умела постоять за себя в споре. Когда-то она видела по телевизору, то ли в записи, то ли в прямом эфире, так называемые судебные прения с участием адвокатов, по сути они представляли собой перебранку, назойливые уговоры. Доктор Чэнь узнала у коллег, где найти хорошего адвоката. Сослуживцы возмущались, узнав об обвинении Дада в изнасиловании, и наперебой давали ей советы. По их словам, адвокатское бюро «Меч Бодхидхармы»[95] имело неплохую репутацию, и она отправилась туда на прием. Тамошний директор показался ей знакомым, он в свой очередь тоже сразу ее узнал. Это был младший брат ее возлюбленного Дада, Лин Чжицзюнь. Прошло столько лет, Лин Чжицзюнь из желторотого юнца превратился в директора известной адвокатской конторы. Узнав о причине визита, Лин Чжицзюнь сказал, что ничего страшного нет, он готов все взять в свои руки. Доктору Чэнь действительно не хотелось появляться в суде, чтобы не видеть мерзкую госпожу Чжан. В разговоре о всяких пустяках Лин Чжицзюнь упомянул о своем старшем брате Лин Чжида[96], сказав, что живет тот так себе, в личной жизни полный кавардак. В их семье до сих пор все ругают Дада за то, что он тогда слетел с катушек и повел себя по-свински. Если бы не это, как бы счастливо он сейчас жил с Чэнь Лэнлэн! Доктор Чэнь ответила, что все давно быльем поросло, к чему вспоминать. Лин Чжицзюнь же добавил: «Хотя та женщина и не подала на брата заявление об изнасиловании, но по сути его приговорила, и он получил от нее пожизненный срок. А ты-то как провела эти годы?» Доктор Чэнь тихонько ответила: «Хорошо».
Выйдя от адвоката, женщина обнаружила, что ее лицо залито слезами.
В день заседания доктор Чэнь в сопровождении своей коллеги Сяо Цянь все же пришла в суд. Госпожа Чжан с ее братом, выйдя из машины, пылали от ярости, Мими сидела на руках у госпожи Чжан. Женщина бросала гневные взгляды и, проходя мимо доктора Чэнь, крикнула:
— Долой Дада! Наказание злодею!
Доктор Чэнь ответила ей:
— Стоит ли все это устраивать? Меня поражает, что вам больше нечем заняться. Разве не могли мы просто сесть и все обсудить?
— Обсудить? Да я с вами жить на одном свете не готова. Обсудить? Как у вас все легко! А где ваш Дада?
Госпожа Чжан, заходясь в истерике, пересказывала полную крови и слез историю Мими. Присутствующие шептались, что сказанное госпожой Чжан может быть правдой, вот только невооруженным взглядом был не виден вред, причиненный Мими. Некоторые же говорили, что шерсть у Мими лоснится, собака выглядит здоровой, если кто и пострадал, так это ее хозяйка.
В суде госпожа Чжан продолжала попытки выставить главным обвиняемым Дада. Судья напомнил, что в суде рассматриваются дела людей, а не собак. За собачьими же разборками следовало обращаться к собакам или в Общество собаководов. Госпожа Чжан упорствовала: «Я обвиняю Чэнь Лэнлэн, но в первую очередь обвиняю Дада. Дада — насильник, прошу правительство приговорить его к расстрелу!»
Лин Чжицзюнь потерял самообладание и взревел:
— Прекратите постоянно поминать Дада, иначе я вам врежу!
От этих слов в зале поднялся шум: никто отродясь не видывал, чтобы адвокат так волновался и воспламенялся. Сторона истца тоже в долгу не осталась, происходящее в зале суда вышло из-под контроля. Судья много раз выносил предупреждения Лин Чжицзюню, тот, наконец успокоившись, сказал: «Приношу свои извинения, просто у моего старшего брата прозвище Дада». Затем он вновь потерял самообладание и оговорился, назвав Дада насильником.
— Вы слышали, судья? — Истцы аж подскочили. — Даже сами обвиняемые признали вину!
Лин Чжицзюнь признал, что из-за эмоций он утратил над собой контроль, и ходатайствовал о передаче этого дела другому адвокату из своего бюро. Суд прошение удовлетворил. Лин Чжицзюнь рассказал судье, что хотя и прошло много лет, но он по-прежнему относится к Чэнь Лэнлэн как к жене брата. Тогда он еще учился в университете, а Чэнь Лэнлэн по-матерински о нем заботилась. Они ведь с братом выросли, страдая от произвола мачехи, им всегда не хватало материнского тепла.
Судья спросил:
— Это понятно, но зачем вы мне все это сообщаете? Я вам не приятель.
Второе слушание не состоялось. Суд попытался провести внесудебное урегулирование дела. Судья постоянно призывал истцов и ответчиков к спокойствию, только так можно было прийти к удовлетворяющему решению. Однако госпожа Чжан, несмотря на все увещевания, успокаиваться не собиралась и походила на бочку с порохом: от любой искры могла взорваться. Она требовала определить наказание для Дада, и чем суровее оно будет, тем лучше, в идеале — приговорить к смертной казни. Судья ответил, что для этого нет правовых оснований. Госпожа Чжан заявила, что у нее есть деньги. Если Дада осудят, она готова выложить любую сумму. Судья объяснил, что закон за деньги не продается. В итоге урегулирование не состоялось, суд принял решение временно отложить слушания.
Дада все же был животным, а не человеком, и не знал, что является подозреваемым в изнасиловании. Поэтому он спокойно ел, пил и шалил, а кроме того, выучился помогать хозяйке в некоторых делах, например подносить тапочки, распахивать дверь и так далее. Как-то доктор Чэнь включила музыку, чтобы потанцевать, Дада сначала смотрел на нее, а потом тоже стал двигаться вслед за хозяйкой. Затем, стоило женщине отдать команду, как пес сам принимался демонстрировать выученные танцевальные па. Говорят, что спутник одиноких — это телевизор, но, похоже, по-настоящему им может быть только питомец. Телевизор не способен поддержать разговор, реагировать, а домашнее животное может.
Цзян Чаоцзюнь сообщил, что госпожа Чжан развила бурную деятельность и, кажется, готовит что-то значительное. Доктор Чэнь ответила, что ей все равно. Они люди богатые, а в суде хватает падких на деньги, пусть что хотят, то и замышляют, она не боится.
Третье заседание состоялось через месяц. Сторона обвинения заявила, что вина Дада в изнасиловании Мими доказана. Изнасилование причинило Мими огромные моральные и физические страдания, психическому состоянию ее хозяйки госпожи Чжан также был нанесен серьезный урон. «Только представьте, если дочь изнасиловали, что чувствует мать, во что превращается жизнь матери?!»
Адвокат защиты утверждал, что даже если признать факт насилия Дада над Мими, это касается отношений между собаками. Когда у суки начинается гон, она особыми выделениями привлекает кобелей.
Госпожа Чжан аж подпрыгнула:
— Что? Вы говорите, что моя Мими завлекала Дада?!
— Дослушайте меня до конца, — продолжил адвокат. — Если бы в тот день на Мими натолкнулся не Дада, а Синьсинь или Попо, все равно произошло бы то же самое. Собаки — не люди, в их мире свои правила, свои, собачьи, законы и нормы морали. Можно ли Дада считать насильником, об этом нужно справиться у собак, а не у судьи. Это во-первых. Во-вторых, Дада — не человек, и в этом деле слушать людей он не станет. Если ему нужно случиться с Мими, то ничего не поделаешь, и к Чэнь Лэнлэн это не имеет отношения. Опять же, у Мими шла течка, это означает, что ей очень требовалось завести потомство. В этом смысле Дада не только не насильник, но и герой собачьего мира! Будучи хозяйкой или матерью Мими, вам следует благодарить Чэнь Лэнлэн и Дада. Скажу больше: если бы ваша дочь была старой девой, а ее полюбил мужчина, полюбил страстно, это было бы хорошо или плохо? Разве вы стали бы выдвигать против него обвинения?
В зале поднялось волнение, но судья велел адвокату прекратить развивать эту тему. В работе суда был объявлен перерыв, приговор собирались объявить после коллегиального обсуждения. Когда госпожу Чжан под руки выводили из зала суда, чуть живая, она упорствовала:
— Я должна победить! Даже если это дело придется рассматривать в Пекине, я пойду до конца.
Коллега Сяо Цянь сообщила доктору Чэнь, что госпожа Чжан легла в неврологическое отделение их больницы. Муж Сяо Цянь работал там неврологом, новости пришли от него. Сяо Цянь заявила:
— Поделом ей, таким, как она, точно нужно мозги лечить.
До вынесения приговора доктор Чэнь находилась словно в подвешенном состоянии. Если бы рядом не было Дада, она бы и не знала, как жить дальше. У нее ведь почти не было близких друзей, но даже те, что были, не могли постоянно находиться рядом с ней. Проявить понимание и сочувствие они могли, а разделить ношу — нет. Говоря начистоту, между людьми не бывает полностью близких отношений, всегда в чем-то есть отчуждение. Из-за того, что люди способны мыслить, они часто одиноки.
Закончив обход, доктор Чэнь отложила другие дела и сходила ко входу в больницу купить фрукты. Ими торговала ее одноклассница по средней школе, раньше она работала медсестрой, но спустя несколько лет взяла в аренду больничную столовую, потом сняла магазин у больницы. Она прилично зарабатывала и в позапрошлом году даже отправила сына на учебу в австралийский университет. Одноклассница не хотела брать с доктора деньги, но та не уступала. Так они препирались, пока наконец доктор Чэнь не пригрозила отказаться от фруктов.
— А кто в больницу-то попал?
— Один друг.
— Наверное мужчина?
— Да ну, нет у меня друзей-мужчин.
— Ты все еще помнишь Дада, уж сколько лет прошло, вот упрямица.
Доктор Чэнь вспылила:
— Да кто его помнит! Не упоминай его больше! Для меня он давно умер.
Продавщица вздохнула:
— В мире нет никого глупее женщин, а среди женщин глупее всех Чэнь Лэнлэн.
Доктор Чэнь, взяв фрукты, направилась в неврологию. Госпожа Чжан лежала в палате пятьсот семь. Если бы не присматривалась, доктор Чэнь ее бы сразу и не признала. Госпожа Чжан сильно исхудала, лицо у нее стало мертвенно-бледным, она лежала на койке, словно покойник. Доктор Чэнь встала у изголовья, но поскольку глаза госпожи Чжан были закрыты, она не решалась тревожить больную. Сиделка поинтересовалась, кем она приходится госпоже Чжан. Женщина ответила, что врагом. На лице сиделки появилось выражение удивленного недоверия. Доктор повторила, что они действительно враги. Такой поворот дела застал сиделку врасплох, она растерянно переводила взгляд с доктора Чэнь на госпожу Чжан. Больная открыла глаза. Гостья стояла напротив окна, света было достаточно и потому видно ее было хорошо. Госпожа Чжан сразу же ее узнала:
— Вы действительно мой враг. Ну, враг, садитесь. Спасибо, что пришли навестить.
Доктор Чэнь присела у кровати:
— Как себя чувствуете?
— Так себе, и жизнь не в радость, и до смерти далеко.
— Не стоит так огорчаться, ваша болезнь быстро пройдет. Я поговорю с вашим лечащим врачом и попрошу его хорошенько о вас позаботиться.
— Боюсь, что болезнь моя не лечится. Каждый день безнаказанности преступника лишает меня покоя, вот состояние с каждым днем и ухудшается.
Доктор Чэнь не хотела касаться собачьей истории, поэтому бросила: «Не забивайте голову чепухой, хорошенько лечитесь», и ушла. Муж Сяо Цянь был в ординаторской, и доктор Чэнь направилась к нему. Тот рассказал о состоянии больной и причине болезни. Состояние было не особенно тяжелым, а вот причину недуга можно назвать серьезной. Пациентка зациклилась на одной мысли, а родственники еще подливали масла в огонь, что плохо сказывалось на течении болезни. Доктор Чэнь предположила:
— Так может, она легла не в ту больницу, ей, наверное, стоило обратиться в психдиспансер?
— У нас в отделении есть психолог, а при совмещении медикаментозного лечения с психологической помощью результат будет хорошим.
— На самом деле ей хватило бы и психологической помощи. Психолог в этом деле очень важен, подберите для нее самого лучшего специалиста. Расходы — не вопрос, в этой семье денег куры не клюют.
Госпожа Чжан лежала на дневном стационаре. Днем ей делали уколы и давали таблетки, один час она беседовала с психологом, затем возвращалась домой. Когда доктор Чэнь вновь пришла навестить госпожу Чжан, то обнаружила, что улучшение не особенно заметно. Госпожа Чжан сидела, уставившись в окно, и бормотала: «Мими, Мими». Она не притворялась, муж Сяо Цянь и другие врачи могли это подтвердить. Сиделка, после того как пациентка ее бранила, поплакала несколько раз, а сегодня утром от обиды уволилась. Теперь с госпожой Чжан сидел ее младший брат. Как и раньше, настроен он был недружелюбно. Приход доктора Чэнь его не только не тронул, напротив, он заявил, что сестра сейчас болеет именно по ее вине. Доктор Чэнь не хотела с ним ругаться, поэтому просто посоветовала, чтобы он нашел сестре покладистую сиделку. Мужчина ответил:
— Пусть это вас не заботит. Лучше присматривайте за своим Дада, чтобы он вновь не натворил преступных дел и не разрушил жизнь порядочного человека.
В душе доктора Чэнь все закипело, но она сдержалась, лишь подумала: «Вот ведь как вонючие деньги портят людей». Она вышла из палаты и проговорила про себя: «Все же здесь не только в деньгах дело. Госпожа Чжан очень любит Мими, любит до беспамятства».
Сегодня не было ночного дежурства, и доктор Чэнь решила вечером проведать госпожу Чжан дома. Стоило ей ступить за порог, как за ней выскочил Дада. Женщина велела ему вернуться, мол, тебе нельзя, опасно. Дада умоляюще смотрел на хозяйку, тявкал и всячески демонстрировал жалкий вид. Доктор Чэнь даже заметила, как из глаз его выкатилось несколько слезинок. Сердце ее дрогнуло, и она решила взять пса с собой. Поняв это, Дада пришел в восторг и запрыгал перед хозяйкой. Дойдя до мопеда, он одним прыжком оказался на багажнике.
Госпожа Чжан жила довольно далеко, в комплексе «Виллы Рейна». Сейчас люди в погоне за модой любят давать заморские названия жилым комплексам, магазинам, людям. Если так продолжится и дальше, традиционная китайская культура исчезнет безвозвратно. Народ, утративший свои национальные особенности, обречен. Женщина всю дорогу размышляла об этом. Хотя от нее как от врага требовалось лишь искусство врачевания, когда у нее выдавалось свободное время, ей нравилось размышлять на всякие глубокие темы. Пес сидел на багажнике и временами от избытка чувств пытался вскарабкаться хозяйке на спину. Доктор Чэнь, боясь, что он разобьется, снижала скорость, а в итоге вообще остановилась. Она опустила Дада и зажала его между ног, он там как раз помещался, да и ей было сподручно его так держать и контролировать. Миновав несколько улиц и переулков, доктор Чэнь повернула на Восточное третье кольцо, где людей и машин сразу поубавилось, а фонари светили не так ярко; впрочем, возможно, это все объяснялось большой шириной трассы. Осенний ветер обдувал ледяным холодом. Если ехать дальше, там уже кончались фонари и начинался пригород. Обитателям вилл как раз нравилась жизнь вдали от городской суеты. Но у доктора Чэнь из-за плохого освещения сердце сжалось от страха. Ей не нравилось жить в местах, где, как говорится, дым от жилищ был редок, наоборот, ей хотелось общения и людей, с которыми одиночество отпускало. Впрочем, хотя она и жила в гуще людей, где бы она ни была, что бы ни делала, ее все равно заедала тоска. Добравшись до входа в комплекс, доктор Чэнь позвонила госпоже Чжан. Та без особых эмоций спросила:
— Вы здесь? Зачем вы приехали?
— Проведать вас.
На том конце повисла тишина, трубку повесили. Доктор Чэнь хотела оставить Дада в будке охраны, попросив охранника присмотреть за собакой. Тот с улыбкой согласился:
— Как это вас угораздило завести себе дворнягу?
— Вы его недооцениваете, пес очень сообразительный и послушный, многим породистым собакам до него далеко.
— Это настоящая дворняжка, у нас в деревне таких выращивают на еду.
Охранник присел и стал внимательно разглядывать Дада:
— По нашим деревенским понятиям, этот пес полностью соответствует представлениям об отличной собаке. Интересно, как вы не боитесь насмешек за то, что держите такого питомца?
— Кого мне бояться? Мой питомец, моя любовь, мои тревоги, других это не касается. Присмотрите за ним, я скоро вернусь и вас отблагодарю.
— У меня как раз нет особых дел, поиграю с ним, уж сколько лет я не общался с дворняжками.
Доктор Чэнь вошла на территорию комплекса и направилась по пути, указанному охранником. В комплексе было очень тихо, так тихо, что ей становилось страшно. В большинстве домов был погашен свет, говорят, что многие богачи приезжают на виллы только в выходные. Все же загородные дома расположены далеко от городских кварталов, что доставляет много неудобств. Хорошо еще, что дорожки были ярко освещены. Впереди показался чей-то силуэт, и доктор Чэнь замедлила шаги. Приблизившись и присмотревшись, она узнала госпожу Чжан. Та вышла ее встретить!
Мими стояла за железной калиткой; стоило ей отвориться, как собака бросилась к хозяйке. Та ее взяла на руки и, пока шла, гладила. Доктор Чэнь тоже погладила головку Мими, как ласкают детей. Собачка завертела головой и высунула язык. «Какая милашка», — сказала доктор Чэнь.
Дом госпожи Чжан занимал один му[97], имел три с половиной этажа, перед виллой и за ней располагались два просторных двора. Госпожа Чжан пожаловалась, что дом слишком большой, и когда живешь здесь в одиночестве, сердце одолевает тоска. Доктор Чэнь спросила: как же она в тот день очутилась на прогулке в парке в ее районе?
— Мама моя живет там поблизости, мы с Мими навещали матушку, а после обеда решили прогуляться. Мама живет одна, у нее не сложились отношения с женой моего брата.
— У вас такой большой дом, почему бы не пригласить матушку жить вместе?
— Она не соглашается, ей кажется, что отсюда все далеко. Опять же, мне самой не нравится жить вместе с ней. Впрочем, некоторое время назад мы с братом отвезли ее в дом престарелых.
— А Мими неплохо восстановилась, похоже, с ней все в порядке.
— Она не разговаривает, откуда же вам знать, что с ней все в порядке? Хороши ли у нее дела, лучше всего понимаю я. Если у меня сердце обливается кровью, значит и у нее обливается; если мое сердце словно разрывается на куски, значит и у нее разрывается. А сейчас мое сердце по-прежнему обливается кровью и разрывается на куски.
Доктор Чэнь принесла госпоже Чжан извинения, сказала много покаянных слов и попросила прощения. Госпожа Чжан ничего не ответила, она легонько похлопывала Мими, вперив взгляд в телевизионный экран перед ними. Гостья старалась продолжить разговор:
— А где ваш ребенок?
— Уехал за границу. Как перешел в старшие классы, так сразу и уехал, в Англии теперь. Уже на третьем курсе университета. Круглый год там, приезжает редко.
— В комплексе ведь много людей живет, вы могли бы с ними проводить время, играть в мацзян[98] или танцевать.
Госпожа Чжан с презрением ответила:
— Мало тут жильцов, да мы и не хотим друг с другом знаться.
Говорить больше было не о чем. Доктор Чэнь, видя, что собеседница выглядит утомленной, поспешила откланяться. Вернувшись к будке охраны, она застала охранника по-прежнему играющим с Дада. Пес лежал на земле, а мужчина, сложив руки в нож и свистя «вжик», как будто резал его. Доктор Чэнь не удержалась и испуганно вскрикнула.
— Сестрица, чего вы переживаете? У меня ведь и ножа-то нет. Вот что: ваш пес был бы очень хорош в тушеном виде или на пару́ в чесночном соусе. Не продадите?
— Катись ты!
— Если сдать на собачий рынок, точно можно получить приличную сумму.
Доктор Чэнь тотчас сбежала вместе с Дада. Охранник прокричал ей вслед, что если она когда-нибудь решит продать собаку, то пусть сначала обязательно скажет ему, его дядя держит ресторанчик, где готовят собачатину, он лучше всех в мире ее готовит.
Доктор Чэнь поехала еще быстрее. Всю дорогу она бормотала, что впредь никогда не возьмет с собой Дада в «Виллы Рейна», — слишком опасно. Отправить пса на тот свет там желала не только госпожа Чжан, но еще и незнакомый охранник.
Поздней осенью наконец вынесли приговор. Суд постановил: из-за недостаточного контроля со стороны хозяйки Дада принудил Мими к случке, что нанесло госпоже Чжан моральный ущерб. Сумма компенсации морального ущерба госпоже Чжан составляет десять тысяч юаней, процессуальные издержки в сумме трех тысяч юаней, понесенные сторонами, возлагаются на доктора Чэнь. В части требования госпожой Чжан признать Дада виновным в изнасиловании иск не поддержан.
После получения приговора у доктора Чэнь словно камень упал с сердца, а душа обрела покой. Тринадцать тысяч юаней — это мелочь, можно считать, что она потратила эту сумму на покупку Дада. За хорошую собаку некоторые платят несколько десятков, а то и сотен тысяч. Доктор Чэнь хотела пригласить Цзян Чаоцзюня в ресторан, чтобы отблагодарить. Тот ответил:
— За что благодарить-то? Я ведь ничего для тебя не сделал.
— В твоем лице я скромно отблагодарю суд за справедливое решение.
— Так я-то совсем ни при чем. Во-первых, дело открывал не я. Во-вторых, приговор выносил тоже не я.
— Ты меня неправильно понял, я от чистого сердца.
— Это ты так меня подначиваешь, издеваешься над нами, судейскими, я по голосу слышу. Не приду я в ресторан, до свидания.
Положив трубку, доктор улыбнулась:
— Ну почему все люди такие?
Доктор Чэнь попросила госпожу Чжан отправить ей на мобильник номер счета, чтобы перечислить компенсацию. Та же была в ярости из-за такого развития событий:
— Неужели нам не хватает денег? Разве ваши тринадцать тысяч юаней способны смыть вину Дада?
— Это все, что я могу сделать.
— Я хочу, чтобы вашего пса приговорили к суровому наказанию.
На следующий день, когда доктор дежурила в поликлинике, к ней пришли. Два незнакомца вызвали ее для разговора в коридор.
— Мы, — сказали они, — из Второго городского общества собаководов, пришли восстановить справедливость в отношении госпожи Чжан.
Доктор Чэнь, услышав эти слова, рассердилась. Что это за общество собаководов, да еще и «второе», — с ума, что ли, все сошли? Она вызвала охрану, чтобы деятелей из общества собаководов выпроводили из больницы. Собаководы пригрозили:
— Вы спрятались от нас сегодня, но не скроетесь завтра!
Вечером они заявились к ней домой. Впереди вышагивали те двое, что приходили утром, а с ними госпожа Чжан с братом и еще один человек, всего пятеро. Один из них был председатель общества собаководов Хэ, другой — заместитель председателя Чжуан, а третий — глава секретариата Сюй. Доктор Чэнь пригрозила:
— Если вы продолжите ко мне приставать, я подам заявление в полицию.
Собаководы и семейство Чжан стояли за порогом с решительным и высокомерным видом. В глубине души доктору не хотелось раздувать это дело, она была из тех, кто любит обходить острые углы. Она сказала председателю Хэ:
— Госпожа Чжан обвиняет Дада не из-за денег, а вот Общество собаководов стремится на этом заработать. Сколько вы хотите? Давайте обсудим.
Председатель Хэ ответил:
— Вы нас презираете и считаете наше общество бандой вымогателей. Мы же добропорядочная организация, зарегистрированная в правоохранительных органах. Целью на шей деятельности является помощь всем собаководам и их питомцам. Мими подверглась насилию, и если даже наше общество не вступится, то куда еще обращаться потерпевшим! О какой справедливости тогда может идти речь?!
Доктор Чэнь не стерпела:
— Убирайтесь отсюда немедленно, иначе я велю Дада загрызть вас до смерти.
Председатель Хэ ответил на это:
— Уж коли мы из Общества собаководов, нам ли бояться собак?
Доктор Чэнь обернулась и крикнула:
— Дада, пришли злодеи, быстро выгони их!
Дада залаял, да так злобно, что даже его хозяйка испугалась от неожиданности. Пес заливался лаем в двух шагах от гостей. Женщина приказала:
— Чего встал? Кусай их, кусай до смерти, я за тебя своей жизнью расплачусь.
Дада бросился на председателя Хэ и стоявших рядом с ним. Брат госпожи Чжан схватил сестру за руку и бросился бежать:
— С собакой невозможно договориться, спасаемся!
Председатель Хэ, увидев свирепость Дада, тоже утратил степенность и припустил во весь дух. Дада бросился их преследовать, выгнал на нижний этаж, а потом и из комплекса. Соседи, наблюдавшие эту сцену, говорили о том, как здорово, если в доме будут один-два пса, подобных Дада, тогда можно не бояться вторжения хулиганов. Когда представители Общества собаководов скрылись из вида, пес вернулся домой. Доктор Чэнь в знак благодарности обняла его, приласкала и наконец достала из холодильника награду — кусок грудинки.
Только всё в доме успокоилось, как в дверь позвонили. В глазок доктор Чэнь увидела двух полицейских. Они сообщили, что госпожа Чжан подала заявление в полицию о том, что доктор Чэнь натравливает свою собаку на людей. Доктор Чэнь подробно рассказала им о произошедшем. Полицейские сказали:
— Пусть даже это правда, вы не должны спускать собаку на окружающих.
Доктор Чэнь на словах признала свою ошибку, но в душе считала себя правой и подумала, что если посетители придут вновь, она поступит так же. Полицейские, проведя с женщиной воспитательную беседу, ушли восвояси.
На следующий день женщина рассказала о вечернем происшествии соседке, тетушке Чжан. Та ее полностью поддержала; по ее мнению, у этих людей не было никаких правовых и моральных оснований для такого поведения, с такими лучше всего отвечать насилием на насилие. После того как доктор Чэнь выговорилась, у нее стало легче на душе. Но потом она запереживала: как быть, если Дада кого-то поранил? Видно, черт ее дернул.
Вечером, придя с работы, доктор Чэнь обнаружила, что Дада куда-то подевался. Она обыскала всю квартиру, но так его и не нашла. Раньше бывало, что шаловливый пес, услышав, как открывается дверь, быстро забивался под кровать и прятался там, не откликаясь ни на ласковый голос, ни на крик, а затем внезапно выскакивал, доставляя хозяйке огромную радость. Но в этот раз все было по-другому. Она заглянула под кровать, обыскала шкафы, проверила все укромные места, но Дада так и не нашла. Осмотрев дверь, она не обнаружила следов взлома. Затем она выглянула на балкон и увидела, что под защитными жалюзи была щель, через которую вполне мог пролезть Дада. Но она не могла вспомнить, не она ли сама утром забыла опустить жалюзи. Неужели кто-то похитил Дада через балкон? Но какой вор решится среди белого дня влезть в квартиру у всех на виду? Доктор Чэнь отправилась с расспросами в домоуправление. Управляющий Сяо Ли вызвал начальника охраны. Тот доложил, что за прошедший день не было замечено ничего необычного. Начальник охраны сходил с доктором Чэнь осмотреть квартиру, однако этот, по его собственным словам, бывший военный разведчик не обнаружил никаких следов взлома и предположил, что пес провалился в унитаз. Доктор Чэнь сходила в туалетную комнату, но не увидела там ни клочка шерсти, несколько раз позвала пса, но тот не откликнулся.
— Все же такая крупная собака — это не кошка или крыса, как она может провалиться в унитаз?
— Ну, тогда я не знаю, — ответил начальник охраны.
Доктор Чэнь попросила показать сегодняшние записи с камер слежения. Жилой комплекс был средних размеров, каждый день на камеры попадало множество людей, среди них немало посторонних. Большинство визитеров были друзьями и родственниками жильцов, а также разносчиками воды и курьерами. Но два человека привлекли внимание женщины. Один из них нес на руках белую собачку, очень милую на вид. Охранник на ее подозрения возразил:
— Разве это о чем-нибудь говорит?
Отмотав назад, доктор Чэнь обнаружила странность:
— Когда эти двое выходили, у одного из них вдруг увеличился живот, возможно, там была спрятана собака. Дада ведь телом небольшой, дворняжки обычно невысокого роста, хотя, конечно, покрупнее многих питомцев благородных кровей.
Охранник ответил:
— Доктор, ваши подозрения справедливы, но ими ничего не докажешь.
Стемнело, на дорожках жилого комплекса свет от фонарей перемежался с тенью. Запись на камерах слежения получилась нечеткой, и отвернувшись, доктор Чэнь сразу забыла, как выглядели подозреваемые. Она остановилась у дома и стала смотреть на свой балкон. Тот выходил в сад, если бы кто-то полез снаружи, то оказался бы в уязвимом положении похитителя колокольчиков, заткнувшего себе уши. Доктор Чэнь то протяжно, то резко звала Дада. Тут подошел охранник и сообщил, что обнаружили еще одно подозрительное обстоятельство. Какой-то незнакомец вынес из комплекса плетеный мешок. Женщина вернулась посмотреть запись. Человек с мешком вышел из ворот вместе с группой торговцев, чьи лавки располагались в доме. При этом он шел, прячась за другими людьми.
— Это точно он! — вскричала доктор Чэнь.
— Но как же он выкрал вашего пса?
Сложный вопрос. Дверь не повреждена, на окнах не было следов проникновения. Всю ночь напролет, разрываемая душевной болью, женщина обдумывала это таинственное исчезновение. Уже проваливаясь в сон, она вдруг услышала лай Дада, вскочила, но никого не обнаружила. Показалось.
На следующий день ей позвонили. Голос показался знакомым. Собеседник сообщил:
— Это председатель Хэ из Второго общества собаководов. Порядочные люди не занимаются тайными делишками. Мы арестовали Дада.
— Если вы вломились в дверь, чтобы похитить собаку, то это групповой разбой.
— Да никто к вам в квартиру не проникал, пес сам попал в нашу ловушку. Как говорится, творящий зло сам обрекает себя на гибель. А еще говорят, что сколько бы преступник ни скрывался, он не ускользнет от сетей правосудия.
— Как вы все-таки изловили Дада?
— Это мы как раз умеем, иначе разве осмелились бы подвизаться в Обществе собаководов? Разве дерзнули бы сновать между миром собак и людей?
— Мерзавец, немедленно возвращай мне моего Дада!
Председатель Хэ расхохотался:
— Мы будем судить Дада. Как опекуну собаки, вам следует явиться на судебное слушание. Но если не придете, нас это тоже устроит.
Доктор Чэнь поспешила во Второе общество собаководов. Их контора находилась в переулке Ляньхуасян, что отходит от улицы Ваньбаолу. Это был двухэтажный домик — переулок Ляньхуасян был старинным, имел давнюю историю, при перестройке старых кварталов его не осмелились трогать. Председатель Хэ теперь был одет иначе, чем при двух первых встречах, вел себя с достоинством, проявлял дружелюбие. Он достал и передал женщине формуляр, напоминающий ордер на арест, но та отказалась его подписывать. Председатель сообщил:
— Не хотите — и не надо. Мы ведь не отрицаем, что Дада находится у нас.
Доктор Чэнь попросила повидаться с собакой, но председатель ей отказал, так как до приговора подозреваемым псам не положены встречи с хозяевами. И напоследок добавил:
— Вам следует доверять Собачьему кодексу, верить в наши способность и желание вершить правосудие. Справедливость, беспристрастность и открытость — это принципы, которыми руководствуется Общество собаководов при рассмотрении дел. В день суда на заседание придут много собак и их хозяев, так что, даже пожелай мы заниматься подтасовками, присутствующие собаки и люди этого не допустят, народ все видит.
Осмотревшись в конторе Общества собаководов, доктор Чэнь так и не нашла место, где могли бы содержать Дада. В двенадцать часов дня председатель Хэ завершил работу и запер контору. Женщина побродила по двору, позвала Дада и, не услышав отклика, вернулась домой.
Доктор Чэнь была совершенно вымотана. Прошлой ночью она почти не спала, днем над ней измывался деятель из Общества собаководов, она была готова на ком-нибудь сорваться. Вернувшись в свой двор, женщина упрекнула охранника у входа:
— Что же вы за люди безответственные, даже за собаками приглядеть не можете! Никуда не годитесь, вор с собакой в руках мимо вас прошмыгнул, а вы и не заметили!
— Да разве мы виноваты? По-вашему выходит, коли у кого дома пропадет комар, так мы за это отвечаем?
Доктор Чэнь была сердита дальше некуда. У нее не осталось сил, чтобы подняться на второй этаж, она села и застыла в садике под балконом. К ней подошла старушка и поинтересовалась:
— А чего вы все рассматриваете балкон второго этажа? Неужели вы тоже видели это странное происшествие?
— Что-то странное?
— Вчера утром я тоже тут сидела и вдруг увидела, как со второго этажа вниз сиганула желтая собака и бросилась к двум незнакомцам. Я подумала, что дальше что-то произойдет, но ничего не случилось. Собака и люди исчезли, наверное, пошли в парк. Он большой, тут ведь кроме сотрудников больницы еще живут люди из других организаций, да и частники тоже есть. Когда народу много, то и зелени должно быть много, только так можно удовлетворить потребности современного человека. Отсюда как глянешь, в той стороне сплошь деревья и трава, словно в чаще лесной.
Это была ловушка с приманкой, поняла доктор Чэнь. Незнакомцев прислало Общество собаководов, они принесли на руках суку с течкой. Эх, Дада, на этот раз тебе не повезло.
Слезы женщины непрерывно капали на землю. Старушка проявила участие:
— Девушка, чего ж ты плачешь?
— Да какая я девушка, мне скоро сорок. Собака, спрыгнувшая со второго этажа, — это мой Дада, самый сообразительный и милый пес в мире!
Судебное заседание по делу Дада официально открылось. Суд проводили на втором этаже в здании Общества собаководов. Доктор Чэнь пришла туда спозаранку в надежде поскорее увидеть своего питомца. Госпожа Чжан в сопровождении брата также явилась на слушание. Публики собралось немного, человек двадцать, а собак не было вовсе, даже Мими отсутствовала. Вот если бы Мими появилась, еще неизвестно, как бы собаки себя повели. Пока у доктора Чэнь путались мысли, председатель Хэ металлическим молотком стукнул по кафедре и громко объявил:
— Прошу тишины! Прошу тишины!
На самом деле присутствующие не разговаривали, они смотрели на судейскую кафедру, установленную председателем Хэ. Он был главным судьей, на нем, а также на присяжных, секретарях и других сидевших на подиуме «судьях» были черные одежды и платки из красного шелка. Госпожа Чжан выглядела еще более изможденной, чем раньше, и когда предоставили слово истцу, она обессиленно указала на младшего брата. Тот выступил вместо нее. Когда все только началось, его не было на месте преступления, поэтому пересказывал он обстоятельства происшедшего со слов сестры и сейчас преувеличил все до крайности. Чем дальше брат говорил, тем сильнее его несло, тем больше он распалялся. Наконец, указав на доктора Чэнь, он бросил:
— А вот, вот и подстрекатель этого преступления!
Госпожа Чжан слушала его и всхлипывала. Доктор Чэнь сидела рядом с ней, то и дело она успокаивающе похлопывала ее по спине и подавала бумажные платочки.
— Истец закончил, — громко объявил председатель Хэ. — Введите в зал подозреваемого в изнасиловании!
Двое служителей в таких же черных одеждах и красных платках внесли стальную клетку, в которой держали Дада. Люди внимательные могли заметить, что при сходстве покроя у председателя Хэ красный платок был куда большего размера, это говорило о разнице в их положении.
Доктор Чэнь не сдержалась и завопила: «Дада!» Она бросилась к собаке, но путь ей преградили те, кто внес клетку. Увидев хозяйку, Дада залаял, а затем завилял хвостом и замотал головой.
— Дада исхудал, — тихонько произнесла женщина.
Председатель Хэ, услышав эти слова, принял их близко к сердцу:
— Чепуха, у нас в Обществе собаководов собаки едят вкусно и сытно, не подвергаются никаким истязаниям. Пес не только не исхудал, но и набрал жирка. Мы взвешивали, при поступлении он весил двадцать фунтов, а теперь — все двадцать три.
Дада залаял на судейскую коллегию. Председатель Хэ велел:
— Прошу подозреваемого успокоиться, прошу успокоиться!
Но Дада не слушал. Пришлось судье сердито и с грохотом стукнуть молотком по кафедре:
— Прошу хозяйку успокоить подозреваемого!
— Кто тут самый умный, тот пусть его и успокаивает.
Стоило псу услышать голос хозяйки, как он сразу замолк. Председатель Хэ объявил:
— Слово представителю обвиняемого Чэнь Лэнлэн.
Доктор Чэнь сказала:
— Дада действительно совершил случку с Мими, но его действия не носили того характера, который ему приписал истец. Как человечество нуждается в продолжении рода, так и собакам требуется размножаться. Поступок Дада был нормальным, в отличие от людей, собакам не обязательно ухаживать и влюбляться, при первой необходимости они готовы к вязке с любой знакомой или незнакомой собакой и делают это в любом месте. Виновность в изнасиловании, вменяемая истцом, в принципе невозможна. В отношении этого суд уже приходил к соответствующему выводу.
Председатель Хэ поправил:
— Тот суд рассматривает отношения между людьми, а не между собаками, мы же занимаемся собаками. Наши организации не взаимозаменяемы.
Госпожа Чжан подняла руку, прося предоставить ей слово. Председатель Хэ удовлетворил просьбу.
— Мими была девственницей. В результате изнасилования ей был причинен огромный физический и моральный ущерб. Посмотрите, она вся опухла и стала больше есть. Опять же, взгляните на насильника в клетке: он-то доволен жизнью и весел, изнасиловал собачку, и на душе у него спокойно, его тело с каждым днем наливается силой! Если есть справедливость, то небо не потерпит такого! К счастью, есть Общество собаководов, есть хорошие специалисты и руководители, которые заботятся о собаках и людях, чтут букву закона. Я требую, чтобы Дада понес суровое наказание.
Председатель Хэ не стал выносить решение, а сообщил, что приговор будет объявлен позже, после коллегиального обсуждения. Договорив, он сразу поднялся, развернулся и вышел. Державшие клетку подручные столь же стремительно вынесли Дада из зала. Доктора Чэнь удержали и не дали отобрать пса, унесли его неизвестно куда. Женщина обыскала весь второй этаж до самой лестницы, затем заглянула во все комнаты и углы на первом этаже, но Дада не нашла.
Председатель Хэ находился в своем кабинете на втором этаже, уже сняв черное одеяние и развязав красный платок. Он учтиво пригласил Чэнь Лэнлэн присесть, и та спросила:
— И как вы собираетесь решить это дело?
— Об этом не беспокойтесь. Мы определим наказание объективно и справедливо в соответствии с Собачьим кодексом, ни в коем случае не оказывая предпочтения ни одной из сторон.
— Я хочу для Дада не наказания, а свободы.
— Это невозможно, он ведь насильник.
— Дада собака, а не человек, у него нет представления об изнасиловании. Отпустите Дада, назовите цену.
— Вы пытаетесь дать взятку, морально разложить чиновника, это глубоко ошибочно и опасно. Если все станут решать частные вопросы за деньги, разве будет в нашем обществе правопорядок? Будет ли демократия? Будет ли справедливость?
В кабинете также находились заместитель председателя Чжуан, заместитель председателя Лун, глава секретариата Сюй. Все они встали, чтобы выйти.
— Уважаемые руководители, не уходите, и вам каждому тоже достанется своя доля.
Те сразу сели.
Председатель Хэ загремел:
— Чэнь Лэнлэн, что вы творите? Вы подстрекаете нас к групповому правонарушению!
— Разве мы не можем договориться?
— Конечно, нет!
На пути домой ее догнал глава секретариата Сюй:
— Ну разве можно вести дела так, как вы? Для подношения нужно найти подходящее место, а вы предлагаете деньги прямо в кабинете, у всех на виду. Разве мог председатель Хэ согласиться на ваше предложение?
— А в этом есть свои премудрости?
— Еще какие!
— Так возможность договориться все же есть?
— Это от вас зависит.
— Давайте так. Помогите мне, будьте мостиком между мной, председателем Хэ и вашей командой.
Глава секретариата Сюй почесал затылок: «Об этом можно подумать», — и потер пальцы, намекая на деньги.
— Давайте так. Для начала вот вам две тысячи, будем считать это задатком, а если дело решится в мою пользу, я еще добавлю за труды.
— Всего две тысячи? Маловато будет, этим председателю Хэ даже щели в зубах не залепить.
— Все так неожиданно, при себе больше нет. Уж помогите мне, и я щедро отблагодарю за успех дела.
— Вашему слову можно верить?
— Конечно, можно.
— Ну, хорошо, вижу, вы человек честный и порядочный, я вам помогу.
Доктор Чэнь стала ждать известий от главы секретариата Сюя, и поскольку у нее не было его телефона, она не могла с ним связаться сама. Женщина переживала, без Дада ее душе не было покоя. Она отправилась в контору, но оказалось, что Сюя обычно там не бывает. Он работал по совместительству, поэтому в будни не приходил, а появлялся только по выходным или по срочному вызову. Заместитель председателя Чжуан и заместитель председателя Лун отказались сообщить его адрес и телефон. Председателя Хэ тоже не было на месте. Когда она попросила о свидании с Дада, заместитель председателя Чжуан сообщил, что это противозаконно, а они закон не нарушают. Доктор Чэнь пожаловалась, что очень скучает по Дада, ей необходимо было его увидеть. Она была бы готова заплатить за встречу. Мужчины зашептались и спросили:
— Сколько?
— Триста.
Те рассмеялись:
— И как это у вас даже язык повернулся назвать триста!
— Сколько же?
Заместитель председателя Лун ответил:
— Не меньше шестисот, и это не обсуждается.
Чжуан добавил:
— Это еще дешево, ведь из-за вашего свидания с Дада мы сильно рискуем.
Доктор Чэнь проскрежетала:
— Шестьсот так шестьсот.
Дада держали в переулке Цзылусян, что в двух кварталах от переулка Ляньхуасян. Там находился небольшой, но весьма оживленный собачий рынок. В комнатке на втором этаже доктор Чэнь наконец увидела Дада. Она просунула руки в клетку, чтобы погладить пса, тот стал их лизать, нюхать и тыкаться носом. Дада заметно похудел, это женщина поняла, ощупав его туловище и лапы. Стоявший рядом Лун поторапливал:
— Хватит, взглянули разок — и достаточно, пойдемте быстрее, если председатель Хэ застанет, нам конец.
Ее вытолкнули из комнаты. Когда раздался лай Дада, сердце женщины пронзила боль, словно его ножом полоснули. Доктор Чэнь остановилась, ей показалось, что вдалеке она увидела председателя Хэ. Точно, это был он. Мелькнул его силуэт, и он скрылся в какой-то комнате. Женщина последовала за ним. Там стояли стол и стул, на котором и восседал председатель Хэ. У него ведь было еще одно занятие — он был управляющим этим собачьим рынком. Женщина взмолилась:
— Отпустите Дада, я дам вам много денег.
— По-прежнему разлагаете чиновников? Но дело не в том, что я не жаден до денег, а в том, что госпожа Чжан уже отвалила мне крупную сумму. Вы разве так же состоятельны, как госпожа Чжан? Вы простой врач, не нужно мериться деньгами с богачкой.
— Так что я зря вручила главе секретариата Сюю две тысячи юаней?
— От него ничего не зависит, зачем вы ему что-то давали?
— Он сказал, что поговорит с вами, наладит связь.
— Вот кадр, умеет работать! Говорю вам: Сюй никогда не заговаривал со мной об этом деле. А если бы и сделал это, то без толку, и он это знает.
В то время, как он произносил эти слова, вошел глава секретариата Сюй. Доктор Чэнь упрекнула его:
— Что же вы берете деньги, а просьбу не выполняете, мошенник?
Сюй вылупился на нее:
— Чьи это я деньги брал? Вы все выдумываете, клевещете на доброго человека.
— Я — Чэнь Лэнлэн, не помните меня?
— Конечно, я вас помню, вы обвиняемая по делу. Но повторяю: прекратите обливать меня грязью, я у вас денег не брал. Когда ешь или берешь чужое, уста и руки смягчаются и начинают работать на другого, эти истины я понимаю. Опять же, председатель Хэ сразу разъяснил, что дело об изнасиловании от денег не зависит, он строго определил судебную процедуру, поэтому, будь я даже храбр, как медведь, все равно не осмелился бы нарушить дисциплину.
— Вы слышали, в нашей команде работают чистейшие люди, идейно и морально устойчивые, — подытожил председатель Хэ.
— Ваш глава секретариата Сюй хуже свиньи или пса.
На таком фоне заместители председателя Чжуан и Лун выглядели порядочнее: взяв чужие деньги, они их отрабатывали. На рынке было множество собак, и когда доктор Чэнь заметила пса, по цвету и размеру напоминавшего Дада, ей в голову пришла идея. С ней она вновь отправилась к Чжуану и Луну.
— Вы хотите выкинуть трюк с «заменой наследника на камышового кота»[99]? Нет, нет, никак нельзя, — сказал заместитель председателя Чжуан.
Лун тоже не согласился:
— Если мы пойдем на подмену собаки, то потеряем свои места, а ради мелкой выгоды потерять должность — это никуда не годится.
— Сколько это может стоить? Назовите цену. С вашей помощью точно можно вытащить Дада. Собаки не люди, выглядят похоже, обычный человек и не заметит.
Чжуан с Луном долго переговаривались:
— Дело крупное, нужно доложить председателю Хэ.
— Не надо, как доложите, дело сразу прогорит. Опять же, если после доклада все получится, разве не уменьшится ваша выгода? Чем меньше людей посвящено в тайну, тем лучше.
Мужчины еще посовещались, но все равно отрицательно покачали головами:
— Риск слишком велик, если что вскроется, хлопот не оберешься. Лучше перестаньте забивать себе этим голову.
Доктора Чэнь выпроводили за дверь. Она шла и думала, что подмена — отличная идея, нужно придумать, как ее воплотить. Она вновь отправилась к председателю Хэ. Услышав предложение, тот осерчал:
— Да что вы из собачьего правосудия посмешище делаете? Вы нас смешиваете с грязью! Если вы снова попробуете повлиять на судебный процесс, тяжесть преступления Дада увеличится втрое.
Вечером раздался звонок от заместителя председателя Чжуана, сообщившего, что вариант с тайной подменой возможен. Председатель Хэ тоже так считает, и все руководство Общества собаководов с этим согласно. Вопрос в том, сколько денег будет предложено и сохранится ли дело в тайне. Чжуан намекнул, что Общество действительно получило от госпожи Чжан приличную сумму. Если о мошенничестве станет известно госпоже Чжан, то не только они лишатся денег, но и репутация Общества будет разрушена. Тогда Общество или распустят, или назначат ему новое руководство. Доктор Чэнь ответила:
— Секрет я обязательно сохраню, это и вы, и я сможем обеспечить. Что касается цены, то называйте свою.
— После коллективного обсуждения мы пришли к выводу, что это будет стоить пятьдесят тысяч, собаку на подмену вы покупаете отдельно. Общество собаководов по доброй воле может предоставить вам собак на выбор.
Услышав это, доктор Чэнь в душе окрестила их рвачами, но, осознав, что за пятьдесят тысяч можно купить свободу Дада, согласилась на их условия.
Напоследок заместитель председателя Чжуан предупредил: «Если дело вскроется, то есть подмена будет обнаружена госпожой Чжан, вся ответственность ляжет на вас, при этом пятьдесят тысяч возврату не подлежат».
— Если вы сами это провернете, как же оно может вскрыться?
— Кто знает, вдруг госпожа Чжан разглядит подмену?
Прошло новое заседание по делу Дада. За день до суда собаку, купленную для подмены, доставили в комнату, где держали Дада. Однако председатель Хэ сказал, что еще нельзя вернуть пса хозяйке, сделать это можно будет только после вступления приговора в силу, чтобы на суде госпожа Чжан не заметила подмены. Доктору Чэнь это показалось разумным, все-таки там собаководы, специалисты, а замещение одной собаки другой не ускользнет от всевидящего ока профессионала.
В этот раз публика на заседании отсутствовала. Председатель, его заместители, глава секретариата разместились за судейской кафедрой, госпожа Чжан и доктор Чэнь сидели на местах истца и ответчика. Обстоятельства дела были всем ясны, необходимости в их повторном изложении и обсуждении не было. Председатель Хэ велел внести Дада. Мими сидела на руках у госпожи Чжан, тело ее распухло еще сильнее, чем в прошлый раз. Вскоре внесли Дада. Доктор Чэнь махнула ему рукой, пес несколько раз тявкнул, затем помахал хозяйке головой и наконец равнодушно взглянул на суд. Взгляд его почти не задержался на Мими, та тоже не удостоила его вниманием, собаки вели себя, словно между ними ничего не произошло. После такого поведения Дада госпоже Чжан гнев ударил в голову:
— Посмотрите, этот потерявший человеческий облик Дада изнасиловал Мими и не выказывает ни капли раскаяния, со спокойной душой сидит и, довольный, вертит хвостом!
Председатель Хэ предупредил госпожу Чжан, что нужно воздерживаться от реплик, не имеющих отношения к делу. Та возразила, что ее слова напрямую касаются дела.
Председатель Хэ стукнул молотком по столу:
— Прошу спокойствия! Истцу и обвиняемому предоставляется возможность произнести последнее слово.
Госпожа Чжан сказала:
— В течение нескольких месяцев после изнасилования Мими я не притрагиваюсь ни к еде, ни к питью, здоровье чем дальше, тем хуже, моему душевному состоянию был причинен огромный урон. Мими же пострадала в десять раз сильнее меня. Не буду утомлять вас лишними словами. Я требую, чтобы суд, опираясь на факты и руководствуясь буквой закона, сурово покарал преступника Дада, лучше всего — приговорил его к смертной казни и немедленно привел ее в исполнение.
Следом за ней выступила доктор Чэнь, обратившись к собравшимся твердым, низким голосом:
— Мой Дада изнасиловал Мими, это неоспоримый факт. Тем самым Дада причинил огромный вред Мими и госпоже Чжан, которая часто живет дома одна. Душевное состояние Мими и госпожи Чжан серьезно пострадало, за что я от своего имени и от имени Дада приношу Мими и госпоже Чжан глубочайшие извинения. Однако, принимая во внимание, что Дада оступился впервые, молод и неопытен, прошу суд проявить снисхождение и дать Дада шанс вновь вести собачью жизнь, надеюсь на мягкий приговор.
После десяти с лишним минут обсуждения с заседателями председатель Хэ объявил итог судебного рассмотрения. Все встали, и он зачитал:
— Вина Дада в изнасиловании Мими очевидна, суд получил неопровержимые доказательства. Для сурового наказания преступника и поддержания справедливости в мире собак, в соответствии с положениями пункта шесть статьи пять Собачьего кодекса, а также после обсуждения с судебными заседателями, выносится следующее решение: приговорить Дада к тюремному заключению на срок шестнадцать лет и шесть месяцев. Приговор вступает в силу немедленно.
Как только объявили решение, доктор Чэнь закричала о его несправедливости, потребовала смягчения наказания, заявила, что не смирится с ним и подаст апелляцию.
Госпожа Чжан тоже заорала, что суд продажный, приговор слишком легкий, что тоже не смирится и подаст апелляцию.
Председатель Хэ объявил:
— Решение суда окончательное и обжалованию не под лежит. Апелляцию вам подавать некуда!
Дада унесли. Голова доктора Чэнь налилась тяжестью, и она потеряла сознание. Сидевшая рядом госпожа Чжан также на несколько минут упала в обморок. Самостоятельно придя в себя, они разрыдались каждая о своем.
В зале суда остались только две женщины, они сердито посмотрели друг на друга, а затем, огрызаясь, разошлись. Но доктор Чэнь решила дождаться отъезда госпожи Чжан и забрать Дада домой. Собака на подмену уже была на месте, деньги отданы, настало время председателю Хэ выполнить свое обещание. Тот сказал: «Хорошо», и повел женщину за питомцем.
Дада держали в прежнем месте. Однако там почему-то оказалась госпожа Чжан. Она как раз выговаривала заместителям председателя Чжуану и Луну:
— Что такое? Откуда здесь взялся пес, похожий на Дада? А, я поняла — вы решили его подменить! Это не Дада, вот настоящий Дада, — указала она на одну из собак. — Даже не пытайтесь меня провести!
Председатель Хэ шепнул доктору Чэнь:
— Дела плохи!
Госпожа Чжан продолжила:
— Никому не двигаться. Я куплю большой замо́к и две железные цепи, чтобы заковать Дада, и без моего ключа вы, даже призвав на помощь духов, не сможете отпустить собаку.
Председатель Хэ поспешил на выручку и стал ее успокаивать:
— Не волнуйтесь, вы не так поняли, мы знаем, как выглядит Дада, и никто его не подменял. Мы вершим правосудие и никогда еще из преступного попустительства не освободили ни одного злодея.
Госпожа Чжан не уходила, она позвонила брату, чтобы тот привез замок и цепи. Сестра с братом приковали клетку с Дада к центральному столбу в комнате и только тогда, успокоенные, уехали.
Так Дада оказался в тюрьме. Доктор Чэнь и тяжбу проиграла, и деньги потеряла, оказалась бита со всех сторон. Это стало для нее тяжелейшим душевным потрясением, у нее развилось психическое расстройство.
Верните мне Дада.
Сейчас доктор Чэнь лежала в палате номер один. Она хватала медсестру за руку и рассказывала:
— Дада изнасиловал Мими. Суд присудил мне выплатить госпоже Чжан десять тысяч юаней, но та не успокоилась и подала иск в суд при Обществе собаководов. Собаководы меня раз за разом разводили. Они выманили у меня шестьдесят тысяч юаней и приговорили Дада к шестнадцати годам и шести месяцам заключения. Для собаки это пожизненный срок.
— Понятно, вы мне это уже тысячу раз рассказывали. Послушайте, ведь это всего лишь собака. Может, вы просто не смогли ее найти после пропажи?
Когда медсестра вышла из палаты, супруг Сяо Цянь спросил ее:
— Ну что, она все еще рассказывает о Дада?
— Да, как поступила в больницу, так раз за разом твердит одно и то же, уши уже вянут. Как наслушаешься, так даже кажется похоже на правду, но как можно поверить в такую странную историю?
Муж Сяо Цянь сказал жене:
— В этом отделении врачи и медсестры уже сделали все, что могли. Ключ к излечению находится в Дада, если собака не вернется, доктор Чэнь не поправится.
— Как тебе кажется, ее рассказ — правда?
— Он почти не может быть правдой. Дада действительно принудил какую-то суку к случке, а затем исчез. Стоило псу пропасть, у хозяйки началось психическое расстройство. Это ведь всем известно.
— Мне кажется, что суд в Обществе собаководов тоже может оказаться правдой. В наши дни чего только не бывает! Вымысел это или нет, в любом случае стоит проверить.
Сяо Цянь сообщила об этих обстоятельствах начальнику. Тот, выслушав подробности дела, решил, что в этом что-то есть, рассердился на Общество собаководов, которое повело себя по-свински по отношению к такому замечательному врачу, как доктор Чэнь. Она ведь и идейно-нравственными качествами обладает, и по профессиональным показателям на высоте, ее ценят и коллеги, и пациенты. Ради восстановления справедливости заместитель главного врача лично отправился в Общество собаководов. Председатель Хэ тепло принял больничного руководителя. Когда тот рассказал о причине визита, председатель Хэ расхохотался. Он смеялся и вытирал слезы:
— Что за абсурд! Общество собаководов никогда не проводило судебных процессов об изнасиловании. Мы занимаемся делами о собаках или людскими делами, затрагивающими собак, но отродясь не создавали судебной палаты и не держали под арестом Дада. У нас нет таких полномочий и возможностей. Это все чушь и бред. Что касается судебного иска госпожи Чжан к доктору Чэнь, об этом я ничего не знаю. Я вообще никогда не слышал, чтобы хозяева суки после вязки обвиняли кобеля в изнасиловании.
Заместитель главврача совсем запутался и не знал, кому верить. По пути в больницу начальник канцелярии сказал ему:
— Слова председателя Хэ разумны — как они могли судить собаку? Это ведь полная бессмыслица! У доктора Чэнь нарушения с головой чем дальше, тем серьезнее. Наверняка она недавно пережила еще какой-то стресс, и я полагаю, что это как-то связано с ее личной жизнью. Она ведь старая дева, а такие всегда отличаются странностями, у девяти из десяти наблюдаются отклонения в психике. Верно говорят, странности у нее начались с тех пор, как пропала собака. Затем она настаивала, что пса отдали под суд.
Заместитель главного врача улыбнулся:
— Это я все знаю, я ведь сам и решил поместить ее в неврологию.
Однако своего отношения к умозаключениям начальника канцелярии он не высказал, потому как сказать ему было нечего.
Заместитель главного врача вызвал Сяо Цянь, та сообщила, что у нее с доктором Чэнь сугубо рабочие отношения, по другим делам они почти не общаются. Что же касается суда в Обществе собаководов, она об этом ничего не знает. Она призналась, что не была близка с доктором Чэнь и проявляла недостаточно внимания к ней.
— А с кем еще обычно разговаривала доктор Чэнь?
— Насколько я знаю, она не любит общение.
Муж Сяо Цянь разрешил доктору Чэнь вернуться домой. Коллеги ей очень сочувствовали и выражали надежду, что Дада скоро вернется. Доктор Чэнь сказала супругу Сяо Цянь:
— У меня на душе муторно, но с мозгами должно быть все в порядке. Можете спокойно отпустить меня домой, я не совершу самоубийство или еще что-нибудь в этом роде. Я схожу навестить Дада.
Муж Сяо Цянь решил, что составить ей компанию и повидать Дада — хорошая возможность разом все прояснить.
Когда доктор Чэнь отправилась к Дада, Сяо Цянь с мужем пошли вместе с ней. По дороге женщины вспоминали, какой пес был милый. Сяо Цянь сказала:
— Как жаль, что Дада исчез.
Доктор Чэнь ее поправила:
— Дада не исчез, его держат под замком в Обществе собаководов. Его приговорили к шестнадцати годам и шести месяцам.
Руководители Общества собаководов были на месте, они как раз выпивали, а от сковородки исходил аромат собачатины. Почуяв запах собачьего мяса, доктор Чэнь ощутила тошноту. Те, кто держат питомцев, не едят собачатину, а уж в Обществе собаководов тем более не должны были употреблять ее в пищу.
Председатель Хэ опустил рюмку и приветственно улыбнулся:
— Вы к кому?
— Я пришла навестить Дада.
— У нас здесь нет никого по имени Дада. Все руководители общества здесь присутствуют. Сами посмотрите, кто из них Дада.
— Дада у вас. Вы его держите под арестом.
Председатель Хэ старался проявить выдержку:
— Да что же вы такое говорите, дамочка? Вы нас будто за бандитов считаете.
— Разве вы не слышали? Я хочу увидеть Дада, — повысила голос доктор Чэнь.
— А, так Дада — это пропавшая собака? Тогда давайте поступим так, как вы говорите. Ведите нас, куда считаете нужным.
Доктор Чэнь пришла в то место, где держали Дада. Комната была пуста, но замок и две цепи лежали на полу, пропал лишь пес.
Доктор Чэнь вцепилась в мужчину:
— Верните мне Дада!
Председатель Хэ с трудом освободился:
— Я не знаю, где ваша собака. Эти цепи и замок здесь давным-давно. На сковородке у нас тоже не мясо Дада.
Сяо Цянь с супругом увели женщину и извинились перед председателем Хэ. Позже они рассказывали, что состояние доктора Чэнь сильно ухудшилось. Обо всем увиденном они поведали некоторым коллегам и руководству. Больница предоставила женщине длительный отпуск, чтобы та хорошенько отдохнула и восстановила здоровье.
Ключи от цепей были у госпожи Чжан, и доктор Чэнь отправилась к ней. Госпожа Чжан радушно пригласила ее в дом.
— Дада пропал. Вы открыли замок, председатель Хэ с сотоварищами убили и съели Дада. Вы — убийца!
— После того как ваш Дада случился с моей Мими, мы и виделись-то с вами раз или два. Вы тогда приходили к нам сюда искать Дада. Так Дада исчез? Он до сих пор не вернулся домой?
— Вы же подавали иск в суд, затем в Общество собаководов, обвиняли Дада в изнасиловании Мими.
Госпожа Чжан рассмеялась:
— Что за абсурд! Кто вам такое рассказал? У вас вообще все с головой в порядке? Мы ведь вас и отблагодарить-то еще не успели. Когда у Мими течка, появление кобеля для случки — предел наших мечтаний. Да ведь после той вязки Мими забеременела, а вчера родила трех щенят. Мими, конечно, повязалась с дворнягой, и получился мезальянс, но потомство вышло очень симпатичным, получилась новая порода. В этом огромная заслуга Дада. Если вам понравятся щенки, возьмите себе одного. Когда с вами будет потомство Дада, даже если он сам не вернется, разве душа ваша не успокоится?
Сяо Цянь с супругом пришла к госпоже Чжан вслед за доктором Чэнь. В больнице переживали за нее и неофициально попросили Сяо Цянь и ее мужа присматривать за коллегой. Госпожа Чжан поинтересовалась:
— Что случилось с вашей доктором Чэнь? Несет всякую околесицу.
Супруг Сяо Цянь, оглянувшись на жену, пояснил:
— Я сейчас в основном разобрался в истории, рассказанной доктором Чэнь. В молодости она была сильно влюблена в мужчину по прозвищу Дада, затем тот из-за случайной связи по пьянке вынужденно женился на другой женщине, это ее глубоко ранило. Позже она завела пса и дала ему имя Дада. Этот Дада после «изнасилования» Мими внезапно пропал. Исчезновение Дада разбередило глубоко скрытую душевную рану. Пес Дада заместил мужчину Дада, госпожа Чжан из истории — тещу мужчины Дада, так называемое Общество собаководов, наверное, наложилось на какого-нибудь дядю жены Дада. Все они люди, обладающие властью, в чьих руках была судьба ее возлюбленного.
Во время этого рассказа глаза госпожи Чжан наполнились слезами:
— Как мне жаль, что в тот день я отправилась с Мими на прогулку! Если бы Мими не столкнулась с Дада, то вязки бы не было, доктор Чэнь не испытала бы шок и по-прежнему оставалась бы нормальным человеком.
Госпожа Чжан подготовила картонную коробку, чтобы, когда щенка отнимут от матери, отнести его доктору Чэнь в надежде, что малыш принесет ей удачу и вернет к нормальной жизни.
Выйдя из ворот, Сяо Цянь сказала мужу:
— Возможно, твои умозаключения и верны, но мне почему-то кажется, что доктор Чэнь говорит правду. Я подозреваю, что на сковороде у председателя Хэ и его сотоварищей тушился именно Дада.
— Ты меня с ума сведешь.
Со временем мне в голову пришла мысль, что моя судьба была предопределена тем, как я появился на свет. Я остался в живых за счет смерти другого человека. Этим человеком был мой братишка. Он умер, не успев увидеть этот мир: солнечный свет, поля, фильмы, а также драки и грабежи. Каждый раз, когда я вспоминал о том, что он мертв, во мне крепла уверенность, что моя судьба была предопределена еще в далеком сумрачном прошлом. Этот человек, которому даже не успели дать имя, давно обратился в дым и был развеян по ветру, в бренном мире не осталось его следов, почти никто не знает, что он существовал. Я порой думаю о нем одинокими ночами. Есть ли смысл в этих размышлениях? Я и сам не уверен, знаю только, что умер он материнской утробе.
В один из вечеров тысяча девятьсот семьдесят седьмого года моя мать с большим животом поднималась по лестнице, чтобы собрать развешенные на перилах тряпки, они должны были стать подгузниками для будущего ребенка. Заходящее солнце, опускаясь за гору на западе, осветило косыми лучами лицо матери с легкой улыбкой на губах, в вечернем свете стали отчетливо видны темные пятна на его коже. Мать ослепил резкий солнечный свет, она ощутила легкое головокружение, остановилась и, сделав два глубоких вдоха, направилась к лестнице с охапкой тряпок. Мать перешла из полосы света в темноту, в глазах у нее потемнело, но она не замедлила шаг: по этой лестнице она ходила больше двадцати лет и смогла бы пройти по ней даже не глядя. Вот и сейчас она продолжала спокойно идти, улыбаясь, но ее нога ступила в пустоту, она качнулась и покатилась вниз по лестнице, куски ткани разлетелись в разные стороны. Женщина, как зимняя тыква, упала у подножия лестницы. В момент падения кожа на ее лице надулась и часто задрожала, словно распираемая изнутри жидкостью, после чего опала морщинистыми складками. Мать обеими руками уперлась в пол и, стиснув зубы, хотела подняться, но тут ее живот пронзила настолько острая боль, что на лице от напряжения проступили бугры. Не в силах пошевелиться, она стонала, лежа на полу, ее всю трясло.
Первой обнаружила мать черная собака, до того отдыхавшая на каменных плитах перед входом в дом. Перед ее мордой прыгал кузнечик с поврежденными крыльями. Черная собака обнюхала его, открыла пасть, но не успела проглотить. Кузнечик с трудом прыгнул вперед, инстинктивно спасая себе жизнь, и собака зарычала. В этот момент сверху послышался глухой удар, от которого собака подскочила, в глазах загорелся зеленый огонек, уши навострились, и она влетела в дом. Черная собака увидела мать в углу у стены и стала кружить по комнате. Не увидев никого из домашних, она подбежала к матери и пробовала ее подбодрить, пыталась поднять, вцепившись зубами в одежду. Мать сказала:
— Эй, Черныш, так не получится. Быстрее позови отца ребенка!
Зубы у нее стучали от напряжения. Собака посмотрела на мать и выбежала за дверь. Она нашла моего отца на окраине деревни. Отец в это время рассказывал истории о том, как лечит людей. Деревенские слушали его без тени раздражения, и никто не пытался понять, говорит он правду или нет. Эти люди любят бахвалиться друг перед другом в часы досуга, для них нет никаких запретных тем, им просто хочется повеселиться. Вот и отец стоял под коричным деревом, размахивал руками и брызгал слюной, разлетавшейся, как капли дождя. Отец был настолько увлечен, что черная собака, вившаяся у его ног и несколько раз гавкнувшая, не привлекла его внимания. В нетерпении она вцепилась в его брючину и попыталась потянуть на себя. Отец усмехнулся, посмотрев на собаку, дернул ногой, но не смог ее стряхнуть, что вызвало взрыв смеха у зрителей. Почувствовав неловкость, отец схватил палку. Видя, что это не к добру, собака, выгнув спину, отбежала и, остановившись неподалеку, опустила голову и поглядывала на отца, поджав хвост. А он продолжал свою историю, держа в руке палку. Черная собака снова оказалась у отцовских ног, тот поднял палку, но животное не пыталось увернуться, а с беспокойным нетерпением глядело на него.
— Черныш, что с тобой?
Почувствовав неладное, отец присел и похлопал собаку по спине. Та начала быстро вилять хвостом и издавать хриплое рычание, терлась головой о ноги отца, фыркала и часто дышала. Она снова прикусила его брючину, после чего побежала к дому, оборачиваясь. Отец наконец понял, что она его зовет, на душе стало неспокойно. Не обращая внимания на изумленных слушателей, он бросился домой. Там он нашел скрючившуюся в углу мать, ее штанины и обувь были в крови, доски пола также окрасились в красный цвет. Отец, который работал врачом много лет, сначала оторопел, а потом поспешил перенести мать на кровать.
— Шугэнь! Шугэнь, где тебя черти носят?
Из пересохшего горла вырвался грубый окрик. Отец совсем не походил на доктора, сохраняющего спокойствие в сложной ситуации.
В то время Ян Шугэнь возвращался с гор, где нарубил дров. Он опустил вязанку на землю и присел передохнуть на бревне рядом с домом. В поле его зрения попала девушка, несущая воду, тело ее покачивалось при ходьбе, в ведре, казалось, резвились несколько карпов, они взмахивали хвостами и разбрызгивали воду по земле. Ему показалось, что и на сердце у него стало влажно. Это ощущение его так напугало, что, подняв голову, он оглянулся по сторонам. Вокруг не было ни души, и он понемногу успокоился. Вдруг раздался такой истошный крик отца, что он со страху подскочил с бревна и встал как вкопанный, не зная что делать. Только когда прозвучал еще один вопль, он опомнился и побежал наверх, забыв забрать с собой нож для рубки хвороста.
— Где тебя черти носят? Ты не видел бабушку? Быстрей беги за повитухой! — кричал разъяренный отец. Шугэнь мельком взглянул на мать, и лицо его побледнело от ужаса. Он немедля побежал вниз по лестнице, затем вернулся и спросил:
— Пап, ты разве не врач? Зачем бежать за повитухой?
Отец наотмашь залепил ему пощечину со словами:
— Беги и позови мать Ли Гуя! У тебя что, коровьи уши?!
Обиженный Шугэнь схватился за щеку, не понимая, почему отец кипятится да еще и бьет его. Он считал отца добрым и мягким человеком, который никогда не ругается, не говоря уж о рукоприкладстве. Сейчас лицо отца было мрачным, в глазах пылала ярость. Ян Шугэнь проглотил слова, которые готовы были сорваться с его уст. Поняв, что от него сейчас требуется, он с криком выбежал из дома. Очень скоро следом за ним по дороге, уложенной каменными плитками, приковыляла повитуха, куры и кошки на их пути в испуге шарахались в сторону. В руках у повитухи был только узелок из грязной грубой ткани, в котором лежали полотенце, спирт и инструменты для родовспоможения. Когда она подбежала к матери, у той уже случился выкидыш, и ребенок был мертв.
Так неожиданно умер братишка, с которым я бы хотел встретиться. Мать с отцом погрузились в горе. Появившееся у матери грудное молоко стало никому ненужным и причиняло ей невыносимую боль. Сначала она сцеживала его руками, но его прибывало все больше, тогда отец припал к соску и стал его высасывать. Прикасаясь губами к полной груди, он испытывал острую тоску по умершему ребенку. И это чувство переросло у отца в крепнущую боязнь приближаться к матери. Он не мог вырваться из трясины охватывавших его угрызений совести и сожалений. В те дни, когда за окном рассветало, отец вставал с кровати и выходил из дома с топором для рубки дров. Так он надеялся убежать от боли, которую причиняли тяжкие воспоминания.
Наша с отцом встреча произошла таким ранним утром. Отец, держа тесак в руках, вместе с черной собакой направлялся в горную глушь. Туман окутал деревню, поля и горы — весь мир словно вернулся в состояние первозданного хаоса, казалось, что в мгле прячется демон или оборотень. В душе отца зашевелился страх перед непроглядным туманом, тем не менее он все равно не желал оставаться дома. Отец с собакой дошли до деревянного моста за деревней. Вдруг собака остановилась как вкопанная и насторожилась, затем громко залаяла, пристально уставившись куда-то в сторону реки. Отец тоже посмотрел туда и увидел, что по реке плывет деревянное корыто. Под бешеный лай черной собаки отец не мог рассмотреть, что за живое существо лежит в корыте. Оно уплывало все дальше, и тут отец бросился в реку и быстро поплыл вслед за ним. Он сумел ухватить корыто и вытащить его на берег.
В деревянном корыте лежал я, такой худенький и маленький, что даже морковка и та показалась бы толще. Я был завернут в кусок рваной хлопчатобумажной ткани так туго, что не мог пошевелить руками и ногами. Я озирался вокруг и мог видеть только пелену безбрежно-белого тумана, а затем из тумана выплыло лицо отца. Он осторожно распеленал меня, и порыв зябкого утреннего ветра словно погладил меня холодной рукой. От этого ощущения мне захотелось по малой нужде, я и пописал, струйка ударила в лицо отцу, который не успел увернуться. При виде этой сцены черная собака впала в необычайное оживление, виляя хвостом и заливаясь лаем.
Стерев мочу с лица, отец нисколько не рассердился, а напротив, рассмеялся со словами: «А ты, малец, попал!» Затем он поднял голову — все вокруг по-прежнему было окутано туманом. Отец сухо кашлянул два раза, и этот звук быстро рассеялся в дымке. Он легонько погладил меня по лицу, а я улыбался ему в ответ, но не издавал ни звука. Моя улыбка рассмешила отца, и он унес меня к себе домой вместе с корытом. Его отец поставил в комнате, где царила кромешная темнота, мне недоставало дневного света. Я еще не умел выражать свои мысли, так что мне оставалось только разразиться плачем. У Сюхуа, Ян Шугэнь, Ян Шучжи и Ян Шуе прибежали на мой плач, окружили корыто и, затаив дыхание, рассматривали меня, как диковинную рыбу. На их лицах читались страх и изумление, отчего я забыл про свет на улице. Вспомнив о тумане, я заулыбался.
Моя улыбка передалась отцу, затем он засмеялся и не без гордости сказал:
— Вы знаете, а этот негодник написал мне прямо на лицо!
Лицо отца было хорошо освещено, но никаких признаков мочи на нем не было, потому у всех возникло сомнение в правдивости его слов и происхождении принесенного младенца. В деревне нередки были случаи, когда местные жители вступали в тайные связи на стороне. Потому отец посчитал необходимым все подробно объяснить членам семьи:
— Я действительно выловил ребенка из реки, в корыте были еще письмо и нефритовый браслет.
Вспомнив об этом, отец хлопнул себя по лбу и достал из корыта письмо и половинку браслета. Все взгляды были прикованы к ним. Письмо представляло собой испачканный глиной обрывок бумаги с оборванными краями. Отломанный кусок нефритового браслета в сумраке комнаты ослеплял своим блеском, оттого не показался домашним чем-то стоящим, на их лицах по-прежнему было написано недоверие.
— Черныш может подтвердить. — Отца охватило беспокойство. — Черныш, эй, Черныш, подойди, скажи им, что этого ребенка я выловил из реки.
Черная собака кивнула головой и два раза гавкнула, помолчала и пролаяла еще три раза. Собачий лай все же не повысил доверие семьи. Отец почувствовал себя одиноким и беспомощным. Он переводил взгляд с одного лица на другое, но никто не выказал понимания.
— Тогда я отнесу и брошу этого ребенка обратно в реку, — сказал отец с выражением безнадежности на лице и наклонился, чтобы поднять корыто. Руки матери вскинулись, и она сказала:
— Неважно, откуда появился этот ребенок, отныне он будет вашим братиком.
В комнате все молчали и недоверчиво смотрели на мать, будто не понимая смысл ее слов. Мать с ребенком на руках прошла в угол комнаты, не обращая ни на кого внимания, села на стул, быстро отвернула одежду, сунула мне в рот большой сосок, и я начал пить сладкое молоко. Вот так оставшееся в материнской груди молоко спасло мне жизнь. С этого осеннего дня они стали моими отцом, матерью, старшими братьями и старшей сестрой.
Та река называлась Шрам-река. Уже позднее, узнав о своем происхождении, я часто сидел на ее берегу и подолгу смотрел на воду, водоросли и плавающих в ней рыб, и тогда мне казалось, что на сердце у меня тоже шрам. Бессонными ночами я думал о том, что если бы тем ранним утром отец не пошел в горы, мы бы никогда не встретились, я бы давно утонул, и теперь меня бы не было на свете. Размышления над вопросом существования и небытия подвели меня к ощущению таинственности судьбы, и тогда я впадал в не поддающуюся описанию сентиментальную грусть. Люди из деревни не поняли бы моих переживаний. Долгое время в деревне моего отца считали лжецом, никто не мог поверить, что я подкидыш, которого он спас на реке. Все были уверены, что отец прижил меня на стороне. Говорили, что благодаря своей профессии врача он смог завести шашни со многими девушками, были даже такие, кто говорил, будто с моим отцом переспало немало пациенток, которые тайно родили ему детей.
Как-то раз я спросил об этом отца. В тот вечер он снова был пьян, а выпивал он, когда был в веселом расположении духа. Самую большую радость доставляли отцу поднесенные благодарственные вымпелы, которые дарили ему излечившиеся больные. Они напоминали о добре, сделанном для них отцом. Каждый раз после получения шелкового флажка у отца загорались от радости глаза, будто он нашел драгоценный камень. Было их всего несколько, и такая ли это редкость? Лишь начав работать, я смог понять чувства отца в те минуты: ничто материальное не сможет заменить радость и счастье, которое приносит тебе уважение людей. В тот год отец повесил еще один флаг на стене, уже увешанной надписями «высокое искусство врачевания», «удивительные руки вернули весну», «высокая врачебная мораль» и тому подобными, это была высшая похвала его работе. Поэтому при получении такого подарка у отца появлялась причина для радости и повод выпить. Мать никогда его не корила за это, а резала курицу, чтобы приготовить ему закуску под вино. Отец приглашал троих сыновей выпить вместе с ним. В подобные вечера из окон нашего дома допоздна доносились возбужденные голоса играющих в игру с выкидыванием пальцев[100]. Люди, проходившие мимо и слышавшие эти звуки, невольно улыбались. В тот раз благодарственный вымпел подарила женщина, которая была недурна собой. Принимая от нее дар, отец несколько раз окинул ее оценивающим взглядом. На щеках женщины проступил румянец, мать это заметила и тихо вышла. Я с черной собакой сидел, забившись в угол комнаты. У меня возникли подозрения, что пересуды об отце были небеспочвенны, и я спросил:
— Пап, а то, что говорят люди про твои дела с женщинами пациентками, — это правда?
Отец уже был «под мухой» и бессвязно бормотал, но я решился задать этот вопрос, отступив на несколько шагов, — я смертельно боялся схлопотать от него оплеуху. Отец не рассердился, а стер с уголков рта капли вина со словами:
— Ты молодой дурачок. Среди людей правда ложна, а ложное истинно, все это неважно, важна только душа, ты понимаешь? Что говорят другие — неважно.
Отец смотрел на меня, искрясь улыбкой, глаза его покраснели. Он поднял рюмку и заметил, что она пуста. Продолжая улыбаться, он медленно поставил ее на стол, во взгляде мелькнуло разочарование. Я его заметил, но не мог понять, что именно разочаровало отца: пустая рюмка или его больно укололо что-то другое. Он не смотрел на меня, взгляд его блуждал за окном, в нем читалось полное безразличие. Тогда я остро ощутил пустоту, что царила в его душе.
Когда мне было полгода, мать подхватила редкую и странную болезнь. В тот день она подметала на первом этаже дома, я спал, привязанный у нее за спиной. Сделав несколько взмахов метлой, она вдруг задрожала всем телом, упала наземь и не могла говорить от боли. От встряски я проснулся, при падении мать придавила меня, почувствовав удушье, я громко расплакался. Услышав плач, прибежал отец и перенес нас с матерью на второй этаж.
Отец, сидя у изголовья кровати, без привычной болтовни выслушал материн пульс, подобрал лекарство, приказал Ян Шугэню сварить его и дать матери. Она полмесяца принимала отвар из трав, но на поправку не шла, напротив, ее состояние становилось все тяжелее. Мать худела день ото дня, так что и молоко у нее пропало. Странная болезнь матери поставила в тупик отца, который много лет занимался врачеванием. Он понял, что сам не сможет ее излечить. Чтобы отправить мать в уездную больницу, были истрачены все накопления, продано все, имеющее хоть какую-то ценность.
Когда у матери пропало молоко, меня начал мучить голод. Не умея говорить, я мог только плакать. В те дни мой голодный плач разносился по всему дому, приводя всех домашних в замешательство. Даже черная собака лежала, свернувшись клубком в уголке, и уныло молчала. Мой плач поднимал в душе отца вихрь тревожных мыслей. Зная, что я голоден, он пережевывал рисовый отвар и затем клал мне в рот. Я не желал есть жидкую кашу. Когда отец запихивал ее в меня, я тут же начинал рыдать, будто это была не еда, а яд. Отец перешел на рисовый суп и подслащенную воду, но я все равно отказывался от их, выплевывая то, чем меня пытались накормить насильно. Отец измучился оттого, что не знал, как утолить мой голод.
Подумав о кормилице, он и вышел на улицу со мной на руках. Отец озирался по сторонам, стоя на дороге, уложенной каменными плитами, и тут увидел женщину, которая кормила ребенка, сидя у стены. Душа его затрепетала, он направился к ней, но, сделав несколько шагов, остановился у обочины дороги, вид у него был жалкий. Женщина увидела его и поняла, чего он хочет. Она с улыбкой попросила отца передать ей меня. Отец легко похлопал меня по спине и быстро пошел к ней. Женщина прижала меня к груди, на глазах у отца подняла кофту и начала меня кормить, щедро поделившись со мной молоком, которое был предназначено ее ребенку. Я не желал пить молоко, почувствовав незнакомый привкус, мне показалось, что меня хотят обмануть, подсунув чужую грудь. Я отвернулся и гневно закричал. Отец сказал:
— Разве ты похож на шестимесячного? Даже шестилетние не плачут так громко, как ты.
Отцу оставалось только поскорее унести меня. Деревенские, видя его, качали головами, понимая трудности отца и жалея младенца.
Отец придумал еще один способ: взяв пустую бутылку из-под вина, испытывая неловкость и смущение, он опять подошел к кормящей женщине. Увидев в его руке бутылку, она поняла его замысел и с радостью согласилась помочь. Она подняла кофту, ничуть не смущаясь тем, что отец будет смотреть. Отец же был так сконфужен, что отступил к стене, присел на корточки и пялился куда-то вдаль, пока не дождался окрика женщины:
— Отец Шугэня, готово, эй! Готово!
Отец взял бутылку и поблагодарил ее кивком головы. Он не стал совать мне в рот бутылку, а отвез меня в уездную больницу. Лицо лежащей на постели матери было белым, как бумага. Отец положил меня ей на руки и попросил покормить меня из бутылки. Я почувствовал знакомый запах и, закрыв глаза, принялся пить молоко. Отец стоял возле больничной койки и облегченно улыбался.
На второй день меня неприятно удивило, что молоко холодное. Обнаружив, что пью из бутылки, а не из материнской груди, я вновь отказался есть. Отец опять потерпел поражение. Как он ни старался меня одурачить, я неизменно отвечал ему рыданием. Отец вышел из себя и, отдав меня матери, удрученный, вышел из больницы. Он бесцельно бродил по улицам, глядя на прохожих, остро переживая жестокость и несправедливость жизни. Он хотел спросить у неба, почему оно предназначило ему столько страданий, которые вот-вот разорвут его сердце. Подняв голову, отец посмотрел в небо, покрытое серой дымкой, таким же было и его настроение. Он готов был разрыдаться, и, опасаясь, что не сможет сдержать слез, бесцельно шел куда-то быстрым шагом. Проходя мимо магазина, он увидел лежащую на прилавке молочную смесь и остановился. Не отрывая глаз от порошка, он прикидывал, сколько у него с собой денег. К нему подошел продавец, в это мгновение отец был похож на застигнутого врасплох и готового бежать вора. На лице продавца появилось недоумение.
Запыхавшись, отец прибежал в больницу и увидел, что мать держит меня в объятиях, а я спокойно сплю. Тогда он опять побежал из палаты в магазин и, не спрашивая о цене, купил пакет молочной смеси шанхайской марки. Довольный собой отец вернулся в палату, неся в руках разведенную в кипяченой воде смесь. Но я отказался ее пить. Свое недоумение отец прикрыл вспышкой гнева, он сжал мои щеки, силой открыл мне рот и засунул в него соску от бутылки. Я громко заплакал. Поначалу он не отступал, вызвав осуждающие взгляды со всех сторон. Но вскоре отец не выдержал и прекратил попытки. Упавший духом, он стоял возле койки с бутылочкой в руках. При виде сына, который не переставая плачет, и скорбного лица жены в уголках его глаз выступили слезы.
Родители страшно беспокоились, видя, что я худею день ото дня, они чувствовали себя беспомощными и сетовали на жестокую судьбу. Устав от крика и обессилев от голода, я больше не кричал. День за днем я лежал, свернувшись калачиком, на груди у матери, тихо глазея по сторонам. При виде этой картины отца переполняли эмоции, он не знал, радоваться или горевать.
Отец часто забирал меня из больницы и приходил на мост, проезжавшие машины вызывали у меня огромный интерес, я кричал: «Ия! Ия!» и махал ручками. Отец полагал, что я хочу есть, и бежал со мной обратно в палату, а по пути возбужденно кричал:
— Мама, мама, наш четвертый хочет кушать!
Больные и медсестры шарахались с его пути, когда он бежал по коридору, не понимая, взволнован он или радуется.
Отец старался как можно скорее развести молочную смесь, но я по-прежнему отказывался ее пить. Он не мог больше ничего придумать. У него не осталось идей, как меня накормить, пришлось отвезти меня обратно в деревню Наньшань-цунь. Вернувшись домой, я начал скучать по увиденным в уездном городе машинам. Я увидел кольцо черного цвета, такое же, как колесо машины, оно было сплетено из бамбука, на такие ставят сковородки с круглым дном. Указывая на кольцо, я начал кричать: «Ия!» Я сидел на руках у старшей сестры Ян Шуе. Она увидела, что я тяну свою маленькую ручку, но не могла понять, что я хочу, и не стала обращать внимания. Я не мог сказать сестре, что мне нужно это бамбуковое кольцо, и принялся рыдать во весь голос.
Я плакал так громко, что сестра растерялась, но наконец обратила внимание на мой жест и дала мне почерневшее кольцо. Я тут же перестал плакать и начал улыбаться. Сестра опустила меня на землю, я сидел довольный с черным кольцом в руках и указывал пальчиком на другое кольцо. Сестра дала мне и его, я поставил эти два кольца, взял с земли палочку и положил ее на кольца. Из дома вышел отец и остановился как вкопанный, с изумлением глядя на меня, не веря, что в шесть месяцев я смог сам сделать модель велосипеда.
— Ты, малявка, такой умный! В будущем из тебя выйдет толк, ты наверняка станешь выдающимся плотником, — с воодушевлением сказал отец.
Но нахлынувшая радость быстро утонула в разочаровании. В то время я был так худ и слаб, что казался тоньше листка бумаги. При виде меня отцовское сердце обливалось кровью. Это, наверное, самая невыносимая в мире картина, когда ты беспомощно смотришь на мучения ребенка, но при всем желании не в силах ему помочь. Поразмыслив, отец сжал мои щеки и силой стал запихивать рисовую кашу мне в рот. Я сопротивлялся и плакал. Отец не останавливался, сердце его ожесточилось, он во что бы то ни стало решил накормить меня, в результате протолкнул рисовую кашу мне в глотку. У меня перехватило дыхание, лицо надулось и покраснело, а глаза вылезли из орбит, я смог вновь издавать звуки лишь спустя долгое время. И через много лет отец со страхом вспоминал эту сцену.
— Тогда я чуть не умер от страха, ты откашливался наверное полдня, я думал, ты вот-вот помрешь, — говорил отец, качая головой.
В тот день он был убит горем, слезы капали на мое лицо, и мне казалось, что льется весенний дождь. Я забыл о грубости и злости отца, хотел ему улыбнуться, но у меня не было на это сил. Отец крепко прижал меня к себе и глотал слезы. Ему было невыносимо тяжело. А я устал и медленно закрыл глаза. Отец прислонился щекой к моему носу: дыхание было очень слабым, и не было никакого спасительного средства. Выловленный из реки ребенок вот-вот должен был уйти. Отец думал: «Куда уйдет этот неизвестно откуда взявшийся малыш? Знал бы, что будет так, стоило ли вылавливать…» Тут отец яростно хлестнул себя по щеке и отругал самого себя: «Разве можно так думать!» Как бы там ни было, а ребенок уже занял место в его жизни. В отчаянии отец положил меня в комнате у стены, сделал по ней несколько кругов, позвал других своих детей.
— Как следует заботьтесь о своем младшем брате, — наказал отец.
Подойдя ко мне, он наклонился и посмотрел на меня в смятении. И через много лет этот взгляд всплывал в моей памяти. Сжав от отчаяния зубы, он повернулся, не оборачиваясь, вышел на улицу и быстро зашагал по каменным плитам двора, так что за его спиной поднималась пыль. Спина отца становилась еле различимой за пыльной завесой. Трое старших детей стояли в недоумении на пороге. Через какое-то время отец вернулся и закричал, стоя на каменных плитах:
— Шугэнь, выйди!
Ян Шугэнь взглянул на младших брата и сестру и подошел к отцу, истерзанному горем. Он оттащил его к коричному дереву у дороги и сказал:
— Мне надо ехать в уездный город повидать вашу мать. Если с братишкой что-то случится, ты старший и, наверное, понимаешь, что надо делать?
Ян Шугэнь утвердительно покивал. Он не понял, что имел в виду отец, но знал, что с ним всегда нужно соглашаться. Отец также знал, что сын его не понял, но не стал ничего объяснять, полагаясь на волю небес. Тяжело сокрушаясь и с трудом сдерживая слезы, отец поехал к лежащей на больничной койке матери. Его отъезд из деревни, по сути, был бегством. Недавно возникшая любовь между отцом и сыном вот-вот будет развеяна надвигающейся гибелью малыша. Отец не выдержал скорой встречи со смертью, ему оставалось только сбежать, а всю боль свалить на плечи несведущих детей. Отец упал на край материнской койки и уткнулся лицом в простыню, из его груди вырывались горькие рыдания. Мать понимала, что судьбу ее сына предопределили зловещие звезды. Она хотела погладить отца по голове и утешить его: небо звало ребенка к себе, тут не было их вины, — но ее рука словно одеревенела и не могла пошевелиться. Поглядев в окно, она увидела воробья и стала про себя молиться, чтобы ребенок попал в рай здоровым, чтобы полетел туда свободный, как пташка.
На восьмой день отец с матерью вернулись в деревню. Войдя в дом, они обомлели, увидев, что я спокойно сплю, свернувшись на руках у Ян Шуе, на щеках у меня был румянец, я тихонько посапывал. Прошло немало времени, прежде чем к ним вернулся дар речи. Выронив из рук вещи, мать разрыдалась:
— Мое дитя! Мое бедное дитя!
Пока отца не было в деревне, Ян Шуе постоянно была рядом со мной. Вначале она смотрела, как я лежу калачиком в уголке, мои глаза были полураскрыты, а дыхание было слабым, как у помирающей больной кошки. Разве может человек умереть, как больная кошка? От этих мыслей ей стало грустно. Он все сидела рядом со мной и легонько гладила меня по лицу или прижимала к груди, напевая сельскую песенку. Услышав звук ее голоса, я из последних сил раскрывал глаза. И тогда я уловил какой-то аромат и стал искать глазами, откуда он доносится. Рядом с грудой хвороста лежал сладкий батат. Ян Шуе посмотрела на меня и перевела взгляд на батат, затем подошла к нему, держа меня на руках. Батат был печеным, сестра сделала из него пюре и, скатав в шарики, стала совать в уголок моего рта. Я почувствовал ни с чем несравнимую сладость. Мой беззубый рот активно начал жевать.
— Старший брат, подойти быстрей! Братик кушает, он начал кушать!
Ян Шуе плакала навзрыд, двое братьев, услышав крик, быстро прибежали и увидели, что я с аппетитом жую. Ян Шугэнь убежал в поисках батата, которого дома не осталось, он прокрался во двор соседей и утащил его оттуда, а затем испек в остывших углях. Мягкий батат разминали и кормили им меня. Так моя висевшая на волоске жизнь была спасена сладким картофелем.
В те дни, когда отец отсутствовал, Ян Шуе не отходила от меня ни на шаг, словно боялась, что если выпустит меня рук, я разобьюсь, как упавшая на пол бутылка. Тщедушная грудь шестилетней девочки давала мне тепло сродни материнской. Прошли годы, и я не раз вспоминал, как лежу на руках у сестры. Пусть в те времена уже не вернуться, я уверен, что женская грудь щедрее мужской. Вся жизнь мужчин, по сути, проходит у груди, в женских объятиях.
Так я остался в живых. Стоит ли говорить, как тщательно заботились обо мне члены семьи? Все детские годы я не переставал задаваться вопросом: «Какие же все-таки люди мои родные отец и мать? Красивы лицом или уродливы? В какую беду они попали, что решили выбросить своего ребенка?» Я представлял себе, что они упали в озеро из крови и теперь умирают с легкой улыбкой на устах, освещенные солнцем. Они умерли! Но их кровь течет в моих жилах, тихо и незаметно продолжает их жизнь. От этих мыслей у меня возникало странное ощущение. Я жаждал, чтобы они жили где-то в уголке этого бренного мира, каждый день ели, спали и разговаривали о какой-нибудь ерунде. Скучали ли они обо мне, как я скучал по ним? Я понимал, что они живут за пределами моего мира, никак со мной не связаны, так, значит, они — ничто. Я не мог разобраться: это их жизнь представляет собой ничто и пустоту или мое собственное существование? Я не мог удержаться от подозрений, что все, видимое глазами, не иначе как предначертанная участь.
Постепенно я стал неразговорчивым, часто одиноко сидел на берегу реки. Мой отстраненный взор пронизывал гаснущий закат, чтобы разглядеть то далекое раннее утро и женщину, которая положила в деревянное корыто меня, а также письмо и нефритовый браслет, едва поблескивавший в темноте сумерек. Женщина с трудом несет корыто, неуклюже его обхватив. Она проходит сквозь густой туман, шатаясь, подходит к реке, ставит корыто на землю и, присев на корточки, осторожно берет меня на руки. Отвернув кофту, она сует мне в рот сосок исхудалой груди. Она уже несколько раз меня покормила. Я не чувствую голода и погружаюсь в глубокий сон. В жидком свете утра она внимательно меня разглядывает, в душе у нее все переворачивается, слезы капают мне на лицо, поэтому в полуденной дреме мне часто снится непрекращающийся весенний дождик. Она снова осторожно кладет меня в корыто и сталкивает его в воду. Корыто, покачиваясь, уплывает все дальше. Вдруг она, как обезумевшая, бросается в реку, выхватывает из посудины нефритовый браслет и разламывает его на две половины, одну половину засовывает мне под одежду, а другую сжимает в руке. Неподвижно стоя в воде, она не отрывает взгляда от уплывающей посудины, быстро поглощаемой тьмой. В эту тьму устремляется и ее душа.
Часто ночами мне снился то возникающий, то пропадающий тусклый свет, словно пробивающийся сквозь студеный воздух. Кажется, я его раньше уже видел. Подозреваю, что эта нить тусклого света также возникает во снах той женщины, ее ночи, как и мои, кажутся разбитыми на мелкие частички и тянутся так долго. Подобными ночами я вижу, как та женщина подолгу стоит в ожидании на крыше далекого дома, бесконечно смотрит на небосвод, на душе у нее одиноко и тоскливо. Далекий рассвет медленно разворачивается перед ней подобно упругим крыльям. Она вновь увидела брошенного ею ребенка, который кричит и зовет маму. Она чувствует его беспомощность, не знает, жив ли он еще, не знает, принесла ли его Шрам-река к людям или утащила в загробный мир. Ей остается только молиться, тихо и беззвучно, о ниспослании ей душевного покоя. Но, увы, в душе у нее лишь отчаяние, которое растет и расползается. Женщину окутывает ощущение, что она умирает.
— А-а-а! — кричит она, подняв голову к небу.
Этот вопль отчаяния, летящий пространство и время, пронизывал меня бессонными ночами леденящим ощущением того, будто меня опутывает хаос и я проваливаюсь в мрачную пустоту. Я видел себя во сне бегущим по сырым диким просторам: куда-то отступают деревья, заросли бамбука и посевы, а та женщина много раз появляется на берегу, кричит и машет мне рукой. Со всех сторон сгущается туман, в нем постепенно расплываются и теряются очертания ее фигуры. Она так меня и не увидела и никого другого тоже. Повернувшись, она уходит, остается лишь безмолвная река.
Прошли годы. Мне приходилось иметь дело с самыми разными людьми, их поведение и манера говорить определялись мышлением, укорененным в их бренном существовании. Тогда я обнаружил, что то раннее утро — это начало моего сна, оно же его конечная цель. Я вновь и вновь возвращался к нему в воспоминаниях: в начале проступает рассеянный по ущельям туман, а затем появляется женщина с распущенными волосами. Это женщина идет мне навстречу, взгляд ее безжизненный и неподвижный, она с трудом делает шаги, постепенно закрывая собой горизонт.
Я знаю, кто она, но с ней не знаком.
До сих пор не могу забыть человека в черных одеждах. Я тогда сидел, сжавшись в комок в комнате, на улице завывал северный ветер, поднимавший сгнившие палые листья, которые совершали несколько оборотов в воздухе и опускались на землю. В этот момент появился тот человек, фигура его была сгорбленной, руки спрятаны в рукава одежды, он пришел по тропинке, усыпанной опавшей листвой. Его никто не знал. Через несколько дней, под вечер, он умер на обочине поля за деревней. Деревенские набрались смелости и подошли к нему. Одежда его была рваной, лицо почернело, губы плотно сжаты, а широко раскрытые глаза уставились на небосвод, будто он хотел проткнуть его взглядом. Его тело отнесли на заброшенное кладбище и поспешно там закопали, на могиле поставили деревянную табличку с надписью «Пришлый».
В день поминовения Цинмин я вернулся домой для поклонения могилам предков и зашел на то заброшенное кладбище. Деревянная табличка куда-то пропала, могильный холм скрылся под зарослями травы, не осталось никаких следов. Помнили ли о нем в деревне? Может быть, его душа вернулась к себе на родину? И где она, эта родина? Никто не знал. Часто вечерами, когда я читаю труды Ницше, в сумраке мне вспоминаются широко раскрытые глаза чужака. Что же он увидел, что, даже умирая, не сомкнул глаз? Разобраться в этом невозможно, никто и не пытался. Он был всего лишь словно речная трава без корней. Я не мог не подумать о самом себе.
Разве я не такой же? Разница лишь в том, что я живу, а он умер.
Вот она, судьба.
Когда мне исполнилось одиннадцать лет, на Шрам-реке случилось редкой силы наводнение. Река была неширокой с медленным течением, в воде круглый год отражалось солнце, блики медленно качались на поверхности. Я испытывал к ней сложные чувства: и любил ее, и терпел из-за нее душевную боль.
Здесь я научился размышлять и плавать. Держаться на воде научил меня Ян Шугэнь. В плавании ему не было равных во всей деревне, за это он снискал всеобщее уважение. Я как младший брат тоже им гордился, что было написано на моем лице.
«Это не ты умеешь плавать, так чему так радуешься?», «Коли сумеешь, покажи-ка, как ты плаваешь», «Да откуда тебе уметь плавать? Ты только в кровать писать умеешь!» — так меня дразнили деревенские дети, и я очень злился. Если я не умею, то разве не смогу научиться у Ян Шугэня, он ведь мой брат? Я днями ходил за ним по пятам, упрашивая научить меня плавать. Он не соглашался и не отказывал, в лучшем случае окидывал меня взглядом, а затем уходил в горы с мотыгой на плече, оставляя меня на обочине дороги. Не уговорив его, я обратился к матери, которая тоже не особо обращала на меня внимание. Я обхватил руками ее ноги и даже привязал самого себя веревкой к ее ноге, так что мать не могла стряхнуть меня.
— Эх, Шугэнь, иди поучи своего брата плавать. — Оказавшись в безвыходном положении, мать принялась упрашивать Ян Шугэня. Тот взглянул сначала на меня, потом на мать, сжал губы, молча закинул меня себе на плечо и пошел к реке. Он учил меня плавать, я с рождения не боялся воды и очень быстро научился. Мне не было еще десяти, а я уже чувствовал себя в воде как рыба.
— Ты как сазан, — сказал мне Ян Шугэнь.
Я не любил сазанов, мне нравились травоядные карпы, они крупные и сильные, от их ударов хвостом на поверхности появляется рябь. Но в душе я все равно был очень рад тому, что заслужил одобрение брата. С тех пор я больше не ходил за ним, как прилипала, а отправлялся на реку один, нырял в воду и свободно плыл, куда хотел. Родители за меня волновались: в этой реке утонуло несколько детей. Они запретили мне бывать на реке одному, и тогда я стал ходить купаться тайком. Когда родители это обнаружили, они отругали меня. Я поразмыслил, выловил несколько рыбин и принес домой. Увидев связку рыб, они переглянулись и промолчали. Отец отправился куда-то с ящичком лекарств, мать с мотыгой пошла на огород. Наверняка они успокоились: коли я смог выловить нескольких живых рыб, значит, вода мне покорилась.
Река стала главным местом моего детства. Когда местные дети упоминали историю моего появления в деревне, Ян Шугэнь тоже злорадствовал и, подливая масла в огонь, говорил, что я превратился в человека из рыбы-чудовища. Дети и верили, и сомневались: разве может соврать старший брат, говоря о младшем, что тот был рыбой-чудовищем? В конце концов дети начали меня сторониться, в чем была заслуга Ян Шучжи, который с детства меня недолюбливал. Родители дарили мне слишком много любви, а он чувствовал себя покинутым. Обиженный, я часто убегал к реке, сняв одежду, нырял в воду и тихо лежал на дне, наблюдая, как солнечные лучи падают с неба, пронзают водную толщу и ложатся на камни, те мерцают искрящимся фосфоресцирующим светом, а рыбки замирают и стоят неподвижно.
Какой это был удивительный мир!
Бо́льшая часть моих воспоминаний о той реке была прекрасной. Но события, произошедшие во время необузданного наводнения, их разрушили. Уже вечером небеса словно прорвало, хлынувший дождь лил до утра, а затем поутих. Я смотрел на улицу, прижавшись к окну: все подернулось смутной дымкой, из-за которой было не разглядеть горы и поля, отовсюду доносился лишь шум воды, напоминающий крики, топот ног и плач. Потом началось наводнение!
Отец вышел из дома с мотыгой, а мать — с сеткой для ловли рыбы, Ян Шугэнь, Ян Шучжи и Ян Шуе надели широкополые шляпы из бамбука. Я остался сидеть на корточках у входа и смотрел, как дождь медленно стекает по каменным ступеням и устремляется дальше, куры и утки попрятались, их не было в переулках. Куда подевалась наша черная собака, тоже никто не знал. Почувствовав себя одиноким, после размышлений я стащил висевшую на стене плетеную шляпу, нахлобучил на голову и побежал по переулкам на околицу.
Люди толпились у каменных ступеней на въезде в деревню и безмолвно, словно окаменевшие, смотрели на реку, на их лицах застыл страх. Помутневшая вода яростно клокотала, выйдя из берегов, она затопила дороги и рисовые поля. Деревянный мостик также оказался окруженным водой, напоминая одинокий корабль. В одночасье река стала неузнаваемой: поток неведомо откуда прибывал и уходил, продолжавшая прибывать вода поглощала деревья и травы. Все небольшие деревянные постройки на берегу были повалены, разбиты в щепки или потоплены, в мгновение ока исчезнув в бурлящей воде. Никому не было ведомо, сколько и чего оказалось под водой, на поверхности плавало много деревяшек и мусора, иногда можно было заметить всплывшие туши свиней и коров, их либо быстро уносило прочь, либо они шли ко дну.
Река изменилась до неузнаваемости!
Дождь постепенно ослабевал. Мужчины собрались на берегу с ножами, топорами, дубинками и мотыгами и, стоя на возвышенности, ждали, когда вода принесет бревна, большей частью кедровые и сосновые. Все дома в деревне были выстроены из полученной таким образом древесины, было жаль ее упустить. Поэтому люди толпились на берегу, цепляя палками и мотыгами плывущие по реке бревна и вытаскивая их на берег.
Отец тоже стоял на берегу, сжав в руке мотыгу. Завидев подплывающее бревно, он пытался зацепить его, но тщетно. Отец целыми днями принимал больных в клинике и редко занимался физическим трудом, оттого движения его были неловкими. Тут по реке проплыл гроб. Взволнованные люди не смогли сдержать возгласов, кто-то пытался притянуть его к берегу палкой с заостренным концом, но не получилось, и домовину унесло водой. Люди на берегу с сожалением вздыхали.
Тут отцу удалось вонзить мотыгу в толстый ствол сосны, после чего нужно было изо всех сил тянуть его к берегу. Но по этому бревну ударило другое подплывшее сосновое бревно, от их удара друг о друга в руках отца вспыхнула боль, мощная сила потащила его за собой в воду. Отец не мог ей сопротивляться; понимая, что сосну на берег не вытащить, он хотел сохранить хотя бы мотыгу, но она слишком глубоко вошла в дерево, ее было не выдернуть. Но отец ни за что не хотел потерять инструмент, и яростно тянул ее на себя, но так и не смог вырвать ее, и отца утащило в воду. Не успел он крикнуть, как его уже закрутило в воронке.
— Человек упал в воду! Человек в воде! Спасите его, быстрей спасайте! — закричал кто-то, заметив отца.
Люди на берегу повернули головы, затем побросали дубинки и мотыги и побежали по краю реки вниз по течению. Отец то всплывал, то погружался, его голова то появлялась на поверхности, то уходила под воду. Пытаясь его спасти, люди бросили ему веревку. Но течение было таким яростным, что веревка, едва коснувшись поверхности воды, отлетела к берегу. Отец ее даже не заметил, что уж говорить о том, чтобы за нее ухватиться. Его закрутило потоком, нахлебавшись воды, он не мог откашляться и выкрикнуть. Несколько молодых людей сбросили одежду и кинулись в реку, но, проплыв немного, поспешно направились обратно к берегу. Скорость воды была бешеной, они и хотели бы приблизиться к отцу, но не смогли спасти его, более того, могли сами лишиться жизни. Люди не знали, как поступить, и бежали за ним вдоль реки, надеясь, что отец сможет уцепиться за какое-нибудь дерево, которое прибьет к берегу, лишь тогда его можно будет вытащить.
И тут среди людей возник вопрос: куда девался Ян Шугэнь? Во всей деревне он свободнее всех чувствовал себя в воде, и только он смог бы спасти отца. В это самое время, обуреваемый сложными чувствами, он нес на спине Ван Цзюйхуа. Несмотря на ливень, Ван Цзюйхуа решила проверить состояние пруда для разведения рыбы, в котором ее семья выращивала несколько десятков карпов. Она боялась, что рыба уплывет с прибывшей водой. Из кустов на дорогу выползла змея толщиной с большой палец и, укусив ее за голень, с шипением уползла. Когда Ван Цзюйхуа пришла в себя, змея давно скрылась, а из раны струилась темная кровь. В нее попал яд! У нее задрожали руки и ноги, обмякнув, она опустилась на землю у дороги и заплакала навзрыд.
Ян Шугэнь бежал из дома к реке. Обнаружив, что девушка ранена, он постоял перед ней, замешкавшись, затем без лишних слов оторвал рукав рубашки и перевязал ей бедро, после чего принялся высасывать яд из раны, а отравленную кровь тут же выплевывал. Плач Ван Цзюйхуа затих; видя, что Ян Шугэнь высасывает из раны кровь, она несколько успокоилась, почувствовав, что на него можно положиться. Когда Ян Шугэнь перестал высасывать кровь, она продолжала сидеть, не в силах подняться, ее лицо порозовело. Она и сама не понимала, что это было: либо ее покинули силы, либо она неосознанно с ним кокетничала. Она мельком на него взглянула, а он хоть на нее и не смотрел, но покраснел. На сердце у нее потеплело. А Ян Шугэнь посмотрел на залитые водой поля, затем присел на корточки и, посадив ее к себе на закорки, поспешил в деревню. Она почти соскальзывала с его спины, он завел руки назад, но не решался коснуться ее бедер, чтобы предотвратить ее падение, ему оставалось только ниже пригибаться к земле.
— Ты не мог бы чуть меня придерживать?
После слов Ван Цзюйхуа он собрал все свое мужество и рискнул прикоснуться к ее бедрам, и, не увидев никакого сопротивления, успокоился и крепче сжал у себя за спиной ноги девушки. Он ощутил мягкое тепло, которое от рук растекалось по всему телу, так что его даже охватила легкая дрожь. Она ее почувствовала и поняла, что юноша находится в напряжении и возбуждении, на душе у нее опять стало тепло, она еле сдержала смех и даже позабыла о ране на ноге. Ян Шугэнь донес ее на спине до дома и тут же помчался искать отца.
Отец был единственным «босоногим врачом»[101] на всю деревню, к нему обращались в случае болезней и травм. Дома его не оказалось, и я, желая помочь найти отца, побежал к реке, но он уже барахтался в воде.
— Эй, Четвертый! Не бегай к реке, там опасно! Там слишком опасно! — кричали мне люди, когда я подбегал к реке, но я, не останавливаясь, на ходу снял одежду и бросился в воду. Грубая сила водной стихии превзошла мои ожидания, но я не запаниковал и не испугался. Мне нужно было спасти отца, которого крутило в водовороте, он с нетерпением ждал моей помощи. Шум бурного потока заглушал крики бежавших по берегу людей, я не понимал, что они кричат, да было не до них. Изо всех сил плывя к отцу, я увидел, что его голова качается на волнах, он беспомощно барахтается, а в глазах застыли отчаяние и ужас. Я невольно прибавил скорости, чтобы быстрее подплыть, и смог схватить его за руку. Отец заметил меня, повернув голову, на лице читались изумление и страх. Он хотел что-то сказать, но его рот был полон воды. Я направился к берегу, таща отца за руку, но течение было таким сильным, что наши руки разжались. Я хотел вновь нагнать отца, но сил уже не хватало, от напряжения я готов был разрыдаться. В этот момент мимо проплывало дерево, из последних сил я подплыл и уцепился за него. Чуть передохнув и набравшись сил, я поплыл за отцом, ухватившись за бревно. Отцу тоже удалось за него уцепиться. Так, держась за ствол дерева, мы изо всех сил пытались добраться до берега, но у нас не получалось — сил почти не осталось, река несла нас вперед невесть куда. В душе у меня поднималась паника, охватывало отчаяние. Ян Шугэнь прыгнул в воду с берега, подгреб к нам и также ухватился за бревно. Поняв, что мы спасены, я не смог сдержать рыданий.
— Четвертый, сейчас не время плакать, вылезешь и поплачешь! — выкрикнул Ян Шугэнь. — Поплыли к берегу.
Я так и сделал. Люди кричали нам. Ян Шучжи и еще несколько молодых людей попрыгали в воду, а мы, держась за дерево, подгребли к тому месту, где река делала поворот, и там наконец смогли медленно добраться до берега, люди вытащили нас из воды. Сидевший на берегу отец отплевывался от воды и, придя в себя, разрыдался, обняв меня.
— Сынок, мой сынок!
В тот день отец без конца повторял только эти слова. После наводнения отец разучился говорить. Ян Шугэнь нес его на спине, а Ян Шучжи держал меня. Мы промокли до нитки. Сидя на закорках у старшего сына, отец плакал как ребенок, он совсем не был похож на врача. Сбежался народ, среди них были голосившие на ходу мать и сестра. Перепрыгивая через канавку, мать оступилась и упала. Сестра бросилась ее поднимать, не прекращая рыдать. Подбежав к нам, они кинулись к отцу в объятия и заплакали от радости.
Ян Шугэнь стоял рядом и безмолвно лил слезы, у Ян Шучжи глаза тоже покраснели. А я не стал плакать и лить слезы, сидя за спиной у брата, я продолжал глядеть на бушующую реку, и мысли мои уносились куда-то далеко вслед за водой. Много лет назад я плыл по реке и меня спас отец, а теперь он сам чуть не утонул. По прошествии многих лет я вновь про это вспомнил и не мог не прийти к мысли, что это не иначе как предначертание судьбы. В этот момент деревянный мост над рекой закачался, с него посыпалась черепица и доски.
— Смотрите, мост обвалился! — испуганно закричал я. Люди обернулись и увидели, что наводнение уносит за собой мост, который с треском обвалился в воду и тут же канул в волнах. Отец обхватил Ян Шугэня за плечи со словами:
— Если бы меня вытащили из воды чуть позже, то на меня упал бы мост, и в живых бы я не остался.
— Быстрей пошли домой, а то замерзнете! — сказала мать.
Когда мы зашли в дом, Ян Шугэнь присел в уголке, дожидаясь пока отец не переоденется, затем поднялся с ящичком лекарств в руках:
— Пап, Цзюйхуа укусила змея.
Родители вышли вместе с Ян Шугэнем из дома. Еще не успев прийти в себя, мать с сестрой смотрели, как отец с братом уходят вдаль. Когда отца и след простыл, они, словно опомнившись, помогли мне переодеться, дали другую обувь, вытерли насухо волосы. Глаза у них были чуть покрасневшими, вероятно, перед внутренним взором еще стояла картина, когда отец тонет, и пусть он был жив, невредим и пошел к больной, на душе все равно было неспокойно. Пока домашние возились со мной, на Ян Шучжи никто не обращал внимания, он сидел на корточках в стороне, недовольно надув щеки, и чувствовал себя позабытым. Вдруг он резко встал, бросил на меня косой взгляд и, развернувшись, вышел из дома — никому не было до него дела. Уже темнело, а он еще не возвратился. Отец с Ян Шугэнем также еще не вернулись из дома Ван Цзюйхуа. Мать вдруг его хватилась и начала суетиться, опасаясь, как бы с Ян Шучжи чего не вышло. Вместе с сестрой она вышла из дома и пошла по дороге, выложенной каменными плитами, выкрикивая его имя, но он не отзывался.
Когда они с опечаленными лицами вошли в дом, то увидели, как Ян Шучжи несет на спине мешок с рыбой, а лицо его светится улыбкой. Он вывалил рыбу в деревянное корыто. Мать с сестрой уставились на добычу, недоумевая, как ему удалось ее изловить. Ян Шучжи присел у очага и ожидал от них расспросов. Но мать с сестрой даже рта не раскрыли, все их переживания по-прежнему были связаны со мной, они боялись даже вспомнить о том, как я бросился в реку спасать отца. Ян Шучжи опять остался без внимания. Он резко встал, пнул ногой корыто с рыбами, которые, вывалившись на пол, отчаянно забили хвостами по полу. Подняв голову и напевая под нос, он вышел из дома очень раздраженный. Я понимал, почему он злится. Если и дальше откладывать разрешение этой ситуации, он непременно подставит мне подножку. Сегодня все домашние обхаживали меня, из-за чего его охватила обида, ему оставалось лишь сорвать злость на лохани с рыбой.
Вечером, когда все уже спали, Ян Шучжи подошел к моей кровати и с ехидством сказал:
— Если ты недоволен собой, остается только прыгнуть в реку, правильно? Я бы тоже смог!
Я лежал с закрытыми глазами и не ответил, на душе было спокойно оттого, что до этого Ян Шугэнь произнес, сидя у изголовья моей кровати:
— Эй, Четвертый, если бы ты не прыгнул в воду и не спас отца, я всю жизнь не смог бы людям в глаза смотреть.
Я понял, что он имеет в виду. Когда жизнь отца подверглась опасности и он был нужен, его не оказалось поблизости, и теперь его мучили угрызения совести. По этой причине Ян Шучжи также не осмеливался совсем уж распоясываться. Я почувствовал себя не таким робким и трусливым, каким был раньше. Я нередко скучал по тому наводнению, ночами порой лежал без сна и наивно ждал, когда оно вновь начнется. Если бы отец вновь упал в воду, я все так же без колебаний бросился бы за ним.
Ян Шучжи придумывал разные уловки, чтобы насолить мне, порой ни с того ни с сего мог ударить меня по голове. Ему было наплевать на мои чувства, будто я не был его младшим братом. Я не решался выступать против него, да и не мог. Не в силах стерпеть обиду, я со слезами бежал домой. Отец не раз отчитывал Ян Шучжи, на что слышал в ответ:
— Его разве не подобрали?
Он всегда так реагировал, в ответ отец отмалчивался. Яд, содержащийся в этих словах, причинял боль отцу. В конце концов разъяренный отец наотмашь дал ему сильную пощечину. С тех пор Ян Шучжи больше не решался нападать на отца, и его злоба теперь была обращена против меня. Он говорил:
— Мой младший брат — беспризорник, которого подбросили «братки с горы».
Он поменял стратегию против меня. В деревне было не сыскать человека, который бы не боялся «братков с горы». По легенде, это чудовища, которые там живут, у них короткие туловища, пятки вывернуты вперед, они появляются и исчезают неожиданно, как призраки. Деревенские нередко видели меня одиноко бродящим, молчаливым и погруженным в себя, и это не могло не показаться им странным, потому они отчасти поверили словам Ян Шучжи. Ребятишки из деревни начали меня сторониться, тыча в меня пальцем за моей спиной и обзывая меня «чужое семя», — так говорят про незаконнорожденных, говорили, что даже «браткам с горы» я не нужен. В то время мне казалось, что какая-то невидимая огромная рука похитила всю теплоту и доверие этого мира, оставив лишь холод одиночества.
Я не желал ни с кем разговаривать и выходить из дома, не хотел ни с кем находиться рядом, целыми днями прятался на чердаке и застывшим взором смотрел на небосвод. Под этим небом находилось и заброшенное кладбище — странствия моего воображения зачастую начинались оттуда. Я представлял себе, как души умерших носятся в облаках и витают в тумане. Эти воображаемые образы давали мне давно забытое ощущение теплоты, я невольно думал и о «братках с горы», про которых ходили легенды. Они обладали удивительными способностями, которые я жаждал освоить, и тогда смог бы верхом на облаке отправиться на поиски своих кровных отца с матерью. Я хотел спросить их, почему они меня бросили, неужели им неведомо, как опасен и коварен этот мир! С тех пор я перестал бояться «братков с горы», напротив, в ночных сумерках я ждал, когда они ворвутся через окно, унесут меня в густые леса, где я смог бы научиться у них сверхчеловеческим способностям.
Отец обратил внимание на мое молчание, с улыбкой подошел и сел рядом со мной. Наши взгляды устремились к далеким горным вершинам в облаках. Отец принялся рассказывать мне истории из своей врачебной практики. Он поведал мне про то, как вправил такому-то и такому-то сломанную ногу, как вытащил с того света того-то и того-то. Высшим своим достижением он считал излечение странной болезни главы поселка по фамилии Лю. По словам отца, с этим странным недугом главы поселка не смогли справиться даже в уездной больнице, а он поборол его, лишь несколько раз дав больному лекарство. Глава поселка Лю стал считать отца своим другом и периодически появлялся на пороге нашего дома с подарком для него. Отец рассказывал об этом со счастливым выражением на лице и с таким упоением, что даже забывал о первоначальной цели своего рассказа. Затем он внезапно опомнился и, похлопав меня по плечу, закончил:
— Браток с гор, не верь мне, ничего этого не было.
Я не ответил, а лишь улыбнулся, отец также ответил смехом. Я мог понять, над чем он смеется, а отец не понимал значения моей улыбки.
Отец с матерью как-то поругались из-за «братков с горы». Сколько себя помню, мать была женщиной с кротким нравом, которая знала, как нужно заботиться об отце, и даже если муж выкидывал что-то способное ее разозлить, она не кричала и не ругалась, а молча сидела в уголке и штопала одежду. Через какое-то время отец подходил к ней с виноватым выражением лица и намерением помириться. Лицо матери не оставалось подолгу натянутым, его быстро озаряла улыбка. Но в тот раз ее состояние было из ряда вон выходящим, от гнева глава округлились, пальцем она указывала на отца, загнав его в угол:
— Тебе что, трудно поверить хоть разок? Если поверишь, что, помрешь? — выкрикивала мать, а у отца на лице было написано, что он невиновен, но не решался перечить. При ближайшем рассмотрении это дело оказалось связанным с Ян Шучжи. В тот выходной день ослепительно сияло солнце. Он вернулся из поселка с мрачным лицом, может быть, из-за плохо сданных экзаменов, а может, кто-то его обидел или с ним случилась еще какая-то неприятность. Как бы то ни было, на душе у меня почему-то стало неспокойно, я притворился, что его не заметил, и пошел прятаться под коричным деревом во дворе, где сосредоточенно наблюдал за тем, как муравьи перетаскивают добычу, которой был еще шевелившийся толстый червяк: группа малюсеньких муравьев легко его подхватила и понесла в муравейник. Я не мог сдержать вздоха: вот если бы мы, братья, были такими дружными…
Ян Шучжи подошел ко мне и, ничего не говоря, начал давить ногами муравьев. Я не успел среагировать, а он уже достал книгу и принялся бить ей меня по голове. Я не решался сопротивляться, не смея даже встретиться с ним взглядом. Он самодовольно рассмеялся и, похлопав меня по плечу, ушел, насвистывая песенку. Меня словно обдало холодом горя и обиды. Я прислонился к дереву, солнечный свет просачивался сквозь листву, отчего казалось, что лицо стало пестрым от солнечных зайчиков. В этот миг птица влетела в полосу света и быстро пропала, оставив после себя одинокое пустое небо, на котором висело несколько облачков, и мне показалось, что я и есть такое забытое всеми облачко. Именно тогда во мне и начало зреть стремление уйти и убежать, я стал мечтать, чтобы кто-нибудь увез меня из этой деревни. И сама эта мысль меня и напугала, и воодушевила. Отец следил за тем, чтобы я ни в чем не был ущемлен или обижен, но и это не могло изменить факта моего происхождения.
Я был и оставался неизвестно откуда взявшимся подкидышем.
В тот день я снова прибежал на берег реки и смотрел на текущую воду полными слез глазами. Я не знал, живы или нет мои кровные родители, но я вновь ощутил горечь из-за того, что они привели меня в этот мир, а затем покинули. Я не знал, кто они такие, мне не на кого было выплеснуть переполнявшую меня ненависть. Часто мне казалось, что их не существует, что они — ничто. А разве я не человек-ничто? Они умерли или в конце концов умрут. Я тоже однажды умру. Это и есть жизнь? Похоже, что да, а вроде и нет. Ощущение опустошенности заполняло мой небосвод. Чем больше я об этом думал, тем тяжелее становилось на сердце. Казалось, что-то давит мне на грудь, и я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мне стало так плохо, что я вбежал в дом, схватил мотыгу и помчался с ней в поле, где принялся отчаянно рыть землю, будто надеясь закопать в землю обиду и негодование, разрывавшие грудь, и захоронить их там. Я размахивал мотыгой с такой силой, что ощутил резкую боль между пальцами. И эта боль принесла мне чувство удовлетворения, как от справедливой мести. С глазами, наполненными слезами восторга, я наказывал самого себя. Я копал землю со все бо́льшим усердием, пот струился с меня градом, я не обращал внимания на палящее солнце. И вдруг перед глазами у меня потемнело, и я упал.
Отец нашел меня уже ближе к ночи. Я лежал в обмороке, лицо было серым, как глина. Отец закинул меня себе на спину и со всех ног побежал домой. Он хлопотал возле моей постели всю ночь, а мать в полной растерянности следовала за ним по пятам. Отец пойдет направо — она направо, он налево — она следом, даже ужин забыла приготовить. Видя, в каком страшном волнении пребывает мать, отец утешал ее словами:
— Ты не волнуйся, ребенок просто переутомился. Он, конечно, дал прикурить, возомнил себя передовиком, так что жизнь ему стала не мила. Ты не волнуйся, приготовлю ему лекарство, и он поправится.
Но лекарство отца не излечило мою болезнь, которая не только не пошла на убыль, но становилась все серьезней. У меня даже испортилось зрение, я не мог разглядеть предметы на расстоянии в несколько метров. Неужели передо мной разверзлась черная дыра, ведущая к смерти? Я не знал, умру ли скоро или нет. Часто я думал, что если умру, то наверняка смогу увидеть своих родных отца и мать и узнаю, какая у них была жизнь. Одна мысль об этом приводила меня в неописуемое возбуждение, но когда смерть подступала близко, сердце переполнял ужас.
— Не нервничай ты так, через несколько дней все пройдет, — говорил отец, трогая мой лоб.
Ян Шучжи подошел к моей кровати и, презрительно хмыкнув, бросил:
— Эта его болезнь не пройдет от травяных отваров, он оскорбил «братков с горы», и вот они его наказали.
Так он истязал меня, чем хуже было мне, тем он становился веселее. Я думал, закрыв глаза, что если «братки с горы» напустили на меня эту болезнь или мне суждено ослепнуть, то пусть так и будет, если мне суждено умереть, то пусть я умру… Меня больше не охватывал ужас при мысли о приближающемся конце. Я опасался лишь, что после оскорбления, нанесенного «браткам с горы», они не пожелают принять меня к себе, не научат меня своим умениям, и при мысли об этом слезы хлынули у меня из глаз.
Схватив мужа за рукав, мать сказала:
— Отец, в словах Второго сына есть доля истины. Четвертый в таком состоянии, что похоже, он и впрямь обидел «братков с горы», надо бы пойти позвать шамана.
Отец ответил:
— Ты должна верить в науку. Если больной человек не лечится и не принимает лекарств, а зовет шамана, разве он поправится? Если шаманы могут исцелять от болезни, то что я лечил все эти годы? Зачем строят в городах больницы? Надо избавляться от суеверий, нельзя шутить с жизнью ребенка, болезни могут излечить только лекарства. Ты что, не веришь в мое искусство врача?
Уголки рта матери слегка дернулись, она молча пошла варить для меня лечебное снадобье. Отвары из трав я пил еще пять дней, но по-прежнему не шел на поправку.
Не выдержав, мать сказала:
— Эй, отец, ты поверь разочек, позови шамана, чтобы провел обряд.
Отец подошел ко мне и потрогал мой лоб со словами:
— Да разве эти «братки с горы» существуют? Не мели ерунды!
Ян Шучжи пробурчал:
— Ваше дело, верить или нет, потом не говорите, что я вас не предупредил.
После этих слов он вышел из дома, насвистывая какую-то ерунду. Глядя на удаляющуюся спину сына, отец как будто что-то вспомнил и сильно хлопнул себя по лбу. Мать посмотрела на него, но больше не уговаривала, лишь тихо смахивая слезы с глаз.
Вопреки ожиданиям отца мое состояние не улучшалось, зрение стало еще хуже, казалось, я вот-вот ослепну. Мои дни и ночи сделались одинаково длинными, я погружался в трясину темноты, в которой носился в неизвестных мне направлениях. Так же много лет назад я плыл по реке — одинокий, беспомощный, страдающий. Испуганный этой темнотой, я звал отца и мать, они подбегали ко мне, но я не мог разглядеть их лиц, лишь слышал, как они спорят:
— Ты посмотри, ребенок скоро ослепнет, ты не мог бы отбросить в сторону свою чертову гордость?
— Приглашение шамана не решит проблему. Я столько лет лечу людей, а ты мне не доверяешь? Я что, хочу погубить своего ребенка?
— Тебе трудно поверить хоть разок? Если поверишь, что, помрешь? — кричала в ответ мать, а отец умолкал. Слыша мои крики и гневные вопли матери, он вдруг ощутил недоверие к собственному многолетнему опыту врача и тихо ответил:
— Позовем шамана, пусть попробует.
В душе я и радовался, и грустил. Радовался, что после ритуала, проведенного шаманом, «братки с горы» меня простят и обучат, а грустил потому, что отец был повержен Ян Шучжи. В моих глазах он всегда был героем, который понимал больше, чем все деревенские вместе взятые, и вот его так легко победил Ян Шучжи. Еще тяжелее мне стало от того, что я в мгновение ока стал его пособником и помог ему победить отца.
Из-за прихода шамана наш дом погрузился в тишину, в которой слышался лишь звон его колокольчика. Я не видел, что он делает, но мог представить его себе с закрытыми глазами, бормочущим под нос заклинания и выкрикивающим «у-у-у», после чего ощутил на своем лице что-то холодное — наверняка это шаман прыснул на меня чудодейственной водой.
— Сегодня с одиннадцати вечера до часа ночи пойдите отнесите «браткам с горы» холодного риса, — бесстрастно бросил в конце шаман.
Ночью отец разбудил моего старшего брата Ян Шугэня. В темноте они направились на заброшенное поле с двумя мисками холодного риса. Они подносили «браткам с горы» подарок с извинениями от моего имени, умоляя их о прощении. Была уже глухая ночь, все в деревне спали, царила тишина. Неожиданно с гор налетел порыв ветра, поднимаемый им шорох невольно заставлял вспомнить о «братках с горы». Отец, который никогда не верил в чертей и нечисть, в этот миг ощутил, как по спине пробежал холодок, будто увидел кричащих в темноте низкорослых «братков с горы». Разгневанные, они поджидали моих отца и брата. Отец все сильнее робел, с трудом подыскивал слова, чтобы обратиться к Ян Шугэню, так он хотел подбодрить самого себя. Брат молчал, порой лишь хмыкая в ответ. Не в силах выдавить из себя слова, отец разозлился и выпалил:
— Ты что, онемел? В быка превратился?
Обруганный ни за что Ян Шугэнь еще плотнее сжал губы. А отец заметил, что гнев и ругань помогают ему отвлечься и прогоняют страх, и снова накинулся на Ян Шугэня с еще более громкой бранью. Тот не понимал, в чем дело, и не обращал внимания, он молча шел вперед, как упрямый бык.
— Пап, пришли, — сказал Ян Шугэнь.
Отец замолчал и выбросил содержимое мисок в темноту со словами:
— Берите и ешьте, больше не привязывайтесь к моему сыну.
Перед ними была кромешная темнота, хоть глаз выколи, слышался лишь шум ветра в кронах деревьев. Они поспешили обратно в деревню и дома поведали всем, что поднесли рис «браткам с горы». У меня от сердца отлегло, и я погрузился в глубокий сон. Через несколько дней мое зрение стало понемногу улучшаться, и я пошел на поправку.
— Эй, отец, а ты не верил, смотри, ребенку становится лучше, это оказался самый действенный способ, — со слезами радости говорила мать.
Она плакала от счастья, а на лице отца было смущенное выражение, он пошевелил губами, но промолчал. Мужчина, который многие годы лечил людей в деревнях, ощутил, что запутался и не в силах понять, была ли моя болезнь излечена лекарствами или тем, что меня простили «братки с горы».
Выздоровев, я стал еще более молчаливым, опасаясь, что в словах кроется опасность. Встретив кого-нибудь на дороге, я приветствовал его кивком головы.
Люди посчитали, что я разучился говорить и стал немым после перенесенной болезни. Мать была убита горем и плакала, отец был до крайности встревожен, только Ян Шучжи тайком радовался.
Через некоторое время в сумерках я шел по околице деревни и услышал, как меня обсуждают несколько стариков.
С сочувствием на лицах они качали головами и вздыхали: «Как жаль, что ребенок стал немым», «Все-таки „братки с горы“ его наказали», «А мальчишка-то сметливый».
— Это вы немые! — вдруг прокричал я так, что стоявшие вздрогнули, после чего разразились смехом. Мать облегченно вздохнула: ее ребенок все-таки умеет говорить. Ян Шучжи, напротив, погрузился в состояние ужаса, он целыми днями смотрел на мой рот, на его лице застыло разочарование.
За несколько дней до того, как мне надо было ехать в город учиться, отец привел меня к реке, где мы сели на каменных плитах. У наших ног струилась вода, в которой резвилось несколько рыбок. Отец долго молчал, а потом заговорил о далеком прошлом. Солнце садилось, заливая все закатной позолотой, лицо отца приобрело красный цвет, казалось, что и дела минувшие тоже покрылись золотом.
— Ты мужичок, — сказал отец, похлопав меня по плечу, я невольно испугался. Мой отец, работавший «босоногим врачом», любил использовать такие слова, говоря о людях, например, «некоторые мужички и бабенки из деревни Сишань-цунь хорошо умеют работать» или «тот мужичок из поселка Дуншань-чжэнь поправился», «те двое мужичков из полицейского участка владеют боевыми искусствами» и тому подобное.
Отец использовал слово «мужичок» в качестве похвалы, про это в деревне все знали. Детям нравилось, когда отец их так называл, я, конечно, тоже об этом мечтал, но до сих пор отец меня так не величал. В его глазах я все еще был ребенком.
В душе я мечтал поскорей вырасти и вынашивал план того, как смогу победить отца, хотел исчезнуть из поля зрения родителя, полного тревог и беспокойств. Во сне я мерился с ним силами — в искусстве врачевания, в физической силе и умении писать… В конце концов он брал верх. Каждый раз, когда я, пробудившись, обнаруживал, что лежу в постели, меня охватывали подавленность и опустошение. Я не мог взять в толк, связаны ли эти эмоции с моим происхождением. Отправившись в поселок получать образование, я постепенно стал забывать былое, оно не напоминало о себе, я учился смотреть на свое прошлое хладнокровно. В моем понимании людские дела в этом суетном мире — это череда радостей и горестей. И вот теперь мне предстояло покинуть свою деревню и отправиться в незнакомый город, жить там подобно орлу, муравью или дереву, никто не будет замечать меня, никому не будет до меня дела. Я буду жить, уйдя в себя, — одна эта мысль была так приятна. Когда мечта уже вот-вот должна сбыться, простота и доброта деревенской жизни начали видеться все явственнее, казалось, в деревне собрано все лучшее, что есть в мирской жизни. Я обнаружил, что мое бегство — это лишь другой путь к намеченной цели.
— Ты вырос и поумнел, пришло время вернуть тебе это. — Отец передал мне пожелтевший конверт чуть дрожащей рукой, в глазах мелькнуло беспокойство. Я не взял конверт и молча смотрел на отца, казалось, что его взгляд выдает коварный замысел. Отец поспешил отвести взгляд и уставился на дикие просторы. Садящееся солнце, всходы, стрекозы и собаки были своего рода фоном нашего разговора, содержащим в себе какой-то намек.
После раздумий отец вынул из конверта рваный лист бумаги и половинку браслета, сунул мне их в руку. Я знал, что это такое, закрыл глаза, сердце словно обдало теплой волной, прошлое снова всплыло перед глазами. Но нельзя было с уверенностью сказать, подлинное ли оно, подлинны ли события прошлого, сохраненные в памяти? Я не был в этом уверен.
— Мужичку надо учиться нести этот груз, — сказал отец, снова похлопав меня по плечу. Я вдруг заметил, что мое плечо выше отцовского, и что на его голове много седых волос. Отец состарился и надорвал сердце в тревогах обо мне! Седины на его голове подобно острым иглам больно укололи меня в сердце, и я почувствовал, что мои глаза увлажнились. Отец смотрел не на меня, его взгляд остановился на реке и был будто раздавлен толщей воды. Куда хотела унести мои мысли эта река, тесно связанная с моей судьбой? Отец, река и когда-то бросившие меня родные стали кусочками мозаики прошлого, ранящего душу. Я стоял на краю минувшего, словно в забытьи.
Бросив взгляд на отца, затем на письмо и обломок браслета, после раздумий я выкинул их в реку. Нефритовый браслет с бульканьем утонул, а письмо опустилось на поверхность воды, сделав несколько кругов в воздухе, и теперь его уносило течением. Наверное, много лет назад мои родные так же выбросили меня? При мысли об этом у меня в груди всколыхнулась радость от осуществленной мести. Я отплатил родным отцу с матерью, которых никогда не видел! Я выбросил то, что осталось от них, и теперь мы квиты.
Отец стоял, опешив, я посмотрел на него с натянутой улыбкой.
Он в ответ так же натянуто мне улыбнулся, краешки его губ слегка дернулись, он сдержался и промолчал. Слегка сжав мое плечо рукой, он поднялся и пошел прочь от берега. Лишь его фигура исчезла из виду, я подскочил с каменных плит и, не снимая одежды, кинулся в воду. Задержав дыхание, я шарил по дну в поисках браслета. Нащупав его, я быстро поднялся на поверхность, затем побежал по течению реки, надеясь поймать плывущее письмо, но его либо унесло ветром, либо оно утонуло. Сжимая в руке половинку браслета, я медленно встал на колени у кромки воды и беззвучно заплакал по никогда не виденным мной родителям.
В тот день я вернулся домой промокший насквозь, отец замер на месте, открыв рот: может быть, он все понял, а может быть и нет. Мать также уставилась на меня, ожидая моих объяснений. Я так и не сказал, что случилось. Но я четко осознал, что с этих пор половинка браслета и былые дела навеки остались в прошлом.
В те годы, когда я учился в городе, мое отношение к бренному миру изменилось. На него повлияла встреча с незнакомкой. В те времена по выходным я часто стоял у ворот учебного заведения и смотрел на незнакомых мне прохожих, которые куда-то спешат. В душе у меня появилось странное ощущение, что люди из потока, мелькающего перед моими глазами, живут в совершенно чужом для меня мире. Разве с деревьями и травами на склонах холмов в родной деревне происходит не то же самое? Они бурно растут, ничего не зная друг о друге, лишь впитывают солнечные лучи. В городе я будто увидел другую сторону жизни, коренным образом отличной от деревенской. Это открытие повергло меня в замешательство. Столько людей живет совсем рядом, но они за всю жизнь ни разу не пересекаются друг с другом. При мысли об этом становится так грустно. Я вновь вспомнил своих родителей. Бросив меня, они растворились в суетном мире, превратившись в незнакомцев на улице, на которых даже не посмотришь, стали такими крохотными и ничтожными. Может быть, они и проходили мимо, но меня не замечали, я их тоже не увидел. Нас поглотила пыль грешного мира, и мы подобно этой пыли несемся, подхваченные порывами ветра.
Я их простил.
Я был уверен, что они так поступили со мной от безысходности, и эта безысходность давно была предопределена трудноуловимой волей судьбы. Я представлял себе то утро бесчисленное множество раз. Если бы тогда мой отец не встал с постели и не отправился к реке и там не обнаружил бы меня, то я бы с ним никогда бы не встретился, давно бы утонул, слившись с потоком, в мире меня бы не существовало, и подавно не появилось такого, как у меня, подхода к осмыслению человеческой жизни. Я хотел бы верить, что у всех событий, будь то тоска или боль обид, есть первопричины, которые были определены в какой-то момент. Но все это превращалось в ничто для стороннего наблюдателя и не имело никакого отношения к несуществующему мне.
В результате таких размышлений я обретал душевный покой.
И вот это внутреннее равновесие было нарушено женщиной, встретившейся мне однажды ранней весной. В тот день солнце было заслонено тучами, отчего казалось мутно-желтым, на земле лежали остатки нерастаявшего снега, свистел такой сильный северный ветер, что люди попрятались по домам и не высовывали носа на улицу, куры и собаки бесследно исчезли. Женщина была одета в черное кожаное пальто и красную войлочную шляпу, в движениях ее рук и поступи сквозило что-то несвойственное жителям деревни. Меня и других детей притягивала и завораживала ее манера держаться. Женщина остановилась передо мной и требовательно смотрела на меня, не отводя взгляд, будто я задолжал ей крупную сумму. Собравшиеся вокруг дети поглядывали на нее и на меня, на лицах было написано любопытство и недоумение. Это меня сильно разозлило, я повернулся и торопливо ушел.
— Мальчик, подожди! Я твоя мать! — вдруг закричала та женщина за моей спиной. Сердце у меня сжалось, тело ослабло и обмякло, так что я не мог сдвинуться с места. Медленно повернувшись, я увидел, что она торопливо меня догоняет, будто опасаясь, что я могу исчезнуть.
— Мальчик, меня зовут Ли Цзинцзин, я твоя мама! — Она нагнала меня, тяжело дыша. Я не знал, что сказать, и холодно смотрел на нее. Она выглядела старше сорока, лицо напудрено, но морщины все равно были заметны. Столь явственно проступившие в этот момент признаки тщательно скрываемого возраста меня ошеломили.
Она продолжала стоять с беспомощным видом, тут налетел ветер и растрепал выпавшие из-под шляпы пряди ее волос. Губы ее дрожали, она ничего не могла произнести, и казалось, вот-вот заплачет. Мое сердце судорожно колотилось, я был охвачен неведомым страхом. Не зная, что сказать, я стал махать рукой, чтобы отогнать собравшихся детей. Они убежали, распевая дурацкие песенки, и быстро пропали из виду на противоположном берегу. На площадке осталась только одинокая собака, смотревшая в мою сторону.
Как это она назвалась моей матерью? Неужели она и есть та женщина, которая бросила меня тогда в реку? Неужели это из-за нее я столько предавался горьким размышлениям? Этого не может быть! Она нерешительно смотрела на меня, и вдруг, о чем-то вспомнив, она вынула из сумки коробочку и держала ее дрожащими руками очень аккуратно, будто это кусочек льда. Она медленно открыла футляр и вынула половинку нефритового браслета, затем передала его мне. Я уставился на эту половинку. Множество воспоминаний было растревожено, голова словно опустела, в ней ничего не осталось, а сердце стучало, я не мог понять, что же такое лопается внутри. Так она и есть моя мать? Да! Нет! Как такое возможно? Мои отец и мать уже давно покинули этот мир. Так кто же она такая, стоит передо мной и утверждает, что она моя мать? Даже если это так, что с того? Казалось, я нашел корень своих проблем и постепенно обрел внутренний покой. Я вернул ей браслет, который блеснул ярким белым цветом, ослепив мне глаза. Откуда в пасмурный день мог появиться такой яркий блеск? Я не стал разбираться и отвел лицо, молча глядя на поросшие лесом далекие горы. Но этот белый свет не унимался, трансформируясь в острый нож, который разрезает одежду и колет прямо в сердце, и из открытой раны начинает сочиться кровь. Я невольно занервничал, испытывая к этой женщине сильнейшее чувство отторжения.
— Вы ошиблись, — холодно сказал я с каменным лицом. Она безмолвно стояла, как провинившийся ребенок, ее руки слегка тряслись, дрожь охватила и все тело. Прошло немало времени, пока она не произнесла трясущимися губами:
— Мальчик, я вчера нашла деревню Наньшань-цунь, твои отец и мать рассказали мне, что ты тут преподаешь.
Разве могли мои отец и мать отправить ее ко мне? Это невозможно! Мое сердце бешено колотилось, меня охватило смятение, будто вот-вот грянет какое-то бедствие, от которого не укрыться. Все детство меня по пятам преследовало это состояние, я никак не мог избавиться от него, и вот теперь оно нахлынуло вновь. Я не желал снова окунаться в печаль, не хотел разговаривать с незнакомкой и потому, развернувшись, направился к общежитию. Не желая отступить, женщина быстро меня догнала.
— Уходите, не утруждайте себя, — сказал я без нотки дружелюбия.
Женщина остолбенела, опять раздался только что стихший плач, от которого мне стало не по себе. Я больше не обращал на нее внимания и быстрым шагом вернулся в общежитие, оставив ее посреди спортивной площадки. Она начала медленно оседать, пока не оказалась стоящей на коленях на мокрой земле, плач постепенно ослаб и наконец стих. Что ей, в конце концов, нужно? Неужели она хочет довести меня до безумия?
С трудом переводя дыхание, я прибежал назад и закричал:
— Что вы, в конце концов, хотите? Даже если считать, что вы моя мать, разве я вас признаю?
Всхлипы женщины резко утихли, ошеломленная, она сидела на земле и растерянно смотрела на меня, затем медленно поднялась и, бросив взгляд на убогое здание, где находились классы, опустила голову и покинула территорию школы. Я смотрел, как она медленно уходит прочь, пока наконец не пропала за склоном горы, и тут мое сердце сжала острая боль.
Неужели она действительно моя мать? Почему она бросила меня в реку? Она не боялась, что я могу захлебнуться? Я зажмурился и прогнал этот внутренний голос: кто бы она ни была, нечего ей врываться в мою жизнь. Я все детство потратил на то, чтобы забыть былое, причиняющее такую боль, и вот она грубо разбередила старую рану только потому, что она якобы моя мать? Даже если это и так, она, считай, меня уже бросила. Какое ей дело до того, существую я или нет? Она вдруг появилась через столько лет и без всяких оснований вошла в мою жизнь. Разве не для того, чтобы вновь бросить меня в реку? Я не находил ответов. Все эти вопросы, как стая обезумевших пчел, с гудением кружились в моей голове, я что есть силы ударил по ней, но пчел было не вытряхнуть. Я добежал до реки и опустил голову в воду, холод пробрал меня до костей и помог очнуться.
Прошло несколько дней, и Ли Цзинцзин опять появилась, в этот раз вместе с моей матерью. Они словно были парой из друга и врага, каждая в руке держала по зонтику. Невзирая на дождь, они обогнули горы и пришли, на их обувь налипли глина и опавшая листва. Они повесили зонтики в коридоре и теперь беззвучно стояли передо мной. Глаза у них искрились любовью и жалостью. Эта жалостливая любовь говорила о том, что души у них широкие, как просторы полей. Но при взгляде на этих двух женщин, которым в жизни пришлось хлебнуть горя, в сердце у меня почему-то ничего не зашевелилось, напротив, мне показалось, что они притворяются, и поэтому я не знал, что сказать. Они тоже хранили молчание и переглядывались между собой. Вокруг стояла мертвая тишина.
— Мам, ты не глупи, меня с реки принес отец, если бы не ты и не он, меня бы не было на свете, у меня только одна мать.
Я смог, наконец, выдавить из себя после долгой паузы слова, обращенные как к матери, так и к Ли Цзинцзин. Бросив на них взгляд, я увидел, что они вначале немного опешили и переглянулись, а затем с тревогой уставились на меня. Во взгляде матери мелькнуло удовлетворение, рот чуть дрогнул, она сдерживала слова. А глаза Ли Цзинцзин выдали с трудом скрываемую растерянность, она закусила губу и тоже молчала. Я перевел взгляд за окно, где было все так же пасмурно и дождливо. Горы и реку скрывал густой туман.
— Дитя, главное, чтобы у тебя все было хорошо, — сказала Ли Цзинцзин, но ее слова были похожи на капли мелкого осеннего дождя, от которых пробирает озноб.
Тебе какое дело, хорошо я живу или плохо? Но я эту фразу не произнес, лишь бросил на нее полный ненависти взгляд, повернулся и направился в сторону поселка, оставив за спиной обеих женщин. У каждой в мыслях было что-то свое. Застыв, они смотрели, как я удаляюсь. Мои намерения прояснились, они же продолжали за меня беспокоиться. Их сын стал вдруг таким безразличным, способным причинить боль другим и самому себе. От безысходности у них в уголках глаз невольно выступили слезы. Они стряхнули с обуви глину и листья и, поддерживая друг друга под локоть, молча отправились восвояси.
Я спрятался за зарослями османтуса и откуда тайком подглядывал, как они удаляются и исчезают за горой, покрытой лесом. Вслед за ними исчезло что-то и из моего сердца. Я сел на корточки и закурил, судорожно затягиваясь; поднимающийся дым смешивался с сыростью дождя. Холодные капли падали за воротник, и меня пробрал озноб. Я думал о том, что одна из этих женщин дала мне жизнь, а другая вскормила и вырастила, без каждой из них меня бы не существовало. То есть обе они были одинаково важны! Мы связаны между собой, как звенья цепи под названием «жизнь»: не было бы их, не было б и меня, но без меня они тоже не встретились бы. Они вдвоем робко пытались найти подход к своему ребенку, но мог ли он это принять? Неужели его сердце превратилось в кусок железа? Либо в его душе накопилось слишком много обид, и туда не проникает тепло, исходящее от родных? Протест, жажда мести и желание действовать наперекор никуда не ушли из его подсознания, он сам не мог в этом толком разобраться. Или это был его образ жизни, основанный на поиске объекта для противостояния? Боль и раны становятся ценой этого образа жизни? Причиняя боль другому, он причиняет ее себе. Зачастую он намеренно ищет, как можно сделать себе больно, извлекая из этого удовлетворение и даже наслаждение. Когда его обуревает хаос подобных мыслей, на глазах невольно выступают слезы. Но ему самому невдомек, в чем причина их появления.
С тех пор Ли Цзинцзин больше не появлялась, а мать все равно приходила за тридевять земель. Между нашей деревней Наньшань-цунь и школой, где я преподавал, стояли несколько гор, а прямой дороги не было. Чтобы проведать меня, мать приходила пешком. Она была уже в возрасте, ноги потеряли былую силу, такие переходы были для нее мучением. Как мне было не волноваться! Из раза в раз я уговаривал ее больше не приходить, говорил, что сам проведаю их, когда будет свободное время. Мать каждый раз обещала, горько посмеиваясь и переминаясь с ноги на ногу:
— Больше не приду, путь слишком дальний.
Но через некоторое время она вновь появлялась, с трудом ковыляя на уставших ногах, чтобы навестить меня, а я негодовал и переполнялся жалостью к ней. Мать всегда находила причину, например, либо приносила мне письмо от сестры, либо говорила, что ищет шаманку, предсказательницу судьбы, или что помогает моему отцу находить лекарственные травы… Я прекрасно понимал, что она страшится меня потерять, что я могу так же неожиданно исчезнуть, как когда-то появился, или стану чьим-то еще сыном. Поэтому она и выдумывала разные причины для визитов. Она замечала тревогу в моих глазах и противоречия в моей душе. Она и надеялась, что я признаю свою родную мать, и опасалась, что я покину ее. Она мечтала, что я буду жить хорошо и спокойно, при этом боялась, что моя жизнь станет хуже, если я уйду. Она слишком меня любила. Мать, с которой у меня не было кровных уз! Я не мог позволить, чтобы дорога ко мне доставляла ей столько мучений. Я потратил месячное жалование на две бутылки хорошего вина, которые подарил главе комитета по образованию, и попросил перевести меня на работу в школу с более удобным сообщением.
— Сяо Ян, сейчас учителей не хватает, сделать это не так-то просто, ты потерпи, дождись, когда придет новый учитель, и тогда я тебя переведу, — сказал глава комитета, поставленный моей просьбой в затруднительное положение.
Он не принял подарок, но почти силком заставил меня остаться на обед. Я знал, что дальше упрашивать бесполезно. Почти увенчавшись успехом, попытка перевестись в другую школу провалилась, и обед не лез глотку. В наши времена всякое дело перерастает в проблему, если нет связей. Все, что мне оставалось, это смотреть на него с укоризной.
— Не смотри ты на меня так. Давай-ка сам попробуешь быть начальником? — Мой пронзительный взгляд вывел его из себя, я бросил на него еще один и ушел. Он явно притворялся беспомощным, так зачем его просить?
Я дошел до конца моста, где наткнулся на Ли Цзинцзин, выглядевшую уставшей. «Эта женщина подобна душе умершего, которая никак не растворится», — мелькнуло у меня в голове. Завидев меня, она сильно смутилась. Я притворился, что не увидел ее, повернув голову в другую сторону. Она подбежала и потянула меня за руку. Я не знал, что сказать, и оттолкнул ее, она покачнулась и упала. Я не стал ее поднимать, отвернулся и пошел дальше.
Ко мне подбежала девушка и схватила меня за руку со словами:
— Ты ударил человека и хочешь просто уйти?
— Ударил, и что с того? Ты из полиции? Не лезь не в свое дело.
— Да, я полицейская и присматриваю за такими, как ты.
— Отпусти!
— Немедленно подойди и извинись!
Я хотел вырваться, но не мог. Она с силой вцепилась в мою руку подобно клещам. Это меня разозлило, я поднял руку и тряхнул ею, она не отпускала, а потянула еще сильнее, в результате я упал вперед. Она прижала меня к земле, поцарапав о нее мое лицо, песок скреб по коже до невыносимой боли. Твою мать, эта девушка действительно была полицейской! И что с того, теперь ты будешь лезть в мои дела?
— Девушка, девушка! Отпустите его, отпустите! Он не виноват, я сама упала по неосторожности, — подбежала Ли Цзинцзин.
Оглядев нас, полицейская поколебалась и отпустила меня. Поднявшись, я окинул ее холодным взглядом, даже не стряхнув пыли с одежды, развернулся и пошел прочь. Я чувствовал прилипший к моей спине жалостливый взгляд Ли Цзинцзин. Да для кого она пытается все это изображать? Не оборачиваясь и не обращая на нее внимания, я ускорил шаг. Я бросил ее на улице, как когда-то она бросила меня в реку. Та деревня, река, черная собака и протянувшийся над горами туман вновь возникли и колыхались перед моим внутренним взором. Я ощутил удовольствие от причиненной этим образом резкой боли и готов был расплакаться.
Я рассматривал людей на улице, дома по обочинам дороги, едущие машины и вдруг почувствовал, что весь огромный бренный мир так близко от меня и одновременно так далеко, он быстро течет и меняется. При мысли об этом я не смог сдержать горький смех, от напряжения из глаз брызнули слезы.
После того эпизода я больше не видел Ли Цзинцзин, а мать перестала наведываться ко мне в школу. Жизнь вернулась в спокойное русло, горы и леса сохраняли неизменное безмолвие. Но в мою душу не возвращался утерянный покой, царивший там хаос не желал отступать, не отпускала опустошенность. Ночами я оказывался в одном и том же сне, в котором видел реку, по ней плыло корыто, внутри него надрывался от горестных рыданий ребенок. Я часто просыпался от звука детского плача и отупело сидел на кровати, за окном стояли темень и одиночество, лишь изредка мелькали светлячки, пения соловья было не слыхать. Вновь перед глазами вставали сцены из детства: я представлял то далекое раннее утро, отца, идущего через тоскливый туман, затем видел, как он с грустью несет меня на руках домой.
И все же почему Ли Цзинцзин решила меня бросить и почему теперь появилась? Я не знал ответа. Какой смысл пытаться найти ответы на эти вопросы? Неужели это повлияет на мое решение простить ее? Да, мне следует поговорить с ней, но для чего? Эта женщина больше не появлялась, я не знал, как ее разыскать, она пропала, словно сон, который даже при желании не вернуть. Я не смог сдержать смешок и решил, что таковы дела суетного мира: зачастую у них нет никаких причин и оснований, и все тут. Я уговаривал самого себя успокоиться и плыть по течению, воображал себя день за днем ведущим уроки с учительской кафедры, восход и заход солнца.
— Твоя мать, та городская женщина по имени Ли Цзинцзин, она совсем плоха, — сказал Ян Шугэнь.
Был вечер, капал серый дождь, Ян Шугэнь появился на школьном стадионе с зонтиком. Я, ошеломленный, смотрел на него, не сразу поняв, о чем речь. Он сказал дрожащими губами:
— Это твоя мать.
У меня в голове словно застучали молотки, в сознании пронеслось слово «смерть». Меня будто что-то резко укололо, я задрожал, все тело пронзила резкая боль. Ноги стали как ватные, я обмяк и упал на колени, не в силах подняться. Как это может быть? Разве она может умереть? Она же моя мать. Как может умереть моя мать? Сколько ей лет? Как она вот так умрет? Голова у меня разболелась, ненависть к матери вмиг исчезла.
— Брат, пойдем в город прямо сейчас! — закричал я.
— Скоро стемнеет, разве успеем? Может, завтра? — отвечал Ян Шугэнь.
— Нет, нет, сейчас! Она же вот-вот умрет, она ж моя мать! — заорал я.
Ян Шугэнь не отвечал; держа зонтик, он поспешил со мной в обход горы. Мы пришли в поселок уже на заре, повсюду царило безмолвие, кругом ни души, лишь колыхались бледные огни фонарей, освещая грязь и глину на дороге. Обеспокоенный, я расхаживал туда-сюда по улице.
— Четвертый, видишь, машин нет, давай останемся переночевать, а завтра поспешим дальше, — сказал Ян Шугэнь.
Не слушая его уговоры, я решил добежать до полицейского участка. В кабинете дежурного горел свет, значит, на посту кто-то был. Я застучал в дверь, вышел дежурный полицейский, и я опешил: это была та девушка, которая повалила меня на землю. С изумленным выражением лица она спросила:
— Так это ты! Пришел заявление подать?
— Нет, хочу попросить, чтобы вы довезли меня до города.
— Довезти тебя? Ты разве не знаешь, который час? Думаешь, мне есть дело до твоих любовных шашней?
— Мне действительно срочно надо.
— Ну говори, какое у тебя срочное дело?
— Да, да! Моя мать скоро умрет, это… та самая женщина, вы ее помните? Мне надо доехать к ней в город, я могу не успеть.
От этих слов сердце больно сжалось, меня бил озноб, и вот-вот полились бы слезы. Я страшно боялся, что она это увидит, и поспешно отвернулся. Девушка молчала, она была поставлена в затруднительное положение. Вошел старший по званию и спросил:
— Сяо Сяо, что случилось?
— Начальник отделения, он хочет одолжить машину до города.
— Одолжить машину?
Он бросил взгляд на меня, затем на нее, не понимая, какие между нами отношения. Девушка устремила взгляд за окно, где сгустилась темнота, из чьих-то окон лились потоки света, подобные хвостам раненых рыб, распластавшихся в одинокой темной ночи. Затем она потупила взор и, встав со стула, сказала:
— Начальник отделения, он мой парень, его мать тяжело больна, он просит меня отвезти его в город.
— Так чего вы ждете? Быстрее поезжайте! Я буду на дежурстве, — ответил начальник.
Он похлопал меня по плечу, жар бросился мне в голову, глаза наполнились слезами. Увидев это, девушка сказала:
— Вот в этом ты силен. Предупреждаю сразу, я обманула начальника отделения, но ты не думай этим воспользоваться, а не то так тебя отделаю!
Я всеми силами сдерживал слезы и последовал за ней по пятам к полицейской машине. Она привезла меня в уездный город к утру, и когда мы прибежали в больницу, Ли Цзинцзин была уже при смерти. Доктор сказал, что у нее рак печени в последней стадии. Я понял, почему она спустя двадцать лет появилась на берегу реки: она хотела увидеть своего ребенка перед смертью. Бросив его, она не знала, сможет ли он ее простить, но, невзирая ни на что, продолжала его искать. Но почему она не начала свои поиски раньше? На пять или десять лет, или даже еще больше? Что же она скрывала? Моя голова распухала от этих вопросов. Она вот-вот умрет и покинет этот мир, и снова меня бросит. Почему она вновь и вновь меня бросает?
Я глубоко раскаивался в том, что не согласился признать ее. Если бы я это сделал, она смогла бы выжить, рассказала бы мне о прошлом, о том, что произошло в то ранее утро, изменившее мою судьбу. О боже, вот она лежит: лицо землистого цвета, дыхание все слабее, кажется, что ее раздавит даже соломина. Вокруг ее постели витает смерть, я ощутил ее дыхание. Вот так наши судьбы разносит в разные стороны река судьбы.
Она очнулась, глазные яблоки чуть пошевелились, глаза приоткрылись, взгляд был мутным. Я сжал ее руку, твердую и холодную, как зимняя ветвь. Я хотел ее утешить и что-то сказать, но опасался ее испугать. Она была слаба подобно упавшему листу, плывущему в потоке, в любой момент его может закрутить в воронку, и он пойдет ко дну. Она меня увидела и узнала, лицо чуть дернулось и замерло. Губы дрожали, дыхания не хватало:
— Дитя, я виновата, прости меня, хорошо?
— Я тебя не виню.
— Дитя, я могу тебя увидеть и этому рада. Только… есть еще твой отец, он состарился, потерял память, он ничего не помнит, даже меня не узнает.
— Не надо разговаривать, побереги силы, я о нем позабочусь.
Обессилев, она замолчала, глаза медленно сомкнулись, через какое-то время вдруг вновь открылись, она проговорила:
— Ты… можешь… назвать меня… разок мамой?
Меня словно что-то пронзило, но я не реагировал, оцепенев, глядя на нее. Надо было назвать, она же моя мать, та самая, что звала меня в снах! Я пошевелил губами, но не мог выговорить слово «мама». На ее лице мелькнула тень улыбки, веки медленно опустились. Ее рука выпала из моей и замерла на кровати. Она перестала дышать! Она умерла! Моя мать умерла у меня на глазах! Мне показалось, что небо вот-вот обрушится, что меня придавит огромным камнем. Я ничего не видел перед глазами, грудь сдавило так, что я не мог дышать.
— Мама! — хрипло прокричал я, но она этого уже не услышала. Она ушла в рай, оставив позади все земные дела и даже своего ребенка. Небо разыграло нас, устроив так, что мы встретились на краю жизни и смерти. Сердце переполняли угрызения совести, которым не было выхода. Я изо всех сил ударил себя. Ян Шугэнь подбежал и обнял меня. Я с силой вырывался, больно укусив его за руку. Он стерпел боль и не выпускал меня, пока я не успокоился.
В течение нескольких дней моя душа словно где-то бродила. Ян Шугэнь помогал с организацией похорон. Моя мать, женщина, родившая меня, превратилась в горстку серого пепла и поместилась в маленькой черной урне. Вот так она исчезла из бренного мира, а чем он был для нее, этот мир? Был ли он воспоминаниями, надеждами или чем-то темным и неясным? Это и есть человеческая жизнь? Если это так, то почему мы испытываем страх смерти? Не из-за того ли, что нам жаль оставить позади радости или чувства к родным? Похоже, что так, а вроде и нет. В моих силах лишь повлиять на бескрайне широкую жизнь, а смерть — это бездонная черная дыра.
Вместе с Ян Шугэнем я поехал в дом престарелых и отыскал там мужчину по имени Оу Чжиган. Он был моим родным отцом, значит, моя фамилия была Оу, а в жилах текла кровь рода Оу. Эти мысли удивительным образом заставили меня почувствовать, что этот посторонний человек мне родной. Незнакомец стоял под баньяном и бессмысленным взглядом смотрел на листья. На что он смотрит, о чем думает? Возникают ли порой в его потерявшей память голове воспоминания о своем ребенке? Мог ли он представить, что его ребенок придет его искать и увезет жить в горы? Он ничего не мог вспомнить и никого не узнавал. Я тяжело переносил мысли, что моя мать умерла, а отец без памяти. Чем его жизнь отличается от смерти? Они оба потеряли чувствительность к бренному существованию, к родственным узам, у них не осталось ни любви, ни ненависти, мир взирал на них обоих одинаково безразлично. Они ничего не помнят, так в чем тогда смысл жизни? Эх, нет! Смысл просто в том, чтобы жить!
В медицинской карте Оу Чжигана я прочитал, что он был из числа образованной молодежи, высланной в деревню, но никаких записей про то раннее утро я не нашел. Они наверняка бросили меня ради того, чтобы вернуться в город.
В кино обычно это происходит так. Нет, звучит плохо. Это не то, что я воображал. Тогда как я себе представляю человеческую жизнь? Я сам себе не решался дать ответ.
Мы с Ян Шугэнем вернулись в деревню с урной и Оу Чжиганом. Урну я бросил в Шрам-реку. Мать наверняка не могла представить себе такое более тридцати лет назад, когда ее ребенок плыл по реке, а через тридцать лет в ней очутился ее прах. Она со своим ребенком существует в одной и той же реке с той лишь разницей, что он жив, а она превратилась в ничто. В этом и состоит жизненная неизбежность? Я не знаю и знать не хочу.
Мои родители не стали винить меня за то, что я привел с собой Оу Чжигана, полагая, что так и надо было поступить. Они радушно приняли этого потерявшего память человека, и стали считать его чуть не членом своей семьи. Лишенный памяти отец, подобно ребенку, каждый день сидел у ворот дома и тупо смотрел на солнце, либо, опустив голову или лежа ничком на земле, разглядывал муравьев. Иногда, испугавшись преследующих друг друга кошек и собак, он мог вдруг завыть. Не зная, как его успокоить, я выводил его за околицу и всегда вел на берег реки. Там мы сидели, глядя на воду, сердце словно омывал прозрачный поток. Наверное, это и было родство между отцом и сыном. Пусть он его ощутить не мог, я чувствовал себя таким живым и настоящим, как будто нашел дорогу после того, как сбился с пути. Отец, не отводя взгляда, смотрел на поверхность реки, в глазах порой зажигался огонек, будто он вспоминал былое. При мысли об этом я испытывал приступ надежды, что память к нему вернется, и он станет нормальным человеком. Сможет ли он в какой-то момент вновь оказаться в тех забытых событиях прошлого? Я испугался при мысли, что обнаружил совсем другого себя, и теперь жадно всматривался внутрь.
Отец видел меня насквозь. Он было задумал вылечить Оу Чжигана, каждый день делал для него отвары, привез из города гору книг по медицине. При виде стараний отца мои радость и воодушевление тонули в угрызениях совести. Отец, вытащивший меня из реки, теперь пытался создать для меня новую линию жизни. Оказывается, у человека она может быть не одна! Я понимал, что накопилось у меня в душе, и слезы заливали мне лицо.
Отец на коне умчался вслед за поездом, скрылся в глубине темного тоннеля и не вернулся.
Такой была его последняя минута перед гибелью, полной пафоса, загадочности, овеянной поэтическим ореолом. Задолго до того я поведал отцу, что через нашу деревню проложили железную дорогу, которая уходит в тоннель, пронзающий величественную гору Хуайшань, — настолько длинный, что и конца ему не видно. Мои слова тогда произвели сильное впечатление на него. В день возвращения папы мы с братом и сестрой спустили его с поезда на руках, затем вместе сели в арендованный микроавтобус и приехали домой. Из машины брат перенес родителя на спине и усадил в инвалидное кресло. Отец долго сидел с опущенной головой, а потом медленно поднял ее.
«Мы уже в Хуайчжуане?!» — бросал он взгляды по сторонам на полуобвалившийся забор и обшарпанные стены строений с черепичными крышами, как будто все еще не веря, что оказался дома. И это никого не удивляло, потому что он не бывал здесь уже лет двенадцать, а то и больше.
То был старый Хуайчжуан. По словам матери, кроме нашей семьи в поселке больше никого не осталось, поскольку сельчане попереезжали «туда». Под словом «туда» мать подразумевала Дукоу в нескольких километрах от нас. С тех пор как поезда стали проноситься через Хуайчжуан, их шум разогнал всех жителей. Когда свистящие составы прилетали откуда-то с севера, земля в деревне начинала дрожать так сильно, что даже собаки забивались в лазы. Люди стали оставлять дома, и деревня постепенно пришла в полное запустение.
Мать накинула отцу на ноги синий шерстяной плед и на пару с братом вкатила его во двор.
В окутанной сумраком усадьбе было темно. Она представляла собой обычный двор, в центре которого стоял дом с черепичной крышей. Справа и слева к дому примыкали две пристройки, а перед ним высился забор, за которым тянулось запущенное поле. Двор зарос травой. На крыше ветер колыхал какую-то растительность. Во дворе царил беспорядок — главным образом из-за сваленных в кучи кож животных. Мать зарабатывала на рис тем, что шила кожаные перчатки для кожевенной фабрики. Она давно отказалась принимать нашу денежную помощь, заявив, что способна содержать себя сама. Более того, мама даже частенько спрашивала у нас с братом и сестрой, не испытывали ли мы финансовых затруднений. В ту пору ей было уже шестьдесят — на семь лет меньше, чем отцу.
Подняв глаза, мы увидели возвышавшуюся за домом каменную насыпь с проложенными по ней блестящими рельсами. Вдоль насыпи ровными рядами росли прямые, как свечи, эвкалипты. Когда-то перед деревьями протекала река. В период ее разливов весь Хуайчжуан и близлежащие поля превращались в водное царство. Теперь же реки не было и в помине. Земля в полях пересохла, исчезли и густые банановые заросли — примерно так же многое уходит из памяти, будто проваливаясь в темную бездну. От этого все вокруг мне показалось незнакомым, и я почувствовал себя одиноким.
Слабоватая умом сестра даже смекнуть не могла, что отцу нашему жить оставалось недолго, и как будто понятия не имела о существовании этого дома, хотя родилась здесь и однажды в детстве чуть не утонула, упав в местный водоем. Сестра с удивлением озиралась по сторонам и энергично рвала росшую во дворе траву. Брат услышал лошадиное ржание, а я уловил запах конского навоза.
— Мама, ты не говорила, что у нас есть лошадь, — заметил брат.
Лошадка стояла в пристройке по левую руку. Ее соорудили не так давно, и поначалу в ней хранили хворост и держали свиней. Теперь здесь жила старая тощая кляча. Покрытая лишаями и нагло облепившими ее полчищами мух, она постоянно облизывала язвы на губах и изредка втягивала в себя высохшие бока.
— Ма! — сказала сестра. — Ведь она сдохнет скоро!
— Я купила его с рук, у одного мясника. Еще немного и пустили бы его под нож. — Мать оправдывалась перед сестрой. — Сама не понимаю, зачем взяла-то. Нет в нем жизненного духу совсем. Ухаживаю только каждый день да болтаю с ним.
— Это конь? — воодушевилась сестра.
— Да, — ответила мать. — Он три года уже у меня. Просто чудо какое-то.
Мать выглядела старее и дряхлее того четвероногого существа. После переезда из города она прожила в деревне двенадцать лет — ровно столько, сколько отец сидел в тюрьме.
— Дайте глянуть-то! — прокричал из комнаты отец.
Ему не терпелось посмотреть на ту клячу. Мать неуверенно подошла к нему, взялась за ручки каталки и попыталась толкнуть. Но ничего у нее не вышло. Я подскочил на помощь.
— Дай мне еще раз попробовать. — Матушка легонько отвела мои руки.
Мать напрягла все силы, — на ее руках выступили вены, лицо покрылось морщинами, — упершись правой ногой в мягкую землю и крепко стиснув зубы, она приложила огромное усилие и сдвинула коляску с места.
Конь потянулся мордой к отцу. Папа инстинктивно отпрянул, но потом медленно поднял правую руку и погладил животному щеки.
— Это мой конь. Вот и встретились старые друзья! — воскликнул отец. Он попытался встать с кресла. Мы с братом кинулись было помочь ему, но мать придержала нас.
Поднатужившись немного, наш старик, держась на дрожащих руках, наконец приподнялся. Он выглядел так, будто в его груди билось сердце рвущегося на просторы скакуна.
— Ты давно уже должен был встать, — сказала мать. То были первые ее слова отцу после двенадцатилетней, а то и больше, разлуки. Все происходившее было нам в диковинку. Отец тоже не знал, как быть дальше. Он вытянул ноги, опираясь на руки, встал с каталки, сделал несколько шагов по галерее и остановился в конце. Впервые за полгода папа оставил коляску и прошел самостоятельно.
Только он был слаб. Недавно отец перенес третий сеанс химиотерапии. После нее начались проблемы с легкими, но, несмотря на это, теперь он стал более самостоятельным.
«Это еще хорошо, что у меня рак легких», — говорил мне старик. Ему не хотелось дальше торчать в больнице. Чем быть залеченным до смерти там, он предпочел дожидаться конца в родном доме. Уже много лет прошло с тех пор, как мать покинула мужа и перебралась сюда. Все эти годы отец ни разу к ней не приезжал. Он почти забыл, что здесь его дом. Забыл, как до девятнадцати лет трудился в здешних полях, как дед бранил его на чем свет стоит за лень и плохую работу.
Отец не нашелся, что сказать матери в ответ. Она уже давно не питала к нему никаких чувств, ведь папа больно ранил ее. Много лет назад они развелись и стали как чужие. К слову сказать, вторая его жена исчезла куда-то уже на второй год пребывания отца в тюрьме. Одни люди говорили, что она сбежала в Пекин, другие вроде бы видели ее в Чэнду. Но для нас она перестала существовать.
Папа всматривался в конец галереи, усердно выискивая взглядом что-то давно знакомое.
Галерея выходила на участок необработанной земли. За ним возвышалась горка хлама из полусгнивших балок, черепков и камней. Там же росли две маслины, а между ними — мушмула с птичьим гнездом. «Какая большая куча!» — удивился отец.
Сестра кормила коня травой. Безучастная ко всему мать стояла рядом с пошатывавшимся отцом, готовая в любой момент подхватить его, если он начнет падать.
Быстро надвигались сумерки. Вдруг сзади раздался короткий пронзительный свист. От неожиданности отец потерял равновесие и, словно подкошенный несуществующим ветром, стал падать, но бдительная мать ловко направила его зад в кресло.
Пронесся состав. Его синие вагоны с темными окнами один за другим промелькнули в южном направлении и исчезли, поглощенные длинным тоннелем, словно провалились в ад.
«Эх, сколько душ потащил с собой этот поезд», — промолвила мать.
Брат работал в коммерческой фирме и, несмотря на низкий доход, вечно был сильно занят. Он уехал в город уже на следующий день, оставив нас с сестрой. Сам я недавно потерял работу и пока не горел желанием пускаться на поиски новой. Что до сестры, она вообще никогда не работала, поскольку была так глупа, что не годилась даже для простейшего занятия. Ей все время помогал брат. Матери не терпелось поскорее выдать ее замуж — хоть за крестьянина, лишь бы хорошо к ней относился. Лет двенадцать назад с этим проблем не возникло бы: тогда никому и в голову прийти не могло, что ей не удастся найти порядочного мужа. Но теперь время другое. Отец не думал ни о чем: ему было наплевать даже на собственную жизнь. Он и так знал, что дух смерти поджидает его где-то рядом. Смерть из тюрьмы последовала за ним в больницу, с ним же села в поезд, приехала в Хуайчжуан и теперь стояла за нашими спинами. Я мог расслышать ее неровные шаги: она подкрадывалась как шпион, следовавший за нами по пятам. Отец тоже их слышал: он постоянно оборачивался в ее сторону и, смерив взглядом, презрительно сплевывал.
После лечения и отдыха отец постепенно восстановил силы и, судя по всему, воспрял духом. Каждый день он поднимался рано — даже раньше, чем просыпалась кляча. Сидя в коляске, он наблюдал за хлопотавшей матерью. Смотрел, как она собирала овощи, кормила коня, стирала, разводила огонь и готовила пищу, развешивала на заборе сушиться зеленый горошек и соленые овощи. Отец многократно порывался помогать ей, но мать все время отказывалась. На ее страдальческом лице я читал жалость, грусть и негодование. Не находившему себе занятия старику дни казались невероятно долгими. Единственное, что он мог делать, — дожидаться наступления сумерек.
Каждый вечер проезжал поезд. Один за весь день.
Когда начинало темнеть, скалистые горы вокруг деревни обрамлялись золотым светом. Первое время морфий отцу вкалывал я, но потом этим стала заниматься мать. Когда она вводила раствор, папа крепко сжимал ее трясшиеся пальцы, опасаясь, как бы она не вогнала иглу слишком глубоко. После процедуры успокаивал маму, легко поглаживая ее худую и смуглую руку. А потом произносил: «Теперь все в порядке, можно идти». И нетерпеливо устремлялся в сторону железной дороги по тропинке вдоль зарослей перед домом. С усилием делая каждый шаг, он громко топал, тяжело дышал, время от времени спотыкался и едва не падал. Но богатая растительность выручала его: ухватившись за траву, он самостоятельно взбирался на насыпь.
В тот вечер отец шел по тропинке вдоль путей. Мы с сестрой тащились следом. Мать стояла на цыпочках перед забором и пристально смотрела в нашу сторону. Ее лицо выражало беспокойство, но она не произносила ни слова. Едва поспевавшая за нами сестра остановилась и замерла в ожидании поезда. Она как будто раньше нас уловила его звуки. Когда со стороны железной дороги донесся шум двигателя локомотива и грохот вагонов, сестра прежде времени заткнула уши. Я кричал ей, но она уже впала в состояние шока, ничего не слышала и учащенно дышала, высоко вздымая полную грудь. Против ожидания отец продолжал идти вперед, не оборачиваясь и ускоряя шаг, будто соревновался с поездом. И хотя он несколько раз пошатнулся, все же удержал равновесие. Я боялся, как бы он не растянулся на путях. Но отец даже не замечал опасности.
Сначала поезд пронесся мимо сестры, а потом — в десяти сантиметрах от меня. Он едва не зацепил папу и чуть не снес его порывом ветра, сорвавшим с него кепку и забросившим ее в густые заросли. Однако старик как будто и не заметил этого: он стоял твердо, как истукан. Состоявший из сорока двух вагонов состав показался ему бесконечным. Папа махал рукой, но ни один пассажир не обратил на него внимания, никто даже не бросил взгляда в его сторону. Решив, что поезд и люди в нем слишком уж надменны, отец обиделся и крикнул: «Чтоб вы сдохли!»
То было злейшее ругательство, которое мы когда-либо слышали от него. Поезд исчез в тоннеле. И вновь воцарилась тишина. Наконец сестра убрала руки от ушей и подбежала к нам. Ее лицо было бледным — явно от пережитого испуга. Отец прикрикнул на нее: «И чего ты струхнула?» В действительности же у него самого мелко дрожали ноги. Понурившись, сестра топталась в нерешительности и, как глупая ослица, не могла понять, что делать дальше.
— Чего вы тут стоите? — заорал на нас отец. — Ступайте, приведите ко мне коня!
Я не представлял, как нам быть. Мы втроем продолжали стоять у железной дороги, не двигаясь с места. Сгущались сумерки.
На следующий день вечером отец привел на железную дорогу коня. Тот упирался, не желая приближаться к путям. Сестра хлестала его по крупу и понукала, давая понять, что отступать некуда. Папа остановил коня, затем стал обходить его и осматривать. Он как будто прикидывал, сможет ли взобраться верхом, и явно колебался. Поезд прибыл по расписанию. Жуткий грохот страшно напугал животное. Прежде чем состав поравнялся с ними, скакуна словно ветром сдуло с насыпи — лишь копыта засверкали.
— Да разве это конь? Прямо-таки мышка! — разочаровался отец. — И зачем твоя мать кормит эту мышь?
Сестра бросилась вдогонку за удравшим конем. Тот вбежал в заброшенную усадьбу. Помнится мне, в ней когда-то жил помещик Пан Четвертый, но потом там поселили дюжину семей. Теперь же дом стоял полуразрушенный, будто пережил землетрясение.
Отец продолжал ругаться, изливая негодование и сожаление. Следующего поезда предстояло ждать целые сутки, а это для него было равносильно году.
Вдруг по путям к нам подошла какая-то женщина. Я еле узнал ее.
— Мэр! — она учтиво поприветствовала отца.
Отец в недоумении уставился на нее.
— Я — Гуйфан, — представилась она.
Внезапно лицо моего родителя просияло. Он хлопнул себя по лысой голове и сказал:
— Вспомнил! В тот год, когда я уезжал из Хуайчжуана, ты вышла замуж за местного и приехала сюда. Где ты сейчас живешь?
Гуйфан ответила:
— Сначала я жила в доме помещика Пана Четвертого, а несколько лет назад переселилась в новый дом в Дукоу.
— Очень хорошо! — похвалил отец.
— Цзэсю просила меня подыскать вашей дочери жениха. У меня есть один на примете. Очень даже подходит ей, — сказала Гуйфан. — Я пришла поделиться с Цзэсю этой новостью.
Цзэсю — это моя мать. Отец сказал:
— Что ж, здорово!
Пока они беседовали, со стороны дома Пана Четвертого донесся грохот — как будто там рухнула стена.
Затем из дыры в заборе выскочил конь и поскакал в сторону нашего дома.
Гуйфан продолжала:
— Мэр, тогда я уж не пойду к Цзэсю. Решим на том, что завтра приведу к вам жениха, чтоб вы посмотрели на него. Если придется по нраву, есть предложение в конце месяца свадьбу сыграть.
Отец ответил:
— Отлично!
Гуйфан все с тем же почтительным видом развернулась, перешла железную дорогу и скрылась за ней.
Забеспокоившись о сестре, я побежал к ней. Она лежала, придавленная рухнувшей на нее стеной, из-под которой выглядывали только ее белые ноги. Прибежала плачущая мать и с остервенением бросилась разгребать завал. Она хотела было позвать людей, но ее призывы о помощи лишь одиноким эхом гуляли по пустому дому.
Тело сестры было уже бездыханным. Она никогда не задумывалась ни о жизни, ни о смерти.
Отец не находил себе места; его побледневшее лицо не выражало никаких эмоций.
А тот чертов скакун смотрел на нас и ржал, словно был ни при чем.
Осознав, что сестры больше нет, я почувствовал боль и одиночество. Несмотря на то что в ее гибели виноват был конь, я нисколько не сердился на него. Каждый день отец приводил его на железную дорогу, имитировал громыханье проходящего состава и таким образом тренировал, взращивал в нем храбрость и пренебрежение к поезду. Но я совершенно не понимал смысла поступков папы. Я думал, что он, изводя животное таким образом, мстит ему. Поэтому во время этих мероприятий ходил за ними с нескрываемым удовольствием. Лошадка заменила мне сестру, стала спутником, скрашивавшим мое одиночество тихими и безмятежными днями. Старания отца не прошли даром: впоследствии, когда проходил настоящий поезд, конь больше не пугался, как раньше. Он спокойно поднимал морду и наблюдал, как проносился состав, едва его не касаясь. Вихрь от поезда развевал его бедную гриву, а сам он стоял, не шелохнувшись, полный безразличия. Отец торжествовал. То был его последний успех.
Но отец не собирался останавливаться на достигнутом и начал приучать коня скакать вдоль путей. Сам отец никуда не бежал, он лишь руководил, а я следовал его указаниям. Сев на коня верхом, я махал плеткой и гнал его на юг. Животное разгонялось по тропинке и неслось в сторону тоннеля.
— Давай, еще поддай! — кричал сзади отец. Ему хотелось, чтобы конь обогнал поезд.
Но конь не мог скакать быстрее — не позволяла слишком узкая дорожка, усыпанная камнями и поросшая густой травой.
Отца не устраивала одна только скорость. Он обливался по́том, его лицо искажала гримаса боли. Но он терпел.
Я чувствовал устремленный на меня сзади укоряющий взгляд матери. Когда до тоннеля оставалось совсем немного, отец звал меня обратно.
Я возвращался. Тогда взобраться на коня пробовал папа, но как он ни старался, у него не получалось. И вовсе не потому, что конь был слишком высоким или строптивым, а оттого, что отец все еще оставался слабым, и проходящий поезд мог запросто сдуть его. Это подрывало веру папы в себя, и он впадал в апатию.
Мы с мамой в такие моменты осознавали, что жить отцу осталось совсем недолго.
Однажды ночью папа не мог заснуть от жуткой боли. Он кричал, как кабан, которого пырнули ножом. Мать вколола ему большую дозу морфия и дала анальгетик, только тогда он понемногу успокоился. Посреди ночи я съездил за доктором. Тот осмотрел его, покачал головой и поскорее уехал, отказавшись брать плату за визит.
На следующий день пришли несколько сельчан. Кого-то я знал, кого-то нет. Все они уважительно величали отца «мэром». В действительности папа давно уже им не был. Он не имел ровным счетом ничего. В городе у него не осталось родных. Денег на лечение — тоже. Поскольку мы с братом жили бедно, обладавший упрямым и чудаковатым нравом старик не желал селиться у нас. Двенадцать лет назад пошел слух, будто отец нарушил закон, и его в наручниках отправили в тюрьму. В одночасье наше семейство словно провалилось в пропасть: как наш двор, оно пришло в упадок и запустение. Сельчане из Дукоу приходили повидаться с ним и в последний раз засвидетельствовать свое почтение. Одни из них были обязаны отцу, для других он ничего не сделал, третьи шли, только чтобы поддержать мать. Два или три человека состояли с нами в родстве. Обессилевший отец сидел в инвалидной коляске, дружелюбно приветствовал посетителей и благодарил за визит. Я заметил, как в уголках его глаз сверкали слезы. Мать накинула ему на плечи тонкое пальто и что-то тихо прошептала в ухо. Папа скромно говорил сельчанам: «Простите! Потревожил вас! Столько хлопот вам доставил!»
Одетый в свежую одежду, с белым и чистым лицом, отец сидел в центре гостиной комнаты прямо напротив железной дороги. В воздухе стоял аромат рисовых колосьев. Сквозь разросшуюся вокруг пышную зелень с трудом проглядывала белизна эвкалиптовых столбов. Посетители один за другим говорили отцу слова поддержки. Но всем было понятно, что это всего лишь формальность. Но кто-то искренне проявлял заботу о матери. Мать в ответ особых эмоций не проявляла, как будто вовсе не нуждалась ни в чьем внимании. Она проводила гостей. Когда наступил полуденный зной, отцу стало тяжело дышать. Мама обтерла его влажным полотенцем. Старик стонал от боли, а я не знал, куда себя деть.
Матушка ничем не могла облегчить страданий отца, обратный отсчет времени которого уже начался. Она всячески суетилась вокруг него, хотя прекрасно понимала, что его боли не унять никакими протираниями, тем не менее продолжала делать все возможное.
«Устаешь из-за меня! Столько хлопот причиняю тебе!» — сокрушался отец, хватая мать за руки.
Не зная, что сказать в ответ и молча слушая его извинения, мама чуть наклонялась к нему и приобнимала. Когда она поднимала голову, в ее глазах стояли слезы.
«Ни о чем другом вас не прошу, — молил отец, — дайте мне только, пока еще не стемнело, проститься с вами, сесть на коня и ускакать отсюда».
Отец не шутил. Он всю жизнь был таким — упрямым и своенравным, не отступавшим от своих планов. Мама дала ему добро. И он стал готовиться к прощанию с нами. Папа велел мне сложить его личные вещи, письма, записную книжку и составленное им в тюрьме покаянное письмо. В нем старик не забыл упомянуть о своих заслугах и достижениях, о том, как в девятнадцать лет присоединился к революции, как три года партизанил и возглавлял «Красный казацко-кавалерийский полк», как сражался в Хуайхайской битве[102], во время которой был тяжело ранен, как руководил работами по строительству Чжилюской железной дороги[103], как сохранял порядок в двух городах, которыми руководил… При этом он всего лишь мимоходом коснулся своих ошибок, как будто в свете его свершений они вовсе не заслуживали упоминания. Он велел мне собрать вещи в узел и сжечь. Потом вытащил из кармана пальто его с мамой свадебное фото. Снимок был пожелтевшим, порванным, с нечетким изображением. «Фотографию тоже спали», — махнул рукой отец.
Когда я выполнил все его поручения, уже наступили сумерки. Я вывел клячу из конюшни. Папа, поддерживаемый матерью, вышел из дома и направился к железной дороге. Путь по ухабистой тропинке казался долгим и утомительным. Высокая трава и кусты почти полностью скрывали родителей. Я с конем раньше их достиг железнодорожного полотна и ждал. Мое сердце стучало от жуткого волнения, потому что поезд уже вот-вот должен был прибыть, а мы еще не были готовы.
Отец с трудом вскарабкался на насыпь. Дрожа, он подошел к коню и стал беспомощно осматривать животное, казавшееся в сравнении с ним огромным. Он попробовал взобраться ему на спину, но ничего не вышло. Совместными усилиями мы с матерью взгромоздили его на коня, но у папы не было сил, чтобы сидеть твердо и держать поводья. Он покачивался и рисковал в любой момент свалиться. Матери ничего не оставалось, как держать его за ноги.
— Вот что, — скомандовал отец, прижавшись к лошадиной холке. — Привяжите меня!
Мы сделали, как он просил: крепко-накрепко привязали его к коню, превратив их в единое целое, — и были уверены, что старик уж точно не свалится. Конь тоже был готов по первому зову ринуться вскачь. Вдруг дорога задрожала, издалека донесся гудок локомотива, с грохотом и свистом приближался поезд.
— Прощайте! — сказал папа, сдержанный и вместе с тем полный внутренней уверенности. — Наконец завершится мой путь.
Поезд стремительно летел: казалось, он несся быстрее обычного. Отец освободил руки и принялся изо всех сил лупить коня:
— Но! Чертов конь! Скачи быстрей!
Конь помчался по тропинке вдоль дороги как сумасшедший, будто состязаясь с составом. Мы были довольны его скоростью, но боялись, что он вот-вот свалится от усталости.
Отец помахал нам рукой.
Я тоже помахал ему. Неожиданно мать бросилась за ним со всех ног. Не имея времени на раздумья, я тоже побежал следом.
Скакун держал скорость из последних сил. Он так рвался к победе, что ничуть не отставал от поезда, а перед тоннелем даже оставил позади целых три вагона. Это заслуживало восхищения!
Конь, отец и поезд одновременно влетели в длинный темный тоннель.
Я понятия не имел, что может быть там, в конце тоннеля, и не представлял себе, куда подевался папа.
Но я знал наверняка, что на следующий день поезд вернется, а отец — уже никогда.
В пятьдесят лет мать объявила:
— Поживу немного отдельно.
Вот все, что она сказала, четко и ясно. Почему ей вздумалось пожить отдельно, где она собирается жить, мать не сказала, и это было совсем на нее не похоже. Я не могла припомнить, чтобы мать хоть однажды сама выбрала, что ей делать; она была как вещь, принадлежавшая каждому из нас, но только не самой себе. Наверное, втайне мы так и считали: и отец, и трое моих старших братьев, и я сама, — и такая жизнь казалась нам привычной: матери словно самим Небом было назначено служить мужу и детям, и она ни на минуту не прекращала исполнять эту роль. О своем решении мать сообщила во время ужина. За большим обеденным столом нас было девять: отец, трое братьев, две невестки, племянник с племянницей и я. Если вместе с матерью, то десять. Но… Как объяснить? Пожалуй, с тех самых пор, как я себя помню, мать никогда не ела с нами. Кто-нибудь все время гнал ее на кухню то за ложкой, то за перцем, то за соевым соусом, то за уксусом, и так без конца. Поэтому матери ни разу не удалось спокойно поесть, она поминутно бегала между кухней и столовой, а потом и вовсе перестала садиться за общий стол.
Объявив о своем решении, мать застыла на месте с палочками и чашкой в руках, наверное, ждала какого-то ответа. Но за столом будто и не слышали ее слов, все были заняты едой и разговорами о том, кто в деревне какой дом строит и кто какую технику купил. Тут племянник громко пукнул, младшая невестка смерила его брезгливым взглядом, который не ускользнул от старшей невестки, матери племянника. Эта склочница давно хотела с нами разъехаться, а тут совсем обозлилась: не обращая внимания на свекра, отшвырнула палочки, подхватила сына на руки и вышла из-за стола. Мой старший брат был из подкаблучников, тоже отставил чашку и палочки, но отец, дернув шеей, гаркнул: «Куда?» Он считал, что плясать под женину дудку так же гадко, как семью на весь мир позорить. Брат вернулся за стол, но то и дело поглядывал на дверь. Наконец уставился на мать:
— Пошла бы да посмотрела, что там.
Я заметила, что материна рука с чашкой дрогнула, но сама она не двинулась с места.
Теперь-то домочадцы заметили мать. Но я ручаюсь, что ее первые слова все пропустили мимо ушей.
Отец вспылил:
— Никак померла? Поди глянь, что там.
Мать только шевельнула губами и ушла на кухню. Больше она к нам не вышла. Тем вечером на столе царил настоящий бардак: всюду валялись грязные палочки, чашки и блюдца. Отцу было не с руки устраивать скандал при невестках, и он ходил по дому чернее тучи, уверенный, что в мать вселился бес. В конце концов мне пришлось убирать со стола вместо нее. И всю ночь из-за стены, где была комната матери, слышался шорох, словно она до самого утра что-то ворочала и перебирала.
Спозаранку мать ушла и целый день не возвращалась, а дома все встало с ног на голову. Пол никто не подмел, свиньи, куры, утки и собаки остались некормлеными, ни о завтраке, ни об обеде никто не позаботился, а невестки похватали своих детей и разошлись по родителям. Семья наша затрещала по швам. Отец словно с цепи сорвался, пинками раскидал все лавки и табуретки в доме. Никто не знал, куда подевалась мать. Казалось, она и на улицу-то никогда не выходила: стоило окликнуть из любой комнаты, и она вырастала перед нами с покорным и немного испуганным лицом, держа в руках то, зачем ее звали.
Увидав, какой переполох творится у нас дома, соседка, тетушка Юй, объявила: «Мама ваша на Бамбуковом острове, землю рыхлит!» Ни отец, ни мы с братьями не могли взять в толк: зачем матери вздумалось там что-то рыхлить? Отца словно лихорадило. Он погнал нас к Бамбуковому острову, по дороге даже побледнев от злости. Ясно было, что матери несдобровать, но мы за нее почти не беспокоились: и я, и братья выросли под ее тихий плач и давно к нему привыкли. До чего же страшная сила — привычка!
Тут надо бы рассказать про нашу деревню. С четырех сторон ее окружает вода: река под названием Юцзян течет-течет и вдруг ровно посередине разделяется на два рукава; рукава эти огибают кусок плодородной земли на тысячу дворов, а потом снова сливаются в одну реку. На этой-то земле и стоит наша деревня. С большого моста через Юцзян она кажется заплаткой на речном русле. Конечно же, мост стоит выше реки и деревни, но однажды случилось большое наводнение, и Юцзян так разлилась, что переправа ушла под воду, а деревня нисколько не пострадала, только перечные грядки по берегам немного подтопило. По словам ученых, наша деревня расположена на плавучем острове, и когда уровень воды в реке повышается, остров, словно лодка, поднимается вместе с водой — как бы река ни разливалась, деревню нашу она не потопит. Сельчане не больно-то верят ученым, ведь если так, получается, будто наша деревня плавает по воде все равно что тыква-горлянка. Такую любым штормом унесет, не говоря уж о наводнении. Несусветный вздор! Что бы там ученые ни говорили, никому из деревенских не приходила мысль уехать с этой опасной земли, качавшейся на водах Юцзян. Бамбуковый остров появился так же, как и деревня, только он был намного меньше: всей земли два-три му[104], и та галькой усыпана, а Бамбуковым остров прозвали из-за росших на нем крепких деревьев. От деревни до острова было рукой подать: в сухой сезон взрослые могли перейти на другой берег вброд, вода и до пояса не доходила. А летом, в разлив, переправлялись на бамбуковом плоту. С тех пор, как я себя помню, Бамбуковый остров принадлежал нашей семье, но как это получилось, я не знаю. Наверное, никому из деревенских просто дела не было до этого клочка песка вперемешку с галькой. А галька на Бамбуковом острове была чудо как красива: попадались даже разноцветные голыши, омытые рекой до гладкого блеска. На Бамбуковом острове стояла деревянная хижина, ее построили отец с братьями. Раньше наша семья много лет разводила на острове уток, и ту хижину мы прозвали утиной сторожкой. К тому времени птиц мы давно не держали и грядок на Бамбуковом острове не разбивали. Отцу с братьями теперь было не до острова: они взяли в наем пару сотен му земли на косогорах за деревней и засадили их лекарственной травой под названием яшэдань, дело это оказалось прибыльным.
Почему матери вздумалось рыхлить землю на Бамбуковом острове?
Мы издалека увидели струйку белого дыма на том берегу, она подрагивала над почерневшей шиферной крышей. Отец обернулся и сердито взглянул на нас, словно спрашивая, как это понимать. Но мы помалкивали: никто не знал, что задумала мать. Нас разделяло метров тридцать речной воды, стояло лето, и переправиться на остров можно было только на плоту. Но наш бамбуковый плот, много лет пролежавший без дела, теперь был причален к Бамбуковому острову. Мы видели деловитую фигурку матери на том берегу, она то выходила из хижины, то ныряла обратно, словно хлопотливый муравей. Вот затащила внутрь какие-то камни и тут же вынесла на спине подгнившие бревна, пнула деревянную дверь: наверное, ей не понравилось, что дверь опять закрылась, когда ее не просили. Мать с головой ушла в работу и ничего не замечала, ей было невдомек, что мы наблюдаем за ней с другого берега. Я заметила, что бамбуковые деревья на острове разрослись еще пышнее, а в их листве порхали ликующие птицы, они будто радовались тому, что на безлюдном Бамбуковом острове наконец-то появился человек.
Отец бросил на меня сердитый взгляд, я спешно выступила вперед и крикнула:
— Мам!
Мать замерла у дверей, посмотрела в нашу сторону и забежала в хижину, словно нас и не было. Я обернулась и в замешательстве уставилась на отца с братьями. Парни озадаченно переглядывались, отец по-прежнему был чернее тучи. Я снова позвала мать, но на этот раз она даже не выглянула из хижины, словно заснула. Наш выход к реке заинтересовал односельчан, поливавших грядки у берега. Не зная, что приключилось, они побросали кадки, ковши и столпились вокруг, выспрашивая у нас, в чем дело. Отец даже побагровел, — для него не было издевательства хуже. Задыхаясь от злости, он процедил:
— Что тут интересного? Расходитесь, прочь, прочь! — А нам махнул: — Быстро домой, не хватало еще перед соседями позориться.
Пришлось нам убраться восвояси.
Скоро вся деревня знала, что мать ушла из дома и поселилась на Бамбуковом острове. Прячась от насмешливых и недоумевающих взглядов, отец почти не показывался из дому. Целыми днями он беспокойно бродил по комнатам, как зверь по клетке, но сделать ничего не мог. Братья почти все время проводили в поле: травы нельзя было бросать без присмотра. Дома остались только мы с отцом, я должна была ухаживать за свиньями, утками, курами, кормить собак, а еще готовить себе и отцу. Попробовав мою стряпню, отец отшвырнул палочки и заорал:
— Это для людей сготовлено? Соль нынче бесплатно раздают? С закрытыми глазами солила?
Я в долгу не осталась:
— Если невкусно, готовь сам, я тебе не мама.
Отец уставился на меня и, явно не зная, что возразить, хлопнул по столу:
— Скажи, что твоя мать удумала? А?
Я только глаза закатила. Нас, детей, было четверо, и я боялась отца меньше всех. Порой мне казалось, что он только притворяется грубым и упрямым, а вообще такого бесхребетного человека еще поискать надо, я даже думала, что на самом деле отец у матери под каблуком.
В те дни мать несколько раз наведалась домой. Однажды взяла полмешка риса, немного масла и соли, две чашки, палочки для еды, а еще пару старых ненужных кастрюль и сковородок. В другой раз, под вечер, вытащила из курятника за домом какие-то трухлявые доски, наверное, думала использовать их на острове вместо кровати. С тех пор как мы начали выращивать травы, денег в семье прибавилось, и отец часто покупал что-нибудь в дом. Мы беззаботно радовались новым вещам и никогда не задумывались, куда пропадают старые. Теперь мать о них вспомнила, достала из-под кровати, из кладовой, с чердака. Она перетаскивала этот хлам на Бамбуковый остров, как муравьи переносят свой муравейник, — по частям. Мать с невозмутимым видом ходила мимо нас то с тем, то с другим, а мы помалкивали. Ведь она уносила из дома одно старье, кто подумал бы ей возразить? Не припрячь она когда-то эти вещи, их давно бы раздали соседям, такой был характер у отца. А он теперь молча сидел в своем кресле, с язвительной ухмылкой наблюдая, как мать снует туда-сюда.
В последний приход мать забрала черную кошку, полюбившую спать, свернувшись клубочком, у нее в ногах, и бамбуковую циновку, распухшую от набитой в нее одежды. Вот так наша мать и ушла жить на Бамбуковый остров. Тетушка Юй время от времени передавала новости. То мы узнавали, что мать была на рынке и купила там несколько цзиней[105] сала. Потом — что пару дней назад она взяла у тетушки Юй в долг триста юаней и купила сотню утят, у берега спустила их на воду, сама на плоту переправилась на остров и оттуда кричала утятам: «Ди-гага, ди-гага!» Тетушка Юй даже изобразила неумелый материн клич, а потом понурилась и пробормотала: «Тридцать лет ваша мама прожила в деревне, а говорить так и не выучилась».
Тетушка Юй хотела сказать, что мать так толком и не научилась местному наречию. Когда матери исполнилось девятнадцать, бабка купила ее в жены моему отцу; говорили, мать была родом из Хэбэя. В нашей деревне таких женщин хватало: те, кому не по карману жениться на местной, приобретали себе невесту в чужих краях и привозили домой. Одни девушки и сами были рады, что их купили, дали выбраться из нищеты, других привозили силой. Не знаю, как обстояло дело с матерью. Из-за особого расположения нашей деревни почти все женщины, оказавшись здесь (хоть по своей воле, хоть насильно), как положено, рожали и растили детей и никогда не возвращались в родные края. Рассказывали, будто одну женщину из Шэньси заманили в деревню обманом; увидав, что новая семья живет в нищете, да и муж не красавец, она среди ночи сбежала из дома, как воришка. Бедняга позабыла, что деревню от большой земли отделяет почти пятьсот метров речной воды: прибежала на берег, да так и обмерла. Провыла у переправы до рассвета и вернулась в мужнин дом, там ее ко всему прочему еще и поколотили. Без разрешения мужниной родни паромщик дядюшка Гуан не пускал привозных жен на судно, а то хлопот потом не оберешься: вдруг она переправится на тот берег и сбежит, тогда семья мужа чего доброго подожжет его паром. Дядюшка Гуан перевозил только тех, кто жил на острове больше десяти лет, такие женщины давно смирились: дома ждет выводок ребятишек, и захочешь, да не убежишь.
На моей памяти мать всегда была неразговорчива, особой ласки мы с братьями от нее не видели. Почти все время она проводила дома, присматривая за детьми и хлопоча по хозяйству. Впрочем, матери жилось лучше, чем другим привозным женам: ей не нужно было работать в поле. Бабку нашу я не застала, но, говорят, она была женщиной суровой и учила отца одной науке: не давай жене высовываться. «Высовываться» — значит самой решать, что сказать, как жить и на что тратить деньги, словом — почти все. И ни за что нельзя раскрывать душу перед женщиной, тем более привозной. Наверное, наставляя своего сына, бабка позабыла, что сама она тоже женщина. Похоже, моя мать не давала отцу поводов для беспокойства, мыслей о побеге у нее не было, она вообще редко выходила из дому, хотя отец давно разрешил ей переправляться на пароме, чтобы ездить на рынок.
Тетушка Юй тоже была из привозных, они с матерью хорошо ладили, как-никак больше двадцати лет жили по соседству. Тетушка Юй часто приходила со своего огорода к дверям нашей кухни поболтать с матерью. На местном наречии они обе говорили не чисто, в каждом слове слышался отзвук говора их родных мест. Это словно клеймо: со временем ты и сам о нем позабыл, а оно по-прежнему тут как тут. Мать и тетушка Юй обращались друг к другу «сестрица», беседовали о житейских делах и ничем не отличались от остальных деревенских женщин. Только иногда я замечала, как они вдруг замолкают на полуслове, в такие секунды их лица становились задумчивыми и печальными. Потом резкий крик петуха или собачий лай выводил соседок из оцепенения, мать и тетушка Юй тревожно взглядывали друг на друга, будто только что очнулись от сна, и тут же отводили глаза — казалось, они обе знают что-то, но молчат. Я никак не могла понять, что же с ними такое.
Мать переселилась на Бамбуковый остров, но я часто видела, как тетушка Юй идет к задней двери нашей кухни со своего огорода. На полпути она вспоминала, что матери здесь больше нет, и понуро брела к себе.
— Что творится с моей мамой? — однажды спросила я тетушку Юй. Она покачала головой, лицо у нее сделалось таким серьезным, что я даже испугалась. Наконец наша соседка вздохнула и туманно ответила:
— В пятьдесят познаешь волю Неба[106]. Состарившись, боишься умереть на чужбине.
Как-то вечером отец отправил меня на Бамбуковый остров проведать мать. К тому времени она уже полмесяца жила отдельно. Братья, казалось, не видели ничего страшного в том, что мать перебралась на остров, и совсем перестали бывать дома, объясняя это тем, что там теперь никто им не готовит. Отец сказал, что все они — скоты, и вид у него при этом был такой, словно он всегда очень ценил жену. А вот мне казалось, что братья у отца и научились ни во что ее не ставить.
На самом деле я знала, что вечерами отец ходит к реке и смотрит оттуда на Бамбуковый остров. Иногда он подолгу сидел на берегу. Песок там порос низким колючим кустарником, таким густым, что ребенок мог укрыться в нем с головой. Отец приходил к берегу, выбирал куст и садился за ним, прячась от чужих глаз. По вечерам из хижины на Бамбуковом острове виднелся слабый огонек керосиновой лампы: там не было электричества. Мерклый свет ложился на хрустальную гладь реки, и к отцу по воде тянулась туск лая дорожка. Иногда мать выходила из хижины, за ней следовала длиннющая тень, падавшая от света керосиновой лампы. Она шла по бледному берегу к реке, набирала воды в ведро и возвращалась обратно. Отец сидел в кустарнике, не сводя глаз с одинокой хижины на одиноком острове, и порой приходил домой далеко за полночь. Не знаю, о чем он думал там, на берегу, в темноте. По утрам я часто видела на стуле его куртку, впитавшую речную сырость.
— Ходил посмотреть, жива ли еще, — объяснял он мне.
Вечер тогда выдался знойный. Я пришла к реке, неся с собой белый алюминиевый ящичек для еды. Внутри лежали четыре рисовых колобка, обернутые свежими лотосовыми листьями. Их дала мне тетушка Юй. Узнав, что я собираюсь на Бамбуковый остров проведать мать, она загодя замочила рис, выварила его, скатала в колобки, сбрызнула смесью соевого соуса и кунжутного масла и обваляла в жареном фарше, потом завернула колобки в свежие лотосовые листья — пахло из ящичка замечательно. У нас в деревне такие колобки больше никто не готовил, а в родных местах тетушки Юй это было традиционное угощение. На нашем острове встречались блюда изо всех уголков страны: привозные жены, такие как моя мать, везли из родных краев местные рецепты. А вот мать никогда не готовила нам то, что ели у нее дома, она словно хотела начисто позабыть прошлое и жила, не оглядываясь назад.
Стояло самое начало лета, время сезона дождей еще не подошло, иначе река поднялась бы как на дрожжах. Пока еще можно было кое-как дойти до Бамбукового острова вброд, а вот через месяц-полтора — едва ли. У того берега я увидела плот, привязанный синей нейлоновой веревкой к вбитому в землю деревянному колышку. Я не помнила, чтобы раньше на берегу был такой колышек. Когда отец или кто-то из братьев переправлялись на остров, они просто вытаскивали плот на берег, никогда не оставляли его в воде. Мать рыхлила землю за домом. Ее фигурка с мотыгой показалась мне какой-то слабой, а движения — неумелыми. Потому-то она и не выходила работать в поле. Кошке, которую мать взяла из дома, казалось, очень нравится на новом месте, она с озорным видом носилась по острову и совсем не походила на ту противную вальяжную лентяйку, которой я ее помнила. Я хотела было крикнуть матери, чтобы она приплыла за мной на плоту, но вдруг заробела: мать может и не послушаться. Эта мысль очень меня огорчила. Заметив, что я присела на песок закатать штанины, деревенские уставились на меня со своих грядок. Я бросила туфли на берегу и ступила в реку. Вода на отмели была теплая, я видела гальку на дне, видела, как снуют под ногами причудливые рачки, головастые, но без хвостов. Нежные темно-зеленые водоросли легонько щекотали мне икры. Я ступила на поросший мхом камень, поскользнулась, и меня качнуло назад, — хорошо хоть колобки не полетели в реку. Я крепко сжала теплый белый ящичек и вдруг поняла, как важна для меня эта ноша, — даже слезы на глаза навернулись: ведь я несу матери еду. Я не могла вспомнить, когда в последний раз делала для нее что-нибудь доброе. Только теперь я поняла, как много значит для нас мать. От моей бабки отец научился держаться с женой начеку, жить в постоянной тревоге, как бы она не сбежала. Его настороженность со временем превратилась в привычку, которая незаметно повлияла и на братьев, и на меня. Я не могла припомнить, чтобы кто-нибудь из нас за все эти годы хоть раз что-то сделал для матери.
Почти добредя до того берега, я окликнула мать. Получилось испуганно, как у ребенка, который вот-вот утонет и зовет маму. Из зарослей бамбука выскочила кошка и замерла у воды, громко мяукая: то ли радовалась мне, то ли пыталась прогнать незваного гостя. Мать обернулась, на ее сумрачном против света лице читалось недоумение: она явно не ожидала увидеть меня на берегу. Отложив мотыгу, мать пошла навстречу, вытирая руки о нарукавники. Ее вежливо выраженное удивление очень меня задело, хотя вообще-то у матери всегда было такое лицо, просто раньше я этого не замечала.
— Случилось что? — спросила мать. Она стояла на прибрежном песке и смотрела, как я выхожу из реки, заметила ящичек у меня в руках и встревоженно предупредила: — Мне здесь всего хватает.
Ясно было, что, раз ей всего хватает, видеть она меня не хочет, да и братьев с отцом тоже.
Я огорченно сунула матери алюминиевый ящичек, нагнулась и раскатала штанины. Они насквозь промокли и противно облепили ноги.
— Тетушка Юй передала. Меня отец послал, проведать. — Я сухо объясняла, зачем пришла, ожидая, что мать по крайней мере побеспокоится из-за моих сырых штанин, но она молчала. Когда мать открыла ящичек, ее худое лицо на миг будто посветлело, а меня кольнула совесть: наверное, надо было взять для нее что-то из дома, пусть она ничего и не просит, хоть бутылку сурепного масла…
Мать разбила на острове две большие грядки, на целый му. Из влажной земли пробивались нежные желтые ростки, наверное, капусты. Еще мать срубила пару бамбуковых деревьев и соорудила позади хижины загон для птицы, там пушистые утята с озябшим видом жались друг к другу. Мать сказала, что утят у нее ровно сотня. Я глядела на грядки и на утят и понимала, что она нескоро к нам вернется. Следом за матерью я зашла в хижину, прибранную так же чисто, как бывало у нас дома. Всюду стояли старые, знакомые вещи. На дрова для стряпни мать пускала топляк, который собирала на отмели; у очага из больших валунов лежала аккуратная поленница. У нас на кухне даже плита была облицована кафелем, и готовили мы без хлопот, на газе. Но казалось, хозяйка вовсе не замечает, до чего же убога ее хижина, и судя по тому, в каком порядке содержался старый скарб, жилось матери куда лучше, чем я представляла. Она выложила колобки тетушки Юй в щербатую миску и поставила ящичек на скамейку рядом со мной, но не дала его мне в руки и не предложила угоститься. Я чувствовала, что между нами нет той непринужденной близости, которая должна быть у матери и дочери; раньше, дома, я никогда этого не замечала. Кажется, с тех пор, как я выросла, мы никогда вот так с ней и не сидели — тихо, рядышком. А про братьев и говорить нечего.
— Сколько ты намерена здесь жить? — спросила я мать. После разлуки мне стало будто неловко звать ее мамой, хотя дома я никогда не стеснялась этого слова. И, точно маленький сердитый ежик, я колола мать своим вопросом.
Она снова вытерла руки о нарукавники, взглянула на меня и ответила:
— Здесь хорошо.
— Ты домой не собираешься? — Во мне шевельнулся гнев.
Мать молчала. Я почувствовала, что мы с ней совсем чужие, я никогда не знала, что у нее на душе.
— Братья не бывают дома, жены их разошлись по родителям, отец злой как черт. Я каждый день ему готовлю, хожу за птицей, — гневно отчитывала я мать.
Она тихо сидела против меня с таким бесстрастным лицом, словно мои слова вовсе ее не касаются. Хотя так оно и было, ведь дома все и всегда решалось без нее. Что она могла поделать?
Я снова заговорила:
— В деревне думают, что мы тебя выгнали.
По ее лицу скользнуло беспокойство:
— Нет, я сама ушла.
— Никто не верит, — отрезала я. — Дома все было в порядке, но с нами тебе не жилось, сбежала на этот проклятый остров!
Едва разжав губы, мать проронила:
— Угу.
Вот и все, сказала и тут же опустила голову; понятия не имею, что это значило. Она была так безмятежна, что я поняла: разговор у нас не сложится, я скоро не выдержу и закричу. Я вышла из хижины. Яркий свет, отразившись в реке, ударил в глаза, я отпрянула назад и чуть не наступила на старую кошку, которая все это время сидела у дверей и внимательно слушала разговор. Мне захотелось посмотреть на грядки, недавно мать вскопала новый участок на отмели.
— Что здесь посадишь? — спросила я, поднимая с земли мотыгу.
Мне казалось, что тех двух грядок со всходами уже должно быть довольно, урожая с них хватит матери на целый год. Я опасалась, что если она всю землю на острове вскопает и засадит овощами, то останется тут навсегда; для нашей семьи это стало бы и страшно, и нелепо.
Вместо ответа мать протянула мне пустой ящичек из-под колобков. На секунду я лишилась дара речи, а потом вспылила:
— Чертова старуха, прогоняешь меня? — Вырвала ящичек у нее из рук, отшвырнула мотыгу. — Я уйду, а ты сиди на своем острове и не возвращайся! Здесь и помирай! — Мой крик был полон злости.
Я не думала, что поступаю дурно, почти все дети в нашей деревне вот так бранили своих матерей, дерзили им. Кипя от возмущения, я зашагала к реке, на берегу даже штанины не стала закатывать, так и пошла в воду.
— Сяояо, Сяояо, садись на плот, — позвала мать.
Слышно было, как она развязывает веревку, как гребет позади меня на плоту, но я, не оглядываясь, брела к тому берегу, где стояла наша деревня. Мать быстро меня нагнала, но я и не подумала залезать к ней, слишком была сердита.
— Сяояо, забирайся скорее, — растерянно звала мать, а я будто и не слышала, знай себе рассекала воду: хуа-ла, хуа-ла!
Дальше мы молча переправлялись через реку, она на плоту, я вброд. Тихая вода вокруг нас растревожилась, волны побежали к берегу. Наверное, выглядели мы с матерью уморительно. Люди на грядках побросали свои дела и уставились на нас, и это очень ранило мою гордость. Я быстро добрела до берега, подобрала туфли и, не оглядываясь, побежала домой. Только вскарабкавшись на насыпь, я посмотрела на реку: плот так и застыл у берега, мать тихо стояла на нем и глядела на меня. Неприкаянный Бамбуковый остров, окруженный водой, одинокая хижина на острове, старый плот посреди реки, а на нем худая фигурка матери, растерянная, беспомощная, — я едва не спятила от этой картины.
Дома я чуть не плача сказала отцу, что мать тронулась умом. Он сидел в кресле и — невиданное дело — молчал, глядя в одну точку из-под полуприкрытых век, и мне показалось, что теперь все в нашей семье стали ненормальными.
С берега было хорошо видно сочную зелень на материных грядках. Утята, резвившиеся в реке, точно желтые помпончики, набрали почти по цзиню веса. Мать жила на острове уже целый месяц. Перевезя туда все необходимое, она больше не приходила домой, словно начисто забыла свою семью, и с головой погрузилась в работу на грядках и уход за утками. За это время я еще дважды бывала у нее на острове, приносила рис. Оба раза я добиралась до острова вброд. Потом наступило лето, пошли дожди, вода на отмели постепенно поднималась и доходила почти до пояса, но дни становились все жарче, и теперь мокрые штанины были мне нипочем. Обычно я сидела на острове с матерью, пока штанины совсем не высохнут. Иногда мы вместе пололи сорняки на грядках; рапс у нее вырос славный. А порой я сидела под бамбуковым деревом и играла с кошкой. Кошке было не очень-то со мной интересно: кувыркнется пару раз за лакомство, а потом бежит на берег смотреть за утками. Я больше не заговаривала с матерью о ее уходе из дома. Хотя я по-прежнему не хотела мириться с тем, что она бросила нас и поселилась на этом проклятом острове, но… Как объяснить? Мать всегда была такой одинокой, и если на острове ей жилось хоть немного веселее, я не возражала. Обратно мать переправляла меня на плоту, я прыгала с плота на берег и прощалась: «Я пошла!» Она ласково кивала в ответ. Братья тоже раз навестили мать на острове, рассказали ей, что на поле с травами работы невпроворот: летом посевы заливает дождями, плодятся вредители, в такое время с поля отлучаться нельзя. Уходя, братья хотели оставить матери немного денег, но она не взяла. Пару раз к нам домой заглянули невестки с детьми, забрали что-то из одежды — тоже переселялись к братьям на поле. Отец ни разу не был на Бамбуковом острове, а когда я возвращалась оттуда, ни о чем не спрашивал. Он стал неразговорчив и к домашним делам остыл, точь-в-точь как старик, что ушел на покой и скучно доживает свой век. Но мне, наоборот, казалось, что теперь он больше похож на настоящего отца, сама не знаю почему. Деревенские уже прямо спрашивали нас, чаще всего меня: «Что такое с вашей мамой?» Я отвечала: «Ничего, просто выращивает на острове уток, первая партия вот-вот на продажу пойдет». Деревенские мне не верили, но сами тоже не могли понять, что у матери на уме. Только тетушка Юй, встречая меня позади дома, встревоженно просила почаще бывать на острове. Мне очень не нравился озабоченно-скорбный вид, который она принимала; у матери тоже бывало такое лицо, правда, нечасто.
Как-то утром отец в волнении заскочил на кухню:
— Мама сегодня овощи на продажу везет, скорее звони братьям.
Я ничего не поняла. Он вытаращился на меня, рявкнул:
— Чего стоишь? Звони давай! Пусть пригонят машины.
Тем утром на берегу наше семейство будто разыгрывало какую-то дурацкую пьеску. Отец, братья и я на двух пикапах приехали к реке и стали ждать, когда мать переправится к нам с Бамбукового острова. Мы видели, что на плоту, причаленном к тому берегу, лежат две корзины, доверху нагруженные овощами, видно, мать встала пораньше и собрала урожай. Она неторопливо отплывала от острова, а мы выстроились по эту сторону реки. Вид у отца был торжественный и взволнованный, словно ему предстоит какое-то очень важное дело. Вдруг мать заметила нас и остановила плот, она озадаченно смотрела на нашу компанию, не понимая, что мы задумали.
Отец нетерпеливо крикнул ей:
— Греби сюда, поможем овощи довезти.
Услышав слова отца, деревенские на грядках дружно расхохотались. Подумать только: два пикапа, отец и четверо взрослых детей ждут мать, чтобы загрузить в машину пару корзин с овощами и переправить их на пароме на рынок, — смех да и только. Мать смотрела на нас с плота, казалось, ее терзает какая-то затаенная боль, о которой и не расскажешь. Потом это выражение медленно сменилось возмущением, она развернула плот и поплыла назад, к Бамбуковому острову. Ни отец, ни мы с братьями такого не ожидали, и люди на грядках больше не смеялись, а растерянно смотрели, как мать правит плот по реке. Мы молчали: фигурка матери на удаляющемся плоту превратилась в твердый отказ, который очень нас ранил.
— Старая дура, еще и кобенится, — пробормотал отец. Мы с братьями растерянно стояли на берегу, отец махнул нам и сердито бросил: — Домой! Пусть сама позорится.
Тем утром я помогла матери спустить корзины с плота на берег, дальше она донесла их на шесте до пристани, села на паром и переправилась на большую землю. Корзины были претяжелые, но мать наверняка выручила за них всего несколько монет.
С тех двух грядок мать чуть ли не через день собирала пару корзин на продажу. Иногда я приходила на остров помогать, мыла овощи, раскладывала их по корзинам. Отец посчитал, что мать ездила с овощами на рынок шестнадцать раз, не знаю, откуда он это взял. Нам с братьями хотелось, чтобы мать поскорее сняла с грядок весь урожай: может, тогда-то она и вернется домой. Овощи понемногу вызревали, но оставались еще утки: неугомонная стая резвилась в реке, расплываясь в разные стороны, словно стебли в камышовом веере; нам издалека было слышно их довольное кряканье.
Однажды ночью разбушевалась гроза. Тьму за окном то и дело разрезали быстрые яркие молнии, вспышку догонял резкий треск грома, на улице вдруг становилось светло, будто сейчас не ночь, а день, и я видела, как за окном все трепещет на ураганном ветру. Хлынул ливень, было слышно только, как бушует непогода, и одни эти звуки нагоняли страх. Отец включил свет во всем доме и забарабанил в мою дверь:
— Спит в такой час! Вот же сукина дочь! — ревел он.
Я открыла: отец был полностью одет, даже резиновые сапоги не забыл.
— Что такое? Уже и поспать нельзя? — буркнула я себе под нос.
— Спать в такую грозу? Вода поднялась! Там сто лет никто не жил, разве крыша выдержит? Скорее звони братьям! — перескакивая с одного на другое, напустился на меня отец.
— Ночь на дворе, да еще гроза, как они переправятся? Братья не приедут, — сказала я. — А если и приедут, что они могут сделать?
Я тоже разозлилась: отец не иначе как свихнулся.
— Бестолочь! Сказано тебе звонить, так звони! — Он скрежетал зубами от гнева.
Я вернулась к себе, оделась и вышла в гостиную. Отец тем временем достал все зонты и дождевики, которые только были в доме, и ждал меня с пятью зонтами наготове, разыскал даже детский солнечный зонтик моего племянника, размером не больше крышки от кастрюли. Под пристальным отцовским взглядом я набрала номер старшего брата. Он взял трубку, и из телефона раздался пугающе громкий треск, а за окном в тот же миг полыхнуло белым. Наверное, брат был где-то совсем близко: на том конце тоже слышался шум дождя и перекаты грома.
— Сяояо, мы у переправы, но на ваш берег никак не попасть, паром не ходит. Этот каторжник Гуан нас ни за что не повезет, — гроза, опасно. Как вы там? — кричал из трубки брат.
— Мы с папой дома, — выкрикнула я в телефон.
Наверное, отец догадался, в чем дело, накинул дождевик и зло выругался:
— Сукины дети! Ни на кого надежды нет.
Как будто это мы с братьями виноваты во всем, что приключилось дома!
Застегнув дождевик, отец поспешил к дверям. Молнии за окном поминутно резали темноту. Я положила трубку и бросилась за ним.
— Братья приехали к парому, скоро дядюшка Гуан их переправит. Они дадут ему хорошую цену, но придется немного подождать, — соврала я, белые всполохи за окном не на шутку меня испугали. Отец оглянулся, недоверчиво посмотрел на меня.
— С чего мне тебя обманывать? Не веришь — сам у них спроси!
Я знала, что он не будет звонить братьям. Нужно было задержать его ненадолго: как знать, вдруг гроза вот-вот пойдет на убыль? Отец вернулся в гостиную, не снимая дождевик, сел за стол. А буря и не думала стихать, снова и снова сверкали молнии, грохотал гром.
Мы с отцом молча сидели в гостиной. Каждый из нас понимал, что тревожит другого, но оба избегали говорить об этой тревоге, она словно превратилась в глухую боль, которую мы с ним делили. Неподвижная поза и широкий черный дождевик делали отца похожим на одно из тех чучел, что осенью отпугивают воробьев на заливных полях. Казалось, на него обрушилось большое несчастье, я никогда не видела его таким жалким. Он чутко прислушивался к грозе за окном, но я знала: гудка братова пикапа мы не услышим, разве только случится чудо. Мы просидели так минут сорок; теряя терпение, отец то и дело посматривал на меня. Я не знала, как его утешить. На сердце было горько, но к горечи примешивалось и торжество: я была уверена, что это он виноват во всех напастях, которые обрушились на нашу семью. Буря не стихала, и в конце концов терпение отца лопнуло. Он вскочил и в ярости зашагал к дверям: наверное, понял, что я ему соврала. Когда он распахнул входную дверь, из темноты вдруг вырвался яркий свет фар, он несся на нас, озаряя плотную завесу дождя. Даже не знаю, сколько братья выложили дядюшке Гуану, чтобы переправиться с большой земли.
Отец повел нас к берегу, братья шагали по бокам, каждый держал по фонарику. Мы шли сквозь грозу, то и дело грохотал гром. В ту ночь в деревне не горел ни один огонь, и даже собаки притихли. До берега было еще далеко, но уже был слышен страшный рев разбушевавшейся реки. Не говоря ни слова, мы дружно прибавили шаг. У насыпи шум водоворота заглушал звуки грозы; фонари братьев освещали струи дождя, пологом повисшие вокруг, но на месте Бамбукового острова мы видели только непроглядную тьму. Вода в реке быстро поднималась и уже затопила немало грядок на нашем берегу. Теперь казалось, что деревню от Бамбукового острова отделяет целая пропасть воды.
— Выключайте фонари, выключайте! — орал нам отец.
Братья погасили фонарики, и мы старательно вглядывались туда, где лежал остров, надеясь, что в темноте увидим свет в окошке хижины. Ничего мы не разглядели. Всполох очередной молнии на миг озарил одинокую хижину среди ливня, казалось, она так далеко от нас, и остров теперь будто уменьшился, было похоже, что его вот-вот снесет быстрым течением. Наши сердца обливались кровью.
— Кричите! Что, языки отнялись? — проорал отец.
Братья снова включили фонари, мы подступили к ревущей реке еще ближе.
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
Охрипшими голосами мы снова и снова звали мать. Мы не знали, долетят ли наши крики сквозь шум реки и дождя, услышат ли их в хижине на том берегу. Мы кричали, кричали, и вдруг братья дружно умолкли, наверное, поняли, что, как ни кричи, — все впустую. Глядя на яростно ревущую под ногами реку, я едва не разрыдалась, толкнула отца:
— Старый дурень, это ты во всем виноват, ты прогнал маму на остров! Лучше бы сам туда ушел! Пусть бы тебя смыло рекой, старый болван! Чтоб ты сдох!..
Застыв, как камень, отец глядел на клокочущую воду. Не знаю, о чем он думал. В темноте старший брат попытался оттащить меня в сторону, я стряхнула с себя его руку и обрушилась на парней:
— Растяпы, придурки, трусы! Стойте и смотрите, как маму уносит вода! А я пойду ее искать…
Я наконец разрыдалась, ноги уже понесли меня в бурлящую, словно кипяток, воду. Никогда еще мать не была мне так дорога. Братья крепко вцепились в меня и не пускали дальше.
— Сяояо, Сяояо, ну-ка, смотри, у мамы свет загорелся, смотри скорее! — крикнул средний брат.
Я тотчас умолкла и перестала вырываться, вытаращила глаза и с ненавистью уставилась на Бамбуковый остров. Если брат обманул, я церемониться не стану: возьму и сброшу его в эту чертову реку. Не спуская глаз с Бамбукового острова, мы кричали:
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
И правда, из окна хижины брезжил свет, почти не видный в густой пелене дождя. Заметив этот слабый огонек, мы едва с ума не сошли от счастья.
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
— Ма-ма!..
Мы кричали и сигналили матери фонарями. Огонек на острове стал ярче, наверное, она зажгла еще несколько свечей. Мы не знали, почему мать зажгла свет: услышала наш зов, или в хижине протекла крыша, или решила посмотреть, целы ли ее спесивые утки. Не важно, ведь теперь мы поняли, что мать невредима, и этого было довольно.
Мы еще долго стояли на берегу, промокнув до нитки. Буря пошла на убыль, и горошинка света на Бамбуковом острове засияла ярче, она горела, не гасла. Наверное, мать услышала, как мы зовем ее, и светила нам из окна. Мы напряженно, жадно вглядывались в тот огонек, и никто не предлагал вернуться домой. Когда гроза почти стихла, отец собрался уходить: наверное, от холода и сырости ему стало невмоготу, да и волноваться теперь было не о чем. Он скомандовал нам:
— Домой!
Голос у отца чуть заметно дрожал, но звучал спокойно. Под утихающим дождем мы зашагали прочь от проклятой реки.
Когда мы вернулись домой, непогода почти улеглась. Утром я проснулась, в окно бил яркий солнечный свет, и только сырая одежда, сваленная на стуле в углу, напоминала о страшной ночной грозе. Я тут же подумала о матери, оделась и вышла из комнаты. Братья уже встали. На самом деле мы толком и не спали — так, прилегли на пару часов. Парни курили, сидя за столом в гостиной. Я проворчала:
— Опять расселись и ждут, когда я приготовлю. Я вам не нянька.
— Папа варит лапшу, — сказал старший брат, скосив глаза на кухонную дверь.
Я так и застыла на месте. Тут отец крикнул из кухни:
— Идите есть! Или ждете, что я вам на стол подам?
— А мог бы и подать, мама всегда так делала, — крикнула я в ответ.
Отец вышел из кухни, вид у него был — и смех и грех: чтобы сварить кастрюльку лапши на газовой плите, он и фартук надел, и нарукавники, а на ноги нацепил прозрачные пластиковые галоши, в которых мама убирала за свиньями. Видно, кухня казалась ему очень опасным местом.
— Я вам не мама. Ваша клятая мама теперь на этом чумном острове, — сердито ответил отец. К нему стало возвращаться обычное настроение, словно он начисто позабыл, каким жалким был вчера ночью. Мы растерянно переглядывались, не понимая, почему отец никак не успокоится.
Поев разваренной лапши, мы с братьями снова пошли к реке, отец остался дома. С берега мы сразу увидели мать. Она раскладывала одежду и одеяла на омытых дождем и нагревшихся на солнце голышах, — видно, крыша хижины протекла. Нас пронзила жалость: как же мать пережила вчерашнюю ночь?
Я не выдержала и крикнула:
— Мама!
А река все ревела, мутные волны неслись прочь, и какого сора в них только не было! По такой взбесившейся воде еще пару дней нельзя переправляться на плоту.
— Сяояо… — Мать обернулась, посмотрела на нас, шум реки донес ее слабый голос. Я знала, что мать тоже не спала эту ночь, и едва не расплакалась, услышав ее. Братья радостно потирали руки и смеялись, как дураки.
На третий день после грозы река наконец отступила, и затопленные грядки показались из-под воды. Повсюду была речная грязь, овощи сгнили. Но деревенские давно к такому привыкли и почти не расстраивались.
Братья снова были заняты на поле; говорили, что буря погубила много посевов. Через три дня после грозы, вечером, мать забралась на плот и, осторожно ведя его по реке, приплыла за мной. Едва забравшись на плот, я взмолилась:
— Мам, возвращайся домой!
Она правила плот и долго ничего не отвечала.
— Утки все целы, ни одна не погибла, — наконец с облегчением сказала мать. Она явно избегала говорить о возвращении домой.
— Я тебя домой зову, ты что, до смерти здесь будешь жить? — Я все никак не отставала.
Мы спрыгнули с плота на мягкий песчаный берег Бамбукового острова. Мать привязала плот к колышку и ответила:
— Продам уток, а там видно будет.
Я с болью смотрела на нее. Слышать уже не могла об этих утках, но решила потерпеть еще немного.
После того разговора я едва ли не каждый день бывала у матери на острове, она все пропалывала сорняки на грядках. Овощей почти не осталось, и непохоже было, что мать собирается разбить и засеять новую грядку. Я радовалась: если она не будет ничего сажать, значит, скоро вернется домой. Надо только запастись терпением и подождать еще немного. Вот наберут болтливые утки еще полцзиня — цзинь веса, тогда мать их всех скопом продаст, и наша семья заживет по-старому.
— Мам, — позвала я.
— М-м? — Мать, не поднимая головы, пропалывала грядку.
Мне очень хотелось спросить, зачем она ушла из дома и поселилась на острове, но почему-то казалось, что ответа я не получу.
— Что ты купишь, когда продашь уток?
— Ничего не куплю. Раз вырастила, надо продать.
— Если тебе что-то нужно, скажи папе, он тебе не откажет…
— У меня все есть. — Мать вдруг оторвалась от прополки и улыбнулась мне. — А ты что-нибудь хочешь? Скажи, я куплю.
— У меня все есть. — Я тоже улыбнулась.
— Правда?
— Правда!
На самом деле я не посмела бы тратить деньги, которые мать выручит за уток.
Мы замолчали; склонив голову, мать пропалывала грядку, потом обила сорняки от земли и бросила в загон. Ну и жирные выросли утки!
Через два базарных дня мать собралась продавать птицу. Отец снова велел братьям пригнать пикапы к берегу и ждать там. Деревенские опять подняли нас на смех, но в этот раз нам было все равно. К тому же теперь мать продавала целую стаю резвых уток, тут мороки куда больше, чем с овощами, ей могла понадобиться наша помощь. Но мать оказалась не так проста: она вовсе не собиралась везти птиц на рынок, вместо этого разыскала пару ресторанчиков, где подавали жареную утку, связалась с их владельцами и пообещала дать хорошую цену, если они сами приедут на берег и заберут товар. Мы с братьями только подсобили немного, пока покупатели грузили клетки с птицей в машины, а толком не помогли. За уток мать выручила почти пять тысяч юаней, она стояла с пачкой денег в руках, и я видела в ее глазах слезы. Мы с братьями очень удивились: нам казалось, что мать вовсе не из тех людей, что любят деньги. Потом она дала каждому из нас по сотне, братья долго отказывались их принять. Но мать улыбалась, просила: «Мама вам деньги никогда не дарила, возьмите». Держать эти купюры было так странно, мы будто снова вернулись в детство. Еще мать попросила меня передать тетушке Юй те триста юаней, что брала в долг.
Покончив с утками, она снова забралась на плот и отправилась на Бамбуковый остров. Мы с братьями бессильно смотрели на этот ветхий плот, а он отплывал все дальше и дальше.
— Мама, ты же обещала, что продашь уток и вернешься домой! — обиженно крикнула я вслед.
— Возвращайтесь пока без меня.
Мы постояли немного на берегу. Старший брат догадался:
— Наверное, маме нужно собрать вещи. Завтра утром придем ее встретить.
Мы вернулись домой, и отец велел нам приниматься за уборку, начисто вымести и вымыть все и в доме, и во дворе, а братьям сказал позвонить невесткам, чтоб возвращались домой вместе с детьми.
На другой день спозаранку всей семьей мы торжественно пришли к реке, но оказалось, что бамбуковый плот уже стоит у нашего берега. Ясно было, что мать ушла с острова, вот только мы не видели, чтобы она вернулась домой. Братья с отцом торопливо столкнули плот в воду, я тоже запрыгнула, и он едва не перевернулся.
В хижине все было как раньше: и одежда матери осталась нетронута, и кошка посапывала, свернувшись клубочком в ногах постели, на полу у кровати стояла кошкина миска, доверху наполненная едой, рядом лежали кусочки мяса. Все оставалось на месте, кроме самой матери.
— Мама, наверное, поехала на рынок, — предположил старший брат, но отец ничего на это не ответил, велел нам с братьями возвращаться домой, а сам остался на острове ждать маму.
С того дня отец безотлучно живет на Бамбуковом острове. Он, как и мать когда-то, разводит там уток, выращивает овощи, я часто приезжаю к нему на плоту: то рис привожу, то масло, — но ему почти ничего не нужно. И до того, что происходит дома, ему дела нет.
Тем утром мать ушла с Бамбукового острова и больше не возвращалась. Кто-то в деревне говорил, будто видел, как она садилась на паром, но пассажиры того парома уверены, что матери с ними не было. Братья собирались поехать на поиски, раз за разом выспрашивали у отца, где жила мать до замужества, старший брат даже велел нам встать перед отцом на колени, но тот как воды в рот набрал. Он уложил всю одежду, которую оставила мать, в деревянный сундук и убрал его под кровать в хижине. Каждый год после сезона дождей он достает ее вещи и раскладывает на солнце, словно мать отправилась в дальний путь, но со дня на день должна вернуться.
Люблю смотреть на солнце со дна реки.
Наберешь полную грудь воздуха, нырнешь и, обняв валун на дне, смотришь на небо.
Полотном голубого шелка оно мягко колышется перед глазами, а солнце через воду уже не сверкает, а приятно поблескивает, как светильник во сне. Хочется задремать под светом этого светильника, но это никак не возможно, потому что скоро дышать будет нечем, воздух заканчивается, грудь вот-вот разорвется. Я выскакиваю на поверхность, как рыбка, которая ищет спасения от погони в другом мире, и глаза болят от яркого света.
Но это ощущение длится лишь мгновение. Чуть отошел от реки, и все исчезло: и колыхание голубого шелка, и светильник во сне, и спасающаяся от погони рыбка.
Гораздо чаще я колочу по мешку с песком, который висит у нас на работе, на стоящем во дворе персиковом дереве. Мой приятель Вэй Цзян сказал, что если лупить по этому мешку сто дней без перерыва, то потом кулаками можно сокрушить что угодно. Пятьдесят дней уже бью, остается еще пятьдесят. После пятидесяти дней ударов рукам нравилось по делу и без дела раскачиваться перед грудью, казалось, они готовы в любой момент опуститься на появившееся перед глазами. «Что у тебя с руками?» — интересовались наши пожилые работники. «Ничего, — отвечал я, — им так удобнее».
Ну а сейчас начну рассказ об одном незабываемом событии.
Начну с того, как ругался Вэй Цзян.
В тот день он лежал на койке в деревенском здравпункте и ругал женщину по имени Лань Юэцзяо. Правая нога забинтована, на левой руке капельница с глюкозой и пенициллином, а он знай поливает Лань Юэцзяо бранью. Ругался без остановки, выдохся уже, но даже врачам не удавалось остановить его.
Накануне вечером Вэй Цзян вместе с еще несколькими членами рабочей группы отправился к дому Лань Юэцзяо, чтобы привести ее на стерилизацию. Но стоило им, после четырехчасового пути по горной дороге, приблизиться к ней, как она сбежала, а успевшего схватить ее за пояс Вэй Цзяна столкнула с горного склона, в результате чего он со сломанной ногой оказался на холодной койке деревенского здравпункта.
— За одно то, что ее приходится отлавливать, да еще не раз, нужно без наркоза стерилизовать! — бушевал Вэй Цзян. — Обидно, что сам не могу участвовать в операции.
Как его приятель, я тоже негодовал на Лань Юэцзяо: убегаешь так убегай, зачем человека сталкивать? Ты замужем, четверых детей родила, все прелести супружеской жизни познала досконально, а Вэй Цзян даже не представляет, что такое женщина. Какая ужасная несправедливость с этой точки зрения! Вот ведь дрянь какая эта Лань Юэцзяо!
Я не знал, как утешить Вэй Цзяна, оставалось лишь ругаться вслед за ним: он выругается, и я ругнусь, он загнет словечко, и я не отстаю, — так и сыпали ругательствами довольно долго. Со стороны казалось, что мы переругиваемся между собой, и разносившие лекарства медсестры покатывались со смеху.
Потом я понял, что не стоит вместе с ним ругать Лань Юэцзяо. Вэй Цзян мой хороший приятель, у него нога сломана, недостойное это занятие — лишь подпевать в ругательствах, нужно для него что-то сделать.
И, сжав зубы, вступил в рабочую группу.
Я решил сам поймать Лань Юэцзяо, завершить дело, начатое Вэй Цзяном.
Сел на свой старенький скрипучий велосипед, поехал в рабочую группу и на первой же встрече заговорил о своем желании поймать Лань Юэцзяо. Но, даже не дослушав меня, все рассмеялись. Громче всех хохотал Лао Чжан — его смех походил на кашель.
— Ты, Сяо Ли, только вступил в рабочую группу, а уже мечтаешь поймать Лань Юэцзяо. Это куда как непросто. Мы уже три года в группе, и каждый год нас посылают за ней. Как ей это удается, не знаю, но на сегодня Лань Юэцзяо у нас — самая большая головная боль. Староста деревни говорит: приведете ее, зачтется как три стерилизации.
— Неужто она такая крутая? — удивился я. — У нее что, какие-то нечеловеческие способности, раз ее три года не найти?
— А ты смог бы, если она с ребенком на руках босиком в горы убегает? — спросил Лао Чжан.
Я представил себе длинноволосую, невероятно крепко сбитую женщину, которая, всхлипывая на бегу, мчится с ребенком на руках. Она обнажена до пояса, нижняя часть тела прикрыта листьями. «Кто его знает, — мелькнула мысль, — если я появлюсь перед ней, не отгрызет ли она мне руку, как стебель сахарного тростника?» Сказать на это, естественно, было нечего, я тихо стоял в сторонке и слушал рассказы о ней.
Кроме Лао Чжана в рабочей группе состояли еще Лао Лю и Лао Лань. Они уже который год подряд не могли найти Лань Юэцзяо, и в конечном счете, как только что сказал Лао Чжан, даже не представляя, как она выглядит, терпели доставляемые ею неприятности.
Как только речь зашла об этом, Лао Чжан с Лао Ланем захихикали, прикрыв рот ладошками и поглядывая на Лао Лю.
У того, похоже, была какая-то тайна, о которой неудобно говорить, но ему ничего не оставалось, как только, покачивая головой, посмеиваться им в лад.
— Сними шапку, Лао Лю, пусть Сяо Ли на твою голову посмотрит, — перестав «покашливать», велел ему Лао Чжан.
Дело было осенью, до того времени, когда пора что-то надеть на голову, еще далеко, но Лао Лю красовался в армейской шапке. Я с недоумением заметил это сразу, как вошел, подумал — болеет. А оказывается, с шапкой у него какая-то история связана, и еще наверняка Лань Юэцзяо замешана. И я стал ждать, когда он снимет шапку. Очень хотелось узнать, какое все же отношение имеет к Лань Юэцзяо его голова.
Шапку Лао Лю, конечно, не снял, лишь стеснительно посмеивался. При чем здесь его голова, я узнал лишь потом.
Он вел Лань Юэцзяо в деревню и уже прошел половину пути, когда она затеяла разговор. Уже стемнело, и чтобы она не убежала по дороге, ее опоясали веревкой и конец веревки вручили Лао Лю. Группа отправилась за другими, подлежащими стерилизации, а Лао Лю велели доставить Лань Юэцзяо. И вот какой разговор между ними завязался.
— Мы с тобой, почтенный брат, идем один впереди, другой сзади, ну ни дать ни взять муж с женой вечером на базар поспешают, — заговорила Лань Юэцзяо.
— Красиво говоришь, — откликнулся Лао Лю, чтобы заткнуть ей рот, — но что бы ты ни сказала, я скотину веду, корову.
— Отпусти меня, брат, — взмолилась она. — Гарантирую, рожать больше не буду.
— Будешь ты потом рожать или не будешь, мне дела нет, знай шагай за мной, и порядок. И отпустить не проси, это ж какой промах с моей стороны будет! За такое в лучшем случае отстранят от должности, если и оставят на работе.
— А ты скажи, мол, сама сбежала, ты здесь ни при чем, — снова подала голос Лань Юэцзяо.
— Ни при чем, говоришь? Мне эту веревку и вручили, чтобы был при чем. Ты — женщина, я — мужчина, сбежишь, наверняка подумают, что я какой-то прок с тебя поимел.
Лань Юэцзяо быстро смекнула, что к чему:
— А ты, почтенный брат, не желаешь ли поиметь какого проку?
Говорила она невыразимо нежно, уж не как женщина, идущая на стерилизацию. В результате какой-то муравьишка зашевелился таки в сердце Лао Лю, но тот его быстро прихлопнул:
— У меня жена — учительница!
Так Лао Лю этого муравьишку женой-учительницей и прихлопнул. Всякий раз, когда его сознание что-то смущало, он подбадривал себя мыслью о супруге: ведь в глухой деревне иметь жену-учительницу — счастье и гордость! «Куда там Лань Юэцзяо до моей жены, — думал он. — Да что она такое — рожает каждый год, уже больше трех настрогала, тело давно уже свежесть потеряло. Небось задумала в этой темнотище набить себе цену, чтобы добиться своего и сбежать, но с Лао Лю такой номер не пройдет». И он потуже натянул веревку.
— А мой говорит, что я очень даже хороша, — вновь замурлыкала Лань Юэцзяо.
Лао Лю не понял, что она хочет сказать, он ее и не разглядел толком:
— Это в каком месте ты хороша? Да и хороша, не хороша, мне-то что за дело?!
— Глянь на мое лицо и узнаешь, — предложила Лань Юэцзяо. — Фонарик небось есть, посвети, враз поймешь!
Лао Лю разобрало любопытство, и он чуть было не включил фонарик. Неужто весь ее секрет на лице? Она что, и впрямь красива, как небесная фея? Но он быстро отмел эту мысль: какая там красота после рождения четверых детей? К тому же по инструкции использовать фонарик запрещалось: их могли обнаружить родственники субъекта, превысившего ограничение рождаемости, и отбить ее.
— То, что ты, Лань Юэцзяо, первая красотка Поднебесной, нет, спустившаяся в этот мир небесная фея, я признаю. И все на этом, никчемные свои речи брось. Шагай себе и шагай, не случится ничего неожиданного, и славно. — И Лао Лю дернул за веревку, как приструнивают непослушную корову.
Лань Юэцзяо приумолкла.
— Вот это правильно, — сказал Лао Лю. — О чем мне с тобой лясы точить? Идешь себе спокойно и иди.
Снова наступила тишина, но этим временем Лань Юэцзяо, похоже, воспользовалась, чтобы обдумать следующую каверзу.
— Братец, мне отлить бы надо.
Сердце Лао Лю заколотилось: что-то новенькое. Да и пусть, вокруг темень, все равно не видать ничего. Что она там сделает? Ну, скинет штаны передо мной — мне-то что? Покрепче сожму веревку в руке, и годится.
— Валяй, — разрешил он.
Лань Юэцзяо тут же присела.
На пустынном перевале послышалось журчание.
При этих звуках с Лао Лю стало твориться что-то необычное. Опять муравей, мать его, в сердце закопошился, да не один. Потом сразу низ живота запылал, словно туда пару раскаленных железяк наладили. Железяки жгли все сильнее и, будто опущенные в холодную воду, с шипением испускали невыносимо горячий пар. Вот ведь знает Лань Юэцзяо свое дело: раз — и посреди дышащей прохладой ночи горяченные железяки появились, и уже не дрожишь от холода, а по́том обливаешься. В панике Лао Лю прихлопнул муравьев на сердце, снова вспомнил про жену-учительницу, но на этот раз не сработало — жена оказалась плотно прикрыта от него застлавшими все небо потоками горячего воздуха. Рука невольно, движениями рыбака, тянущего сеть, раз за разом наматывала веревку, причем казалось, что веревку эту держит в руках не он, а Лань Юэцзяо. Эта Лань Юэцзяо опутывала его, как сетью, иначе зачем ему было шаг за шагом приближаться? И вот он уже прямо за ней.
В этот момент журчание прекратилось и Лань Юэцзяо встала.
— Пойдем, брат, — сказала она.
Но Лао Лю обнаружил, что ему не двинуться с места.
— Братец, что с тобой? — обернувшись, негромко про говорила Лань Юэцзяо, и жар ее губ обжег лицо.
Больше Лао Лю вынести не мог и заключил источник превышения рождаемости в объятия.
— Небесная фея, ты настоящая небесная фея, — бормотал он.
Лань Юэцзяо будто давно ждала этого момента и без всяких колебаний завопила:
— Рабочая группа к женщине пристает! Рабочая группа к женщине пристает!
В голове Лао Лю загудело, сердце замерло, и он без сознания рухнул на землю.
Тут Лань Юэцзяо и сбежала.
С тех пор в любое время года Лао Лю ходил в армейской шапке. А куда деваться, ведь после испуга, перенесенного тем вечером, у него повыпадали волосы, и на красную, как сырое мясо, голову было страшно смотреть.
Историю Лао Лю рассказал мне Лао Чжан.
— Вот тебе и Лань Юэцзяо: лужу надула и Лао Лю наземь свалила. А вы спрашиваете, крутая она или нет?!
Поначалу я не поверил, думал, сплетня. Но Лао Чжан сказал:
— Не веришь, сам спроси Лао Лю, это он по собственному почину рабочей группе рассказал.
Я побежал к Лао Лю.
— Нет, не обманули тебя, — подтвердил он. — Все так и было. Не бери с меня пример, ищи Лань Юэцзяо как следует.
Я сразу почувствовал к Лао Лю огромную симпатию: это же надо, такой срам, мать его, взять и самому признаться в своей оплошности перед организацией, ничего не утаить. Вот это, я понимаю, человек: учить других на своей неудаче. Даже на сердце потеплело оттого, что есть еще такие люди. Растрогало и то, что руководители рабочей группы не только не подвергли Лао Лю наказанию, но и по-прежнему возлагали на него славную задачу поимки Лань Юэцзяо. Вот это доверие так доверие! У меня аж слезы навернулись. Я поклялся обязательно поймать ее, довести до конца то, что не удалось Вэй Цзяну и Лао Лю, ну и заодно глянуть, в конце концов, что за небесная фея эта Лань Юэцзяо.
Старшим у нас был Лао Лань, на плече у него висел громкоговоритель на батарейках, чтобы обращаться к народу. Кроме того, на нем было несколько музыкальных записей: «На просторах надежды», «Мамин поцелуй», «Родина моя океан». Лао Ланю больше всего нравилась песня «Родина моя океан», но она была третья по счету, и до нее нужно было прослушать две предыдущих. Часто после них батареек уже не хватало, и «Родина моя океан» превращалась в нечто невообразимое. Лао Лань крякал, выругавшись: «Опять батарейки сели!», хлопал по громкоговорителю и выключал его.
В тот день мы вчетвером шагали по дороге под пронзительные звуки музыки. По нашим прикидкам, Лань Юэцзяо должна была вернуться домой: на дворе уже октябрь, пора убирать соевые бобы.
— На этот раз упустить ее нельзя, — сказал Лао Лань.
Лао Лю шел впереди всех, и через какое-то время его шапка стала мокрой от пота. Но он ее не снимал, чтобы утереться, а водил махровым полотенцем кругами там, где она касалась головы, словно рабочий, который ухаживает за легко ржавеющей деталью, и не жаловался на неудобство. «Ну нет, — думал я, поглаживая свою густую шевелюру, — как бы то ни было, такого, как с Лао Лю, со мной не случится».
Уже два часа мы шли по горной дороге. Музыка давно не гремела. Батарейки еще не сели, но Лао Лань заявил, что их нужно экономить, чтобы не подвели, когда придется использовать громкоговоритель. Из этих двух часов полчаса мы слушали музыку, а еще полчаса — голоса различных птиц. Лао Лань, Лао Лю и Лао Чжан, забыв о возрасте, при звуках птичьей трели могли тут же сказать, что это за птаха. Разойдясь во мнениях, начинали спорить или попросту хватали камень и запускали им в заросли, чтобы убедиться, что взлетевшая птица именно та, про которую они говорили. Трое пожилых людей спорили до крика — это было целое представление. Только я не говорил ни слова. Все мои мысли были о том, как изловить Лань Юэцзяо. Перед тем как отправиться в путь, мы обсудили, каким образом это можно сделать. Первым местом было выбрано соевое поле. Полоска земли Лань Юэцзяо под скалой, сто́ит пробиться через поле навстречу, тут же скрутим ее, и она у нас в руках, если только у нее крылья не вырастут. Вторая точка — ее дом, он окружен густым лесом. Мы четверо каждый со своей стороны бесшумно приближаемся, разом блокируем все входы и выходы, и ей уже не скрыться, если только в доме нет подземной пещеры. Третья точка… Третьей точки не было; если не обнаружим ее в первых двух, придется возвращаться несолоно хлебавши. Такого финала хотелось меньше всего.
В это время я часто размышлял о том, как быть, если группа передаст мне Лань Юэцзяо, чтобы довести ее до деревни. Я не мог совершить такую же ошибку, как Лао Лю, придется намертво примотать веревку на руку, следовать за ней шаг за шагом и, если она позволит себе какие-то выкрутасы, тут же сбить ее ударом кулака на землю. Пусть это будет неправильно, но я это сделаю, а там посмотрим.
Через два часа пути мы приблизились к соевому полю семьи Лань Юэцзяо. Двигались мы открыто: во-первых, мы честно выполняли свою работу и скрываться не было нужды; во-вторых, вокруг поля одни обрывы, так что, даже заметив нас издалека, убежать она не успеет.
— Перед нами соевое поле семьи Лань Юэцзяо, — ткнул пальцем Лао Лань, — и там, похоже, кто-то есть.
Я посмотрел, куда он указывал: там действительно кто-то был — один, два, три, четыре — всего четыре человека, и все собирали соевые бобы. Я напряженно вглядывался в этих четверых, пытаясь угадать, кто из них Лань Юэцзяо, но вскоре бросил это занятие, потому что все они ростом были не выше стеблей сои, — это дети.
Лань Юэцзяо нет, только ее отпрыски. Всем это ясно. Вот ведь, мать ее, сама убирать сою не пришла, детей послала, неужели почувствовала, что мы по ее душу явимся? И мы направились к четырем девчушкам. Увидев нас, они остановились, а самая маленькая, лет трех, закричала первой. Поначалу я не понял, почему подала голос именно она, а не ее старшая сестра, но потом мне пришло в голову, что эту девчушку, как только ей исполнился месяц, мать все время таскала с собой по горам, спасаясь от рабочей группы, вот та сызмальства и настороже. И теперь, когда нам до нее оставалось еще по меньшей мере несколько сотен метров, она завопила:
— Ма, ма, они пришли! Ма, ма, они пришли!
Ее голосок раскатился эхом по горам.
Эх, худо дело! Расстроенный, я прибавил шагу и устремился к этой девчушке с намерением крепко зажать ей рот, дать ей затрещину у меня и рука бы не поднялась. На полпути меня окликнул Лао Чжан и остальные:
— Давай назад, надо к ее дому поспешать!
И мы припустили к дому Лань Юэцзяо. Я, понятно, мчался впереди всех. Отчаявшись, я полагал, что, услышав крик дочери, Лань Юэцзяо первым делом выскочит за дверь. Вот мы и бежали к дому, чтобы убедиться в своей правоте.
Дом и впрямь был заперт. Замок марки «Юнгу» еще покачивался, ясно, что повесили его недавно. Подойдя, я ударил по двери ногой. Хорошая дверь у Лань Юэцзяо, прочная, от удара я даже попятился. Вся четверка, тяжело дыша, стояла перед ней, и положение дел нас никак не устраивало.
Лао Лань неосторожно задел громкоговоритель, и зазвучала пронзительная мелодия «На просторах надежды». Раздосадованный Лао Лань выключил музыку и выругался:
— Опять сбежала, мать-перемать.
Глаза так и бегают: классическая картина растерянности.
— Наверняка где-нибудь поблизости наблюдает за нами, — предположил Лао Лю, — смотрит и посмеивается.
— Откуда ты знаешь, — сказал Лао Чжан, — что она наблюдает за нами, да еще посмеивается?
— Да это и так яснее ясного. Подождет, пока мы уйдем, и снова пойдет бобы собирать.
Считалось, что среди нас Лао Лю разбирается в Лань Юэцзяо лучше всех, за это он заплатил своей безволосой головой, поэтому мы слепо верили его суждениям. Тут я вышел из себя, выхватил у Лао Ланя громкоговоритель и заорал во всю глотку в сторону ближайшего леска:
— Лань Юэцзяо, выходи! Лань Юэцзяо, выходи давай быстро!
Так я прокричал раз десять. Лао Лю, Лао Лань, Лао Чжан не останавливали меня, только переглядывались. По выражениям лиц я понял, что никто ничуть не верит, что Лань Юэцзяо меня послушается, все считали, что я сам перестану, когда выдохнусь и разуверюсь, как они. На самом деле я и сам не думал, что мне это удастся, и кричал, потому что был человек молодой, не то, что эти трое стариков.
Лань Юэцзяо так и не вышла, зато появились все жители деревушки. Я немного растерялся, думал, накостылять мне хотят. Но когда они подошли ближе, успокоился: одни старики и женщины. Среди них было несколько молодых людей в помятых европейских костюмах, они стояли как в воду опущенные: сразу видно — приехали подработать и заболели, а теперь, чтобы вернуться домой, сами собирают травы для лечения. Ничего страшного, просто вышли по глазеть. Я решил кричать дальше и, хотя деревенские стояли близко, снова поднес ко рту громкоговоритель:
— Где Лань Юэцзяо? Кто-нибудь знает?
Никто не ответил.
Я стал спрашивать одно и то же у каждого:
— Знаешь, где скрывается Лань Юэцзяо? — И так раз двадцать.
Все отрицательно мотали головами. А я тем временем раздумывал, как действовать дальше, потому что сейчас вел себя как начальник моих старших товарищей Лао Чжана, Лао Ланя и Лао Лю. Хотя все лишь мотали головами и ничего узнать не удалось, ощущать себя начальником было приятно. Казалось, передай я громкоговоритель Лао Ланю, получится, что вообще ничего не могу. И я решил, что если Лао Лань не будет его требовать, буду говорить без остановки и дальше. Пусть толпа запомнит меня хорошенько, пусть запомнит и Лань Юэцзяо, которая прячется где-то поблизости и посмеивается над нами.
Так оно и вышло.
С громкоговорителем наперевес я продолжал вещать, брызгая слюной во все стороны, мощно и зычно. Вся деревня наполнилась звуками моего голоса. Лица местных ничего не выражали. Содержание моих речей они уже прекрасно знали, и никакого желания слушать у них не было. Лао Лань, Лао Чжан и Лао Лю тоже стояли с каменными лицами, не зная, помочь ли мне, например, передав фляжку с водой, чтобы я смочил горло, они смотрели так, будто я представление какое разыгрываю. При этой мысли я бросил взгляд в их сторону. Вообще-то я собирался прокричать последнюю фразу, сделать паузу и спросить нашего настоящего начальника Лао Ланя, что делать дальше. Но смотрю, все трое уставились на меня, будто они совсем ни при чем. Тут меня зло взяло. Это что, мне одному нужно?! Казалось, они боятся, как бы чего не вышло, и отвесь мне кто-нибудь из местных затрещину, наверняка не пришли бы на помощь. А если остановлюсь и спрошу Лао Ланя, как быть дальше, буду выглядеть никуда не годным молокососом. И я решил, что не отдам ему громкоговоритель, даже если потребует. Останавливаться уже нельзя.
И принялся выкрикивать то же самое еще раз.
Устал я кричать или нет — об этом я не думал, а вот деревенским надоело. Один за другим они поворачивались и уходили. В одночасье меня уже никто не слушал. И тут Лао Лань, Лао Чжан и Лао Лю расхохотались. Они словно ждали этого момента.
Народ разошелся, кричать некому. И я поневоле умолк. Во рту страшно пересохло, попить бы, но фляжка у Лао Ланя. Пришлось подойти и попросить, а заодно нехотя передать громкоговоритель. Он включил музыку, но вместо нее раздались какие-то жуткие звуки: я выкричал все батарейки. Вынув из мешка новые, он заменил их, и музыка заиграла чисто и звонко.
— Все на собрание, — сказал Лао Лань.
При слове «собрание» все тут же подтянулись. В этом мире ничто так не бодрит, как необходимость провести собрание. Мы уселись у дверей дома Лань Юэцзяо. На повестке дня стоял один вопрос: оставаться и продолжать поиски Лань Юэцзяо или возвращаться? Как только Лао Лань огласил его, все трое, словно по уговору, вперились в меня пламенными взглядами. Мне тут же стало ясно: они с самого начала проверяли меня, этакого только что научившегося пищать птенца, пушистого утенка, впервые плюхающегося в реку. Эти стариканы, несомненно, поглядывали на меня свысока. Что бы я ни выделывал, куда мне в их глазах до получившего славный перелом Вэй Цзяна, которого столкнула с горы Лань Юэцзяо. При мысли о Вэй Цзяне кровь бросилась в голову. За него, за меня во что бы то ни стало нужно изловить Лань Юэцзяо.
— Какое «возвращаться»? Сегодня нужно обязательно найти Лань Юэцзяо! — воскликнул я.
— Это каким же образом? Идти лес прочесывать? — хмыкнул Лао Лю.
Я не ответил, потому что искать, прочесывая лес, — чуть ли не самое глупое в Поднебесной занятие.
— Или здесь ее дожидаться? — подхватил Лао Чжан.
Ему я также не стал отвечать, ведь дожидаться ее здесь — глупее некуда, примерно то же, что и прочесывать лес.
— Остается возвращаться, собрание закончено! — с разочарованным видом подытожил Лао Лань и поднялся.
Понятное дело, Лао Чжан, Лао Лю и Лао Лань, это старичье, словно трое учителей, наседают на меня, ученичка, чтобы услышать правильный ответ. Ну что ж, рискнем.
— Ломай дверь! Заберем все ценные вещи!
Вот я этот правильный ответ и озвучил.
Кровь так отчаянно забурлила в груди, что я поперхнулся, будто водой, и раскашлялся. И заметил вспыхнувший в глазах Лао Чжана, Лао Лю и Лао Ланя огонек. Похоже, им нужен был такой ответ еще больше, чем мне. Особенно Лао Ланю, — я у него теперь стал любимым и самым способным учеником.
— Так не пойдет, — проговорил Лао Лань. — Главное делать свою работу, людей убеждать надо…
— Брось эти разговоры, — окоротил я, — все это я и так знаю. — Перебив Лао Ланя, я не дал ему поупражняться в лицемерии, время мое тратить. — Вы ступайте, и все, что произойдет потом, не будет к вам иметь никакого отношения, и ко всей рабочей группе тоже, все под мою личную ответственность.
И помахал им рукой, словно герой, прикрывающий отступление боевых товарищей.
Я думал, они притворно начнут уговаривать меня, и никак не ожидал, что все трое, переглянувшись, послушно зашагают прочь. Лао Лань, уходя, сменил батарейки, дал мне еще ни разу не использованные и протянул громкоговоритель со словами:
— Возьми, может, пригодится.
Но я чувствовал, что теперь мне громкоговоритель уже ни к чему. Препираться с Лань Юэцзяо уже лень, я намеревался взломать дверь, забрать ценные вещи, а потом уже в деревне ждать, пока она явится за ними. Но верну я их не сразу, а после того, как ей сделают операцию в пункте по планированию рождаемости.
Вскоре все трое скрылись из виду. Я знал, что скорее всего они ушли недалеко, наверняка, как Лань Юэцзяо, притаились где-то поблизости и в нужный мне момент тотчас появятся. Потом я понял, что ошибался: когда я в одиночку маялся у дома Лань Юэцзяо, они давно шагали по дороге обратно в деревню, по сути, сбежали от меня, как от чумного, потому что я был уже не член рабочей группы, а хулиган, готовящийся вломиться в чужой дом. Если местные изобьют меня до смерти, никто не появится даже глянуть на это.
И я принялся за дело. Пять булыжников извел, пока взломал дверь. А потом аж рот раскрыл от удивления. Две кровати, на них драная одежонка, даже москитных сеток нет. И чтобы уберечь эти две кровати, поставлена солидная дверь, на которую я извел целых пять каменюк! Потом до меня все же дошло, что Лань Юэцзяо солидную дверь поставила не из-за кроватей, а чтобы иметь возможность раз за разом превышать рождаемость. Войдя в дом и посмотрев на постели, я стал гадать, на которой она спит с мужем. Так и не догадавшись, попросту обломал все восемь ножек у обеих. В отличие от двери кровати в доме Лань Юэцзяо еле держались и тут же обрушились на пол, став похожими на «низкие кровати», на которые кладут мертвецов. В наших краях, когда человек умирает, домашние отпиливают ножки у кровати и кладут тело на нее, чтобы мертвец принимал энергию земли и, набравшись сил, пускался в путь. Такие кровати мы называем «низкими».
Больше в доме Лань Юэцзяо не было смысла задерживаться, потому что не было вообще ничего, что стоило бы унести. Я подошел к очагу, над которым еще курился дымок, заглянул в котел: кукурузная каша, да такая жиденькая, что можно смотреться в нее, как в зеркало. «Это на таких харчах Лань Юэцзяо с мужем еще и постоянно рождаемость превышают? — размышлял я. — Если они сейчас, осенью, на таком жидком вареве держатся, что говорить о зиме? Должно быть, траву жуют». Вспомнилось, какой мне ее описывали: мол, с ребенком на руках босиком в горы убегает. Если эта травоядная Лань Юэцзяо способна еще и детей рожать, то, надо полагать, уминает она ее со смаком.
И тут я услышал мычание. Поначалу не поверил, что в доме Лань Юэцзяо можно услышать такое, думал — померещилось при мысли о том, как она уминает траву. Но мычание донеслось еще и еще раз, и меня охватила радость:
— У нее скотина есть!
И словно человек, измученный жаждой и вдруг увидевший воду, я устремился на этот звук.
Вот уведу у Лань Юэцзяо корову, и тогда не я буду искать ее, а она меня. И план работы нашей группы будет перевыполнен.
Оказалось, что это буйволенок с пепельно-черной шерсткой, маленький, не старше полугода, такие рядом с мамкой пасутся на горном склоне. А этот один-одинешенек, бедолага, единственная живность в доме Лань Юэцзяо. Но я уже ни о чем особенно не переживал. На взмокшем теле тонким слоем выступила соль. Надо торопиться уводить буйволенка. Дождусь, когда за ним явится Лань Юэцзяо, прыгну в речку и смою весь пот.
Буйволенок еще без кольца в носу, надо продеть перед тем, как вести. Нашел кусок стальной проволоки, заострил конец камнем, потом принял «стойку всадника», расставив ноги на ширине плеч, чтобы в этой боевой позиции сразиться с чернышом. Ведь продевать проволоку через нос больно, да еще как! Теленок маленький, глупый, ему тигр не страшен, а я и подавно! Сбить меня с ног для него пара пустяков. Проволока у меня в руке слегка подрагивала.
А он взял и улегся у моих ног — понял, что я собираюсь сделать. После легкого тычка проволока с негромким хрустом проткнула тонкую, как шелковая бумага, перегородку между ноздрями, сил прикладывать почти не пришлось. Из носа теленка закапала кровь. (Она капала, не переставая, всю дорогу до деревни. Потом Лань Юэцзяо нашла его именно по этим следам.) Я быстро согнул проволоку в кольцо, затем снял веревку с одной из корзин в доме, закрепил на кольце, похлопал черныша, он поднялся и вышел вслед за мной. В ответ на его мычание я крепко ухватил веревку и зашагал впереди, как хозяин.
В пути он все время негромко помыкивал, а я досадовал, что идет он очень медленно. Таким молодым телятам дорога внове, они обычно носятся, расставив ноги и раздувая ноздри из-за бьющих в нос запахов разнотравья. Но сейчас он, как взрослый буйвол, шел за мной в поводу, неторопливо ступая, и его не раздражала даже кровь из носа. Я хлопнул его пару раз, но он лишь горестно промычал.
Не успел я привести его в деревню, как следом примчалась Лань Юэцзяо. Я увидел ее впервые. Личико маленькое, а глазищи огромные, фигурка изящная, а груди большие, подует ветер посильнее, тут же заколышатся. К рождению и вскармливанию детей приспособлена хорошо, а красоты я не разглядел никакой. Стоит передо мной, съежившись, как побитая. Я понял, что победил, выскочил из помещения рабочей группы и побежал к Лао Ланю, Лао Лю и Лао Чжану с криком:
— Лань Юэцзяо явилась! Лань Юэцзяо явилась!
Но никто ко мне даже не вышел. В щелочке чуть приоткрытых дверей Лао Лю мелькнула пара глаз, и дверь тут же плотно закрылась. Ну и поделом тебе, плешивый.
Толпа вокруг меня не собралась, потому что все видели буйволенка с капающей из носа кровью, который был привязан под сосной и молчаливо взирал на контору, где я устроился. Думаю, в душе члены группы, конечно, обрадовались: ведь наконец поймана Лань Юэцзяо, кость в горле у всей деревни. Ее одну стерилизовать — все равно что три такие операции сделать. Вот уж счастье привалило! Они наверняка надеялись, что я, хулиган этакий, победоносно доведу дело до конца, прямиком доставлю ее на операционный стол, и все будет в полном порядке. Ну нет, мне еще многое хочется ей высказать.
— Беги, — обратился я к Лань Юэцзяо, вернувшись в контору. — Что же ты не убегаешь?
Она стояла, не шевелясь, будто не понимая, о чем я. Я решил, что сперва расскажу, как облысел Лао Лю, чтобы было понятно, почему пришлось продеть кольцо в нос буйволенку. О Лао Лю я рассказывал без всякой жалости, не только о том, что он облысел, но и об открывшемся у него недержании мочи и кала. Пока я говорил, Лань Юэцзяо по-прежнему стояла, не шелохнувшись, будто волосы у Лао Лю выпали сами и к ней это не имеет никакого отношения. Упомянул я и о Вэй Цзяне, упавшем с горного склона, но она все так же держалась, словно Вэй Цзян сам со склона спрыгнул. Делать нечего, остается доставить ее на операцию. Только я собрался выходить, смотрю — на костылях ковыляет Вэй Цзян.
Его появления я никак не ожидал и поспешно закрыл дверь перед этим человеком, с подачи которого я колотил по мешку с песком сто дней без перерыва и натренировал руки так, что мог сокрушить кулаками что угодно. Вэй Цзян принялся с грохотом стучать, совсем как я в дверь Лань Юэцзяо. Он стучал и ругал Лань Юэцзяо, а также заявил, мол, что бы она ни говорила, пару оплеух он ей должен отвесить. Я просил его вернуться в больницу, он ни в какую, и у нас разгорелся спор.
— Я и так у нее теленка увел, — убеждал я, — чего ты еще хочешь? Ее операция за три сойдет, чего еще надо? А пару оплеух можешь мне отвесить.
Вэй Цзяну ничего не оставалось, как уйти. Но на прощание он пару раз злобно стукнул теленка Лань Юэцзяо костылем по спине. Черныш лишь замычал.
Не успела Лань Юэцзяо войти в операционную, как появился ее муж. Весь в слезах, он рыдал так, словно у него в доме кто-то умер, и, похоже, хотел, чтобы Лань Юэцзяо рожала еще. Появившийся на сцене последним главный герой этой истории так вывел меня из себя, что захотелось врезать ему пару раз. Но я не успел, потому что он обнял меня, уткнулся лицом в грудь и залил ее слезами и соплями, словно встретив близкого родственника после долгой разлуки.
После операции Лань Юэцзяо с мужем пошли домой, позади них плелся черный буйволенок. Солнце уже клонилось к западу, и они были похожи на возвращающуюся с поля крестьянскую семью.
Несколько дней спустя на рынке я увидел мужа Лань Юэцзяо, который продавал говядину. Мяса было немного, я сразу понял, что это тот самый черный буйволенок.
— Зачем вы зарезали его? — спросил я. — Он же такой маленький.
Тот ответил, что теленок умер сам, оказывается, у него было что-то с головой. При этих словах муж Лань Юэцзяо подкинул в руке нож, и четыре телячьи ножки скатились на землю. К ним рванулся, пытаясь вонзить в них зубы, какой-то пес, но его опередил давно поджидавший рядом нищий А Хэй с посохом. А Хэй нанизал все четыре ножки на бамбуковую лучину и, довольный, пошел прочь.
— Мать его, — выругался муж Лань Юэцзяо, — этого ему на целый день хватит.
Прошло много времени, и как-то ночью я увидел эти ножки во сне.
Я лежу в воде, и они вдруг появляются перед глазами. Широко расставленные, как у живого животного, они стремительно скользят по поверхности воды и врываются в пределы моего сна. Очень быстро я не выдерживаю и, не дожидаясь, пока они меня коснутся, изо всех сил выскакиваю на поверхность.
Нехороший я человек.
— Ты не знаешь, как красивы горы Линшань[107], — сказала Чунья. — Ты не знаешь, а ведь даже просто цветов на Линшани больше, чем звезд на небе. Подними голову, ты будешь считать звезды на небосклоне, а я — линшаньские цветы. Я буду считать азалии, родолеи, фуксии, индийские хризантемы… Одних лишь азалий на Линшани насчитывается более тридцати видов. Каждый год в феврале — марте азалии в изобилии покрывают склоны гор, играя целой палитрой чудных красок, а ветер волнами разносит повсюду душистый аромат.
— Все, что сказала Чунья, — истинная правда, достоверно, как подлинны цветы с гор Линшань. Каждый цветок растет из земли, омывается дождями и туманами, раскрывается под лучами солнца, каждый можно взять в ладонь, — ответил Цю Шэн и добавил: — Однако я бы хотел отметить, что среди всех азалий, произрастающих на горах Линшань, самые знаменитые те, что меняют окраску. В зависимости от погоды и времени они приобретают разные оттенки и могут за один-два дня из красных стать фиолетовыми, из фиолетовых — белыми, поистине сказочно. Чунья, отчего же ты покраснела? Я говорю не о тебе, ведь наша Чунья не азалия, меняющая свой окрас, а всегда была восходящим каждый день алым солнцем, только-только распустившимся бутоном.
— Что еще за меняющая окрас азалия? — промолвила Чунья. — Вы только послушайте, какие глупости он болтает! На Линшани имеется немало других хороших вещей, почему же ты не берешь их в расчет? Я в свои семнадцать до сих пор не видела таких цветов. Где же они? Какой из них? Покажи мне! Однако, даже если ты укажешь мне на него, я все равно не буду смотреть, мне не хочется. Я позволю смотреть тебе, любуйся до тех пор, пока не покраснеют глаза, пока твое сердце не начнет трепетать. Я все равно не хочу смотреть, я хочу нарезать дикого душистого лука, нарвать побеги бамбука. Я еще не наелась ими вдоволь, нет у меня свободного времени, чтоб любоваться меняющими цвет азалиями.
— Не надо злиться, я все понимаю, — сказал Цю Шэн. — Ты каждый день поднимаешься в полседьмого утра и первым делом, подражая взрослым, прохаживаешься по кругу по своему дворику, сложив руки за спиной, а плетеная изгородь, день ото дня наблюдая за тем, как ты растешь, остается прежней, и ее это, несомненно, раздражает. Твоя мама рассказывала, что в день твоего рождения все фуксии на изгороди раскрылись, обратив головки к небу, и так и остались весело улыбаться. По правде говоря, ты ведь и сама знаешь, что фуксии цветут только весной и не меняют окраску. Вот уже семнадцать лет ты смотришь на них, неужели тебе до сих пор не надоело? Во время занятий, по дороге в школу и обратно каждый день идти одной тропой и видеть эти цветы, неужели все еще не надоело? Каждый раз, отправляясь в горы, ты следуешь за своей матерью, как пришитая, прямо-таки липучка. Однажды мы взяли тебя с собой на рыбалку, ты тогда сказала, что твоя мать способна контролировать тебя, будто словно рыбу на леске. Ты прислушалась, посмотрела, может ли она докричаться до тебя. И не успели мы даже закинуть удочки в воду, как тебе вслед раздался вопль твоей матери. И лишь силком удерживая, мы заставили тебя остаться. В тот день мы увидели стыдливые, с нераскрывшимися бутонами, цветы персика; сдерживающие палящий зной, сверкающие страстью цветы вишни; расстилающиеся безбрежным свободолюбивым ковром бесчисленные цветы рапса. И хотя близился полдень, на цветах по-прежнему оставались сверкающие и кристально прозрачные капли росы, и казалось, что стоило только сжать пальцами листья, как они обрызгают твое лицо, будто бы из них самих могла сочиться вода.
— А после, когда я вернулась домой, материнская ладонь разве не подобно рассыпанным в просветах между листьями лучикам света с хлопком опускалась на мою несчастную задницу? Хи-хи-хи! — ответила Чунья. — Я не похожа на тебя, я — девушка. Я не досадую на родителей за их контроль. Я считаю, что на Линшани хорошо, Линшань красива, и здесь так много растений. Где еще можно найти столько цветов? Даже на небе не сыскать такого обилия! Цветы со всего мира произрастают здесь, и тут же собираются на собрания, огромные съезды, устраивают Генеральную Ассамблею ООН! Посмотри, теплые лучи солнца, будто цветы хлопка, мягко и нежно ложатся на мое лицо. А еще, еще воробушки, опускающиеся всего-то на расстоянии локтя от моих глаз, правда-правда, всего только локтя! Я не смею протягивать руку, я боюсь спугнуть их. Видишь, она поняла мои мысли: наклонив головку, вытянув шейку и глуповато хлопая маленькими ресничками, глядит на меня. Смотри, скорее, скорее! Тот цветок тыквы покачивается, прямо как я в детстве качалась в люльке.
— Я не буду обсуждать с тобой цветы. Раз уж ты заговорила про Линшань, я точно не смогу тебя переспорить, — отрезал Цю Шэн. — Я спрашиваю, почему же ты никак не повзрослеешь? Отчего ты постоянно думаешь о линшаньских цветах? Ведь они не могут убежать, не могут улететь, измениться, погибнуть. Даже если ты не будешь на них смотреть, они все равно будут распускаться и увядать, а увянув, снова расцветут и снова завянут. Ведь если ты спустишься с гор и поднимешься сюда вновь, они все еще будут здесь. А вот люди цветут лишь раз и лишь раз увядают. Если ты так и не спустишься вниз, то будет уже слишком поздно. Неужели ты все еще не в состоянии расстаться с двориком позади своего дома или ручейком, протекающим перед его дверями? Поднимись к сваленным в кучу у ворот твоего дома дровам и погляди… Однако если и посмотришь, все равно все напрасно. Ты, вероятнее всего, увидишь только покрытые росой лепестки и не заметишь грунтовую тропинку, протискивающуюся между зарослями полыни и деревьями. Да что об этом говорить! Я сомневаюсь, что ты и вправду ее не видишь. Ты видишь лишь цветы, и пусть они и в самом деле прекрасны, но если ты не заметишь эту тропинку, то никогда так и не узнаешь о мире, что лежит за пределами гор, не увидишь, каковы городские площади и как высоки городские многоэтажки, не узнаешь, что есть там еще и светофор.
— Пусть и узнаю, что с того? Не узнаю, и что с того? Разве в учебниках не говорится о том, что есть в горах и за их пределами? В них есть совершенно все: астрономия и география, цветы и травы, насекомые и рыбы, — отвечала Чунья. — Мои родители говорят, что, сколь бы ни было много красивых вещей в этом мире, прежде всего нужно следить за тем, что находится у тебя прямо под носом: необходимо контролировать рот, который находится прямо под твоими глазами, ведь у каждого человека есть рот. Сперва нужно позаботиться о еде, о том, чтобы ее было вдоволь, и лишь потом можно говорить о чем-то другом. Родители говорят, что хотят, чтобы я поступила в университет, но я плохо сдала экзамены, в чем могу винить лишь собственную никудышность. Ты хочешь, чтобы я поступила в другое учебное заведение? Они негосударственные, а стоимость обучения грабительски высокая, как же ее оплачивать на доход с двух му[108] нашей неплодородной земли? Даже восьми, десяти лет для этого будет недостаточно. Цю Шэн, ты хорошо сдал экзамены, поступил в приличное учебное заведение, я безмерно тебе завидую. Ты все еще с удовольствием возвращаешься сюда смотреть на цветы, и это тоже невероятно.
— Помимо полей есть у нас еще и бадьяновые рощи, все горы усыпаны бесчисленными бадьяновыми деревьями, — возразил Цю Шэн. — Посмотри, они пускают отростки, нужно дождаться, когда побеги вырастут в деревья, дадут плоды, а потом можно привести людей в горы, чтобы собрать их. Соберешь плоды — будут и деньги, а будут деньги — разве нельзя будет делать что угодно: поехать в город, поступить, куда хочется?
— Хватит об этом говорить! — воскликнула Чунья.
Девушка спрыгнула с большого камня, хлопнула Цю Шэна по руке, а затем принялась тщательно отряхивать свои штаны. Цю Шэн по-прежнему сидел неподвижно, устремив горящий взор на вершину Фоцзылин[109]. Цю Шэн смотрел вдаль, на горы, которые находились ниже его, и даже далекий лунный диск был ниже его уровня зрения. Луна повисла на невысокой горе впереди и, гримасничая, подмигивала ему.
Чунья сделала вдох и снова хлопнула Цю Шэна по руке, сказав:
— Чувствуешь аромат цветов?
— Чувствую, — ответил Цю Шэн. — Он пропитал вечерний ветер и только и знает, что кружится вместе с ним, не желая исчезать.
— Что ты такое говоришь?
Взгляд Цю Шэна остановился на Чунья, он не отрываясь смотрел на нее по крайней мере минуту-две, после чего потер нос, глубоко вдохнул и, притянув Чунья за руку, произнес:
— Не носи больше эту шапочку, да еще синего цвета с маленькими цветочками. Ты думаешь, твои волосы не достаточно красивы? Твои волосы невозможно сравнить с волосами ни одной девушки в мире. Восемнадцать лет ты мыла их родниковой водой; а еще твои щеки, влажные и пылающие румянцем, как будто вынырнувшие из росы. Не нужно прикрываться, неужели ты боишься, что другие увидят? Неужели ты даже не замечаешь, что шапочка эта совершенно безвкусна?
Чунья тем не менее не смотрела на Цю Шэна. Она просто наблюдала за луной, за изогнутым месяцем, который вздрогнул в этот момент от холодного воздуха, и безбрежное бледное золото зарябило в ее глазах размытым кругом.
С апреля по сентябрь — лучшее время для любования водопадами на Линшани, крупных и мелких, их насчитывается там более сотни. И все эти водопады затеряны в лесном царстве, среди накатывающих волнами облаков; они низвергаются, извиваются, возносятся вверх, стремительно скатываются вниз с высоких вершин в ущелья, образуя водные завесы. Чунья говорила, что водопады на Линшани невозможно сосчитать, и если кто-то поинтересуется их названиями, она и сама не сможет ответить. Цю Шэн жил в городе Таньчэн, лежавшем в предгорье. Однажды спустя четыре года он позвонил оттуда Чунья, сказав:
— Кое-кто готов помочь тебе сосчитать водопады, тебе лишь нужно быть проводником.
— Во-первых, я не деревенский староста, а во-вторых, не начальник лесхоза. Какое это имеет ко мне отношение? — ответила Чунья.
— Ни к чему вопросы. Я пригласил человека подняться в горы, тебе обязательно нужно с ним встретиться.
— Встретиться можно, позвать его на обед — тоже, а вот смотреть водопады? Ну уж нет. Их так много: на этой горе есть, на той горе тоже, под этим горным пиком и под тем, куда бы ни пошел — везде есть. Даже за два-три дня и то все не сосчитать.
— Не скромничай, ты уже двадцать один год изучаешь эти горы. Какой только дорожкой ты не проходила! Какой только водопад не видывала! У подножия какого водопада не омывала лицо, не полоскала ноги? Тебе не стоит ни о чем беспокоиться, просто будь его проводником. Даже если он не пересчитает все водопады за два-три дня, не беда, если придется потратить на это две-три недели. Тебе лишь нужно сопровождать его, пока он не сосчитает все водопады, пока не будет удовлетворен сполна. И денег у него можешь просить столько, сколько посчитаешь нужным, — убеждал ее Цю Шэн.
— Не желаю слушать твою лесть, — отрезала Чунья.
— Но ведь и правда, никто не виноват, что ты — один из цветков Линшани, и он попросил в проводники именно тебя.
— Какой же ты омерзительный!
— Ну в самом деле, не оставляй без внимания приглашенного мною гостя!
После прибытия гостя в горы все водопады, большие и малые, обрели названия: водопад на Высокой скале, водопад Серпа луны, водопад Девяти небес, водопад Следующий за ветром, Петушиный водопад, водопад Магнолия. Голова Чунья лопалась, она была совершенно не в состоянии запомнить, сколько же их всего. Видя, как тяжело дышит толстобрюхий, похожий на горного кабана гость, как, пошатываясь, бежит вслед за ней, Чунья разжалобилась. Стоило только смягчиться ее сердцу, как тут же расслабились и ее ноги, стал добрее тон ее речи: «Начальник Чжан, передохните». Как только мужчина, к которому она обратилась, шлепнулся на горную тропку, до Чунья донесся треск: стебли и листья растений на большом куске земли застонали, придавленные, словно каменным жерновом, его тучным задом. Позади начальника Чжана следовала девушка лет семнадцати-восемнадцати на вид. Издалека лицо ее казалось белым и нежным, но стоило подойти ближе, как становилось заметно, что этот эффект был достигнут с помощью тонального крема. Чунья тоже окликнула ее: «Давайте немного отдохнем». Однако девушка не стала садиться, а лишь, пригнувшись, уперлась обеими руками в колени, приговаривая: «Устала, как же я устала!» Повторив это раза три-четыре, она снова заладила: «До смерти устала». Начальник Чжан, надув щеки, будто разозлившись, обратился к своей спутнице:
— Если сильно устала, то спускайся с гор, никто тебя здесь не держит.
Чунья немного растерялась, и, поглядывая по сторонам, спросила:
— Будем еще смотреть водопады?
Как только начальник Чжан услышал ее слова, он, будто закрученная пружина, с усилием подскочил вверх и, выпучив глаза, словно обитавшие в глубоких линшаньских озерах саламандры, уставился на Чунья:
— Конечно, будем, отчего же не посмотреть?
Только он замолчал, как его спутница опустилась на землю, и, дергая мужчину за край белой штанины, произнесла:
— Честно, нет больше сил, последних капель энергии и то не осталось. Нет сил даже вернуться обратно.
Чунья сказала:
— Тогда пойдем медленнее, будем осматривать водопады не спеша.
Чунья водила по горам начальника Чжана и девушку, но на третий день спутница Чжана, бранясь, проговорила: «Что хорошего в этих облезлых горах?!» Только она договорила, как тут же отвернулась, пустилась в обратный путь и вскоре уехала. А энтузиазм начальника Чжана, напротив, рос тем больше, чем дольше он находился в горах, и он продолжил бродить по Линшани вслед за Чунья. Так они провели еще десять дней. На одиннадцатый Чунья сказала:
— Я отведу вас посмотреть на большой водопад, огромный, высотой больше ста метров.
Чунья с начальником Чжаном вышли за ворота ее дома и направились по тропинке, пролегавшей перед ним. Не прошли они и километра, как услышали гул, подобный раскатам грома; воздух заволокло, как туманом, брызгами воды.
— Только у этого водопада есть название, — сообщила Чунья. — Еще в детстве я слышала от родителей, а они, в свою очередь, от старшего поколения, что он зовется Хвост дракона.
Услышав это, начальник Чжан, поглаживая свой живот, тут же зарядил:
— Хорошо! Хорошо! Это название очень хорошее! — И, похлопывая себя по брюху, добавил: — Линшаньские водопады хороши, действительно хороши!
На обратном пути Чунья позвала начальника Чжана к себе домой на прощальный ужин. Он без остановки щелкал языком и покачивал головой и, наконец остановившись, сказал:
— Недаром Чунья — одноклассница директора Цю Шэна, очень дружелюбная. — После чего он шлепнул на стол стопку банкнот и добавил: — Больше десяти дней я жил и питался у вас дома, извините за доставленные хлопоты!
Чунья торопливо всучила ему деньги обратно, на что начальник Чжан заметил:
— Не отказывайся, иначе, если в будущем появится необходимость снова посетить эти места, я уже не посмею снова обратиться к тебе.
— Ну и хорошо. Как раз совпало, что эти несколько дней я была не занята. Коли будет свободное время, приезжайте снова, — ответила Чунья.
Начальник Чжан, рассмеявшись, согласился:
— Хорошо, вот подожди, я открою «Туристический комплекс любования водопадами», возглавлю его и тут же приглашу тебя на должность вице-директора.
— Я не подхожу на роль управляющего, вот быть кем-нибудь из обслуживающего персонала — самое то, — тихонько посмеиваясь, ответила Чунья.
На это мужчина поспешно возразил:
— Не недооценивай себя.
На второй месяц после отъезда начальника Чжана снова приехали гости, они возвели на хребте Фоцзылин передающую радиостанцию. На станции появились люди: сперва всего трое-четверо, позже — пятеро-шестеро, а потом и все семь-восемь. Еще там возвели ретрансляционную вышку, представлявшую собой высокую металлическую стойку семидесяти-восьмидесяти метров в высоту. Расположенная на самой высокой точке гор Линшань, она возвышалась даже над хребтом Фоцзылин, тем самым сделав Линшань выше.
Однако Линшань стала еще и тверже. Самая высокая вершина — Фоцзылин, будто побрила голову, лишившись зелени на участке в триста-четыреста метров по окружности, взамен ее покрыла светло-серая корка. Это был слой цемента, и, как поговаривают, очень толстый, доходящий местами до двух-трех метров. Гости говорили, что если цементная основа не будет достаточно прочной, то железная стойка может не устоять, и если так, то станция не станет принимать сигнал, а без него телевизоры жителей гор и поселков у подножия гор не будут давать четкое изображение.
Вероятно, то, что говорили гости, было правдой. После этого в горах Линшань, возвышавшихся на более чем три тысячи метров над уровнем моря, появился первый телевизор. Его поставили в небольшую комнатку радиостанции, там все семь-восемь человек собирались, чтобы поесть.
Чунья стала первым горным жителем, с которым познакомились эти люди, приехавшие на Линшань. Когда она проходила мимо, все они вытягивали шеи, растягивали губы в широкой улыбке и предлагали девушке: «Заходи посмотреть телевизор!» Но в ушах Чунья звучал лишь шум ветра, и он, словно громкоговоритель, усиливал их окрики, раздувал, заставлял разбухнуть так сильно, что они пугали. Все эти звуки, слившись с воем ветра, заполняли ее уши. Чунья не могла отличить, что это — завывание ветра или человеческий зов, не понимала, доносится ли он с запада или с востока. Она лишь качала головой и удалялась неровной походкой. Чунья слышала похожий на дробь грохот, раздававшийся из окон того двухкомнатного здания, они казались ей чужеродными, и временами девушка, прикрыв уши руками, пыталась скрыться от этого шума, но разве могла она его избежать? Ей было непривычно, когда ее ноги без особых усилий ступали по толстому слою бело-серого бетона, и все ее тело словно парило над поверхностью. К счастью, всякий раз, когда такое случалось, у девушки при себе что-то было: она либо держала в руках весенние побеги бамбука, либо несла в корзинках на коромысле бадьян. В такие моменты кто-нибудь выбегал из дома, обходил ее кругом, оглядывал, да еще и говорил: «Дай-ка посмотреть, что хорошего ты несешь!» Глаза же тем не менее ощупывали ее тело, будто пытались отгадать, что лежит в карманах ее одежды, что спрятано, укрыто в ее нижнем белье. Но Чунья не сердилась, не знала как, да и не хотела, а только лишь уклонялась от их взглядов, вертелась, стоя на месте, корзинку же или лукошко, наоборот, не прятала, а выставляла напоказ, наклоняя к любопытным, а иногда даже в угоду им приговаривала: «Посмотрите, смотрите. Нет ничего особенного, всего лишь дары гор, которые здесь можно найти повсеместно, если вам нужны, можете сами пойти набрать».
— Люди эти провели нам телевидение и телефон, и вроде бы это неплохо, да вот только какие-то они дикие, — обратилась как-то Чунья к Цю Шэну. — Как же могут они быть более дикими, чем наш горный ветер?
— Что ты имеешь в виду под «дикими»? Наведайся в Таньчэн поглядеть, и сразу поймешь, какова подлинная дикость, — ответил Цю Шэн.
— В таком случае лучше мне не спускаться с гор, не приезжать в Таньчэн, никогда туда не ездить.
— Через некоторое время начальник Чжан снова прибудет в горы, на этот раз чтобы разработать туристический маршрут, помоги ему советами, — попросил Цю Шэн.
— Кто такой этот твой начальник Чжан? Кем ты работаешь в Таньчэне? — фыркнув, поинтересовалась Чунья.
— Сейчас я руковожу проектом, разрабатываю план постройки. Я хочу, чтобы горы Линшань стали знаменитыми на всю страну, превратились в туристическую Мекку.
Приехав во второй раз в горы, начальник Чжан попировал с деревенским старостой, похлопал по плечу главу лесничества, сказал: «Все будет, как полагается, не беспокойтесь», с покрасневшим лицом, нахмурив брови, пошатываясь и поглаживая живот, подвыпивший, сел в автомобиль и уехал. След его еще не остыл, как была построена дорога в горы. Она ползла вверх, изгибаясь, будто дождевой червь. Сперва на месте прежней тропки была проложена рыхлая земляная дорога, расширенная до семи-восьми метров; часть деревьев повалили, многие птицы, в испуге хлопая крыльями, разлетелись в разные стороны и больше не вернулись. Отдельные холмы были сровнены с землей, несколько изгибов дороги выровнены, а сам путь неожиданно сократился и перестал быть опасным. Вслед за этим уложили слой черного асфальта; раскаленный, пышущий жаром, он медленно тянулся вверх по горному склону. Воздух пропитался мутным серым дымом, горы окутало слоем ядовитых испарений. На Линшани теперь раздавался механический звук. Громыхая и не обращая внимания на чьи бы то ни было протесты, этот лязг и грохот вместе с автомобилями поднялся в горы.
Чунья, увидев сидящего в автомобиле начальника Чжана, хотела остановить его и расспросить кое о чем, но заметила вылезавшего с заднего сиденья Цю Шэна. Его черные волосы, блестящие и как будто влажные, были похожи на сковороду с маслом, в которое только что опустили рыбу для жарки. Чунья растерялась, не зная, с чего начать. Не дожидаясь, пока девушка заговорит, Цю Шэн всучил ей стопку разноцветных брошюр, сказав:
— Посмотри, это наши рекламные буклеты, а также спланированные туристические маршруты, только что из печати. Начальник Чжан не мог утерпеть и сразу же привез их тебе, надеясь на то, что ты выскажешь свои предложения.
— Какие предложения? — подивилась Чунья. — За всю свою жизнь я никогда не высказывала своего мнения.
— Даже если никогда не высказывала его, мнение-то все равно есть, — заметил Цю Шэн.
— У меня правда нет никаких замечаний.
— Ты ведь даже не смотрела, и все равно знаешь, что нет? — удивился он.
Стоявший поблизости начальник Чжан затянулся, выдохнул дым и, подтрунивая, заметил:
— У нее есть претензии к тебе, ее старому однокласснику.
— У меня есть претензии к вам. Строя дорогу, зачем вы рубили наши деревья? Зачем распугивали наших птиц? — спросила Чунья.
— Это и есть твои претензии? Если это считать возражением, то можно считать, что его и нет, — ответил Цю Шэн.
А начальник Чжан продолжил:
— Если действительно нет возражений, тогда позволь Цю Шэну увезти тебя с гор поглядеть на мир Таньчэна, показать городские светофоры.
— Я действительно не совсем вас понимаю, — сказала Чунья, — как не понимаю линшаньские осени с их извивающимися, струящимися туманами. Как только наступает осень, на Линшань часто опускаются туманы, они стоят на горах и у подножий, пелена туманной завесы клокочет, словно волны, наслаивающиеся друг на друга подобно вате. Голубые туманы, заполняющие межгорье, подобны шелковой пряже, грациозной, легкой и прекрасной, и притом напоминают застенчивую девушку, накинувшую на плечи газовую накидку и оглядывающую окрестности прелестными глазами.
— Ах, Чунья! — воскликнул Цю Шэн. — Да что уж мы! Ты сама похожа на линшаньские туманы: тебя невозможно разглядеть и не под силу понять. О чем же ты думаешь? Откинь свою вуаль и позволь мне хорошенько тебя рассмотреть!
Когда Цю Шэн произносил эти слова, он не краснел, как раньше, его прямой взгляд был направлен на Чунья, а глаза, как и волосы, излучали свет. Чунья же, напротив, зарделась, она не смела смотреть Цю Шэну в глаза и лишь, опустив голову и прикрыв веки, проговорила:
— Честно, все-таки это я не понимаю вас.
— Разве ты не видела все, что мы сделали? Мы проложили дорогу в горы, построили «Туристический комплекс любования водопадами», организовали прогулочные маршруты и даже возвели здесь гостиницу.
— Как раз поэтому я и не могу разглядеть ваши намерения, не в состоянии вас понять.
Цю Шэн топнул ногой и чуть было не отшвырнул державший в руке мобильный телефон. Его шея напряглась и покраснела. Он сказал:
— Ты взрослая девушка, скоро тебе будет двадцать один год! Ты действительно не понимаешь или только прикидываешься? Тебе предлагают стать вице-президентом фирмы — ты отказываешься, хотят отправить тебя в город на обучение — ты не едешь. Ты прячешься в этом горном селении, и никто не может растопить твое холодное сердце. Что ты чувствуешь там, в глубине души? Я как в тумане, не могу разглядеть тебя.
— С тех пор как вы приехали, люди из предгорий толпой хлынули сюда, скоро заполонят собой все горы, устроили здесь такой шум и гам, что и не уснуть. Ты разве не знаешь? Нам на Линшани тоже нужно спать! Все мужчины и женщины, старики и дети, поднявшиеся в горы, чрезвычайно воодушевлены. Конечно, в радости нет ничего плохого, я правда так считаю, но все-таки я не понимаю, неужели им в большом городе менее весело, чем в горах? — сказала Чунья и продолжила: — Теперь у нас на Линшани вдоль дорог валяется мусор, птиц на деревьях стало мало, побеги бамбука вытоптаны, а горные цветы переломаны, горные ручьи стали мутными, и даже луну на небе затмевает слой выхлопных газов, мои курицы не могут найти луг, чтобы клевать траву. Родители рассказывают, что в каком-то «городе развлечений» в гостинице всю ночь напролет, не умолкая, поют песни, так, что даже людям невозможно уснуть. Эх, Цю Шэн, скажи мне: горные гроты и так хороши, зачем же лезть из кожи вон, устанавливая стеклянные окна и двери, зачем нужно покрывать все краской так, что повсюду стоит тяжелый смрад? Ты говоришь, что одна ночь в гроте за восемьсот юаней стоит того? Скажи: ты уверен, что все остающиеся на ночь мужчины и женщины связаны между собой узами брака?
— Но ты должна признать, что сейчас у окрестных жителей появился бизнес, местная продукция вывозится, и теперь можно заработать больше денег, чем раньше. И даже твои родители ездили на автобусе в город. Только ты, Чунья, — почему ты не хочешь съездить туда? — отвечал ей Цю Шэн.
И чем дольше он говорил, тем чаще становилось его дыхание, а пар от него был подобен бегающему по вершинам гор облачному туману: чем больше скапливалось водяных паров, тем плотнее, гуще и насыщеннее он становился и в итоге полностью заволок его лоб.
Туман, расстилавшийся на полпути к вершине горы, словно вслед за его дыханием поднялся вверх, накрыв всю гору. Стало невозможно что-либо различить, все потонуло в тумане, и лишь испуганные вскрики были слышны в дымчатой завесе, то ли далекие, то ли близкие, одновременно и отчетливые и смутные, частые и взволнованные. Голоса эти, взрослые и детские, мужские и женские, один за другим тянулись беспрерывной чередой, сплошным потоком, заполняя все пространство до самого неба.
— Прежде, — начала Чунья, — бродя по горам, можно было услышать множество всевозможных звуков, звуков природы, не было слышно лишь человеческого шума, никогда не было здесь голосов такого количества людей, не было столь разнородного и бесцеремонного гула. Наши горы тоже обладают речью, своим собственным языком, он звучит между белыми камнями, между темно-зеленой травой, между солнцем и луной на безбрежном небосводе, между рядами деревьев разных пород, между стремительно бегущими горными ручейками, между сливающимися облаками, между растворяющимися друг в друге туманами. Звучит он и в диалоге насекомых. Но сейчас, когда столько людей поднялось в горы, можем ли мы расслышать эту речь?
— Нет надобности так много думать, и незачем копать так глубоко, — ответил Цю Шэн. — Если ты не спустишься с гор, не съездишь в город, то не сможешь понять того, что здесь происходит. В горах есть лишь облака и туманы, обволакивающие и скрывающие все, а в городе — еще и светофоры.
Чунья смотрела перед собой: облако тумана размером с ватное одеяло обнимало небольшую гору прямо посередине, она казалась и красной, и белой, в белом проглядывал красный, а в красном мелькал белый. Чунья знала, что солнце взошло, но в этот момент она не могла понять, где именно оно находится.
Чунья вспомнила вчерашний, поистине причудливый, сон. Пятнистая олениха бешено мчалась по горной дорожке до тех пор, пока не запыхалась, она еще не знала, что она ищет. И вот, когда она уже не могла двигаться, она остановилась, чтобы отдохнуть, вдруг из-под копыт ее поднялся туман, и каждая струйка, каждый кусочек, каждый клубок тумана норовил окутать ее ноги. Туман преследовал олениху, она не понимала, куда ей деваться, и скакала наобум, но путь ей преградил густой туман, плотный настолько, что накрыл ее глаза пеленой. Он, казалось, имел какой-то резкий запах, из глаз оленихи покатились слезы. Уголком сознания Чунья понимала, что видит сон, и понимала, что несчастная пятнистая олениха плачет, и знала почему. В этот момент неожиданно раздался раскат грома и разорвал туманную завесу. Затравленное животное резко рвануло прочь…
Чунья вздрогнула, проснулась и, потерев уголки глаз, обнаружила в них слезы. Девушка поняла мысли той пятнистой оленихи и, обратившись к Цю Шэну, произнесла: «Хорошо, я спущусь с гор. Я хочу спуститься вниз, чтобы посмотреть на светофоры».
Для поездки в город Чунья выбрала поздние сумерки. Автомобиль Цю Шэна еще не достиг середины склона, как над Линшанью взошла яркая луна и появились редкие звезды. В это время горы были наполнены песнями цикад и стрекотом насекомых, ясный свет луны стелился по пикам горного хребта, полупрозрачный туман, смутный и зыбкий, поднимался с горных вершин и, подобно призраку, безмолвно расплывался во всех направлениях.
Тело девушки тоже, подобно туману, словно парило, а голова становилась все более тяжелой, она никогда не испытывала ничего подобного. В душе ее промелькнули еле ощутимый испуг и едва различимое сомнение.
Автомобиль петлял по обрывистой трассе. Деревья у края дороги, согнувшись, опустив верхушки, робко тянули ветки к горному серпантину, те, что посмелее, ударяли по лобовому стеклу, стремительный корпус автомобиля без колебаний откидывал ветви в стороны. Ущелье было заполнено туманом так, что невозможно было разглядеть отвесные скалы и крутые обрывы по сторонам, и только большая гора, возвышавшаяся напротив, казалась ниже обычного.
— Ты хорошо водишь? — спросила Чунья.
— Не доверяешь мне? — вместо ответа переспросил Цю Шэн.
— Как можно! — ответила Чунья. — Вспомнилось, как в тот раз в детстве, — когда же это было? — разве я тогда не последовала за тобой?
— Конечно, помню. Еще я помню, как бывало пасмурно, но все равно неплохо, а временами все-таки шел дождь. Но мои воспоминания от дождя связаны с горной радугой, повисшей на пропитавшемся водой воздухе, с летающими туда-сюда стрекозами и каплями на цветах.
— Ты такой же, как и я: только и помнишь, что цветы.
— Я не такой, как ты, я помню лишь один цветок, — возразил Цю Шэн.
— Обычно, когда ты говоришь такие вещи, люди тебя не понимают, но сейчас даже я не могу тебя понять.
— К чему же тебе все ясно понимать? Нынешних людей и дела невозможно постичь с первого взгляда.
— Тогда мне страшно.
— Что тебя пугает?
— Боюсь, что чего-то не пойму, боюсь, что не смогу идти по дороге, боюсь, что пойду не тем путем, — отвечала девушка.
— Не бойся, — усмехнувшись, произнес Цю Шэн, — ведь есть светофоры.
— Не смейся надо мной, неужели ты вывез меня из гор, только чтобы посмотреть на светофоры? — тоже засмеявшись, сказала Чунья.
— Разве я везу тебя не на обучение? Так сказал начальник Чжан.
— Боюсь, что не подхожу на должность вице-президента.
— Начальник Чжан сказал, что ты сможешь, значит сможешь. Тем более я тоже так считаю, — подбодрил ее Цю Шэн.
— Не хочу я быть вице-президентом, я хочу выйти замуж.
— В наше-то время как можно так размышлять?
— Я не могу больше ждать. Я могу ждать восход солнца и заход луны, ждать, когда пойдет дождь и рассеется туман. Я могу ждать всего, что угодно, но годами я ждать не могу.
— Мы только открыли наше нынешнее дело.
— Ну и что, что только начали? Боюсь, ему не будет конца. Но я ведь и не о тебе говорю.
— Я тебя не понимаю.
— Разве я не говорила, что вздымающиеся в небо линшаньские горные пики окутаны туманом, отчего ни ты, ни я не в состоянии что-либо понять?
В той области, где находится город Таньчэн, не выпадает снег. На несколько десятков, и даже сотен ли[110] окрест его просто нет. А на Линшани есть, хоть и чрезвычайно мало. Идет он редко и недолго, выпадает скудно и зависит от погодных условий в предгорье. Когда у подножия температура опускается до четырех-пяти градусов, в горах обычно становится еще холоднее, и вот тогда начинает идти снег. Горам все равно, выпадает ли снег на равнине, их заботит лишь собственный снег, они ни с кем не советуются, будто существуют в другом мире. В горах и был другой мир, по крайней мере так считала Чунья. Проведшая там все двадцать один год своей жизни девушка говорила:
— Ежегодно я вижу в горах снег, у нас на Линшани каждый год идет снег.
— В предгорьях уже более шестидесяти лет не было снега, — ответил ей Цю Шэн. — То есть кто-то за всю свою жизнь ни разу его не увидел. Ты можешь в это поверить, Чунья?
— Чему же тут верить или не верить? В горах — это в горах, а у подножия — это у подножия. Как же можно сравнивать горы и предгорья?
— Линшаньские зимы — это причудливый мир снега и льда. Мир снега и льда? Как будто речь идет о Харбине[111]!
— Как знать, быть может, наш Линшань с падающим снегом превзошел Харбин. В Харбине есть заснеженные деревья, свисающие сосульки, но и на Линшани все это есть. А еще здесь есть прекрасные, закованные в лед изумрудные травы и листья, зеленые будто жадеит, красные как агат. А разве в Харбине такое есть? — Чунья продолжила: — У нас на Линшани никогда не бывает больших снежных хлопьев, выпадает лишь мелкая снежная крупа, которая не улетает с порывами ветра, а оседает на листьях и ветках и сразу же превращается в иней. Крутые обрывы, со свисающей стеной нефритовых сосулек, море заснеженных сочно-зеленых деревьев… Есть такие пейзажи в Харбине?
— Я ездил в Чанчунь, бывал я и в Харбине, но не буду с тобой пререкаться, мне все равно тебя не переспорить. Если бы не было скучно вести машину, я бы вообще это с тобой не обсуждал. Болтая о том о сем, мы незаметно перешли от осени к зиме. Однако же, боюсь, что в этом году не придется тебе провести зиму в горах.
— Если меня приколотят железными гвоздями, и то не смогут удержать. Ты только что сказал, что в Таньчэне больше шестидесяти лет не было снега. Неужели даже ни крупинки не пролетало? Как же пережить бесснежную зиму? Как может быть, что в Таньчэне нет снега? Ведь от нашей Линшани всего-то триста с небольшим ли.
— Линшань находится высоко над уровнем моря, температура здесь низкая, ниже, чем у подножия гор, на четыре-пять градусов. В Таньчэне же температура воздуха выше на три-четыре градуса по сравнению с предгорьем. В городе много людей, автомобилей, заводов, все они выделяют нагретые газы, а те, попав в воздух, поднимают температуру. Где же тут идти снегу…
— Ох! Зачем же ты тормозишь? Так меня напугал, — воскликнула Чунья.
— Увидела? Впереди как раз и есть светофор! Сейчас горит красный свет, поэтому нужно остановиться. — И затем, буркнув под нос, добавил: — Чертов красный свет, вечно включается, когда куда-нибудь торопишься.
— Ты зачем ругаешь сигнал светофора? За что же его ругать? К тому же куда ты спешишь? Разве нельзя ехать помедленнее? Куда торопиться?
Замолчав, Чунья больше не обращала внимания на Цю Шэна. Она выпрямила спину, а шею, наоборот, слегка втянула, наклонив голову вперед. Как раз в этот момент красный сигнал светофора, как лукавый ребенок, подмигнул ей своим глуповатым глазом. «Раз, два, три…» — считала Чунья про себя. Вдруг она, ойкнув, откинулась всем телом назад, — автомобиль тронулся с места. В смятении девушка пару раз осмотрела все вокруг, не зная, на чем остановиться. Пометавшись две-три секунды, взгляд ее упал на открывавшийся из правого окна вид. Возле пешеходного перехода загорелся зеленым другой светофор; гудки электрических и обычных велосипедов, клаксоны автомобилей, звуки шагов пешеходов сливались в одно сплошное ржание, похожее на своеобразную демонстрацию мощи или на боевой клич. Колеса автомобилей, крутясь подобно рыбам в воде, скользили перед глазами девушки, набирая скорость. В людской толпе, в потоке машин Чунья заметила двух человек в белых фуражках. Она поняла, что это были дорожные полицейские. Ее жадный взгляд скользил по их лицам по ходу движения автомобиля, выискивая подходящий ракурс; она знала, каким должен быть нужный угол обзора, она ждала его, и, как будто претворяя в жизнь прекрасную мечту, страстно предвкушала это мгновение.
И вот наконец их лица оказались прямо напротив нее. Но оба офицера, казалось, вовсе не увидели ее, и даже не заметили автомобиль, в котором находилась Чунья. Когда машина промелькнула рядом с полицейскими, Чунья разглядела только две пары белых перчаток, которые, следуя движениям рук, с легкостью трансформировались в четыре бабочки. Чунья все-таки повернула голову и снова подняла глаза: лица полицейских за окном автомобиля, промелькнув, пропали из вида, подобно двум хлопьям инея. Девушка тотчас же почувствовала головокружение и оперлась лбом на правую руку.
Перед ее глазами сплошь были люди, подобные густо растущим деревьям, ветви которых сплетались вместе, а листья накладывались друг на друга слоями, рассыпаясь в стороны, размываясь, как в тумане. Еще был ветер, он гудел надрывно, задыхаясь, будто птицы, летящие одна за другой, не различая направления, налетающие на скалы, бросающиеся вперед не щадя себя, разрывая на куски плоть и проливая кровь, расшибаясь в лепешку…
Взгляд Чунья, хлопая, словно крылышки уцелевшей маленькой птички, пронесся над пейзажами по обеим сторонам улицы. Эти виды были подобны насыщенному соку: черные, красные, белые, зеленые пятна сливались воедино, проливаясь, накатываясь, давя на нее. Глаза ее не успевали уклоняться от этого потока, а крылышки все больше слабели. Взгляд Чунья снова уцепился за световой указатель.
Автомобили проносились мимо один за другим. Красный свет, по-прежнему красный свет! Чунья изо всех сил старалась сдержать волнение. Она с усилием сжала рулевое колесо автомобиля Цю Шэна и с таким же нажимом в голосе промолвила: «Помедленнее, помедленнее. Прошу тебя, не так быстро!»
Чунья посмотрела в правое окно автомобиля и заметила старика, уже ступившего на пешеходный переход; не успел он сделать и двух шагов, как машина, просигналив, пронеслась мимо, едва его не задев. Старик попятился на пару шагов и вновь остановился, его взгляд был устремлен вперед: казалось, для него существовало только это направление и не было другого выбора, не существовало альтернативы. И вот он снова решительно двинулся вперед. Чунья провожала его взглядом, ее глаза следовали за его белой рубашкой, свободными черными штанами, холщовой сумкой в его руках, его неотложными делами, которые он торопился уладить. Наблюдая за нетерпением, проступающим в его облике, она начала чуть-чуть досадовать на красный свет. Она думала: вот теперь должен вспыхнуть зеленый, должен загореться, быстрее, включайся же, зеленый сигнал. Отчего же ты не появляешься? Почему не хочешь откликнуться на человеческие чувства?
Наконец загорелся зеленый свет. Чунья провожала старика взглядом на противоположную сторону улицы. Постепенно взгляд ее ускорился, она думала, что взгляд ее мог бы двигаться и быстрее, но, к сожалению, старик не мог бежать, а вернее и не собирался, он просто поправил воротник и пошел. Чунья также увидела, как старик, беззаботно присвистывая, остановился на перекрестке и, обернувшись, смотрел назад с выражением полного удовлетворения и злорадства на лице.
Чунья усмехнулась про себя, не вполне понимая, смеется она над собой или над тем стариком. Она чувствовала, как сердце по чуть-чуть проваливается вниз; каждый раз, когда автомобиль встряхивало, сердце ее опускалось вниз на сантиметр, до тех пор пока не оказалось ниже пяток. Ей казалось, что обе ее ноги висят в воздухе, затем они очутились на голове, а та в свою очередь не поспевала за ними. Ноги злобно пинали голову, она распухала все больше и больше и в любой момент была готова взорваться.
— Смотри скорее! — произнес Цю Шэн. — То свадебное платье хорошее, очень красивое.
Чунья разжала находившуюся на руле руку и опустила ее рядом с другой рукой на колени. Девушка качнула головой.
— Разве не красивое? — спросил Цю Шэн.
— Что?
— Ты заметила то свадебное платье? Справа от тебя, справа. Смотри быстрее, почти проехали!
— Красивая, — ответила Чунья. — Невеста действительно прекрасна.
— Платье красивое, а моделям-то куда уж до твоей красоты.
— Платье тоже красивое.
— Пройдет еще два-три года, и я тоже куплю тебе платье, непременно намного красивее того, что на той фотографии.
— Не шути так, — ответила Чунья, выпрямившись.
Чунья вернулась на Линшань спустя месяц. Она приехала одна. Автобус шел до вершины и останавливался на хребте Фоцзылин, но Чунья попросила высадить ее на середине склона и пошла пешком. Спустя час ходьбы она встретила первого знакомого, который, потирая руки и выдыхая клубы горячего пара, сказал:
— Чунья, ты счастливица! Вернулась прямо во время первого за эту зиму снега.
— Ничего необычного, — ответила Чунья.
— Что с тобой, Чунья? — выдохнув большое облако горячего пара, спросил ее знакомый.
— Ничего.
После этого Чунья столкнулась со вторым знакомым человеком, который спросил ее:
— Чунья, чему ты научилась в городе?
— Ничему особенному.
Цю Шэн догнал Чунья на середине склона, в том месте, где был расположен ровный квадратный кусок земли в один му. Она шла по тропинке между участками, перед зарослями низкорослых кустов боярышника. Автомобиль Цю Шэна как раз выезжал из-за поворота, но снег накрыл все белой пеленой так плотно, что даже изогнутая дорога казалась прямой. Цю Шэн почувствовал, что его тело будто парит, автомобиль чуть было не ушел в занос.
«Здесь, однако, нужно установить светофор», — произнес про себя Цю Шэн.
В этот момент яркие одежды Чунья превратились в светофор, подзывавший автомобиль Цю Шэна.
Чунья смахивала снежинки с куста боярышника, и одна за другой появлялись багрово-румяные, бойко смеющиеся мордашки ягод. Она сорвала кисть и положила на ладонь.
— Садись в машину, — сказал Цю Шэн, потянув девушку за рукав.
— Посмотри на этот боярышник. В самом деле, уж лучше бы ему цвести розовыми цветками и давать красные, как бумажные фонари, плоды, — слегка наклонившись, ответила Чунья.
— Что тебе сделал начальник Чжан?
— Ничего.
— Правда ничего? — спросил Цю Шэн, вновь дернув ее за рукав. — Я не верю.
— Ну и что с того, что не веришь. Что ты можешь сделать? — поинтересовалась Чунья.
— Твою мать, я так и знал, что он на это способен, — сказал Цю Шэн, махнув рукой.
— Знал? И чего ты тогда хотел от меня?
Цю Шэн подался вперед, чтобы обнять девушку, но только он распахнул объятия, как Чунья отбежала обратно на дорогу и, повернувшись к нему, громко спросила:
— Чего же, в конечном счете, хотел начальник Чжан? Чего хочешь ты?
Цю Шэн, догоняя ее, также громко крикнул:
— А я спрашиваю, что же, в конце концов, он тебе сделал?
— Ничего. А если бы и сделал что-то, тебя это не касается. А теперь я хочу вернуться в горы, я хочу подняться обратно! Теперь я понимаю, чего я хочу, мне все стало ясно.
Снова пошел снег, сначала некрупный, похожий на мелкие дождевые капли, и неплотный, словно невнятные, но трогательные любовные речи. Постепенно он будто бы спрессовался, смешался с муко́й, дождевые капли превратились в снежинки, укрупнились, но стали куда грациознее. Ветер же дул все более свирепо, кружил, укутывал; закручиваясь, поднимался от подножия горы наверх, крича, завывая, гогоча. Снежинки становились все крупнее и крупнее, всего лишь за пять-шесть минут соткав такую плотную белую сеть, что на расстоянии чуть более чжана[112] было невозможно что-то разглядеть. А что же крыши? Дорога? Ветки? Снег заставил их исчезнуть, скрыл все и вся, а снежные хлопья, танцующие в воздухе, сплавили землю и небо в одно целое. Все, что было перед глазами Чунья, стало белым, даже ее ресницы стали белыми, как и вода, стекавшая из-под ее ресниц и испарявшаяся белым паром. И вся эта белизна мгновенно застлала ее мир, покрыла все и все обнажила. Перед взором ее разливалось сияние, бурлили волны.
Чунья бежала только вперед, Цю Шэн в автомобиле следовал за ней. И так преследуя ее, он видел, как она на ходу из пестрого пятна превратилась в пятнистого оленя. А сочная кисть боярышника, что, высоко подняв, держала Чунья, обратилась в глазах Цю Шэна в красный сигнал, стала единственной тайной, что обрела Чунья после того, как спустилась с гор посмотреть на светофоры.
Южный склон Юньнань-Гуйчжоуского нагорья. Северозападная часть плато Гуй.
Когда-то здесь были бескрайние, как океан, девственные леса, где деревья-великаны заслоняли собой небо, где среди бела дня поднимешь голову, а над тобой сверкающие звезды на небосводе.
Когда-то земля здесь была черного цвета, возьмешь пригоршню, а она маслянистая, оставляет жирные следы на руках — богатые и плодородные земли.
Многолетняя засуха, без устали палящее солнце да жгучие ветра выжгли эти леса до пепла, земля выцвела до буро-коричневого цвета.
Обжигающий, как пламя, ветер, высохшие русла рек, выжженные склоны гор, даже самый последний кактус — и тот погиб, не выдержав здешних условий. Непрекращающийся голод и нехватка воды унесли бесчисленное количество жизней.
Оставшиеся люди собрались вместе, забили последнюю скотину, выпили ее кровь до последней капли и съели, пожарив, до последнего кусочка ее мясо. И тогда, черной ладонью утерев потрескавшиеся губы, вождь хрипло выдавил:
— Ищите воду! — Вождь сказал: — Будет вода — будет и все остальное.
Слепая мать уговаривала сына:
— Ты ступай! Как найдешь воду, возвращайся за мной.
Сын не мог оставить мать. Взвалив ее на спину, он ответил:
— Ма, вы если вдруг захотите пить и больше совсем уже не сможете терпеть, укусите меня за плечо — появится кровь. Чуть глотнете, и жажды не будет.
Сын с матерью за спиной пошел на юг от деревни. Они верили, что там лежит большое море, а там, где море, обязательно будет и вода, там, где вода, обязательно текут реки.
Чем дальше они уходили на юг, тем более горячим и влажным становился воздух. Чем дальше они уходили от дома, тем плотнее становились облака. И чем дольше они шли, тем медленнее двигался сын.
Мать, почувствовав, как быстро высыхают струйки пота на теле сына, как слабеет его дыхание, сказала:
— Сын, давай отдохнем, прежде чем идти дальше. Если мы сейчас продолжим путь, ты уже не сможешь шагать.
— Ма, я видел в небе летящую птицу, — радостно сказал сын. — Там, где есть птицы, обязательно будет вода.
Сын не остановился и продолжил путь на юг, с трудом неся мать на себе. Они взобрались на тридцать три горных склона, пересекли тридцать три ущелья. Когда ноги стерлись в кровь, он продолжил путь вперед на коленях. Когда сбились и колени, он продолжал ползти вверх, цепляясь, как мог, руками за склон.
Как-то мать, которую сын так и нес на спине, потеряла сознание, но он этого даже не заметил и упорно полз дальше, не обращая ни на что внимания.
Когда от дуновения легкого теплого ветерка мать очнулась, она сказала:
— Сын, я чувствую запах воды, вода уже совсем недалеко отсюда. Опусти мать на землю.
— Ма, я не могу оставить тебя здесь, — упрямился сын.
— Если ты продолжишь нести меня, мы оба умрем. Если же ты положишь меня здесь и пойдешь вперед, чтобы найти воду, напьешься вдоволь и вернешься за мной, чтобы отнести туда, тогда спасемся мы оба, — умоляла мать из последних сил.
Сын никак не мог переубедить мать, и ему не оставалось ничего другого, как опустить ее на землю и положить в тени. Взяв камень, он расцарапал себе плечо и поднес рану ко рту матери, чтобы она могла высосать из нее несколько капель выступившей крови. Из ввалившихся, как высохший колодец, материнских глаз неожиданно выкатилась пара кристально чистых слезинок.
Сын побоялся перечить матери. Одновременно двигая руками и ногами, из последних сил пополз он вперед и, перебравшись через еще один горный хребет, наконец увидел у подножия кроны деревьев и кубарем полетел вниз в сторону зеленой сени.
И действительно, там тоненькой струйкой звенел ручеек, примерно через сажень снова терявшийся между камней. Сын сделал в ручье углубление, и туда быстро набралось немного чистой воды.
Он припал к этой лужице и сделал несколько жадных глотков, к нему снова стали возвращаться силы. Тогда он разделся, намочил всю одежду и, держа мокрый тряпичный ком у груди, шатаясь и спотыкаясь, пошел обратно в горы.
Хотя сын утолил жажду, сил в дороге он потратил слишком много; пядь за пядью двигался он ползком вверх.
Когда сын добрался до места, где оставил мать, дыхание в ней едва теплилось. И хотя сын уже не мог выжать из одежды и каплю воды, влажная ткань оживила мать и спасла ей жизнь.
Позднее люди назвали обнаруженный сыном родник источником Тонян[113], с которого начиналась река Тонянхэ. В эпоху Западная Хань[114] реку Тонянхэ звали Вэньсяншуй, исток ее лежал у деревни Дивэйсянбэй уезда Гуаннань в Юньнани (по другой версии, в селе Акэсянбэй). У истока ее называли Далянхэ, оттуда она текла на северо-восток до границы с Гуанси, там ее название менялось на Тонянхэ.
Третьего дня третьего месяца.
Гоудинский ван на берегу реки Тонянхэ зарезал для обряда быка, черную свинью и козу, после чего построил навес и стал тут же готовить жертвоприношение богам. По традиции, следовало устроить пиршество на тридцать три стола: три стола для старейшин, три стола для почетных гостей, за оставшиеся столы пригласить родственников, друзей и внуков. На столах, кроме трех видов мяса и трех видов дичи, должны стоять рыба, рисовое вино и специальное местное блюдо из пятицветного клейкого риса. Съесть все это можно было лишь за три дня и три ночи.
Каждый год поутру третьего дня третьего месяца на берегу реки Тонянхэ Юй строил помост, на котором возжигал благовония и устраивал для глав девяти гоудинских кланов молебен Земле и Небу, читая молитвы Богу грома и Божеству реки, молитву бессмертному Булато[115] и молитву предкам.
После молебна нагой Юй должен был совершить омовение в реке. Эта традиция досталась ему от самого Сянь-вана У-бо. Сянь-ван считал, что третьего дня третьего месяца начинается весна, распускаются цветы, просыпается все живое, и это тот самый праздник, когда мужчины освобождаются от темной энергии инь и восполняют свою энергию ян. Поэтому каждый год в этот день Сянь-ван приводил мужчин и женщин своего клана для омовения в реке Тонянхэ, чтобы укрепить здоровье.
Сянь-ван У-бо был настоящей гордостью девяти гоудинских кланов. Летом первого года правления Ханьского императора Чжао-ди, в восемьдесят шестом году до нашей эры, в Ичжоу объединились уезды Ляньтоу, Гуцзэн, Цзанкэ Таньчжи, Тунбин и другие, всего двадцать четыре уезда, и повели свои войска на Хань. Ханьские войска долго бились, не желая сдаваться, но в конце концов были вынуждены просить поддержки у Сянь-вана, который почитал Ханьского императора У-ди как великого правителя, в Поднебесной все его уважали и склоняли перед ним голову. Сянь-ван решительно повел девять своих кланов поддержать ханьский двор и подавить смуту. За свои блестящие военные заслуги Сянь-ван получил тогда мандат правителя страны. С этого момента Гоудин был выделен в удельное княжество юго-запада и стал верным оплотом императорского двора.
Юй был старшим внуком Сянь-вана, его отец и все братья пали героями на войне. Когда страна попала в руки к Юю, вожди восьми кланов не покорились ему и хотели помериться с ним военной силой.
Вождь клана Бабао умело управлялся двойной секирой, Юй лентами обмотал ее, Юй выиграл.
Вождь клана Дивэй был метким стрелком, Юй прикрылся железным котлом, Юй выиграл.
Вождь клана Сипин хорошо фехтовал, Юй сразился с ним коровьим рогом, Юй снова выиграл.
Вождь клана Дээ умело владел дубинкой, Юй справился с ним кнутом из конского хвоста, Юй опять выиграл.
Вождь клана Боэ любил стрелять из водного ружья, Юй просидел под водой дольше обычного, Юй снова выиграл.
Вождь клана Лаошань был силен в поджогах, Юй с помощью магии победил его.
Вождь клана Цзиньчжун хорошо стрелял из лука и арбалета, Юй одолел его пращой.
Вождь клана Бада умел ловко карабкаться по горам, Юй своим быстрым бегом заставил его отступить.
В шестнадцать лет Юй, как и его отец, пошел на войну, врагов убил без счету, и, если бы он не владел боевыми искусствами, давно чужой нож отправил бы его куда подальше. В сравнении с людьми поколения своего деда, Сянь-вана, Юй был силен не оружием, а мудростью. После того как Юй померился силой с вождями восьми кланов и победил их, все они склонили перед ним головы и назвали его правителем девяти кланов. Первое, что сделал Юй, получив титул правителя, — тут же перенес столицу царства с каменных гор к их подножию, где текла река Тонянхэ.
Каждый год весной Тонянхэ мелела и воды в ней становилось очень мало, по обоим берегам на заливных полях было невозможно сажать рис, по руслу реки не могли пройти большие деревянные лодки. Юй принялся за строительство на реке плотины для водосбора, установил водяное колесо и построил поливочную систему на полях. В военное время Юй, когда мог сражаться, сражался; когда не мог сражаться — строил плотины, плавал на лодках вниз по течению, и никто из врагов с ним справиться не мог.
А еще Юй повсюду искал и собирал талантливых людей, искусных в литье оружия и посуды из бронзы. У подножия гор они изготавливали оружие для войск, а также бронзовые барабаны и гробы, чтобы хоронить предков и героев войны.
На пиру как крикнет Юй зычным голосом, народ и рад.
Юй сам дирижировал девяноста девятью барабанами из девяти кланов, исполнявших древнюю гоудинскую музыку. А еще созывал певцов из девяти кланов петь горные песни. Пили рисовую водку, ели блюда из пятицветного клейкого риса. И радости их не было конца.
Рыбий царь носил фамилию Лю, люди прозвали его именем Лю Та[116], оно значило, что в ловле рыбы ему, как выдре, не было равных. Полное имя его было Лю Чжилю, нынче шел ему сорок шестой год.
Рыбий царь боялся темноты и предпочитал рыбачить среди бела дня. На реке каждый знал, что рыба в воде видит все, что происходит над водной гладью. Любое движение над поверхностью, пусть даже самая маленькая птичка мимо пролетит, — и рыба тут же прячется, а уж при появлении такой громадины, как человек, и подавно.
Бо́льшую часть года река Тонянхэ была чистой и прозрачной, и только в некоторых запрудах вода приобретала темно-зеленый цвет, так что дна не видать. В светлое время суток в запрудах рыба покидала свои пещеры и либо искала на мелководье, чем бы поживиться, либо плавала в толще воды в поисках корма. К вечеру она в основном переставала различать что-либо вокруг и двигалась исключительно на ощупь, и, если вдруг теряла бдительность, то тут же могла отправиться на съедение ищущим пропитание хищникам.
В каком-то смысле то, что рыбий царь ловил рыбу в светлое время суток, было вполне справедливо. Рыбы имели гораздо больше возможностей спрятаться и спасти свою жизнь днем, чем вечером. А от рыбьего царя требовалось проявить еще больше изворотливости.
Старики говаривали, что когда-то очень давно у охотившихся на рыбу предков не было вообще никаких приспособлений, люди ловили рыбу руками, прямо как медведи. Затем они научились рыбачить с помощью остроги и тесака с топором. Потом стали делать садки и строить заколы, расставлять ловушки и рыть рыбные загоны. Ко времени рыбьего царя чаще всего пользовались рыболовными сетями.
Начиная с отца рыбьего царя, в семье Лю сами делали сети для рыбной ловли. На реке Тонянхэ им не было равных, производство было продумано и рассчитано до мелочей. По осени рыбий царь отбирал лучший хлопчатник из урожая, очищал его от примесей, обезжиривал, отбеливал, промывал, высушивал и прочими хитростями получал из него тончайшее белоснежное волокно — длинное, мягкое и эластичное. Из него потом получалась ровная тонкая хлопковая нить, ее сплетали в самые разные по размеру и плотности вязки рыболовные сети. Готовые сети нужно было в сезон забоя скота под Новый год или праздник Дуань-у цзе[117] вымочить в еще горячей свежей крови, высушить на солнце, пропарить над кипящей водой и снова высушить. К этому моменту рыболовная сеть считалась готовой лишь наполовину.
Другой важной частью рыболовной сети были грузила. На реке Тонянхэ их отливали из бронзы, в которую при плавке добавляли небольшое количество свинца и олова, что делало грузила более прочными и устойчивыми к изнашиванию. Каждый вечер несколько деревянных лодок выходили при свете факелов на реку, и устраивался загон рыбы. В каждой лодке стояло по два парня — один спереди, другой сзади. Тот, что возвышался на корме, толкал лодку шестом. Стоявший на носу и державший рыболовную сеть собственного изготовления мо́лодец имел очень грозный вид. Когда с носа лодки раздавался воинственный крик, ему эхом вторили все вокруг. Парень на корме одним движением со всей силы выбрасывал сеть, и она с громким свистом разворачивалась в нескольких саженях от лодки. Отлитые из бронзы рыболовные грузила звучно шлепались о воду с мелкими брызгами, и мгновенно уходили на глубину, таща за собой сеть так, что никакая хитрая рыбешка не могла ускользнуть.
Рыбий царь не любил облавную рыбалку. Ему казалось, что это развлечение для молодых бездарей, и в ней нет никакого мастерства. Он считал, что только выплывающая днем из своей норы рыба, умная, добывающая себе пропитание на стремнинах и отмелях, — лучшая. Поэтому там, где раскидывал свои сети рыбий царь, никогда не ступала нога другого рыбака: или река была глубокой, а течение стремительным, или на мелководье вода была слишком прозрачной, — в любом случае для рыбалки любого другого условия были неподходящими.
Круглый год — весной, летом, осенью, зимой — деревенские видели, как рыбий царь только и делает, что торчит в безмолвии у реки, то утром, то ближе к вечеру. Каждый раз он обматывал вокруг головы штаны на манер платка, обнажая остальные части своего тела. Единственное, что прикрывало ему срам, был завязанный на поясе рыбный мешок. Если попадался навстречу кто незнакомый, рыбий царь перевешивал мешок на поясе вперед так, чтобы скрыть от посторонних глаз все то, что видеть им не полагалось. Этот рыбный мешок тоже был сделан из хлопковых нитей и после пропарки кровью приобретал тот же цвет, что и рыболовные сети. Поговаривали, что рыбий царь верит, будто его наряд должен отпугивать женщин, что если по дороге на рыбалку вдруг попадется навстречу женщина или змея, это дурной знак, а почему так, толком никто сказать не мог.
Зрение у рыбьего царя было отменным, он стоял у реки где-нибудь на возвышении и наблюдал сверху за происходящим в воде. Если появлялся косяк рыбы в поисках пропитания, тут и там в волнах начинали мелькать белые рыбьи брюшки, поблескивая на свету. В это время он, крадучись, как кошка, спускался с берега и небольшими перебежками двигался вдоль реки, держа в руках расправленную рыболовную сеть и не издавая при этом ни звука.
Рыбий царь обычно входил в воду ниже по течению, чем замеченный им косяк, и медленно шел вверх по руслу реки. Делал он так не потому, что на поверхности воды могли появиться брызги, которые спугнули бы рыбу, а потому что, прежде чем спуститься в воду, он аккуратно расправлял рыболовную сеть в руках. Каждый раз, приближаясь к косяку рыб, он двигался в воде, согнувшись пополам, подобно луку, так, чтобы верхняя часть тела была словно приклеена к водной глади, и только голова время от времени приподнималась над водой, чтобы отслеживать, что происходит впереди. Лишь подойдя вплотную к цели, он неожиданно разворачивался и резким движением рук и всего тела выбрасывал сеть вперед. Легкий свист в воздухе, и рыболовная сеть, пролетев над косяком, начинала уходить под воду. Одним таким забросом сети он мог поймать до нескольких десятков рыбин, пару-тройку — самое малое.
Рыбий царь знал рыбьи повадки. Рыба, обитавшая на стремнинах, всегда была чуть посмышленее, но ее слух и зрение притуплялись от постоянного быстрого потока, что позволяло рыбаку, войдя в воду, приблизиться и метнуть свою сеть. Жившая на мелководье рыба отличалась особой чуткостью, чтобы ее поймать, требовалась осторожность кошки, охотящейся на воробья, и стремительность прыгающего на свою добычу тигра. И только один человек на реке Тонянхэ — рыбий царь — обладал таким умением.
Деревенские бабы, прознав, что рыбий царь по-особенному закидывает сети, повадились под покровом ночи ходить на берег реки и, подначивая друг друга, тайком любоваться этим зрелищем. Некоторые даже загодя прятались в зарослях прибрежной травы, чтобы вместо работы в поле подсматривать за ним. Такое мало кому из деревенских мужчин могло понравиться, поэтому они взяли и выжгли всю траву вдоль реки.
Тогда вдова Лю Хуахуа нашла выход и в зарослях прибрежного бамбука построила укрытие из веток глициний, куда при желании она тайком забиралась, чтобы понаблюдать за рыбаком.
На двадцать третий — двадцать четвертый год Республики[118] с целью искоренения коммунистической партии и противостояния японским захватчикам правительство Гоминьдан издало «Закон о воинской повинности» и «Меры по реализации Закона о воинской повинности», согласно которым объявлялась всеобщая воинская обязанность для мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. Тогдашняя так называемая воинская повинность на самом деле оказалась принудительной мобилизацией мужского населения страны. Все, достигшие призывного возраста, должны были подписать рекрутское соглашение, а все сделавшие это тут же натягивали военную форму и попадали прямиком на передовую. И сколько рекрутов таким образом покинули свои родные края и больше никогда туда не вернулись, даже не счесть!
По всему течению реки Тонянхэ, на всех пятистах километрах, не было для местных ничего страшнее, чем попасть в рекрутский набор.
Деревня Тунгучжай была не большая, не маленькая — в шестьдесят дворов, почти триста жителей, мужчин из них было больше половины. По закону мужчины из деревни Тунгучжай тоже подлежали записи в рекруты, но вот уже несколько десятков лет никого из этой деревни в армию не брали, а все потому, что был у них сметливый деревенский староста.
Старосту звали Ли Бунуань, когда-то давно служил он в Белой армии. В долине реки Юцзян бился с красноармейцами, попал в плен, но в Красной армии к нему отнеслись снисходительно: не только не стали убивать, но даже дали немного денег на соль и отправили восвояси. На местном диалекте Бу значило «отец», а имя Ли Бунуань — «сердечный батюшка по фамилии Ли».
Ли Бунуань растил трех сыновей: старшего звали Ли Лаода[119], среднего — Ли Лаоэр[120], третьего сына звали Ли Лаояо[121].
Когда старший сын Ли Лаода достиг восемнадцати лет — возраста призыва, с ним вдруг приключилась тяжелая болезнь, и он потерял разум. Целыми днями парень только лыбился на людей вокруг да молол всякую чушь, часто впадая в ступор. Услышав об этом, уездный комиссариат прислал людей проверить, насколько безумен призывник.
В тот день группа конных офицеров прибыла в Тунгучжай. На въезде в деревню им навстречу попалась толпа детворы, среди которой выделялся здоровый детина, громко расхохотавшийся при появлении всадников. Офицеры этим были несколько обескуражены и, ткнув в парня, спросили:
— И что в нас такого смешного?!
Парень, заливаясь, ответил:
— Смешные не вы, ваша честь, смешные у вас лошади.
Офицер продолжал любопытствовать:
— Что смешного в наших лошадях?
Парень сказал:
— У других лошади с четырьмя ногами, а у ваших по пять. Разве это не смешно?!
Услышав это, офицер не удержался и тоже расхохотался:
— Тупица, у лошади четыре ноги! Под животом у него, вот то, это не нога. Вот у твоего отца не три ноги же, правда?
Парень снова расхохотался:
— Раз ваша честь говорит, что у моего отца три ноги, тогда я и есть третья нога моего отца. А я говорю, что у лошади вашей чести пять ног, значит, ваша честь и есть пятая лошадиная нога.
Смущение офицера сменилось яростью, но он продолжил свой допрос:
— Смельчак, как тебя зовут?
— Разрешите доложить, ваша честь, зовут меня Ли Лаода, и я — третья нога моего отца, — ответил детина.
— Ли Лаода?! Ну хорошо. Раз ты смеешь насмехаться над офицерами, значит, не так уж ты глуп. И цель нашего визита схватить тебя и отправить служить в рекруты. Следуй за мной! — сказал офицер.
— Ваша честь, вы ошиблись, наверное! Это не я насмехался над вашей честью, это третья нога моего отца шутила над лошадиной ногой. Если вы меня заберете, то как тогда мой отец сможет ходить без ноги?! — ответил Ли Лаода.
Услышав такое, офицер расхохотался:
— Мать твою, отродясь не видел столь похожего на ногу человека! Такой, если попадет в отряд, весь отряд превратит в ноги. И куда это годится?
Офицеру показалось, что Ли Лаода не такой уж и безумный, просто любит потрепаться, и он решил продолжить проверку. Он поехал следом за парнем в дом семьи Ли, где спешился, передал поводья Ли Лаода и велел ему поставить лошадь под крышу.
Кто ж знал, что Ли Лаода как уведет коня, да так и не воротится? Офицер забеспокоился, как бы из-за этого парня не остаться без лошади. Он пошел удостовериться в том, что она в порядке, на задний двор и увидел, как Ли Лаода вместе с двумя младшими братьями строит мостки к крыше своего дома.
Офицер в недоумении спросил:
— Ли Лаода, ты же повел мою лошадь покормить сеном, что за ерундой вы тут занимаетесь?!
Ли Лаода обиженно ответил:
— Ваша честь, вы же сами велели мне поставить лошадь под крышу!
Офицер сначала опешил, а затем не сдержался и разразился громким хохотом. Отсмеявшись, он тут же выписал заключение: «Настоящим подтверждаю, что Ли Лаода из деревни Тунгучжай по причине умственной отсталости не соответствует требованиям призыва и освобождается от воинской повинности. Комиссариат уезда ХХХ. Одиннадцатого месяца двадцать пятого года Республики».
В итоге Ли Лаода удалось избежать армии, и отец его выдохнул с облегчением. Но на следующий год призывного возраста достиг второй сын, Ли Лаоэр, ему тоже исполнилось восемнадцать лет.
У Ли Лаоэра ситуация была совсем иной, чем у старшего брата Ли Лаода. Роста парень был высокого, настоящий здоровяк, к тому же со светлой головой. Как поговаривали в деревне, Ли Лаоэр оказался совсем не похожим на односельчан. И сейчас, когда пришло время призыва, Ли Бунуань не был готов вот так вот взять и отправить родного сына умирать на передовую.
Деревню Тунгучжай со всех сторон окружали горные цепи, в лесах вокруг водилось много диких зверей, особенно вепрей. Каждый год, летом и осенью в период сбора урожая, когда окру́га наполнялась густым ароматом зреющих злаков и риса, повсюду начинали свирепствовать дикие кабаны. В это время Ли Бунуань стал собирать односельчан на облавную охоту в горах. Он распределил всех деревенских мужчин по группам, снабдив их самопалами, тесаками и охотничьими собаками. Ли Бунуань говорил, что на поединок с тигром могут выйти только кровные братья, на охоту должны идти только отец с сыном. В минуту опасности только родственники будут готовы протянуть руку родному человеку и рисковать собой ради напарника. Естественно, к себе в группу староста взял старшего сына Ли Лаода и среднего сына Ли Лаоэра.
Отец и два сына из семьи Ли, взяв с собой еды, отправились в горы, где охотились несколько дней кряду. Вепря так никому из них убить и не удалось, но среднего сына дикий кабан все же за руки покусал. В уездной больнице ему оказали медицинскую помощь и вылечили раны, однако указательный палец на правой руке и большой палец на левой так и остались покалеченными.
По причине полученной инвалидности Ли Лаоэр избежал этого жребия, и в итоге его вычеркнули из списков призывников в военкомате.
В отличие от двух старших братьев третий брат, Ли Лаояо, в шестнадцать лет переехал жить к тестю, в дом семьи Хуан. Их дочь, девятнадцати лет от роду, была страшной настолько, что собаки при виде ее переставали лаять. Как-то зимой, перебираясь на другой берег реки Тонянхэ, эта деваха скинула штаны, сунула их Ли Лаояо, наклонилась и велела парню забираться на ее широкую спину, а потом — шлеп-шлеп-шлеп — перенесла его на другой берег реки.
Очень скоро и Ли Лаояо стукнуло восемнадцать, но к этому моменту он уже успел стать отцом. Младший брат утешал себя так: хорошо, что родилась дочь, вырастет девочка, и никто ее в армию не заберет. Однако ему самому такая удача не светила.
Узнав, что из деревни Тунгучжай долгое время не брали рекрутов, начальник уезда очень удивился. Он решил поехать в деревню и лично проверить, что там происходит. День, когда конный отряд начальника уезда приехал в деревню Тунгучжай, оказался самым холодным за ту зиму. Моросил противный холодный дождь, и на дороге было чрезвычайно скользко.
Когда отряд вступил на окраину деревни, оказалось, что брусчатая дорога прямо до дома старосты устлана одеялами. Начальник уезда удивился:
— Это что еще за чертовщина?!
Ли Бунуань и все жители деревни бухнулись перед начальником уезда на колени, и староста громко ответил:
— Ваше превосходительство, господин начальник уезда, мы очень боялись, что лошади высокопоставленных сановников могут поскользнуться, поэтому со всех домов собрали одеяла и выстелили ими деревенскую дорогу. И теперь лошади высокопоставленных сановников не смогут поскользнуться и упасть!
Начальник уезда услышал это и расхохотался:
— Что за черепашьи яйца да собачий хер?! Сроду не было в нашем уезде такого бестолкового народу!
Военный комиссар стал на ухо ему шептать:
— Ваша честь, наверняка еще больше бестолковщины ждет впереди!
Визит чиновника столь высокого ранга, как начальник уезда, не мог принести хорошие новости в деревню, это Ли Бунуань понимал очень четко: либо едут собирать налоги, либо набирать рекрутов. Он тут же отправил часть односельчан на реку рыбачить, а другую — резать собак.
Зимы на Юньнань-Гуйчжоуском нагорье холодные, ледяная вода ломит кости. Мужики, толкаясь и пихаясь, голышом прыгали по очереди в речку Тонянхэ. Им пришлось изрядно помучиться, ныряя, прежде чем они сумели выловить пару-тройку черепах. Начальник уезда, приехав на берег реки, недоуменно спросил:
— Что это вы тут делаете?!
Ли Бунуань ответил:
— Ваша честь, только что на въезде в деревню вы сказали, что хотели бы черепашьими яйцами полакомиться, вот я и приказал деревенским нырять в речку и добыть черепах, чтобы угодить большому сановнику.
От услышанного начальник уезда несколько призадумался и лишь кивнул головой в ответ.
В одном из дворов он увидел, как мужики пытаются скормить огромному кобелю целую миску еды.
Начальник уезда полюбопытствовал в очередной раз:
— Что это вы делаете?
Ли Бунуань кинул взгляд на сына, и Ли Лаояо тут же подал голос:
— Разрешите доложить, мы слышали, как на околице ваша честь изволила желать отведать собачий хер, вот мы и решили зарезать этого кобелину для вас. А еще мы сварим кровяной собачьей колбасы из него для угощения большого сановника.
Ли Лаояо с помощниками прямо на глазах начальника уезда тут же закололи пса, отрезали ему член и пожарили его к обеду вместе с черепашьими яйцами. Из собачьего живота они вынули кишки и, мелко порубив, сделали из них целую тарелку кровяной колбасы.
Во время обеда по знаку старосты Ли Бунуаня на столе сначала появились тушеная собачатина в красном соусе и свежая речная рыба. Затем сановнику принесли блюдо под названием «Песий хер, жаренный с черепашьими яйцами» и поставили перед ним тарелку со смердящей псиной колбасой.
Увидев прямо перед собой страшно вонючую колбасу, начальник уезда прикрыл нос платком и отвернулся. В этот момент его осенило, и он громко сказал:
— Раз вы говорите, что собачья колбаса такая вкусная, прошу вас отведать ее первыми. Посмотрим, кто сможет съесть больше всего.
Не предполагавший такой уловки со стороны начальника уезда Ли Бунуань подозвал деревенских молодчиков и велел им состязаться в поглощении приготовленной колбасы. Ли Лаояо, конечно, не мог упустить возможности показать себя начальству во всей красе. Он первым схватил три куска лакомства и махом проглотил их, сделав вид, что это очень-очень вкусно. Остальные парни тоже не хотели ударить в грязь лицом перед начальником уезда и пытались перехватить друг у друга первенство. Вскоре целое блюдо вонючей собачей колбасы съели они до последней крошки.
После того случая все мужчины деревни Тунгучжай были признаны слабоумными и освобождены уездом от исполнения воинской повинности вплоть до образования нового Китая в тысяча девятьсот сорок девятом году.
Ли Булэн был младшим двоюродным братом Ли Бунуаня. Во время Республики он проучился два класса в частной школе и получил азы классического образования, поэтому, когда его приметили в бригаде по земельной реформе, он не только вступил в нее и пристроился к общественной кормушке, но и сумел дослужиться до заместителя главы района.
Никто не думал, что через десять лет Ли Булэна за эти «достижения» сочтут «идущим по капиталистическому пути», а точнее, признают «облеченным властью идущим по капиталистическому пути». Это привело Ли Булэна в полное недоумение и никак не укладывалось в его голове. Он всегда считал, что «правящая партия» — это те, у кого есть официальная печать, кто может подписывать документы, утверждать сметы, чье слово считается последним. В районной администрации он не только не имел печати и не мог подписывать документы или утверждать сметы, но и вообще с его мнением там никто не считался.
В то время цзаофани[122] заняли местную администрацию, и всех чиновников районного масштаба разогнали по деревням на перевоспитание крестьянам-беднякам. Ли Булэн изначально-то был дремучей деревенщиной, и когда его сослали обратно в Тунгучжай, только обрадовался. Однако он ошибся: пламя «великой пролетарской культурной революции» опалило не только уезд и район, добралось оно и до отдаленной деревни Тунгучжай.
Однажды там неожиданно появились крепкие парни в зеленой униформе с красными повязками на плечах. На большую смоковницу они повесили громкоговоритель, вдоль дороги расклеили плакаты-дацзыбао[123] и днем танцевали танцы верности председателю Мао, а вечерами устраивали собрания и зубрили цитаты Мао Цзэдуна. В деревне началась жуткая неразбериха.
Бунтари никак не могли предположить, что деревня Тунгучжай вовсе не подходила на роль революционного фронта. Тут не было ни облеченных властью, идущих по капиталистическому пути, ни феодалов, ни зажиточных крестьян, ни контрреволюционеров, ни вредителей, ни правых уклонистов. Для революции здесь вообще не было подходящего объекта, из-за чего возникла заминка. В течение нескольких вечеров цзаофани пытались идейно воодушевить массы и провести политическую работу по выявлению ревизионизма в деревне, наконец нашли две зацепки.
Первой стал селянин А-сы — сирота, чуть туповат, к тому же жутко косил и часто улыбался без причины. Он вроде бы смотрит на человека и лыбится, а на самом деле причина его улыбки совсем в другой стороне. К тридцати шести годам А-сы так и не женился. То и дело находились желающие над ним поглумиться.
Кто-то настучал, что часто видел А-сы праздно шатающимся у коровников производственных бригад, значит, у него могли быть недобрые намерения и он замышлял что-то вредоносное для коров. Поэтому А-сы первым попал под критику цзаофаней, которые тут же обвинили его в подрыве сельского хозяйства.
Три вечера подряд бунтари собирали жителей деревни для критики А-сы, но из этого ничего не вышло. Как они ни расспрашивали обвиняемого, как ни критиковали, он только лишь улыбался в ответ да кивал. Ему в лицо кричали лозунги, на него изливали потоки ярости, а он лишь лыбился да кивал.
У бунтарей сил биться с ним не осталось, А-сы пришлось отпустить. И они наставили дуло революции на Ли Булэна.
В деревне Ли Булэн считался человеком успешным, добившимся больше других, этаким баловнем судьбы, и хотя сам он обычно находился где-то в районе, односельчане частенько присылали ему то дичь с охоты, то сушеную рыбку. Бунтари, не разобравшись, что к чему, решили, что Ли Булэна надо перевоспитать, что стало полной неожиданностью как для самого Ли Булэна, так и для остальных жителей деревни.
В тот вечер цзаофани к школьной спортплощадке протянули электричество, развесили плакаты, горланили в громкоговорители революционные песни — атмосфера была весьма накалена. Собрание с критикой началось, и главный цзаофань громко кричал:
— Приведите сюда под конвоем облеченного властью Ли Булэна, что пошел по капиталистическому пути!
Народ, поозиравшись, увидел, как два бунтаря под руки вывели из учебных помещений на освещенную фонарями площадку Ли Булэна, на голове у него красовалась высокая шляпа, сделанная из клетки для поросят, а на груди висела черная табличка.
Ли Булэн с невозмутимым видом посмотрел на присутствующих. Доброжелательное выражение на лицах односельчан, их теплые и понимающие взгляды придали ему еще больше уверенности в себе, он поднял голову и выпрямил спину, полный сил и терпения в ожидании критических нападок.
Главный бунтарь злобно сказал:
— Ли Булэн, ты чего надулся?! Ну-ка быстро опусти свою собачью башку!
Только он это сказал, Ли Булэн нарочно подал тело вперед, наклонил голову, шляпа из поросячьей клетки тут же съехала ему на лицо и свалилась с его головы. Толпа не выдержала и грохнула громким хохотом.
— Ли Булэн, ты чего творишь?! Если продолжишь так относиться к критике, то революционный народ не будет снисходителен к тебе! Твой единственный путь — честно и как на духу покаяться, — громко и порицающе сказал главный цзаофань.
Стоявший рядом с ним бунтарь поднял с земли упавшую шляпу и водрузил ее обратно на голову подсудимого, однако клетка никак не хотела держаться, и он просто сунул ее Ли Булэну в руки.
— Ли Булэн, революционные массы провели дознание и уличили тебя в следующих преступлениях: во-первых, ты был облечен властью и пошел по капиталистическому пути!..
— Разрешите доложить: я не ходил по капиталистическому пути. Куда шло мое руководство, туда шел и Ли Булэн. На телеге ехал, на лошади скакал, в горы забирался, но не ступал на тот путь, который бы вел меня к капитализму! — начал Ли Булэн речь в свою защиту: — Я в районе отвечал за земледелие, ни печати у меня не было, ни деньгами я не ведал — откуда же у меня власть-то?!
Присутствующие на собрании начали потихоньку между собой шептаться, то тут, то там раздавались смешки.
Ли Булэн, не отпирайся и не выкручивайся, ты обманываешь революционные массы. Я спрашиваю тебя, было такое или нет, проводил ли ты втемную собрания по подрыву технической мощи? — спросил главарь.
Разрешите доложить: собрания я проводил много раз, но не проводил собраний втемную, я помню, что каждый раз это были собрания «всветлую»! — ответил Ли Булэн, и тут же последовал взрыв хохота на площадке.
Видя, как оборачивается ситуация, главный цзаофань рассерженно приказал:
— Ли Булэн, ну-ка, на колени!
И тут же два бунтаря ударили подсудимого сзади по ногам, он грохнулся на колени, и шляпа снова покатилась по земле.
— Будем великодушными к тем, кто осознал свою вину, накажем тех, кто не признается в своих преступлениях! — громко кричали бунтари. Собрание отвечало им безмолвием.
— Ли Булэн, не считай себя тут самым остроумным, ты не сможешь одурачить революционные массы! Предупреждаю: тебе придется склонить голову и признать вину, покаявшись в своих преступлениях, иначе я не буду с тобой церемониться! — Главарь был в ярости.
Ли Булэн сказал:
— Разрешите доложить: я родом из крестьян, что на уме, то и на языке. Прошу руководство умерить жар.
— Что?! Ты просишь меня умерить жар?! — Ярость главного цзаофаня разгорелась еще сильнее. — Ах ты, вусмерть не желающий раскаиваться приспешник капитализма, я тебе спуску не дам!
В деревне Тунгучжай и округе говорили «умерить жар» или «убавить свет», когда имели в виду смерть человека.
— Ли Булэн, чтобы искупить столь тяжкое преступление, как капиталистический путь, ты должен глубоко раскаяться и рассказать, как ты сумел внедриться в ряды революционеров и с красным флагом в руке вести борьбу с красным флагом! — продолжал свою экзекуцию главный цзаофань.
— Разрешите доложить: меня обвинили несправедливо. Я не внедрялся в революционные отряды. Когда начальник бригады по земельной реформе узнал о том, что я грамотен, он привлек меня к работе. В тот день меня проводил туда отец, из деревни до района всю дорогу мы шли пешком. Тогда еще моросил мелкий дождь, и когда мы добрались до места, промокли оба насквозь.
Присутствующие расхохотались.
— Хватит молоть чепуху, будь посерьезней. Я не о том, — рассерженно сказал главный цзаофань.
Ли Булэн сделал вид, что вспоминает, и добавил:
— Разрешите доложить: я понял, что хотел сказать начальник. Я вспомнил, что во время «большого скачка» я несколько раз носил красный флаг, однако я точно помню, что не боролся им ни с кем.
Присутствующие снова громко рассмеялись.
— Долой облеченных властью, идущих по капиталистическому пути! Свергнем Ли Булэна! — продолжал скандировать лозунги главный цзаофань.
Под обрывки лозунгов Ли Булэн не упустил возможность проявить себя и повалился на землю. В эту секунду деревня просто взорвалась от хохота, веселью односельчан не было предела.
После того случая цзаофани провели еще пару собраний с критикой Ли Булэна, но каждый раз мероприятие срывалось из-за бурного смеха присутствующих. Позднее бунтарям пришлось переключиться на критику бонгов[124], поскольку в рабочее время мужское население деревни часто отвлекалось от своих трудовых обязанностей на курение бонга в ущерб работе.
В сборник вошли двенадцать повестей и рассказов, созданных писателями с юга Китая — Дун Си, Фань Ипином, Чжу Шаньпо, Гуан Панем и др. Гуанси-Чжуанский автономный район — один из самых красивых уголков Поднебесной, чьи открыточные виды прославили Китай во всем мире. Одновременно в Гуанси бурлит литературная жизнь, в полной мере отражающая победы и проблемы современного Китая. Разнообразные по сюжету и творческому методу произведения сборника демонстрируют многомерный облик новейшей китайской литературы.
Электронное издание
ЖИЗНЬ БЕЗ СЛОВ
Проза писателей из Гуанси
Перевод с китайского
Ответственный редактор и составитель
Редактор
Корректоры
Художник
Оригинал-макет
Издательский Дом «Гиперион»
195269, Санкт-Петербург, ул. Лифляндская д. 6, лит. «М»
Тел./факс +7 (964) 611-8961
E-mail: hyp55@yandex.ru
Интернет-магазин: www.hyperion-book.ru
16+ |
Букв.: «праздник чистого света» — день поминовения усопших, чаще всего выпадает на 5 апреля.
Ругательство, означающее «сволочь, ублюдок».
Шэнли означает «победа».
Юцянь означает «быть при деньгах».
Ария из так называемого образцового революционного музыкального спектакля 1960-х годов «Красный фонарь».
Мать философа Мэн-цзы трижды переезжала, чтобы создать благоприятные условия для воспитания сына.
В Китае в такси часто устанавливают решетку, отделяющую водителя от пассажиров.
Цитата из «Даодэ-цзина» Лао-цзы, гл. 73 (означает, что Небо справедливо, и виновные будут наказаны).
Согласно китайской традиции, денежные подарки принято дарить в конвертах красного цвета.
Пещера Чжацзыдун находится в пригороде Чунцина (провинция Сычуань). Когда-то там была шахта, где вручную добывали уголь. С 1938 года ее превратили в секретную тюрьму, где содержали революционеров, среди которых была революционерка Цзян Чжуюнь.
В современном Китае зачастую слово «массаж» ассоциируется не с классическим массажем, а с дополнительными услугами сексуального характера, которые оказывают клиентам в массажных салонах работающие там девушки.
Телесериал «Под прикрытием» вышел в 2008 году и стал одним из самых популярных. Действие происходит в конце войны с Японией. Сериал рассказывает о двух агентах, внедренных в секретную службу Гоминьдана. Один из них — Юй Цзэчэн, который в целях конспирации вынужден был жениться на партизанке Ван Цуйпин. Эти двое — главные герои сериала.
Строка из стихотворения поэта Лю Юйси (772–842), пер. А. Сергеева, сборник «Поэзия эпохи Тан» (М., 1987. С. 285). В последней строке присутствует игра слов. «Погожий день» созвучен слову «чувства», таким образом, фразу можно интерпретировать так: «Ты говоришь, что чувств нет, но они на самом деле есть!»
Игра слов: имя Сян Бэйфан можно перевести и как «обращенный на север», «направляющийся на север».
В 2013 году после XVIII съезда Коммунистической партии КНР председатель Си Цзиньпин сформулировал новый государственный курс, направленный на борьбу как с коррупцией в верхних эшелонах власти, так и с коррупцией в самых низах. Данный курс стали называть «борьба с тиграми и мухами». «Тигры» в данном случае — крупные коррупционеры, чиновники, занимавшие высокие должности, а «мухи» — мелкие чиновники, также занимавшиеся коррупцией.
Один из самых популярных традиционных праздников народов Восточной и Юго-Восточной Азии, широко отмечается в Китае на 15-й день восьмого месяца по лунному календарю. Самое важное праздничное блюдо — «лунный пряник», круглая форма которого символизирует диск Луны.
Китайская мера длины, равная 0,5 км.
Сяо (кит. «маленький») — ставится перед фамилией или именем, если человек младше по возрасту или ниже по социальному статусу.
Изображения двух божеств, по преданию, охраняющих дом от нечистой силы.
Братцами-наставниками и сестрицами-наставницами в Китае называют студентов того же учебного заведения, но более старших курсов.
Район Пекина.
Центральная часть Пекина, окружающая дворцовый комплекс Гугун.
Китайская мера длины, 1 цунь равен примерно 3,33 см.
Квартал, где проживают работники культуры.
Шанхайский эвфемизм для женщины легкого поведения.
Административный центр провинции Хэбэй.
Пригород Шанхая.
Героиня фильма «Цю Цзюй обращается в суд» (режиссер Чжан Имоу, 1992), которая упорно добивается справедливости, несмотря на получаемые отказы.
Официальный стандартный китайский язык.
Гонконгский сериал 1991 года.
Город на юге Китая, славится своими впечатляющими ландшафтами.
Сяобин — по-китайски «ледышка», Сяохуа — «цветочек».
Имеется в виду персонаж кинофильма «Спасти рядового Райана», американской эпической военной драмы 1998 года (режиссер Стивен Спилберг).
«Более худ, чем желтый цветок» — строка из стихотворения «Желтая хризантема», один из самых известных поэтических об разов, созданных Ли Цинчжао.
Буквально: «то, что засовывают на дно сундука» — фарфоровые изваяния, изображающие близость между супругами, традиционный подарок матери на свадьбу дочери.
Строка из стихотворения Ли Цинчжао «Стихи на мелодию Шэншэнмань. Печально и скорбно».
Китайский аналог игры «камень, ножницы, бумага», где проигравший должен выпить.
Группа заболеваний легких, вызванных длительным вдыханием производственной пыли, относятся к профессиональным болезням.
Персонаж романа Цзинь Юна «Возвращение героев кондора», холодная высоконравственная красавица, мастер боевых искусств.
Персонаж того же романа, ученик, а впоследствии возлюбленный Младшей госпожи Дракон.
Прозвище «Дада» образовано от второго слога в личном имени Лин Чжида.
Застольная игра на пальцах, угадывание суммы пальцев, выброшенных обоими играющими. —
Одно из ключевых сражений Гражданской войны 1946–1949 годов в Китае. Битва проходила с ноября 1948 года по январь 1949 года между рекой Хуайхэ и Желтым морем. —
Железная дорога, соединившая город Чжичэн в провинции Хубэй с городом Лючжоу в Гуанси-Чжуанском автономном районе, построена в 1970-е годы.
Несколько измененная цитата из Конфуция: «В пятнадцать лет я обратил свои помыслы к учебе. В тридцать лет я обрел самостоятельность. В сорок лет я освободился от сомнений. В пятьдесят лет я познал волю Неба. В шестьдесят лет научился отличать правду от неправды. В семьдесят лет я стал следовать желаниям моего сердца и не нарушал ритуала» (цит. по пер. Л. С. Переломова).
Горы Линшань расположены в уезде Линшань на юге Гуанси. —
Хребет в горах Линшань.
В китайском городе Харбине с 1999 года ежегодно проводится Международный фестиваль снежных и ледяных скульптур «Мир снега и льда».
Эпоха Западная Хань — 206 г. до н. э. — 9 г. н. э.
Система летоисчисления, введенная после 1912 года с установлением Китайской республики, просуществовавшей на территории Китая с 1912 по 1949 год.