Було догнал братьев Жибюсов, своих одноклассников, и все трое бок о бок двинулись по направлению к общинному дому.

Стояло октябрьское утро. Покрытое серыми тяжелыми тучами небо смыкалось на горизонте с ближними холмами и придавало пейзажу меланхолический оттенок. Сливовые деревья облетели, яблони пожелтели, падали листья с ореха – сначала планировали медленными широкими кругами, а потом полет их ускорялся, и они ястребом бросались на землю, когда угол падения становился более острым. Воздух был влажным и теплым. Иногда налетал ветер. Монотонное гудение молотилок прерывалось глухой нотой, когда в них исчезал очередной сноп, и превращалось в скорбную жалобу, напоминающую безнадежный предсмертный всхлип или горестный плач.

Лето закончилось, наступала осень.

Было около восьми утра. Солнце печально пробиралось между туч, и тоска, неопределенная и смутная тоска давила на деревню и окрестности.

Полевые работы были завершены, и по одному или небольшими группами вот уже две-три недели в школу возвращались маленькие подпаски с обветренной, загоревшей на солнце кожей и с начисто выбритыми (при помощи машинки для стрижки быков) головами. Мальчишки были одеты в залатанные, но чистые штаны из дешевой шерстяной ткани, с дополнительными грубыми нашлепками на коленях и в паху, и в новые серые, в мелкий рисунок, гризе́товые[5] рубахи. Постепенно линяя, в первые дни носки эти рубахи окрашивали ладони в черный цвет, делая их похожими, как говорили сами ребята, на жабьи лапы.

В тот день они плелись по дороге ни шатко ни валко; их походка словно отяжелела от этой унылой погоды, осени, от самого пейзажа.

Впрочем, кое-кто – старшие – уже оживленно болтал на школьном дворе. Учитель, отец Симо́н, сдвинув ермолку на затылок и водрузив очки на лоб, стоял у входа с улицы и властным взглядом наблюдал за происходящим. Он следил за порядком, распекал неторопливых; малыши, проходя перед ним, приподнимали кепочки и разбегались по двору.

Похоже, на братьев Жибюсов из Вернуа́ и догнавшего их по пути в школу Було не действовала приятная меланхолия, замедлявшая поступь их товарищей.

Они явились по меньшей мере на пять минут раньше, чем в другие дни, так что, увидев их, отец Симон торопливо вытащил часы и поднес их к уху, чтобы убедиться, что они идут и он вовсе не пропустил положенное время.

Трое дружков торопливым шагом с озабоченным видом немедленно направились во дворик позади туалетов, укрывшийся за домом соседа – папаши Огю́ста, или попросту Гюгю́. На узкой площадке уже топтались многие старшеклассники, пришедшие раньше них.

Там были Лебра́к[6], их верховода, которого еще называли Большой Пес, и его правая рука Камю: у него был нос пятачком, так что его кличка была Курносый, как раз под стать фамилии[7]. Он отлично лазал по деревьям и не имел равных себе в искусстве отыскивать гнезда снегирей (кстати, в тех местах снегирей тоже прозывают курносыми). Еще там был Гамбе́тт, или Бека́с-с-Побережья, чей отец, потомственный республиканец, сам сын героя восьмидесятых, в суровые времена защищал Гамбетта́[8]{6}. Там был знающий всё на свете Ла Крик по прозвищу Крикун[9], и Тенте́н, и Гинья́р Косой, который отворачивался в сторону, чтобы посмотреть прямо на вас, и Тетá-Головастик с огромным черепом. Короче, самые крепкие парни деревни. Они обсуждали серьезное дело.

Появление братьев Жибюсов и Було не прервало обсуждения. Похоже, вновь прибывшие были в курсе. Само собой, они незамедлительно включились в разговор, внеся в него новые важные факты и аргументы.

Все задумались.

Старший Жибюс, которого для краткости звали Гранжибюс, чтобы отличать от его младшего брата, Птижибюса, или Тижибюса[10], произнес следующее:

– Значит, когда мы, мой брат и я, вышли на перекресток к Менелотам, у ме́ргельного[11] карьера Жан-Батиста, вдруг откуда-то свалились вельра́нцы. И давай реветь, как быки, швырять в нас камнями и грозить палками. И стали обзывать нас дураками, болванами, жуликами, свиньями, вонючками, хиляками, сопляками, парнями без яиц и…

– Парнями без яиц… – нахмурившись, повторил Лебрак. – Ну и чё ты им на это ответил?

– На это мы, мой брат и я, свалили оттуда, потому что были в меньшинстве, а вот ихних было не меньше пятнахи, и они точно бы нам вломили.

– Они обозвали вас парнями без яиц? – выкрикнул крепыш Курносый. Он явно был шокирован, задет и разозлен таким ругательством, оно касалось их всех, ведь на братьев Жибюсов напали и оскорбили их только потому, что они принадлежат к коммуне Лонжеве́рна и учатся в здешней школе.

– Так вот я вам теперь и говорю, – продолжал Гранжибюс, – ежели мы не болваны, не хлюпики и не трусы, мы им покажем, что у нас есть яйца!

– Во-первых, что это еще за хрень «парень без яиц»? – вставил Тенте́н.

Крикун задумался:

– Парень без яиц!.. Все знают, что такое яйца, а то! Потому что они есть у всех, даже у слепого из Лизе́. Они как каштаны очищенные, вот что. Но парень без яиц…

– Это точно означает что-то плохое, вроде ничтожества, – прервал его Тижибюс, – потому что вчера вечером я болтал с Нарси́сом, знаете, мельником, и вставил просто так, проверить, мол, ты парень без яиц, а мой отец, которого я не видел, а он как раз шел мимо, не сказав ни слова, сразу влепил мне две знатные оплеухи… Вот…

Довод был железный, это все почувствовали.

– Ну, тысяча чертей, чё рты раззявили? Мстить надо, вот! – заключил Лебрак. – Все за это?

– Эй, валите отсюда! – пугнул Було малышей, которые тоже подошли поближе, чтобы послушать.

Компания, как говорится, «единодружно» поддержала Лебрака. В этот самый момент в дверях школы возник отец Симон, он уже готов был хлопнуть в ладоши и таким образом дать сигнал к началу учебного дня. Едва завидев его, все стремительно бросились в туалет, поскольку никак не могли выбрать минутку и постоянно откладывали на последний момент удовлетворение естественных гигиенических потребностей.

А заговорщики молча, с безразличным видом построились парами как ни в чем не бывало, словно мгновение назад они не приняли очень важного и твердого решения.

На уроках в то утро что-то не заладилось, и учителю пришлось громко кричать, чтобы призвать учеников быть внимательными. Не то чтобы они галдели, но все как-то витали в облаках и оставались совершенно невосприимчивы к историческому обзору метрической системы, достойному вызвать интерес молодых французов-республиканцев.

Им, например, показалось чудовищно запутанным определение метра. «Десятимиллионная часть четверти… часть половины… что за фигня!» – думал Лебрак.

Склонившись к своему соседу и другу Тентену, он доверительно шепнул ему:

– Эвон как!

Большой Лебрак, разумеется, хотел сказать: «Эврика!». Он смутно помнил про Архимеда, который когда-то придумал, как сражаться при помощи лука.

Крикун с трудом убедил его, что речь идет не о растении, потому что Лебрак в крайнем случае допускал, что можно сражаться горохом, стреляя им через пустотелый черенок металлической ручки. Но луком…

– К тому же, – говорил он, – это не идет ни в какое сравнение с яблочными огрызками и хлебными корками.

Крикун рассказал, что Архимед был знаменитым ученым, который решал задачки одной левой, и этот последний довод заставил Лебрака, который был столь же невосприимчив к красотам математики, как и к правилам орфографии, восхититься этим парнем.

Год назад бесспорным вожаком лонжевернцев он стал благодаря другим достоинствам.

Упрямый как мул, хитрый как лиса, шустрый как заяц, он не имел себе равных в умении разбить стекло с двадцати метров, каким бы способом ни метать камень: рукой, из пращи, обрубком палки или из рогатки; в рукопашной схватке он был страшным противником; он нагло издевался над кюре, школьным учителем и сельским сторожем; он мастерил самые лучшие брызгалки из веток бузины, толстых, как его ляжка, – брызгалки, которые стреляли в вас водой с пятнадцати шагов, так-то, дружок! То-то и оно! И пистолеты из бузины, которые стреляли и трещали, как настоящие, так что потом и пулек из пакли было не отыскать. И в шары он выигрывал чаще других: он умел целиться и пробрасывать, как никто другой; когда играли, он мог вломить парням по копытам аж до слез. Но – никакого высокомерия или пренебрежения. Время от времени он возвращал своим незадачливым партнерам несколько выигранных у них шаров, за что прослыл крайне великодушным.

Замечание вожака и товарища так взволновало Тентена, что он навострил уши, вернее, зашевелил ими, как кот, замысливший дурное, и покраснел от возбуждения.

«Ага, – подумал он, – приехали! Я так и знал, что этот чертов Лебрак найдет повод отметелить их!»

И, погрузившись в мечты, он заплыл в море предположений, и окончательно утратил способность оценить труды Дела́мбра{7}, Меше́на{8} – короче, Деламбешена и прочих, и остался в неведении относительно измерений различных широт, долгот или высот… Ему это вообще было по барабану, так что плевать он хотел!

Ишь чего удумали эти вельранцы!

Какие практические выводы были сделаны после этого первого урока, узнаем позже; довольно того, что у наших героев был собственный способ незаметно открывать закрытую высочайшим повелением книгу и таким образом избегать сбоев памяти. Это не помешало отцу Симону в следующий понедельник впасть в настоящую ярость. Но не будем опережать события.

Когда на башне старой приходской колокольни пробило одиннадцать, все еле дождались разрешения покинуть класс, потому что уже знали – неизвестно как: с помощью прозрения, или излучения, или каким-то иным способом, – что у Лебрака есть план.

Как обычно, в коридоре произошла давка, кто-то схватил чужой берет, кто-то потерял башмак, некоторые успели исподтишка обменяться тумаками; но тут вмешался учитель, порядок был восстановлен, и из школы выходили спокойно.

Стоило учителю вернуться в свою конуру, друзья, словно стайка воробышков на свежий навоз, буквально набросились на Лебрака.

Среди рядовых солдат и разной мелюзги находилось с десяток основных бойцов Лонжеверна, жаждущих насладиться речью вожака.

Лебрак изложил свой замысел, простой и смелый. А потом спросил, кто из них пойдет с ним нынче вечером.

Удостоиться подобной чести хотелось всем, но достаточно было четверых. Так что они выбрали для этой операции Курносого, Крикуна, Тентена и Гранжибюса. Гамбетт, Бекас-с-Побережья, не мог сильно задерживаться, Гиньяр Косой плоховато видел в темноте, а Було по сравнению с четырьмя отобранными был недостаточно ловок.

На этом они расстались.

Когда колокол позвал на вечернюю молитву, пятеро бойцов встретились вновь.

– Мел принес? – обратился Лебрак к Крикуну: тот сидел за первой партой, так что мог стибрить два-три куска из коробки отца Симона.

Крикун справился отлично: он стащил пять кусков, к тому же больших. Один он оставил себе, а остальные раздал своим братьям по оружию. Таким образом, случись кому-то из них по дороге потерять свой мелок, другие легко могли бы исправить ситуацию.

– Айда, погнали! – скомандовал Курносый.

Некоторое время сначала по главной улице деревни, потом от Большой Липы по улочке Каминов, выходящей на дорогу к Вельра́ну, в полумраке звучал громкий перестук деревянных башмаков. Пятеро мальчишек торопливо шагали в сторону неприятеля.

– Тут пёхом с полчаса, – предупредил Лебрак, – так что управимся там минут за пятнадцать и вернемся еще до окончания вечерни.

Маленький отряд исчез в темноте и тишине; примерно полпути они не отдалялись от мощенной щебенкой дороги и бежали прямо по ней; но, оказавшись на вражеской территории, пятеро заговорщиков свернули на обочину и пошли по отсыпке, которую поддерживал в порядке путевой обходчик, их старый друг папаша Бредá, – дурные языки говорили, что это случалось всякий раз, как она попадалась ему на глаза. У самого Вельрана, когда стали отчетливо видны освещенные окна и угрожающе залаяли собаки, они остановились.

– Снимем сабо, – предложил Лебрак, – и спрячем их здесь, за этими камнями.

Четверо бойцов и вожак разулись, засунули чулки в обувь и убедились, что не потеряли свои кусочки мела. Затем под предводительством Лебрака, с расширенными зрачками и трепещущими ноздрями, напряженно прислушиваясь, один за другим встали на тропу войны, чтобы как можно точнее прийти к церкви вражеской деревни, цели их вечерней экспедиции.

Чутко улавливая малейший шорох, распластываясь по дну заросших канав, прижимаясь к стенам или растворяясь во мраке изгородей, они скользили, они двигались точно тени, опасаясь только неожиданного появления какого-нибудь местного жителя, идущего с фонарем в руке к вечерней службе, или запоздалого прохожего, ведущего на водопой свою клячу. Но ничто не побеспокоило их, кроме лая пса во дворе Жана де Ге: эта тварь надрывалась не умолкая.

Наконец они добрались до церковной площади и приблизились к колокольне.

Вокруг было пустынно и тихо.

Вожак остался, а четверо других вернулись, чтобы стоять на стрёме.

Вооружившись своим куском мела, вытянувшись на носках высоко, как только можно, Лебрак на тяжелой закопченной и почерневшей дубовой двери, закрывавшей это святое место, вывел лаконичную надпись, которая назавтра, перед началом мессы, должна была произвести скандал – скорее своей героической откровенностью, нежели оригинальной орфографией:

И, как говорится, раззявив зенки, чтобы убедиться, «хорошо ли видно», он вернулся к четверым своим стоящим начеку сообщникам и радостным шепотом скомандовал:

– Валим отсюда!

На этот раз они отважно двинулись прямо посреди дороги и без лишнего шума добрались до места, где оставили свои сабо и чулки.

Обувшись и презрев всякие ненужные предосторожности, нещадно стуча деревянными башмаками, они вернулись в Лонжеверн, разошлись по домам и в предвкушении грядущих военных действий стали ждать ответных шагов вельранцев.

Каждому из пятерых вчерашних героев пришлось раз по десять повторять рассказ о вылазке. Товарищи, раскрыв рты, с горящими глазами жадно впитывали их слова, повторяли их жесты и всякий раз бурно аплодировали.

После чего Лебрак обрисовал ситуацию в таких выражениях:

– Вот теперь-то они увидят, что у нас есть яйца! И теперь, верняк, они вечером придут «потренироваться» в кустах над Сотой, возьми их чесотка, а мы там как раз все окажемся, чтобы их «принять». Все должны взять пращи и рогатки. Дубины не тащите – ближнего боя не будет. Воскресную одежду надо беречь, так что не очень-то пачкайтесь, а то дома всем влетит. Просто скажем им пару ласковых.

Раздавшийся со всей силой последний, третий удар колокола заставил мальчишек сорваться с места и привел их одного за другим на привычные места на скамеечках часовни Святого Иосифа, расположенной симметрично часовне Девы Марии, где рассаживались девочки.

– Вот черт! – воскликнул Курносый, оказавшись у двери. – Я-то щас должен прислуживать на мессе. Все, пошел получать взбучку от священника!

И, не теряя времени даже на то, чтобы опустить руку в каменную кропильницу, в которой, проходя мимо, на мгновение устраивали бурю его товарищи, во весь дух пронесся через неф, чтобы успеть надеть стихарь кадилоносца или прислужника.

Проходя между скамьями во время молитвы на окропление с чашей святой воды, куда кюре обмакивал свое кропило, он не мог не бросить беглого взгляда на своих братьев по оружию.

И увидел, что Лебрак показывает Було картинку, которую ему дала сестра Тентена: под цветком, то ли тюльпаном, то ли геранью, если только это не анютины глазки, было написано всего два слова: «На память». Курносый подмигнул с донжуанским видом.

Тут он и сам вспомнил о своей подружке Тави́[12], которой недавно подарил пряник – за два су, между прочим. Он купил его на ярмарке в Верселе, такой хорошенький пряник в форме сердечка, обсыпанный красными, синими и желтыми сахаринками, да еще и с поэтической надписью, показавшейся ему определенно прекрасной:

Он поискал глазами Тави среди девочек и увидел, что она на него смотрит. Серьезность его обязанностей не позволяла ему улыбнуться, но он ощутил, как забилось его сердце, и, слегка покраснев, распрямился, держа в негнущихся руках сосуд со святой водой.

Его движение не укрылось от Крикуна. Он прошептал Тентену:

– Только взгляни, как наш Курносый выгнулся! По всему видать, эта Тави в него втюрилась.

А Курносый тем временем размышлял: «Теперь, раз снова начались уроки, мы будем видеться чаще!»

Да… Но ведь объявлена война!

По окончании вечерни Большой Лебрак собрал своих солдат и властно приказал:

– Переоденьтесь в куртки попроще, прихватите ломоть хлеба и мчитесь к карьеру Пепьо в низовьях Соты.

Они разлетелись, точно стая воробышков, а уже через пять минут бегом, один за другим, с куском хлеба в зубах, снова встретились в назначенном их генералом месте.

– За поворот не заходить, – посоветовал Лебрак, осознающий свою роль и ответственность за войско.

– Так ты что, думаешь, они придут?

– Если только они не трусы.

И добавил, чтобы пояснить свой приказ:

– Тут среди нас есть не особо проворные, с тяжелыми задницами, слышь, ты, Було! Мы здесь не для того, чтобы нас отметелили. Напихайте камней в карманы: будете давать их тем, у кого есть рогатки; да смотрите, не теряйте их. Пойдем вверх до Большого Кустарника.

Общинные земли Соты, простирающиеся от Терейского леса на северо-востоке до Вельранского леса на юго-западе, представляют собой большой насыпной прямоугольник, длиной около ста пятидесяти и шириной в восемьсот метров. Опушки обоих лесов – это две меньшие стороны прямоугольника; каменная стена с идущей вдоль нее изгородью, в свою очередь, защищенной плотным заслоном из кустарников, внизу граничит с бескрайними полями. Вверху столь же неопределенная граница отмечена заброшенными карьерами, затерянными среди безымянной лесополосы с рощами орешника и лещины, образующими густые чащи, которые никогда не прореживают. Впрочем, все общинные земли покрыты кустарником, рощами, зарослями, деревьями, стоящими поодиночке или группами, что превращает это пространство в идеальное поле боя.

Идущая из деревни Лонжеверн щебенчатая дорога медленно, почти по диагонали карабкается к верхней части прямоугольника, а потом, метрах в пятидесяти от опушки Вельранского леса, делает резкий поворот, чтобы тяжело груженные повозки могли без особого труда достичь «перевала».

Густые заросли дубов, терновника, сливовых деревьев, орешника и лещины окружают этот поворот. Они и называются Большим Кустарником.

Карьеры под открытым небом (их разрабатывали Пепьо́ Хромой и Логю́ с Мельницы, после выпивки величающие себя «предпринимателями», а иногда еще к ним присосеживался Альбе́р Крыса) тянутся вниз вдоль дороги.

Вот на этом-то роковом пространстве, на равном расстоянии от обеих деревень, из года в год, из поколения в поколение прилежно сражались лонжевернцы и вельранцы, молотили друг друга палками и забрасывали камнями. Каждую осень и каждую зиму всё начиналось сначала.

Обычно лонжевернцы доходили до поворота, оставляя под наблюдением изгиб дороги, хотя ее другая сторона еще принадлежала их общине, так же как и Вельранский лес. Но, поскольку этот лес располагался в непосредственной близости от деревни неприятеля, он служил ему укрепленным лагерем, полем для отступления и надежным укрытием в случае преследования, что всегда вызывало негодование Лебрака:

– Черт, это выглядит так, будто мы всегда у них в плену!..

Так вот, не прошло и пяти минут, как они прибыли на место, а верхолаз Курносый, караулящий в ветвях большого дуба, уже доложил о подозрительном движении на вражеской опушке.

– А я что говорил? – обрадовался Лебрак. – Прячьтесь, пусть они подумают, что я совсем один. Пойду приманю их: «Ату… ату… ну-ка, ловите!» А когда они бросятся за мной, вы – хлоп! И здесь!

И Лебрак вылез из своего тернового укрытия.

Дальше дипломатический разговор велся в привычных выражениях. Пусть в этом месте читатель или читательница позволят мне позанудствовать и дать совет. Забота об исторической правде требует от меня использовать речевые обороты, не принятые ни при дворе, ни в салонах. Воспроизводя их, я не испытываю ни малейшей неловкости или сомнения. Это дозволено мне примером Рабле, моего учителя. Впрочем, хотя гг. Фальера или Беранже нельзя сравнить с Франциском I, а меня – с моим великим наставником{10}, да и времена изменились, я рекомендую обладателям нежных ушей и чувствительных душ перескочить через пять-шесть страниц. А я возвращаюсь к Лебраку.

– Эй, ты, большая дырка, придурок, дармоед, тухляк, покажись! Если ты не трус, давай, выстави свою мерзкую рожу, деревенщина! Давай!

– Ты, жирный подонок, подойди-ка поближе, дай тобой полюбоваться! – отвечал неприятель.

– Это Ацте́к-с-Брода, – прошептал Курносый. – Еще вижу Туге́ля-Горлопана, и Хромого, и Татти́, и Мига-Луну: их там целая свора.

Выслушав это краткое донесение, Большой Лебрак продолжал:

– А, так это ты, сукин сын, обозвал лонжевернцев парнями без яиц? Вот я тебе покажу, какие мы парни без яиц! Небось, все ваши сраные рубахи ушли на то, чтобы стереть, что я написал на двери вашей церкви! Таким трусам, как вы, нипочем не сделать такое.

– Так подойди поближе, говенный ты хитрюга, толстомордый обжора, у тебя ничего и нет, кроме морды… и ходуль, чтобы драпать!

– Проползи сюда хоть два шага, эй ты, крыса помойная! Уж не от того ли ты разбогател, что твой папаша на ярмарках щупал коровьи яйца?

– А сам-то! Ваша-то нора вся заложена-перезаложена!

– Сам ты перезаложен, голодранец! Когда же ты возьмешься за фанерное ружьишко своего дедули? Только молиться тебе и осталось!

– У нас не то, что у вас в Лонжеверне, где куры даже во время жатвы дохнут от голода.

– Зато в вашем Вельране у вас в башках вши дохнут, да не от голода, а от отравы!

– Эй вы там!.. Эй! Эй! – раздался за спиной вожака хор голосов лонжевернских бойцов, которые уже истомились скрываться и сдерживать свое воодушевление и раздражение.

Ацтек-с-Брода парировал:

И хор вельранцев, в свою очередь, неистово приветствовал своего главнокомандующего протяжными и благозвучными выкриками «Эгей! Эгей!».

Пулеметные очереди и оружейные залпы брани прозвучали с той и другой стороны; потом оба в равной степени перевозбужденных полководца перебросились классическими и современными оскорблениями, восходящими к античным формам:

– Ломящиеся в открытую дверь!

– Вешатели кошек за хвост![13]

После этого генералы с привычным коварством обменялись взаимными самыми фантасмагорическими и нелепыми обвинениями из своего репертуара:

– Эй, забыл что ли, как твоя мать мочилась в твою жратву, чтобы сделать подливку!

– А твоя выпрашивала у скопильщика быков мешки, чтобы ты их жрал вперемешку с дерьмом!

– А ну-ка, вспомни тот день, когда твой папаша сказал, что лучше бы он растил телка, чем такого мерзкого урода, как ты!

– А сам-то? Забыл, что ли, как твоя мать говорила, что лучше бы она кормила сиськой корову, а не твою сестрицу. Тогда, по крайней мере, одной потаскухой было бы меньше!

– Моя сестрица, – возражал другой, у которого сестры вовсе не было, – сбивает масло, а вот когда она начнет сбивать дерьмо, тебе придется облизывать мешалку; да и попробуй, жабеныш, до нее допрыгнуть!

– Осторожно, – предупредил Курносый, – Туге́ль-Горлопан уже стреляет камнями из рогатки.

И точно, в воздухе над головами просвистел камень. В ответ раздались насмешки, и вскоре град снарядов с обеих сторон избороздил небо, а пенящаяся и постоянно нарастающая волна грязных ругательств, обильный и изысканный запас которых у враждующих имелся в избытке, то набегала от Большого Кустарника к опушке, то отступала от опушки к Большому Кустарнику.

Однако дело было в воскресенье: бойцы обеих армий принарядились, и никто, ни главнокомандующие, ни тем более солдаты, даже не думал схватиться врукопашную и нарушить целостность своих костюмов.

Так что в тот день сражение свелось к обмену мнениями, если можно так сказать, и к этой артиллерийской дуэли, в результате которой ни одна сторона не понесла серьезных потерь.

Когда на Вельранской церкви раздался первый удар колокола, призывающего к молитве, Ацтек-с-Брода дал своему войску сигнал к отступлению, не позабыв, однако, вместе с последним оскорблением и последним камнем бросить неприятелю последний вызов:

– Завтра встретимся, лонжевернские парни без яиц!

– Ты, трус, вали отсюда! – с издевкой выкрикнул Лебрак. – Ты у меня дождешься! Завтра посмотрим, чья возьмет, куча дерьма!

И град камней посыпался вслед отступавшим в срединный окоп вельранцам.

Лонжевернцы, чьи общественные башенные часы, наверное, отставали, а может, служба у них начиналась позже, воспользовались исчезновением неприятеля и стали разрабатывать план завтрашнего боя.

Тентену пришла в голову гениальная идея.

– Надо, чтобы до их появления в этих кустах спрятались человек пять-шесть, – предложил он, – и чтобы сидели не шелохнувшись. Потом наброситься на первого, кто приблизится, заграбастать его и по-быстрому сделать ноги.

Командир мгновенно согласился возглавить засаду и выбрал пятерых бойцов из числа самых ловких. Остальным предстояло вести лобовую атаку.

В деревню они воротились, исполненные боевого пыла и жаждущие мщения.

И учитель вновь обращается к Курносому. Тот с полными ужаса глазами только мотает головой:

– Ну, так что же, вы не знаете, что есть гражданин?

– !..

– Все на час остаются в классе после уроков!

По спинам заговорщиков пробегает холодная дрожь.

– А сами-то вы? Вы гражданин? – вопрошает педагог, которому непременно хочется добиться хоть какого-нибудь ответа.

– Да, мсье! – подтверждает Курносый, вспомнив, как они с отцом ходили на предвыборное собрание, на котором господин маркиз, депутат, собирался угостить своих избирателей стаканчиком вина и каждому пожать руку. И как он сказал отцу Курносого: «Этот гражданин – ваш сын? У него умный вид!»

– Так значит, вы гражданин! – взъярился багровый от гнева отец Симон. – Ничего не скажешь, хорош гражданин! Ну и дела!

– Нет, мсье! – снова раскрыл рот Курносый, который, по правде говоря, не слишком дорожил этим званием.

– И почему же вы не гражданин?

– !..

– Да скажи, наконец, – раздраженно прошипел сквозь зубы Крикун, – что потому что у тебя еще яйца не оперились!

– Что вы говорите, Ла Крик?

– Я… я говорю… я говорю, что…

– Что «что»?

– Что это потому, что он еще слишком молод!

– Ах, вот как? Значит, теперь вы поняли?

Все поняли. Ответ Крикуна, подобно живительной росе, благотворно пролился на иссохшее поле их памяти. Обрывки фраз, осколки качеств, обломки гражданина понемногу соединились, сложились в нечто целое, и даже Курносый, уже не такой обалдевший, всем своим видом выражая благодарность спасителю Крикуну, принял участие в восстановлении в правах гражданина!

Словом, теперь это было в прошлом.

Но когда дело дошло до работы над ошибками в задании по метрической системе, стало совсем не смешно. На прошлом уроке они так были заняты своими мыслями, что, списывая, совершенно забыли хоть немного заменить слова и сделать количество ошибок, соответствующее познаниям каждого из них в данном предмете; познаниям, о которых до тонкостей свидетельствовали проводимые каждые две недели контрольные. Зато они пропускали слова, писали с заглавных букв те, которым полагалось быть написанными с маленьких, и расставляли знаки препинания вопреки всякому смыслу. Особенно скверно выглядела работа Лебрака, на которой сказались его заботы полководца.

Так что именно его вызвал к доске побагровевший от гнева отец Симон, чьи глаза за стеклами очков горели, точно кошачьи зрачки в темноте.

Лебрак, как, впрочем, и все его товарищи, был уличен в том, что списал: разумеется, это ни у кого не вызывало сомнения, нечего и возражать. Но учителю хотелось хотя бы узнать, удалось ли ему хоть что-нибудь почерпнуть из этого в принципе проклятого всеми современными педагогическими методиками упражнения.

– Лебрак, что такое метр?

– !..

– Что такое метрическая система?

– !..

– Как получили длину метра?

– Гм…

Изо всех сил наморщив лоб, Лебрак, находящийся слишком далеко от Крикуна, старательно прислушивался, буквально истекал потом и кровью, пытаясь припомнить хоть какое-нибудь смутное определение, имеющее отношение к теме. В конце концов на память ему пришли два туманных, очень туманных имени собственных: Деламбр и Ла Кондамин{12}. К несчастью, в его мозгу Деламбр ассоциировался с янтарными трубками{13}, дымящими в витрине табачной лавки Леона. Так что он наобум брякнул со всем подобающим столь серьезной ситуации сомнением:

– Это самое… это Лекон… и Кондом!

– А?! Кто?! Это еще что?! – в приступе ярости прохрипел отец Симон. – Так вот как вы теперь вздумали оскорблять великих ученых! Какая неслыханная наглость, я вам скажу, и хорошенькая подборочка, право слово! Поздравляю, друг мой!

И, чтобы прикончить горемыку, добавил:

– А известно ли вам, что ваш отец посоветовал мне хорошенечко вас отделать? Создается впечатление, что дома вы палец о палец не ударяете, вечно прибегаете к разным уловкам, бездельничаете, вместо того чтобы задуматься о том, как промыть себе мозги, лодырь вы этакий, повеса! Ну что же, мой друг! Если в одиннадцать часов вы не ответите мне всё, что мы сейчас повторим для вас и ваших товарищей, которые стоят не больше вашего, предупреждаю: для начала я каждый день буду оставлять вас после уроков с четырех до шести, пока дело не пойдет на лад! Так-то!

Если бы на присутствующих обрушил свой гнев Зевс-громовержец, то и он бы не произвел на них более глубокого впечатления. Все были подавлены чудовищной угрозой отца Симона.

Поэтому Лебрак и все остальные, от мала до велика, в тот день сосредоточенно внимали учителю, раздраженно излагающему недостатки старых систем мер и весов и приводящему доказательства необходимости введения единой системы{14}. И, хотя в глубине души они нисколько не одобряли измерение участка меридиана от Дюнкерка до Барселоны{15}, хотя и радовались неприятностям Деламбра и просче… то есть обсчетам Мешена, они старательно запомнили для собственного сведения и безотлагательного спасения все эпизоды и обстоятельства этой истории. Курносый и Лебрак, Тентен, сам сторонник «прогресса» Крикун, да и все остальные поклялись именем Господа, что в память о том невыносимом ужасе, который им довелось испытать, они лучше будут всегда все измерять в футах и дюймах, как это делали их отцы и деды и, кстати, от этого чувствовали себя ничуть не ниже ростом – неплохая шутка! Все лучше, чем использовать эту чертову систему старого козла, из-за которой они чуть было не прослыли действительно парнями без яиц в глазах своих неприятелей.

Вторая половина дня выдалась поспокойнее. Они ознакомились с историей галлов и сильно полюбили этих вояк. Так что ни Лебрак, ни Курносый, никто другой не был оставлен после четырех часов, потому что все, и в частности вожак, приложили заметные усилия, чтобы угодить этому старому лопуху отцу Симону.

На этот раз пронесло.

Предусмотрительно позаботившиеся о том, чтобы засунуть в карман свой полдник, Тентен с пятью бойцами выдвинулись вперед, пока остальные отправились по домам, чтобы прихватить по куску хлеба. И, когда при виде вражеского войска раздался боевой клич лонжевернцев «В задницу вельранцев!», они уже ловко и удобно попрятались, готовые ко всем превратностям рукопашного боя.

Карманы у всех были набиты камнями; некоторые напихали их даже в кепки и носовые платки. Рогаточники и пращники внимательно проверяли узлы своего оружия; большинство старших были вооружены терновыми палками с колючками или обожженными сучковатыми ореховыми копьями с затверделыми остриями. Кое-кто, содрав с палок кору, украсил себя примитивными украшениями: зеленые и белые кольца чередовались, напоминая пестроту зебры или негритянские татуировки. «Надежно и красиво», – говорил Було, вкус которого был, возможно, не столь тонок, как острие его копья.

Стоило авангарду обеих армий вступить в бой при помощи града взаимных оскорблений и приличной перестрелки камнями, главные силы не заставили себя ждать.

На расстоянии едва ли пятидесяти метров, рассыпавшись цепью, иногда прячась в кустах, прыгая то влево, то вправо, чтобы уберечься от снарядов, противники вели себя недоверчиво, осыпали друг друга взаимными оскорблениями, подзуживали подойти поближе, обзывали друг друга презренными трусами, потом перебрасывались камнями, и все начиналось сызнова.

Однако системы не было: то верх одерживали вельранцы, а то вдруг лонжевернцы, размахивая своими дубинами, в порыве отваги оказывались в преимуществе; но вскоре их пыл охлаждал град камней.

Все же один вельранец получил камнем по лодыжке и поковылял к лесу. У лонжевернцев с ловкостью обезьяны взобравшийся на дуб Курносый проворно управлялся со своей рогаткой, но не сумел избежать выстрела вельранца – ему показалось, это был Тугель-Горлопан. Камень угодил верхолазу по кумполу, и его залило кровью.

Ему даже пришлось слезть и попросить носовой платок, чтобы перевязать рану. Однако ничего определенного не вырисовывалось. Впрочем, Гранжибюс обязательно хотел воспользоваться засадой Тентена и стибрить, как он говорил, хоть одного противника. Вот почему, поделившись своим замыслом с Лебраком, он сделал вид, будто в одиночку направляется к кусту, занятому Тентеном, чтобы с фланга напасть на неприятеля. Однако он изо всех сил постарался, чтобы несколько вельранских бойцов обратили на него внимание. А сам прикинулся, будто не замечает их маневров. Итак, он продвигался в сторону куста то ползком, то на карачках и тайком ухмылялся, когда вдруг увидел Мига-Луну и еще двоих вельранцев, готовящихся наброситься на него и уверенных в общем превосходстве своих сил против одного неприятеля.

Он, словно совершая оплошность, двинулся вперед, и трое врагов стали поджимать его с боков.

В это самое время Лебрак бросился в мощную атаку, чтобы отвлечь основные силы неприятельского войска, а Тентен, которому из куста все было видно, готовил своих к боевым действиям:

– Атас, старики! Сейчас начнется!

Гранжибюс был уже в шести шагах от их укрытия со стороны вельранцев, когда трое вражеских бойцов, внезапно выскочив из-за кустов, стремглав бросились за ним.

Как будто не ожидая этого нападения, лонжевернец резко развернулся и кинулся наутек, но достаточно медленно, чтобы дать преследователям возможность догнать его и заставить их поверить, что они вот-вот его сцапают.

Вскоре он добежал до куста Тентена с буквально висящими у него на хвосте Мигом-Луной и двумя его приспешниками.

Тут Тентен, дав сигнал атаковать, с устрашающими криками тоже выскочил со своими пятью бойцами, отрезав вельранцам путь к отступлению.

– Все на Мига-Луну! – приказал он.

Не так-то это оказалось просто… Трое противников, парализованные от страха при виде этой неожиданной сцены, встали как вкопанные, а потом быстренько ломанулись к своим, и двое, как и предполагал Тентен, действительно сбежали. Но Миг-Луна, как дурак, был схвачен шестью парами острых когтей и поднят, унесен в лагерь лонжевернцев под одобрительные возгласы и воинственные выкрики победителей.

Армия вельранцев в смятении отступила к лесу, зато окружившие пленника лонжевернцы во все горло воспевали свою победу. Подавленный случившимся Миг-Луна, окруженный вставшими возле него стеной четырьмя стражниками, почти не пытался сопротивляться.

– Эй, дружок, вот ты и попался, – ужасающим голосом произнес Большой Лебрак, – вот погоди, мы с тобой разберемся!

– Ай, ай, ай! Только не делайте мне больно! – залепетал Миг-Луна.

– Ну да, малыш, чтобы ты и дальше обзывал нас вонючками и парнями без яиц!

– Это не я! Ой, боженька! Что вы собираетесь со мной сделать?

– Несите нож! – скомандовал Лебрак.

– Ой, мамочки мои! Что вы хотите мне отрезать?

– Уши! – проорал Тентен.

– И нос, – добавил Курносый.

– И пипиську, – продолжил Крикун.

– Не говоря уж о яйцах, – завершил перечисление Лебрак. – Кстати, посмотрим, есть ли они у тебя!

– Прежде чем резать, надо бы ему мешок привязать, как бычкам, – заметил Гамбетт, которому, похоже, случалось присутствовать при подобных операциях.

– Конечно! Как висельнику?

– Точно! – подтвердил Тижибюс.

– Только не делайте мне больно, а то я маме скажу! – причитал пленный.

– Плевать я хотел на твою маму, как и на папу римского, – цинично возразил Лебрак.

– И господину кюре скажу! – добавил испуганный Миг-Луна.

– Говорю же тебе, плевать я хотел!

– И учителю, – бедняга замигал пуще прежнего.

– Чихал я на него! Ты еще в придачу и угрожаешь нам! Этого еще не хватало! Ну, ты дождешься, голубчик!

И, обращаясь к своим товарищам, прибавил:

– Подайте-ка мне отрезалку!

Вооружившись ножом с деревянной ручкой, Лебрак подступил к своей жертве.

Сначала он просто провел тупой стороной лезвия по ушам Мига-Луны. Ощутив холодок металла, тот решил, что ему и впрямь отрезают уши, и принялся рыдать и вопить. Удовлетворенный произведенным эффектом, Лебрак переключился на «отделку», по его собственному выражению, одежды несчастного.

Начал он с куртки: оторвал металлические пряжки с воротника, срезал пуговицы с рукавов и передней полы, потом раскроил петли, после чего Курносый отбросил в сторону эту бесполезную вещь. Та же участь постигла брючные пуговицы и петли. Не избежали своей судьбы и помочи: брюки тоже слетели прочь. Затем пришел черед рубахи; ни на груди, ни на рукавах, ни на воротнике не осталось ни одной пуговицы или целой петли; потом были полностью уничтожены клапаны и пряжки; поддерживающие чулки резиновые подвязки были конфискованы, а шнурки разрезаны на тридцать шесть частей.

– Подштанников, что ли, нет? – поинтересовался Лебрак, заглядывая в брюки с обвисшими помочами. – Ладно, а теперь вали отсюда!

Сказав это, он, точно честный заседатель, который при республиканском режиме, без ненависти и страха, подчиняется лишь велениям своей совести, напоследок ссудил ему лишь мощный и крепкий удар ногой в то место, где спина теряет свое благородное название.

Ничто больше не поддерживало одежду Мига-Луны, а он плакал, маленький и жалкий, стоя среди насмехающихся и улюлюкающих врагов.

– Ну-ка, давай, давай, арестуй меня, – ехидно предложил Гранжибюс, пока бедолага, прикрыв свою больше не застегивающуюся исподнюю рубаху курткой, висящей, как у торговца козами, тщетно пытался засунуть в штаны полы своей растерзанной сорочки.

– А теперь пойди, послушай, что скажет тебе твоя мамочка, – Курносый подсыпал соли на раны несчастного.

И в наступающей темноте, медленно волоча ноги, на которых едва держались башмаки, плачущий, постанывающий и всхлипывающий Миг-Луна присоединился к ожидающим его в лесу товарищам, которые окружили его и оказали ему всю помощь и поддержку, на какую только были способны.

А там, на востоке, слышались победные крики и издевательские оскорбления еле различимой в сумерках армии торжествующих лонжевернцев.

В завершение Лебрак подвел итог:

– Каково мы им врезали? Будет этим фрицам урок!

Потом, поскольку ничего нового на опушке не происходило и этот день окончательно принадлежал им, они по общинной дороге вдоль Соты спустились к карьеру Пепьо.

А уж оттуда, по шестеро в ряд, взявшись под руки, они, стуча каблуками и отбивая шаг, под командованием своего полководца двинулись к Лонжеверну. Лебрак шел отдельно, размахивая дубиной, а Курносый впереди с привязанным к острию его боевой палки красным от крови носовым платком вместо знамени. Бойцы распевали во все горло:

Он с такой легкостью смешал гектолитр, буасо[15] и полпинты, книжные знания и свой личный опыт, что незамедлительно и без надежды на избавление был приговорен к отсидке после уроков: сначала с четырех до пяти, а потом и дольше, если понадобится, если он не выучит наизусть всего, что потребует учитель.

«Каким же старым подлюгой может быть этот отец Симон, если постарается!»

Судьбе было угодно, чтобы та же участь постигла Тентена, а также Гранжибюса и Було. Оставались только Курносый, которому удалось избежать беды, и Крикун, который всегда все знал, – немного, чтобы возглавить лонжевернское войско, и так уже уменьшившееся из-за отсутствия Гамбетта (он в тот день не пришел, потому что повел их козу к козлу) и нескольких других, вынужденных вернуться домой, чтобы подготовить одежду на завтра.

– Может, сегодня лучше не ходить? – задумчиво предложил Лебрак.

Курносый подскочил:

– Не ходить? Кого ты лечишь, генерал?! За кого ты принимаешь меня, Курносого? Или пусть нас считают трепачами?!

Лебрак согласился с его доводами, и они договорились, что, как только его с Тентеном, Було и Гранжибюсом отпустят (а в атаке должны принять участие все), они вместе устремятся на свои боевые позиции.

Однако ему было тревожно. Как же так: он, вожак, не будет руководить операцией в такой ответственный день?

Курносый успокоил его и, коротко распростившись, в четыре часа отбыл со своими бойцами на поле боя.

Правда, эта неожиданная ответственность сделала его задумчивым и занятым своими мыслями, а сердце его, возможно, сжималось от смутных предчувствий. Так что он совершенно не подумал о том, чтобы приказать своим тайком пробираться к их укреплению у Большого Кустарника.

Вельранцы же прибыли заранее. Удивившись, что никого не видать, они поручили Тугелю-Горлопану влезть на дерево и оценить ситуацию.

Взобравшись на вяз, Тугель увидел неосмотрительно продвигавшийся в открытую прямо по дороге небольшой отряд лонжевернцев, и с трудом сдерживаемая молчаливая радость, захлестнувшая все его существо, заставила его извиваться, как пескарь на удочке.

Он незамедлительно сообщил товарищам о численном меньшинстве неприятеля и отсутствии Большого Лебрака.

Ацтек-с-Брода, жаждавший лишь одного – отомстить за Мига-Луну, мгновенно придумал план нападения и изложил его бойцам.

Сначала они сделают вид, будто ничего не произошло, станут воевать как обычно, наступать, потом отступать, потом снова наступать до полдороги. А потом, после мнимого отступления, снова выступят и атакуют все вместе, вихрем ворвутся в неприятельский лагерь, поколотят тех, кто окажет сопротивление, возьмут в плен всех, кого поймают, и приведут их на опушку, где их постигнет участь побежденных.

Задача была понята так, что, когда он бросит свой воинственный клич «Сухотка вас возьми!», все с дубинами в руках помчатся вслед за ним на врага.

Тугель-Горлопан едва успел слезть со своего вяза, как пронзительный голос Курносого из дебрей Большого Кустарника прокричал обычный боевой клич лонжевернцев: «В задницу вельранцев!», и сражение приняло привычные формы.

В качестве военачальника Курносый должен был остаться на земле и руководить войсками. Но привычка, чертова привычка лазать по деревьям заставила умолкнуть все его сомнения как главнокомандующего, и он вскарабкался на дуб, чтобы сверху метать свои снаряды в неприятельские ряды.

Удобно устроившись в тщательно выбранной и приспособленной развилке, он стал прицеливаться, натягивать резинку так, чтобы кожаная вставка оказывалась ровно посередине разветвления, а куски резины были равной длины, и выпускал свой снаряд, со свистом летевший в сторону вельранцев, кромсая листву и со стуком ударяясь о стволы деревьев.

Курносый думал, что и в этот день все будет как в предшествующие. Он уже видел разгром или отступление врага. И даже подозревать не мог, что неприятель с самого начала военных действий пойдет в наступление и почти при каждой стычке будет осыпать лонжевернцев градом камней.

Первые полчаса все шло хорошо, поэтому чувство выполненного долга и забота о разумном расходовании камней успокоили его. Но тут раздался воинственный клич Ацтека, и Курносый увидел орду вельранцев. Они с такой скоростью, с таким пылом, с такой безудержностью и уверенностью в победе управлялись со своим оружием, что, ошеломленный, он замер среди ветвей, не в силах вымолвить ни звука.

При столь устрашающем натиске его перепуганные, деморализованные и слишком малочисленные бойцы, увидев угрожающие рогатины и дубины, немедленно отступили и во всю прыть, так, что пятки засверкали, бросились наутек по направлению к карьеру Лагю, боясь даже оглянуться и полагая, что вся вражеская армия вот-вот их догонит.

Несмотря на свое численное преимущество, армия вельранцев, достигнув Большого Кустарника, немного замедлила стремительное продвижение, опасаясь какого-нибудь случайного снаряда; однако, поскольку ничего не случилось, отважно ринулась в заросли и принялась рыскать в кустах.

Увы! Они ничего не увидели, никого не нашли, и Ацтек уже разворчался, когда вдруг обнаружил Курносого, съежившегося на своем дереве, как испуганная белка.

Когда Ацтек заметил недруга, у него вырвалось торжествующее «ага!», и, в душе поздравляя себя с тем, что штурм оказался небесполезным, он немедленно вынудил своего пленника спуститься.

Курносый догадывался, какая участь ему уготована, когда он покинет свое убежище, а в кармане у него еще имелось несколько камней. Так что на подобное оскорбление он ответил словами Камбро́нна[16]{18} и уже полез в карман за снарядами, когда Ацтек, не повторяя своего бесцеремонного приглашения, приказал своим «спугнуть эту пташку» камнями.

Прежде чем Курносый успел натянуть рогатку, на него обрушился жестокий град камней. Он скрестил руки на лице, прикрыв ладонями глаза, чтобы защитить их.

К счастью, многие вельранцы не попадали в цель, торопясь выпустить свои снаряды, но некоторые били очень даже точно. Бабах в спину! Бабах в шею! Бабах по граблям! Бабах по заду! Бабах по ходулям! А вот получи еще, парень!

– Ты у меня будешь знать, голубчик! – приговаривал Ацтек.

И правда, у бедняги Курносого не хватало рук, чтобы защищаться и потирать ушибленные места; в конце концов он собрался уже отдаться на волю врага, когда боевой клич и угрожающий вопль его командира, ведущего войска на битву, словно по волшебству избавили его от этого унизительного шага.

Он медленно отнял руки от лица: сначала одну, потом вторую. Ощупал себя, осмотрел и увидел…

Ужас! Трижды ужас! Запыхавшаяся армия лонжевернцев с воплями подходила к Большому Кустарнику с Тентеном и Гранжибюсом во главе, а в это время на опушке стадо вельранцев уводило, уволакивало плененного Лебрака.

– Лебрак! Лебрак! Черт побери, Лебрак! – завизжал Курносый. – Как это могло случиться? Ах, черт, черт, черт, черт, черт! Сто раз черт!

Отчаянные проклятья Курносого отозвались в рядах пришедших на помощь лонжевернцев.

– Лебрак! – эхом откликнулся Тентен. – Он что, не здесь?

И пояснил:

– Мы подходили к низовьям Соты, когда увидели, как наши драпают, точно зайцы; тогда он бросился вперед и крикнул им: «Стоять!.. Вы куда? А Курносый?» – «Курносый, – сказал кто-то, – сидит на своем дубе!» – «А Крикун?» – «Крикун? Почем мне знать?» – «И вы вот так запросто бросили их, черт вас возьми, отдали в плен вельранцам? Значит, вы ничего не сделали? Вперед! Живо! Вперед!» И он бросился вперед, а мы, завопив, кинулись за ним. Но он опередил нас, наверное, прыжков на двадцать, а они-то уж все вместе, конечно, его сцапали.

– Ну да, они утащили его! Вот черт! – пропыхтел Курносый, слезая со своего дуба.

– Нечего разнюниваться, его надо отбить!

– Их в два раза больше, чем нас, – заметил один из паникеров, ставший очень осмотрительным. – Они захватят еще наших, это наверняка. Вот и все, чего мы добьемся. Нас так мало, что мы можем только ждать. И вообще, не сожрут же они его живьем.

– Нет, – вмешался Курносый, – но его пуговицы! Подумать только, это потому, что он хотел освободить меня! Ну, беда! А ведь он был прав, когда говорил, чтобы мы сегодня сюда не ходили. Всегда надо слушаться своего полководца!

– А где всё-таки Крикун? Никто не видел Крикуна? Не знаешь, может, его тоже захватили в плен?

– Нет, – продолжал Курносый, – не думаю. Я не видел, чтобы они его уводили. Наверное, он удрал поверху…

Пока лонжевернцы горевали, Курносый в катастрофическом смятении признавал достоинства и необходимость строгой дисциплины. И тут раздалась позывка куропатки. Все вздрогнули.

– Это Крикун, – сказал Гранжибюс.

И точно, это был он. Во время атаки он, словно лиса, проскользнул среди кустарников и сбежал от вельранцев. Он пришел сверху, с общинной дороги, и, похоже, что-то видел, поскольку сказал:

– Черт, друзья, что они делают с Лебраком! Я плохо разглядел, но бьют сильно! – И он реквизировал у отряда веревку и булавки, чтобы подобрать одежки военачальника, поскольку отделаться легко ему точно не удастся.

На опушке и правда разворачивалась жуткая сцена.

Поначалу переставший понимать хоть что-нибудь, окруженный, скрученный, унесенный вихрем противников, Большой Лебрак в конце концов очухался и пришел в себя. Так что, когда с ним захотели обращаться как с побежденным и подступить к нему с ножом в руке, он показал им, этим придуркам, что значит быть лонжевернцем!

Головой, ногами, руками, локтями, коленями, бедрами, зубами, толкая, бросаясь, прыгая, хлеща, шлепая, боксируя, кусаясь, он неистово отбивался, опрокидывая одних, царапая других, он бил одного в глаз, другого по щеке, сминал третьего, и бабах туда, и шлеп сюда, и бум тому, да так, что, лишившись всего лишь куска рукава своей куртки, в конце концов добился того, что свора отпустила его, и он уже бросился было в сторону Лонжеверна, когда предательская подножка Мига-Луны свалила его носом, с открытым ртом и руками вперед, прямо в кротовую нору.

Лебрак даже охнуть не успел; и, прежде чем только подумал о том, чтобы встать хотя бы на колени, дюжина мальчишек снова набросилась на него – и бум! и хлоп! и бабах! Его схватили за руки и за ноги, а еще один обыскал его, забрал у него ножик и заткнул ему рот кляпом, скрученным из его собственного носового платка.

Ацтек, руководивший операцией, вручил спасшему положение Мигу-Луне ореховый прут и посоветовал ему, что было бесполезной предосторожностью, бить шесть раз при первой попытке поверженного противника хотя бы шелохнуться.

Но Лебрак-то был не из пугливых, так что очень скоро его ягодицы посинели от ударов, и ему пришлось вести себя тихо.

– Получай, свинья! – приговаривал Миг-Луна. – Значит, ты хотел отрезать мне пипиську и яйца. А что, если теперь мы тебе их отрежем?!

Они их ему, конечно, не отрезали, но ни одна пуговица, ни одна петля, ни одна пряжка, ни одна тесемка не ускользнули от их мстительного внимания. И Лебрак, побежденный, ободранный и выпоротый, был отпущен на свободу в том же плачевном состоянии, в каком пять дней назад находился Миг-Луна.

Но лонжевернец не хныкал, как вельранец; у него была душа полководца, и в ней кипел гнев; физической боли он, казалось, вовсе не ощущает. И, как только изо рта у него вынули кляп, он без колебаний в язвительных выражениях выплеснул на своих палачей неукротимое презрение и жгучую ненависть к ним.

Правда, несколько преждевременно: торжествующая орда, уверенная, что он в ее власти, наглядно доказала ему это, снова поколотив пленника палками и – а ты как думал? – надавав ему пинков под зад.

Теперь Лебрак, побежденный, с изможденным лицом, распираемый злобой и отчаянием, опьяненный ненавистью и жаждой мщения, наконец смог уйти. Он сделал несколько шагов и рухнул за небольшим кустарником – то ли для того чтобы поплакать в свое удовольствие, то ли поискать каких-нибудь колючек, которыми можно было бы подцепить штаны, чтобы они не сваливались с бедер.

Его обуревала безумная ярость: он колотил ногами, сжимал кулаки, скрипел зубами, грыз землю. Потом, будто этот горький поцелуй неожиданно вдохновил его, резко успокоился.

Медные отблески заката тонули в полуобнаженных ветвях деревьев, расширяя горизонт, подчеркивая линии, облагораживая пейзаж, оживляемый мощным дыханием ветра. Вдали лаяли сидящие на цепи сторожевые псы; ворон сзывал своих собратьев на ночлег, вельранцы затихли, ни звука не доносилось от лонжевернцев.

Спрятавшись за своим кустом, Лебрак разулся (это было несложно), сложил свои разодранные в клочья чулки в лишенные шнурков башмаки, стащил с себя подштанники и брюки и обмотал ими ботинки. Затем положил сверток в куртку, из которой соорудил небольшой узел, связанный в четырех углах, и оставил на себе только короткую рубаху с развевающимися на ветру полами.

Подхватив свои пожитки одной рукой, он двумя пальцами другой подобрал полы рубашки и неожиданно предстал прямо перед всей неприятельской армией. Обзывая своих обидчиков коровами, свиньями, сволочами и трусами, он показал им зад, энергично ткнув в него пальцем, после чего в наступающей темноте, под градом камней, жужжащих у него над головой, бросился бежать со всех ног, преследуемый издевательским гоготом вельранцев.

Он уже задумался о том, не послать ли Тентена или Крикуна, чтобы те, выкрикивая в адрес сторожа какие-нибудь сочные и крепкие эпитеты («старый дурак», «растлитель», «греховодник», «африканский сифилитик» и другие, из тех, что они подслушали в разговорах деревенских стариков), отвлекли Бедуина подальше от мест, где мог схорониться Лебрак.

Ему не пришлось прибегнуть к этому крайнему средству: старый вояка вскоре освободил путь, кляня пострелов, которым он как-нибудь надерет уши и на пару часиков упечет в общинную кутузку, чтобы они составили компанию проживающим на сыроварне крысам.

Курносый тут же прокричал, подражая квохтанью серой куропатки. Это был сигнал сбора лонжевернцев. Получив ответ, он тремя новыми последовательными позывками сигнализировал своему затаившемуся воинству, что опасность временно миновала.

Вскоре из-за кустов показался приближающийся, поначалу неясный и белесый силуэт Лебрака с узелком в руке, затем проявились черты его искаженного злобой лица.

– Ну, старик, ну, дружище! – вот и все, что смог произнести Курносый, с полными слез глазами и стиснутыми зубами грозя кулаком в сторону вельранцев.

И Лебрака окружили.

Все тесемки и шнурки отряда были реквизированы, чтобы сделать его одежду более приличной для возвращения в деревню. Один башмак зашнуровали бечевкой от кнута, другой – веревочкой от сахарной головы, снятой с сабельной гарды; чулки вместо подвязок стянули обрывками тесьмы; нашли прищепку, чтобы соединить и поддержать разодранные надвое штаны. Курносый, опьяненный сознанием жертвы, готов был даже распатронить свою рогатку с резинкой, чтобы соорудить из нее ремень для командира, но тот благородно отказался. Какими-то шипами скрепили самые большие дыры. Ну да, конечно, куртка слегка сползала назад; ворот рубахи непоправимо зиял, а разорванный рукав, в котором не хватало куска, неопровержимо свидетельствовал о жестокой битве, выдержанной воякой.

После того как его худо-бедно «причепурили», Лебрак, окинув свое одеяние меланхолическим взглядом и внутренне оценив количество пинков под зад, которых ему стоил этот наряд, резюмировал свои ощущения в лапидарной фразе, заставившей затрепетать все душевные струны его солдат:

– Черт побери, ну и выдерут же меня дома!

Его предвидение было встречено гробовым молчанием. Отряд, очевидно не зная, чем возразить, под покровом наступающей темноты в скорбной тишине тронулся к деревне.

Как же это шествие отличалось от победоносного возвращения в прошлый понедельник! Хмурая давящая темнота усугубляла их печаль; среди внезапно покрывших небо облаков не зажглась ни одна звезда; тянущиеся вдоль дороги серые стены, казалось, конвоировали разгромленный отряд; ветви кустарников свисали, подобно плакучим ивам. А они шли, волоча ноги, словно на их подошвы давили беды всего человечества и вся осенняя меланхолия.

Никто не заговаривал, чтобы не обострять горестного беспокойства поверженного полководца. Как будто для того, чтобы еще усилить их скорбь, ветер доносил с юго-запада ликующее пение возвращающихся по домам торжествующих вельранцев:

В Вельране жили святоши, а в Лонжеверне – революционеры.

Как обычно, около Большой Липы все остановились, и Лебрак прервал молчание:

– Встречаемся завтра утром возле бани со вторым ударом колокола, зовущего к мессе, – произнес он, постаравшись придать своему голосу твердости. И все же в нем слышалась некоторая дрожь и боязнь ближайшего будущего – тревожного и очень сомнительного, вернее, несомненного.

Солдаты попросту ответили:

– Да!

Побитый камнями Курносый молча принялся пожимать всем руки, и небольшой отряд по тропкам и дорожкам торопливо стал разбредаться по домам.

Когда Лебрак подошел к отчему дому, находящемуся возле верхнего источника, он увидел, что в комнате с очагом горит керосиновая лампа, и сквозь щель в занавесях разглядел родителей, уже сидящих за ужином.

Его бросило в дрожь. Подобная ситуация сводила на нет последние шансы проскользнуть незамеченным в том разоренном виде, в который его повергла безжалостная судьба.

Но, поразмыслив, он понял, что, раньше или позже, через все это предстоит пройти, и решил стоически претерпеть все. Поэтому он отодвинул щеколду, прошел кухню и толкнул дверь в комнату.

Отец Лебрака очень уважал образованность, поскольку сам был начисто ее лишен. Посему с началом каждого учебного года он требовал от своего отпрыска усердного прилежания, каковое, по правде говоря, никак не соответствовало интеллектуальным способностям учащегося Лебрака. Время от времени отец наведывался к отцу Симону, чтобы переговорить с ним, и настоятельно советовал учителю глаз не спускать с его пострела и поколачивать его всякий раз, как он того заслужит. И, разумеется, он был не из тех родителей-пентюхов, которые «не умеют позаботиться о благе своих деток», и, если его парня наказывали в школе, он, отец, дома завсегда выдавал добавку к этой полученной порции.

Как мы видим, папаша Лебрак имел вполне сложившиеся представления о педагогике и следовал в ней четким принципам, применяя их пусть безуспешно, зато убедительно.

Как раз в тот вечер, напоив скотину, он, дабы справиться о поведении сына, навестил школьного учителя, который покуривал трубку под сводами общинного дома, возле центрального фонтана.

И, натурально, узнал, что Лебрак-младший был оставлен после занятий до половины пятого, когда без запинки ответил урок, которого утром не знал, что, несомненно, доказывало, что он прекрасно может, если захочет… верно ведь?

– Вот бездельник! – воскликнул папаша. – Знаете, он ни разу не открыл дома ни одной книжки! Так что завалите его заданиями, строчками, глаголами, всем чем угодно! И можете не беспокоиться, нынче вечером я ему всыплю!

Именно в этом состоянии духа он пребывал, когда его сын переступил порог комнаты.

Семья сидела за столом. Суп был съеден. Когда скрипнула дверь и появился сын, отец, в кепке, с ножом в руке, собирался раскладывать на капусту куски копченого сала, нарезанные согласно росту едока и размеру его желудка, более или менее тонкими ломтями.

– А, вот и ты наконец! – с холодной иронией, не сулившей ничего хорошего, бросил он.

Лебрак рассудил, что лучше промолчать, и уселся на свое место в конце стола, совершенно, впрочем, не подозревая об отцовских намерениях.

– Ешь суп, – проворчала мать, – он уж заледенел, небось.

– И застегни наконец свою куртку, – буркнул отец, – а то ты напоминаешь мне торговца козами.

Лебрак торопливым, хотя и бесполезным движением подтянул спадающую у него с плеч куртку, но не застегнул ее, мы-то знаем почему.

– Я говорю, застегни куртку, – повторил отец. – Кстати, откуда это ты явился в такой час? Ведь не из школы же?

– У меня крючок оторвался, – пробормотал Лебрак, уходя от прямого ответа.

– Как мне это надоело! Боже милосердный! – воскликнула мать. – Ну что за свиньи эти гадкие дети! Все-то они ломают, все рвут, все портят! Что с ними будет!

– И рукава? – снова вмешался отец. – И пуговицы ты тоже потерял?

– Да! – подтвердил Лебрак.

Это новое открытие, вкупе с поздним возвращением, свидетельствовало о том, что возникла особая и, судя по всему, ненормальная ситуация, которая требовала более детального рассмотрения.

Лебрак почувствовал, что покраснел до корней волос.

Вот черт, плохо дело!

– Ну-ка, выйди в середку, дай на тебя посмотреть!

Отец приподнял абажур лампы, и Лебрак, во всем ужасе своего краха, еще усугубленного поспешными починками услужливых и благожелательных, но не слишком ловких рук, которые не сгладили, а лишь подчеркнули его падение, предстал перед семьей, вперившейся в него четырьмя парами суровых, испытующих глаз.

– Боже мой! Ах ты, негодяй, ах, свинья! Что же ты за паршивец такой! Вот ведь поганец! – сквозь зубы рычал Лебрак-отец после каждого нового открытия. – Ни одной пуговицы ни на штанах, ни на рубахе, шипы, чтобы застегнуть ширинку, брюки держатся на прищепке, башмаки – на тесемках! Да откуда же ты такой взялся, мерзавец ты этакий? – продолжал отец, поражаясь, как он, обычный гражданин, мог породить подобного выродка. А мать причитала, что от этого шалопая, этого чертова негодника и поросенка ей каждый день одни только хлопоты.

– Ты что, думаешь, так может продолжаться вечно? – продолжал отец. – Что я буду тратить денежки, чтобы растить и кормить такого неслуха, который ни черта не делает ни дома, ни в школе, вообще нигде?.. Я же только сегодня говорил с твоим учителем…

– !..

– Вот я тебе задам, бандит! Ты у меня узнаешь, что исправительные дома существуют не для собак! Ах ты, стервец!

– !..

– Во-первых, обойдешься без ужина! Да будешь ты отвечать, где это ты так оборвался?

– !..

– Ах, так, значит, ты не желаешь разговаривать, малыш, вот оно что! Ну, погоди же ты, я заставлю тебя говорить!

И, выхватив из сложенной возле очага кучи хвороста ореховую ветку, гибкую и крепкую, сорвав с отпрыска рубаху и штаны, папаша Лебрак задал своему сыну, катающемуся, извивающемуся, исходящему пеной, завывающему и вопящему так, что стекла дрожали, такую взбучку, какие редко перепадают на долю подростка.

Свершив правосудие, он добавил холодным, не терпящим возражений тоном:

– А теперь быстро спать, да поскорей! И не дай тебе Бог даже шелохнуться…

Лебрак растянулся на матрасе из овсяной мякины, брошенном поверх тюфяка из кукурузных стеблей. Он сильно устал, руки и ноги ныли, задница была в кровоточащих рубцах от побоев, в голове гудело. Он долго ворочался, долго-долго размышлял о произошедшей катастрофе и наконец уснул.

Так что в течение недели, несмотря на гнев отца Симона, он вообще не мылся. Только руки, чистоту которых требовалось продемонстрировать, и чаще всего вместо мыла использовал песок. В воскресенье он нехотя подвергался полной процедуре. Вооружившись предварительно смоченной и намыленной жесткой тряпкой из сурового коричнево-серого полотна, мать сильно терла ему лицо, шею, складки за ушами, внутри которых она действовала при помощи скрученного уголка салфетки, правда, не столь энергично. В тот день Лебрак сдержался и орать не стал. Ему выдали воскресную одежду и позволили пойти на площадь, когда раздастся второй удар призывающего к мессе колокола. Однако с иронией, начисто лишенной изящества, не преминули отметить, что, мол, пусть только попробует повторить вчерашнее!

Всё лонжевернское воинство было уже там. Бойцы разглагольствовали, без умолку тараторили, снова и снова пережевывая свой разгром и тревожно поджидая командира.

Он же попросту смешался с толпой товарищей по оружию, немного взволнованный всеми этими блестящими глазами, обращенными на него с немым вопросом.

– Ну чё там, ясное дело, мне всыпали. Да ладно, я ж не помер, чего уж! Так что с нас причитается, и мы им за это отплатим.

Подобная манера выражаться, на первый взгляд или на взгляд человека несведущего, могла бы показаться лишенной логики, однако все всё поняли с первого раза и мнение Лебрака получило единодушную поддержку.

– Так продолжаться не может, – продолжал он. – Нет, надо обязательно покумекать и что-то придумать. Больше не хочу, чтобы меня драли на кухне, потому что, во-первых, меня перестанут выпускать из дому… да и вообще, пусть платят за мою вчерашнюю порку. Во время мессы подумаем, а вечером обсудим.

В этот момент мимо прошли девочки, стайкой направлявшиеся к мессе. Пересекая площадь, они с любопытством глядели на Лебрака, чтобы рассмотреть, «в каком он виде», потому что были в курсе великой войны и от своих братьев или кузенов знали, что накануне полководец, невзирая на героическое сопротивление, познал участь побежденного и воротился домой ободранным и в плачевном состоянии.

Хотя Большой Лебрак был не робкого десятка, под обстрелом всех этих взглядов он покраснел до ушей. Его мужская и воинская гордость жестоко страдала от поражения и временного разгрома. А хуже всего было то, что, проходя мимо, сестра Тентена исподтишка посмотрела на него своими влажными и нежными глазами, красноречиво выражавшими все сочувствие, которое она испытывала к его несчастью, и всю любовь, которую, несмотря ни на что, сохранила к избраннику своего сердца.

Хотя эти знаки несомненно свидетельствовали о симпатии, Лебрак во что бы то ни стало хотел оправдаться в глазах подружки; поэтому, оставив отряд, он потянул Тентена в сторонку и с глазу на глаз спросил его:

– Ты хотя бы всё по-честному рассказал сестре?

– А то! – заверил его друг. – Она плакала от злости и говорила: «Попадись мне этот Миг-Луна – уж я бы ему глаза выцарапала!»

– Ты сказал, что я, это, чтобы освободить Курносого? И что, если бы вы пошевелились, они не смогли бы вот так запросто поймать меня?

– Ну да, конечно, сказал! Я даже сказал, что, когда они тебя отделывали, ты даже не плакал, а напоследок еще показал им зад. Видел бы ты, старик, как она слушала! Я бы не стал говорить, но она втюрилась в тебя, наша Мари! Даже велела мне поцеловать тебя, но, понимаешь, у мужчин это не принято, это выглядит как-то по-дурацки. А так-то я бы охотно… да, старик, если женщина любит… Еще она сказала, что в следующий раз, когда у нее будет время, она постарается пойти с нами, чтобы, если тебя снова сцапают – ну, ты понимаешь, – пришить тебе пуговицы.

– Меня больше не сцапают, черт бы тебя побрал! Этого не будет, – отвечал командир. И всё же он был тронут. – А когда я снова отправлюсь на Версельскую ярмарку, скажи ей, я опять привезу ей пряник. Но не такую ерундовину, а большой, знаешь, такой, за десять су, с двойной надписью!

– Вот уж Мари будет довольна, старик, когда я ей расскажу, – подхватил Тентен, с удовольствием подумавший о том, что сестра всегда делится с ним сладостями. И в порыве великодушия добавил: – И как вгрыземся в него все трое!

– Но я куплю не тебе. И не себе. А ей!

– Конечно, я знаю. Но вдруг, понимаешь, ей придет в голову угостить нас…

– Ну ладно… – задумчиво согласился Лебрак, и под звон колоколов они вместе со всеми вошли в церковь.

Каждый устроился на своем законном месте, то есть завоеванном в соответствии с собственной силой и крепостью кулака в ходе более или менее долгих споров (лучшими считались те, что были расположены поближе к скамейкам, на которых сидели девочки), и тут же все вытащили из карманов кто четки, а кто сборник молитв с какой-нибудь благочестивой картинкой, чтобы иметь «наиболее подходящий вид».

Лебрак тоже извлек из недр своей куртки старый молитвенник в потертом кожаном переплете и с огромными буквами – наследство подслеповатой двоюродной бабушки – и открыл наобум, просто для того чтобы своим поведением не навлечь на себя новых упреков.

Не особенно интересуясь текстом, он перевернул книгу и уставился в гигантские буквы молитв венчальной мессы на латыни, на которую, сказать по совести, плевать хотел. Мысли его были заняты тем, что он вечером предложит своим солдатам. Лебрак сильно подозревал, что эти типы, как обычно, сами ничего, ну ничегошеньки не придумают и снова переложат на него решение о том, как поступить, чтобы предотвратить серьезную угрозу, в большей или меньшей степени нависшую над каждым из них.

Тентену пришлось пихать его, чтобы он вовремя преклонял колени, вставал и садился. Верный оруженосец мог судить о мощности умственного напряжения своего генерала по тому, что тот ни разу не взглянул в сторону девочек. А те нет-нет да посматривали на него, любопытствуя узнать, «в каком виде» пребывает человек, накануне получивший хорошую взбучку.

Из пришедших ему в голову средств Лебрак, сторонник радикальных мер, выбрал одно, и в конце дня, после вечерни, когда общий военный совет лонжевернцев собрался возле карьера Пепьо, он твердо, хладнокровно и безапелляционно предложил его.

– Чтобы не дать испортить свою одежду, есть всего лишь один надежный способ: не иметь ее. Поэтому я предлагаю биться голышом!..

– Совсем голыми? – воскликнули почти все, пораженные, удивленные и даже немного перепуганные столь суровым подходом, каковой, возможно, шокировал их целомудренные чувства.

– Абсолютно, – подтвердил Лебрак. – Если бы вас так взгрели, вы бы сразу согласились со мной.

И Лебрак, не желая эпатировать слушателей, а только чтобы убедить их, в подробностях описал свои физические и моральные страдания в плену на опушке и болезненную встречу с домашними.

– И всё-таки, – возразил Було, – а вдруг кто-то пройдет мимо, вдруг неподалеку окажется какой-нибудь нищий и стянет наши шмотки или вдруг нас обнаружит Бедуин!

– Во-первых, – продолжал Лебрак, – одежду мы спрячем, а потом, если надо, мы можем оставить кого-нибудь охранять ее! Если кто-то будет проходить мимо и наш вид его смутит, пусть не смотрит. А насчет папаши Бедуина – плевать на него! Вы все прекрасно видели, что я сделал вчера вечером.

– Да, но… – все еще сопротивлялся Було, который, похоже, решительно не собирался демонстрировать себя в чем мать родила…

– Отлично! – вмешался Курносый, категоричным аргументом заставив противника умолкнуть. – Мы-то знаем, почему ты не осмеливаешься показаться совсем голым. Потому что боишься, как бы мы не увидели винное пятно на твоей заднице и не стали над тобой насмехаться. Ты неправ, Було! Ну и что? Тоже мне, родимые пятна на заду, не такое уж это уродство, и нечего стесняться. Просто твоей мамаше, когда она была беременна, очень уж захотелось выпить винца, вот ее желание и отпечаталось на твоем заду. Так бывает. И разве плохо хотеть вина? У беременных всякие желания бывают, и гораздо более гадкие, так-то, старики! Я слышал, как повитуха рассказывала моей матери, что некоторым иногда хочется поесть дерьма!

– Дерьма?!

– Да!

– Ох…

– Да, старики, солдатского дерьма и всякой другой дряни, которую собаки даже издали ни за что не стали бы нюхать.

– Так женщины что, во время беременности становятся сумасшедшими, да? – воскликнул Тета-Головастик.

– Похоже, во время беременности, до и после.

– Так и мой отец всегда говорит, и лично я в это верю, ничего невозможно сделать, чтобы они не раскудахтались, как куры, которых заживо ощипывают; и по каждому пустяку они отвешивают вам затрещины.

– Да, верно. Женщины – гнусное отродье!

– Так договорились мы или нет, бьемся нагишом? – повторил Лебрак.

– Надо проголосовать, – потребовал Було, который решительно не хотел демонстрировать винное пятно, которым материнская жажда украсила ее отпрыска.

– Дурак ты, старина! – фыркнул Тентен. – Говорят же тебе, нам на него плевать!

– Я же не говорю про вас… А… а вельранцы… если они его увидят, мне будет здорово неприятно!

– Послушайте, – вмешался Крикун, которому хотелось всё поскорее уладить, – а что, если Було будет сторожить наши шмотки, а мы – драться? А?

– Ну, нет! – возразили некоторые бойцы, заинтригованные рассказами Курносого и анатомией своего товарища и желающие de visu[18] убедиться в последствиях желания его мамаши. Поэтому они настаивали, чтобы Було разделся, как все.

– Давай-ка, Було, покажи им его, пусть эти идиоты посмотрят! – продолжал Крикун. – Что за дураки! Будто никогда ничего не видели, ни как корова телится, ни как козу ведут к козлу…

Було понял и героически повиновался. Он отстегнул помочи, спустил штаны, задрал рубаху и продемонстрировал всем более или менее заинтересованным лонжевернским воинам «хотимчик», украшающий реверс его портрета. Стоило ему это проделать, как поддержанное Курносым, Тентеном, Крикуном и Гранжибюсом предложение Лебрака было принято единым духом, как обычно.

– Но это еще не всё, – снова заговорил Лебрак. – Нужно определить, где мы разденемся и где спрячем одежду. Если вдруг что и Було увидит, что к нам приперся кто-то вроде отца Симона или кюре, лучше все же, чтобы они не видели нас голыми, а не то дома каждый может огрести по полной.

– Я знаю, – заявил Курносый. И добровольный разведчик повел маленькую армию к небольшому заброшенному карьеру, со всех сторон защищенному кустами, откуда через лесосеку легко было добраться до укреплений Большого Кустарника, то есть до поля сражения.

По прибытии на место среди бойцов раздались возгласы:

– Шик!

– Здорово!

– Черт! Круто!

И правда, место было великолепно! Так что illico[19] было решено, что завтра, отправив вперед на разведку Курносого с двумя другими смельчаками, которые будут прикрывать основное войско, армия придет сюда, чтобы, если можно так выразиться, надеть военную форму.

На обратном пути Лебрак подошел к Курносому и по секрету спросил:

– Как тебе удалось откопать такое славное местечко для раздевания?

– Ха-ха! – отвечал Курносый, бросив игривый взгляд на своего друга и полководца.

В ответ на немой вопрос командира он провел языком по губам и подмигнул:

– Старик! Это связано с женщиной! Я тебе потом расскажу, когда мы останемся вдвоем…

На это ушло не больше тридцати секунд, после чего они сразу присоединились к основной группе, где страстно разглагольствовал Гранжибюс. Он в который раз рассказывал, как накануне вечером они с братом чуть было не попались в ловушку вельранцев, которые теперь не ограничились одними оскорблениями и метанием камней, но и вправду хотели завладеть их драгоценными персонами и принести их в жертву своей неутолимой ненависти.

К счастью, братья Жибюсы находились недалеко от дома; на свист прибежал Турок, их большой датский дог, который как раз в этот день – вот лафа! – был спущен с цепи. Появление огромного сторожевого пса, которого братья тут же натравили на своих недругов, его рычание, его торчащие из красной пасти клыки обратили отряд вельранцев в поспешное бегство.

Поэтому, продолжал Гранжибюс, они попросили Нарсиса каждый вечер около половины шестого отвязывать собаку и посылать им навстречу, чтобы, если надо, она охраняла братьев по дороге домой.

– Негодяи! – сквозь зубы пробурчал Лебрак. – Вот ведь гады! Они нам за это заплатят! И дорого!

Стоял погожий осенний денек: на рассвете рассеялись низкие облака, ночью защитившие землю от холода; было тепло; дымка над ручьем Вернуа, казалось, навсегда растаяла при первых же лучах солнца, а за кустами над Сотой, там, внизу, вражеская опушка щетинилась своими желтыми и местами обнаженными стволами молодых деревьев и строевого леса.

По-настоящему подходящий для сражения день.

– Подождите только, вот наступит вечер! – улыбаясь, процедил Лебрак. Радостный ветерок пробежал над головами лонжевернских солдат. На кучах хвороста и в ветвях садовых деревьев щебетали воробьи и распевали зяблики; солдаты тоже пели, как птицы. Солнце веселило их, делало доверчивыми, забывчивыми и безмятежными. Вчерашние тревоги и полученная их полководцем встрепка отступили, и мальчишки воспользовались переменкой, чтобы разыграть великолепную партию в чехарду.

Но тут раздался свисток отца Симона. Веселье прекратилось, озабоченные складки набежали на лбы, губы собрались в горькие гримасы, глаза подернулись печалью. Увы, это жизнь…

– Ты урок знаешь? – потихоньку спросил Крикун у Лебрака.

– Гм… да… так себе! Постарайся подсказать мне, если можешь! Чтобы и речи не было остаться после уроков, как в субботу. Я отлично вызубрил метрическую систему, знаю назубок меры веса: в чугуне, меди, стаканами, в чем хочешь; но не знаю, что надо, чтобы стать избирателем. Мой папаша наведался к отцу Симону, так что меня точно вызовут к доске по какому-нибудь предмету! Хорошо бы, чтобы это оказалась метрическая система!

Желание Лебрака исполнилось, зато удача, которая улыбнулась ему, чуть было не сыграла злую шутку с его дружком Курносым. Так что без столь же ловкого, сколь и незаметного вмешательства Крикуна, пустившего в ход губы и руки не хуже самого заправского мима, Курносый точно остался бы после уроков.

Бедный парень, который, как мы помним, несколько дней назад уже чуть было не нарвался из-за «гражданина», по-прежнему пребывал в полном неведении относительно условий, необходимых для того, чтобы стать избирателем.

Однако благодаря жестикуляции Крикуна, который потрясал в воздухе правой рукой с четырьмя растопыренными пальцами и спрятанным большим, понял, что их четыре.

Назвать эти условия оказалось делом куда более сложным.

Казалось, Курносый пребывает в глубокой задумчивости. Изобразив приступ временного выпадения памяти, наморщив лоб и нервно шевеля пальцами, он не спускал глаз со спасителя Крикуна, проявлявшего чудеса изобретательности.

Тот быстрым выразительным взглядом указал своему товарищу на висящую на стене карту Франции Вида́ль-Лабла́ша{21}. Курносый, не будучи в курсе, неверно понял эту двусмысленную подсказку и, вместо того чтобы сказать, что надо быть французом, ко всеобщему изумлению ответил, что надо знать гиаграфию страны.

Отец Симон поинтересовался, не сошел ли он с ума или, быть может, потешается над всеми. А глубоко опечаленный тем, что его неверно поняли, Крикун вертел головой во все стороны и незаметно пожимал плечами.

Курносый взял себя в руки. Его осенило, и он сказал:

– Надо быть местным!

– Местным? – этот неточный ответ еще пуще взъярил учителя. – Пруссаком? Или, может, китайцем?

– Французом! – опомнился вызванный. – Надо быть из Франции!

– А, ну наконец-то! А дальше что?

– Дальше? – он умоляюще смотрел на Крикуна.

Тот выхватил из кармана нож, открыл его, сделал вид, что собирается перерезать горло своему соседу по парте Було и ограбить его, после чего стал качать головой справа налево и слева направо.

Курносый догадался, что надо не быть преступником: никого не убить и никого не ограбить, – и незамедлительно заявил об этом. Остальные, хором присоединившись к голосу Крикуна, придали ответу законченную форму, сказав, что следует пользоваться своими гражданскими правами.

Черт возьми, всё не так уж плохо! Курносый перевел дух. Третье условие потребовало от Крикуна особенной выразительности: поднеся руку к подбородку, он пригладил ею несуществующую бородку, провел по невидимым длинным усам. Потом опустил обе руки вниз, чтобы указать таким образом на наличие волосяного покрова в некоем тайном местечке. Потом, точно стыдящий изъясняющегося знаками англичанина Панург, он одновременно два раза подряд воздел вверх обе руки с растопыренными пальцами, а затем – только один большой палец правой руки, что, несомненно, означало число двадцать один. Затем он как-то страшно закашлялся, так что из горла у него вырвались какие-то звуки, смутно похожие на слово «год». И торжествующий Курносый вывел необходимое третье условие:

– Иметь двадцать один год.

– Переходим к четвертому, – в этот момент отец Симон напоминал крупье за рулеточным столом в престольный праздник.

Курносый уставился на Крикуна, потом перевел взгляд к потолку, снова посмотрел на Крикуна; брови его сошлись на переносице, будто его бессильная воля боролась с мутными водами памяти.

Взяв в руку тетрадь, Крикун указательным пальцем выводил на ее обложке невидимые буквы.

Что бы это могло означать? Нет, Курносому это ничего не говорило. Тогда суфлер сморщил нос, открыл рот, стиснув зубы и высунув язык. До ушей утопающего донесся один слог:

– …ист!

Он вообще ничего не понял и все больше вытягивал шею в сторону Крикуна. В конце концов идиотский вид вызванного к доске ученика, который упорно смотрел в одну точку класса, заинтриговал отца Симона, и ему в голову пришла нелепая, странная и глупая мысль резко обернуться.

Это бы еще полбеды, но он увидел гримасу Крикуна и совершенно неверно интерпретировал ее, решив, что у него за спиной негодник корчит обезьяньи рожи и насмехается над учителем в угоду товарищам.

Так что отец Симон мстительно назначил безобразнику наказание:

– Ла Крик, к завтрашнему дню проспрягаете мне глагол «обезьянничать», и позаботьтесь о том, чтобы в будущем времени и в сослагательном наклонении поставить его не в утвердительную, а в отрицательную форму. Понятно?

В классе нашелся один дурачок, которого насмешило подобное наказание. Это был Бакайе, Хромой; мгновенным последствием столь нелепого выражения дружеской поддержки стал гнев школьного учителя, который тот обрушил на Курносого, сильно рискующего остаться после уроков:

– Итак, назовете ли вы мне наконец четвертое условие?

Четвертое условие никак не давалось! Только Крикун знал его! «Пропадать так пропадать! – подумал он. – Надо спасти хотя бы одного». И, словно стараясь загладить вину за свое давешнее дурное поведение, он, изо всех сил постаравшись придать своему лицу старательное и невинное выражение, и очень быстро, чтобы учитель не успел заставить его замолчать, ответил за друга:

– Быть в списке избирателей своей общины!

– А вас кто спрашивает? Разве я вам задал вопрос? – рассердившись еще больше, возмутился отец Симон. А его любимый ученик принял сокрушенный и идиотский вид, что совсем не вязалось с его внутренними ощущениями.

Больше никаких происшествий на уроке не было. Однако Тентен шепнул на ухо Лебраку:

– Как тебе понравился этот колченогий? Знаешь, надо быть поосторожней! Ему нельзя доверять, он может наябедничать.

– Да ты что? – Лебрак аж подскочил на скамейке. – Ничего себе!

– Доказательств у меня нет, – продолжал Тентен, – но меня это не удивило бы. Он не из наших, притвора… Мне такие типы не нравятся!

Ученики заскрипели перьями, выводя дату. «Понедельник… 189…

Хронология: начало войны с Пруссией. Битва при Форбахе»{22}.

– Тентен, что-то я не вижу, Форбах или Морбах? – спросил Гиньяр Косой.

– Форбах! Де Морбах – это призывник, артиллерист, квартирующий у Курносого, в прошлое воскресенье говорили, что он в отпуске. Форбах! Наверное, это страна.

Задание выполнялось в тишине, потом послышалось глухое бормотание, постепенно становящееся громче, – это доказывало, что работа закончена и что ученики воспользовались передышкой между двумя упражнениями, чтобы повторить следующий урок или обменяться мнениями относительно положения обеих воюющих армий.

Большой Лебрак блистал в метрической системе. Меры веса – это как меры длины, есть даже еще две кратные. Так что он запросто – словно ярмарочный силач с двадцатикилограммовыми гирями – расправлялся в уме с мириаграммами и метрическими квинталами. Он привел в полное изумление отца Симона, перечислив ему все наиболее употребительные меры веса, от самой большой до самой маленькой, ничего не пропустив в их детальном описании.

– Если бы вы всегда знали уроки, как этот, – заверил учитель, – на будущий год я вывел бы вас на аттестат.

Аттестата Лебраку не больно-то хотелось: париться с диктовками, счетом, сочинениями по французскому – и это не считая «гиаграфии» и истории! Ну уж нет, только не это! Поэтому ни похвалы, ни обещания его не тронули; и если на его лице мелькнула улыбка, то просто потому, что теперь он был уверен, хотя слегка плавал в истории и грамматике, что вечером его все же отпустят, потому что утром он сумел произвести хорошее впечатление.

Пробило четыре часа, все бросились по домам, чтобы прихватить традиционный ломоть хлеба и снова встретиться возле карьера Пепьо. Курносый, как всегда впереди всех, отправился с Гранжибюсом и Гамбеттом наблюдать за опушкой, а остальное войско бегом кинулось переодеваться в боевую форму.

Прибыв на место, Курносый забрался на свое дерево и осмотрелся. Пока никто не появлялся: он воспользовался этим, чтобы подтянуть бечевки, крепящие резинки к скобам и кожаным деталям пращи. А заодно рассортировал свои камни: самые хорошие сунул в левый карман, остальные – в правый.

В это же время солдаты Лебрака и сам шеф раздевались. Було руководил, указывая каждому место, куда положить одежду, и выравнивая большие камни, чтобы она не испачкалась.

– Возьми мой пищик, – Тентен протянул Було свисток, – и полезай на этот дуб. Если вдруг ты увидишь чужака, или надзирателя, или кого-то, кого ты не знаешь, свистни два раза, чтобы мы успели удрать.

И тут Лебрак, уже готовый к бою, то есть абсолютно голый, яростно хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Черт меня подери! Как же я об этом не подумал? Карманов-то у нас нет. Куда мы положим камни?

– Хреново. Ведь и правда… – согласился Тентен.

– Потому что мы дураки, – признал Крикун. – У нас только палки. Этого недостаточно!

И он на мгновение задумался.

– Давайте возьмем носовые платки и сложим в них камни. Когда бросать будет уже нечего, каждый обернет свой вокруг запястья.

Хотя носовые платки зачастую представляли собой лишь куски вышедших из употребления старых полотняных рубах или обрывки тряпок, оказалось, что почти полдюжины бойцов их не имеют. Да и к чему, если рукава курток вполне их заменяли, так что подростки совершенно в них не нуждались и благоразумно не желали обременять себя столь ненужными причиндалами.

Опережая возражения этих юных мыслителей, Лебрак предложил использовать в качестве «торбы» для камней свои кепки или головные уборы соратников, так что все уладилось, к общему удовольствию всего войска.

– Ну, готовы? – спросил он. – Тогда вперед!

И колонна медленно кое-как выступила в поход: Лебрак во главе, за ним Тентен, потом Крикун, потом все остальные: все с палкой в правой руке и набитым камнями узелком из носового платка в левой. Их сотрясаемые нервным ознобом тщедушные или толстенькие фигурки своей белизной выделялись на темном фоне леса. Пять минут, и они уже у Большого Кустарника.

В это самое время Курносый приступил к военным действиям и целился в Мига-Луну, которому, по его словам, непременно хотел расквасить морду.

Пора было уже появиться основным силам лонжевернцев. Предупрежденные Тугелем, вражеским конкурентом и соперником Курносого, о присутствии всего нескольких противников и еще разгоряченные воспоминанием о давешней победе, вельранцы рассчитывали одним махом справиться с ними. Но точно в тот момент, когда они выступили из леса, чтобы построиться в боевую колонну, мощный град снарядов обрушился им на плечи, заставив их задуматься и охладив их пыл.

Спустившийся для дележки добычи Тугель снова вскарабкался на свой вяз, чтобы поглядеть, не прибыло ли случайно к Большому Кустарнику подкрепление. Но только заметил, что Курносый слез со своего дерева и с заряженной и натянутой пращой встал рядом с Гранжибюсом и Гамбеттом, которые тоже были вооружены. То есть ничего новенького. Потому что продрогшие и трясущиеся от холода лонжевернские бойцы тихонько попрятались за стволами деревьев и в густых зарослях и старались не шевелиться.

– Сейчас они пойдут в атаку, – вполголоса предупредил Лебрак. – Зря мы, наверное, метнули столько камней. Они точно догадываются, что мы их поджидаем. Внимание! Берите свои мешки с камнями, держите их наготове. Я скомандую «Огонь!», а потом сразу «Пли!».

Успокоенный разведданными Тугеля, Ацтек-с-Брода подумал, что противник не показывается и ведет себя так же, как в прошлую субботу, потому что вражеское войско опять пришло без своего генерала и значительно уступает им в количестве бойцов. Он рассудил – и его немедленно поддержали главные советники, все еще воодушевленные воспоминанием о захвате Лебрака, – что хорошо было бы также захватить Курносого, который как раз карабкался на свой дуб.

У него, верняк, не будет времени удрать, на этот раз он так просто не отделается. Его взгреют, и он получит по полной, как Лебрак. Его камни и палки и так уже в их рядах многих поранили, поэтому срочно надо преподать ему хорошенький урок и отобрать у него рогатку.

А пока они дали ему возможность удобно устроиться в ветвях дуба.

Подготовка к бою заняла не слишком много времени, потому что в этих стычках зачастую судьбу победы или поражения решают личная отвага и общий порыв. Так что мгновение спустя уверенные в своих силах вельранцы, бешено размахивая палками и испуская жуткий гортанный боевой клич, стремительно напали на вражеский лагерь.

Казалось, в лагере лонжевернцев возле Большого Кустарника можно было услышать, как пролетит муха: только хлопала праща Курносого, выстреливая свои снаряды…

Притаившись в траве, дрожащие от холода и не осмеливающиеся признаться в этом даже самим себе, голые мальчишки держали в правой руке по камню, а в левой – палку.

В центре, у подножия дуба, стоял Лебрак. Укрывшись за толстым стволом, он свирепо выставил вперед голову, бросая из-под сурово сдвинутых бровей страшные взгляды. Левой рукой он нервно сжимал свой генеральский меч с гардой из веревки от хлыста.

Губы его подрагивали, пока он следил за продвижением противника, готовый подать сигнал к бою.

Вдруг он весь распрямился, как черт из табакерки, всё его скрюченное тело подпрыгнуло на месте, а из горла, словно в приступе бешенства, вырвалось властное приказание:

– Огонь!

И тут же из пращей и рогаток в неприятеля безудержно полетели снаряды.

Град камней, выпущенных лонжевернскими бойцами, угодил в самую середину вельранского войска, нарушив его движение. Над полем сражения звучал надрывающийся яростный голос Лебрака, который во всю силу своих легких вопил:

– Вперед! Вперед! Вперед, черт вас раздери!

И, подобно возникшему из-под земли адскому фантастическому легиону гномов, солдаты Лебрака, потрясая своими рогатинами и мечами и ужасающе вопя, голые, как черви, выскочили из своего таинственного укрытия и в непреодолимом стремлении бросились на вельранскую армию.

Войско Ацтека-с-Брода последовательно испытало все чувства: неожиданности, смятения, страха, паники. Оно замерло, точно парализованное, а потом, перед лицом неминуемой и растущей с каждой секундой опасности, мгновенно повернуло оглобли и ретировалось еще поспешнее, чем атаковало. Вельранцы неслись прочь гигантскими скачками, буквально обезумев, и, пока они мчались до спасительной опушки, ни один из беглецов не осмелился даже оглянуться.

Лебрак по-прежнему возглавлял свою армию: он потрясал мечом, размахивал обнаженными руками и совершал двухметровые прыжки, благо ногами Бог его не обидел. А все его войско, радуясь возможности согреться, на полной скорости кинулось за неприятелем, добравшимся наконец до Большого Окопа, и уже касалось кончиками своих рогатин и копий вражеских ребер. Еще чуть-чуть, и они настигнут вельранцев!

Однако на этом бегство вельранской армии не закончилось. Вот она, стена изгороди, а позади нее – кусты, довольно редкие возле опушки и постепенно становящиеся все более густыми. Отступающее войско Ацтека-с-Брода не стало терять времени, чтобы попытаться гуськом пройти по Большому Окопу. Первые беглецы двинулись было по нему, но остальные без колебаний бросились через кустарник, чтобы, работая руками и ногами, проложить себе путь к спасению.

К несчастью, до предела упрощенный наряд лонжевернцев не позволял им продолжать преследование среди шипов и колючек. Поэтому, остановившись у первых густых зарослей, они смотрели на улепетывающего, растерзанного, побитого, расцарапанного и ободранного неприятеля, на бегу бросающего свои палки, теряющего кепки, роняющего камни. Побежденные продирались сквозь кустарник, словно стадо перепуганных кабанов или загнанных оленей.

А в это время Лебрак с Тентеном и Гранжибюсом прочесывали Большой Окоп. Лебрак уже собирался припечатать карающей дланью трясущееся от страха плечо Мига-Луны, которого уже отходил по ягодицам своим мечом, когда со стороны его лагеря донеслись два резких свистка, прервавшие вражеское отступление и заставившие его с бойцами тоже внезапно остановиться.

Миг-Луна, оставляя за собой характерную пахучую борозду, свидетельствующую о его сильном смятении, смог удрать вслед за всеми остальными и исчезнуть в лесосеке.

Что произошло?

Лебрак и его воины обернулись, обеспокоенные сигналом Було и одновременно озабоченные необходимостью не дать кому-нибудь из светских или церковных стражей общественной морали Лонжеверна и окрестностей, местному или чужаку, застать себя в этом двусмысленном наряде.

С сожалением глянув на спину Мига-Луны, Лебрак выбрался из окопа и вышел на опушку, где его солдаты, выпучив от напряжения глаза, старались понять, что могло стать причиной тревожного сигнала Було.

Курносый, который во время атаки снова слез с дерева и, как мы помним, был одет, осторожно приблизился к повороту дороги, чтобы осмотреть местность.

Увы, это заняло немного времени! И что же он увидел?

Черт подери, эту старую скотину, этого бродягу – папашу Бедуина! Перепуганный до смерти свистками, заставившими его подскочить на месте, Бедуин шарил вокруг своими гадкими зенками, силясь разглядеть таинственную причину этого странного и представляющего неясную опасность сигнала.

Что до Курносого, то он, как вы понимаете, не терял времени на ожидание сельского старосты. Едва увидев, что тот направляется в его сторону, он стремительно свернул, пригнулся, спрыгнул в овраг и помчался к однокашникам, на ходу крича им, хотя и не слишком громко, чтобы бежали по верху, потому что Стервятник (так он определял присутствие старикана па поле военных действий) шел по низу.

Увидев удирающего Курносого, Зефирен сразу понял, что гадкие сопляки снова собираются сбежать от него; он вспомнил, как давеча один из них показал ему ничем не прикрытую задницу. Нынче вечером он чувствовал боевой дух и припустил рысью, чтобы поймать постреленка.

Потный и запыхавшийся, он прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как выводок голых, как червяки, мальчишек бежит и скрывается в верхних кустах над Сотой, выкрикивая в его адрес оскорбления, в смысле которых у него не было сомнений.

– Старая сволочь! Потаскун! Сифилитик! Старый козел! Эй, нам на тебя насрать!..

– Поросята, грубияны, сорванцы, невежи! – отвечал старик, продолжая преследование. – Вот погодите, уж я поймаю кого-нибудь из вас; уши оторву, нос отрежу, язык отрежу, отрежу…

Бедуин хотел отрезать всё!

Но чтобы поймать хоть одного, следовало бы иметь ноги попроворнее, чем его старые ходули; он обогнул кустарник и осмотрел его со всех сторон, но ничего не обнаружил и двинулся вдаль, на голос, который показался ему верным следом, но которому тоже предстояло вскоре сыграть с ним злую шутку.

Курносый, Гранжибюс и Крикун, все трое одетые, сделали то, что в какой-то момент собирался сделать Було, чтобы прикрыть возвращение и одевание товарищей. Они завлекли Зефирена через пастбища Шазалана далеко-далеко, к Вельрану, чтобы сбить его со следа, а заодно, надеясь на его слабое зрение, убедить, что мальчишки из неприятельской деревни были единственными виновниками покушения на честь и достоинство старого «защитника Родины» и «представителя закона».

Курносый и двое его помощников оговорили заранее все сигналы опасности и сбора и, убедившись, что вражеский лес пуст, перестали выкрикивать оскорбления в адрес Бедуина. Сделав крюк, они резко свернули в поля, проползли вдоль стены пастбища Фрико, вновь вернулись в лес и по верхнему рву пробрались в кустарник общинного леса, метрах в ста над изгибом дороги, то есть полем боя.

В тот момент оно было совершенно пустынно, их поле боя, и ничто на нем не напоминало о недавнем героическом сражении. Но снизу, из кустарника, они периодически слышали «тирруи» – позывку лонжевернцев.

Благодаря этой ловкости едва не захваченная Зефиреном врасплох армия победителей сумела вернуться в охраняемый Було лагерь и торопливо, наспех, надеть рубахи, штаны, куртки и башмаки. Озабоченный Було ходил от одного к другому, всеми десятью пальцами изо всех сил стараясь помочь засунуть полы рубах в штаны, закрепить помочи, застегнуть штаны, подобрать кепки, завязать шнурки башмаков и проследить за тем, чтобы никто ничего не потерял и не забыл.

Меньше чем за пять минут, чертыхаясь и проклиная этого старого прохвоста сторожа, вечно сующегося туда, куда его не звали, солдаты лонжевернской армии, с истинным удовлетворением нацепив свои одежки, почти довольные своей полупобедой, в которой, правда, не было взято ни одного пленного, разошлись четырьмя или пятью группами, чтобы позвать троих разведчиков, сражающихся с Бедуином.

– Вот он мне за это заплатит, – повторял Лебрак. – Да, он мне заплатит. Он уже не впервой старается причинить мне вред. Это не может оставаться безнаказанным, или уж и Бога нет, уж и справедливости нет, вообще ничего! Нет уж, черт возьми, нет! Это ему так не сойдет с рук!

И Лебрак стал мысленно изобретать сложные и ужасные планы мести, а его товарищи тоже глубоко задумались.

– Послушай, Лебрак, – предложил Тентен, – у старика есть яблони. А что, если, пока он охотится за нами в угодьях Шазалана, пойти приласкать его деревья «сбивалками»? А? Что скажешь?

– И перепахать его грядку капусты, – добавил Тижибюс.

– Перебить ему стекла! – воскликнул Страхоглазый.

– Отличные предложения! – согласился Лебрак, у которого была и своя идея. – Только сначала дождемся остальных. И потом, такое ни за что нельзя делать днем. Если нас увидят, то при свидетелях отправят в тюрьму… Он бессердечная, бесчувственная старая свинья, так что знайте: верить ему нельзя. Ладно, посмотрим!

– Тирруи! – донеслось из западных кустов.

– Вот и они! – и Лебрак трижды повторил позывку серой куропатки.

Мощный топот возвестил о том, что разведчики вернулись, а группы бойцов, разбросанные по склону, воссоединились. Вот что рассказали бегуны, когда все собрались.

– Зефирен, – заверили они, – клял на чем свет стоит этих гадких маленьких сопляков из Вельрана, которые явились надоедать порядочным людям прямо на их территорию. Этот тип потел, вытирал пот и задыхался, как запаленная кляча, когда тащит двухтонную телегу.

– Отлично! Он верняком снова сюда сунется; надо бы, чтобы кто-нибудь остался последить за ним.

Крикун, который уже завоевал авторитет психолога и логика, высказал свое мнение:

– Ему было жарко, значит, он хочет пить, значит, напрямки пойдет в деревню, пропустить стаканчик у трактирщика Фрико. Может, надо, чтобы и туда тоже кто-нибудь пошел?

– Да, – подтвердил командир, – верно: трое здесь, трое туда; остальные – со мной в лес Тёре. Теперь я знаю, чё делать. К Фрико пойдут умники, – продолжал он. – Ты, Крикун, с Шаншетом и Пирули: просто будете как ни в чем не бывало играть в шары. Було останется здесь, спрячется с двумя другими в карьере: нужно внимательно смотреть и хорошенько слушать, что он скажет; когда старик отойдет подальше, а мы будем знать, что он собирается делать, встретимся в конце дороги на Донзе, возле Памятного креста{25}. Тогда посмотрим, и я скажу вам, как мы решим.

Крикун заметил, что ни у него, ни у его товарищей нет шаров, и Лебрак великодушно дал им целую дюжину (за одно су, старик!), чтобы они могли достойно исполнить свою роль и следить за сторожем.

На последнее наставление командира исполненный уверенности в себе Крикун ухмыльнулся:

– Не запаривайся, старичок, обязуюсь лично всадить шар в его старую задницу!

И они незамедлительно рассредоточились.

Лебрак с основным составом войска отправился к лесу Тёре и, прибыв на место, тут же приказал своим людям сорвать с больших деревьев самые длинные стебли ломоноса или клематиса, какие смогут найти.

– Зачем? – спросили они. – Чтобы курить? Ха-ха, сделаем себе сигары, класс!

– Главное, не порвите их, – продолжал Лебрак, – и соберите как можно больше, потом сами увидите зачем. Ты, Курносый, будешь залезать на деревья, чтобы отрывать их. Поднимайся как можно выше, нам нужны длинные куски.

– Есть! – отвечал его помощник.

– Во-первых, нет ли у кого случайно бечевки? – спросил командир.

У каждого нашлось по обрывку длиной от одного до трех футов. Солдаты предъявили их.

– Оставьте себе! Да, – заключил он в ответ на заданный самому себе вопрос, – оставьте себе и давайте искать ломонос.

Обнаружить его в старых зарослях оказалось несложно – вот уж чего там было в избытке! Вдоль стволов старых дубов, вязов, грабов, берез, дикой груши, почти всех деревьев поднимались, ползли, цеплялись своими листьями с усиками гибкие и твердые узловатые стебли, растительные живые змеи. Они стремились взобраться к небу, чтобы завоевать свет и с каждой зарей выпивать большой глоток солнца. Почти везде на земле виднелись старые сухие ветки, твердые и негнущиеся, распадающиеся на волокна, как переваренная говядина. От них к вершинам карабкались гибкие и крепкие побеги.

Курносый лазал по деревьям; Тета и Гиньяр тоже; под бдительным взглядом Лебрака они неустанно трудились.

У них здорово всё получалось.

Каким бы толстым ни было дерево, Курносый, точно античный воин, атаковал его и смело перехватывал поперек туловища. Иногда его руки оказывались слишком короткими, чтобы полностью обхватить ствол.

Ну и что?! Его плоские ладони, точно присоски, цеплялись за все углубления коры, ноги сплетались, обвивая ствол подобно кривым виноградным лозам, а мощные колени одним махом подкидывали его на тридцать или пятьдесят сантиметров вверх. Там он снова цеплялся ладонями, снова напрягал мышцы ног и за пятнадцать-двадцать секунд уже добирался до первой ветки.

Дальше все уже происходило быстро: подтягивание на предплечьях и груди, потом колени достигали этой неподвижной цели и располагались на нужной высоте. Затем ступни без промедления занимали место колен, и подъем к вершине совершался столь же естественно и легко, как по самой удобной лестнице.

Вскоре лиана падала им в руки, потому что у подножия дерева один из друзей с острым ножиком отрезал стебель на уровне земли, пока трое или четверо других мальчишек тянули его со всеми предосторожностями сверху и наконец спускали вниз.

Как часто подпаски проделывали это летом, чтобы на Иванов день украсить венками из цветов и листьев рога своих животных!{26} Клематис, плющ, васильки, маки, ромашки, скабиозы добавляли свои оттенки к темной зелени сплетенных венков. Мальчишки соревновались в щедрости и умении, и какая была радость видеть, как вечером славные ясноглазые коровки тяжелым шагом, позванивая колокольчиками, возвращаются в свои стойла, украшенные цветами и венками, точно майские невесты!

По возвращении домой букет вешали снаружи, под навесом, возле входа в кухню, среди старого железного хлама и целых вязанок кос, и оставляли его среди этого мерцающего простецкого арсенала сохнуть до следующего лета, а иногда даже дольше.

Но сегодня речь шла не об этом.

– Давайте быстрей, – поторапливал Лебрак. Он заметил, что уже темнеет и над мельницей в Вельране собирается вечерний туман.

Собрав добычу, мысленно произведя в уме сложные математические вычисления и тщательно измерив вытянутыми руками имеющиеся в их распоряжении растянутые стебли, командир принял решение через ограду дороги на Донзе уходить к перекрестку с Памятным крестом.

У Лебрака было четыре основных куска, каждый длиной около десяти метров, и еще восемь покороче.

По пути, настоятельно порекомендовав не сломать длинные стебли, он отдал приказ по мере возможности связать короткие по два. И пока шестнадцать его солдат несли эти боевые орудия, а другие смотрели на них, он, генерал, впал в глубокую задумчивость, в коей пребывал до самого прихода к месту встречи.

– А теперь что делать, Лебрак? – поочередно спрашивали мальчишки.

Постепенно темнело.

– Посмотрим, – уклончиво отвечал командир.

– Скоро уже пора будет по домам, – заметил один из малышей.

– Остальных еще нет: ни Було, ни Крикуна!

– Что они делают? Что там со стариком?

Бойцы теряли терпение, а таинственный вид главнокомандующего не способствовал всеобщему умиротворению.

– А вот и Було со своими людьми! – обрадовался Курносый.

– Ну же, Було?

– Так вот, – начал тот, – он пошел по большой дороге, понизу, и нам бы пришлось долго дожидаться его, если бы меня не осенило! Он должен был снова спуститься к лесу и выйти на дорогу по узкой тропке, которая начинается от просеки. Мы увидели его у карьера. Он размахивал руками, точно как Кенкен, когда напьется. Похоже, он страшно взбешен.

– Тижибюс, пойди глянь, что там делает Крикун. Скажешь ему, чтобы сразу пришел и доложил мне, что происходит.

Покорный Тижибюс вприпрыжку умчался выполнять поручение, однако в тридцати шагах от отряда его остановило едва слышное «тирруи».

– Это ты, Крикун? Иди скорей, старик, быстренько доложи, как там дела!

Через пару секунд они были на месте.

Отряд окружил Крикуна, и тот стал рассказывать.

Пятнадцать минут назад, когда они втроем преспокойно играли в шары перед заведением Фрико, туда притащился красный как помидор Бедуин.

Они хором поздоровались с ним, а старикан ответил:

– В добрый час! Во всяком случае, уж вы-то хорошие мальчики, не то что ваши товарищи, сборище негодяев и грубиянов! Вот я им задам!

Крикун глянул на сторожа зенками размером с амбарные ворота, что ясно свидетельствовало о его изумлении, а потом ответил г-ну Зефирену, что тот наверняка ошибся. Что в такое время все их товарищи уже точно дома и помогают маме пополнить запасы воды и дров на завтра или же вместе с папой ухаживают за животными на скотном дворе.

– Ах, вот оно что? – воскликнул Зефирен. – А кто же тогда только что был на Соте?

– Этого, господин сторож, я уж и не знаю, но не удивлюсь, если это окажутся вельранцы. Знаете, еще вчера они отколошматили и побили камнями братьев Жибюсов, когда те возвращались в Вернуа. Они очень невоспитанные мальчики, – лицемерно добавил Крикун, чтобы польстить антиклерикализму старого вояки, – одно слово: святоши.

– Так я и думал, черт бы их побрал! – проворчал Бедуин, скрипнув остатками зубов. Мы ведь помним, что Лонжеверн был красным, а Вельран – белым{27}. – Да, черт побери, я так и думал! Дурное воспитание, вот их религия: показывать задницу порядочным людям! Поповское отродье, разбойничье отродье! Ах, негодники, вот я кого-нибудь из них поймаю!

И с этими словами, пожелав мальчишкам хорошо поиграть и всегда быть умными, он зашел к Фрико пропустить свой стаканчик.

– Он аж умирал от жажды! – продолжал Крикун. – Правда, мучился он недолго, теперь потягивает уже второй. Я там оставил Шаншета и Пирули, пусть следят за ним и предупредят нас, если он выйдет до моего возвращения.

– Отлично! – сразу повеселев, похвалил Лебрак. – А теперь скажите: кто из вас может еще ненадолго остаться здесь? Нам не обязательно быть всем вместе, даже наоборот!

Согласились восемь человек, разумеется, командиры.

Дольше всех принимал решение Гамбетт, ведь он жил очень далеко! Но Лебрак указал ему на то, что братья Жибюсы остаются, а раз уж он самый проворный, его помощь обязательно пригодится. Рискуя, если не найдется подходящего алиби, получить дома солидную взбучку, он стоически согласился с доводами главнокомандующего.

– Чтобы всех остальных дома не дрючили, уходите! – предложил Лебрак. – Мы отлично обойдемся без вас; а завтра расскажем, как все прошло. Сегодня вечером вы, скорей, будете нам мешать, так что спите спокойно, старикан заплатит нам по счетам. А главное, – добавил он, – рассредоточьтесь, не ходите ватагой, а то вас увидят и что-нибудь заподозрят, а нам этого не надо…

Когда в отряде остались только Лебрак, Курносый, Тентен, Крикун, Було, братья Жибюсы и Гамбетт, генерал изложил свой план.

Они молча, волоча за собой веревки из ломоноса, спустятся по главной деревенской улице, пойдут в нужное место и встретятся между двумя навозными кучами.

Двух групп по двое мальчишек достаточно, чтобы устроить поперек дороги, на пути сторожа, предательские ловушки; он споткнется, завалится на землю и будет выглядеть еще более пьяным, чем на самом деле. Таких засад на дороге они соорудят четыре.

Мальчишки так и сделали: спустились по улице, одну веревку оставили возле навозной кучи Жан-Батиста, другую – у Грокула; Було и Тижибюс должны были вернуться к последнему, Крикун и Гранжибюс – к предпоследнему. А пока все они продолжали идти вперед. Було, руководитель засады, остановился со своим товарищем возле навозной кучи Бото, а в это время Крикун и его компаньон уже обосновались у Дони.

Другие пошли сменить на вахте Шаншета и Пирули, которых сразу же отправили домой. После чего пристроились у окна, чтобы поглазеть, что поделывает старикан.

Он уже приступил к третьему абсенту и разглагольствовал, что твой депутат на своей реальной или воображаемой трибуне – скорее воображаемой, потому что было слышно, как он говорил:

– Да, в тот день, когда я собрался идти в отпуск из Алжира в Марсель, черт побери, я прибыл в порт, а корабль только что отчалил. И что же я делаю? Там оказалась местная бабенка, на берегу она стирала бельишко. На счет «раз», даже не разглядев содержимого корыта, я переворачиваю его, прыгаю внутрь и гребу прикладом своего ружьеца в кильватере корабля, так что в Марсель прибываю, можно сказать, раньше него.

– У них было полно времени! Гамбетта оставили в засаде позади кучи хвороста. В нужный момент он должен был предупредить обе группы, а также Лебрака с помощниками, что Зефирен вышел.

А пока он мог слушать рассказ о последней встрече Бедуина с его старым дружком, «имперрратором» Наполеоном Третьим.

– Так вот, значит, проходил я как-то в Париже возле Тюильри, дай, думаю, зайду поздороваюсь с ним. И тут – ба! – кто-то хлопает меня по плечу. Оборачиваюсь… Он! «Ах уж этот мне Зефирен, – говорит, – вот так встреча! Зайдем-ка, промочим горло!.. Жени! – крикнул он императрице. – Это Зефирен, мы хотим выпить, сполосни-ка два стакана!»

А в это время трое шутников спустились в деревню и подошли к жилищу сторожа.

Через окошко сарая Лебрак залез вовнутрь, открыл своим товарищам маленькую дверь, и все трое, минуя пару коридоров, проникли в квартиру Бедуина, где добрых четверть часа предавались таинственному занятию среди леек, чугунков, фонарей, канистры с бензином, шкафов, кровати и печки.

После чего, когда «тирруи» Гамбетта возвестило о возвращении их жертвы, они ретировались так же незаметно, как вошли.

Сообщники живо перебежали ко второму посту Було, куда прибыли до появления Бедуина.

Папаша Зефирен поведал в последний раз Фрико свои истории об «арабье» и «шакалье», рассказал об «акулье», которое «портит» рейд Алжира, вспомнил, как однажды, когда они купались, одно из этих мерзких животных искусало одного его приятеля и море целиком окрасилось кровью. После чего, покачиваясь и шаркая подошвами, папаша Зефирен покинул заведение под насмешливыми взглядами хозяина и его супруги.

Дойдя до владений Дони, он – бац! – первый раз растянулся, всеми словами проклиная эту гнусную дорогу, которую чертовски хреново содержал дорожный рабочий папаша Бреда (бездельник, отслуживший всего семь лет и якобы принимавший участие в итальянском походе, что за чушь!). Провалявшись так некоторое время, он поднялся и двинулся дальше.

– Надеюсь, теперь он убрался, – рассудил Фрико, закрывая дверь.

Чуть дальше лиана Було, предательски растянутая под ногами у Зефирена, заставила его скатиться прямо в канаву с навозной жижей, а двое заговорщиков в полном молчании улепетывали во тьме, унося свою веревку.

Возле навозной кучи Грокула он снова растянулся, чертыхаясь и во всю силу своих легких понося эту поганую страну, где темно, как у негра в заду.

Привлеченные шумом жители выходили на пороги своих домов и судачили:

– Да, похоже, здорово нынче напился старый вояка, видать, шибко хватил лишнего!

И пятнадцать или двадцать пар глаз смогли заметить, что, не пройдя и двадцати шагов, старик, вопреки всем законам равновесия, снова свалился, как это нередко случается с пьянчужками.

– Да ведь я ж не так пьян, черт возьми! – бормотал он, потирая шишку на лбу и разбитый нос. – Я ж почти ничего не пил. Это злость ударила мне в голову! Ах, негодники!

Его штаны превратились на коленях в сплошную дыру, и понадобилось целых пять минут, чтобы он смог откопать ключ, вместе с перочинным ножом, кошельком, табакеркой, трубкой, кисетом и спичечным коробком завалившийся в кармане под большой клетчатый носовой платок.

Наконец он вошел в дом.

С любопытством следящие за ним восемь пострелят с первого же его шага услышали грохот падающих леек. Так и предполагалось: они для того их и расставили. Наконец старикану удалось расчистить себе путь и пробраться к небольшому углублению в стене, где он хранил спички.

Он чиркнул одной из них о штаны, о коробок, о печную трубу, о стену: она не вспыхнула; он чиркнул второй, потом третьей, четвертой, пятой – обо что бы ни чиркал, никакого результата!

– Чиркай-чиркай, старик! – ухмыльнулся Курносый, который собственноручно смочил все спички водой. – Чиркай! Хоть развлечешься!

Зефирену наскучило чиркать впустую, он поискал спичку в кармане. Чиркнул ею, она вспыхнула, и он хотел зажечь керосиновую лампу; но фитиль тоже оказался с норовом и ни за что не хотел заниматься.

Зато Зефирен разгорячился:

– Черт побери, черт побери, черт побери это хреновое свинство! Ах ты, черт! Зажигаться не хочешь? Так ты, значит, не хочешь зажигаться! Ах, вот оно что! Черт побери! Так вот на же тебе! – и он со всего размаху швырнул лампу об печь. Стекло разлетелось вдребезги.

– Да он так свою хибару подожжет! – заметил кто-то.

– Никакой опасности, – ответил Лебрак, который заменил керосин остатками вина, болтавшимися на дне какой-то бутылки.

Совершив свой подвиг, старик в потемках наткнулся на печку, опрокинул несколько стульев, поддал ногой лейки, пошатался среди чугунков и кастрюль, поорал, почертыхался, проклял весь мир, упал, поднялся, вышел вон, вернулся и наконец, усталый и разбитый, не раздеваясь, улегся в кровать. Там наутро его обнаружил сосед. Посреди неимоверного разгрома, который вовсе не был похож на произведение искусства, он храпел с силой органной трубы.

Чуть позже по деревне пошли слухи – и Лебрак с товарищами потихоньку посмеивались над ними, – что папаша Бедуин накануне вечером нарезался, как свинья, выйдя от Фрико, восемь раз упал, а вернувшись к себе, перевернул все вверх дном, разбил лампу, надул в постель и навалил в чугунок…

Под сурдинку самые старшие, главные герои, добивались пояснений и требовали деталей. Вскоре все узнали долю участия в акте возмездия каждого из восьмерых.

Так стало известно, что трюк с лейками и спичками – дело рук Курносого, а также Тентена, следившего за передвижениями старикана, и Гамбетта, давшего сигнал тревоги; а основные операции – плод воображения Лебрака.

Позже старик обнаружит, что оставшееся в бутылке вино отдает керосином; задумается о том, какая сволочь сунула нос в его сыр и почему остатки лукового рагу так пересолены…

Да, но и это еще не всё. Пусть только попробует снова начать доставать Большого Лебрака и его армию! Тогда схлопочет еще кое-что получше и покруче.

Главнокомандующий и впрямь подумывал о том, чтобы завалить ему печь обломками известняка, разобрать его тележку и припрятать колеса от нее, а еще в течение недели каждый вечер приходить и тереть черепицу[23], не говоря уже о похищении плодов из его сада и разорении его огорода.

– Сегодня вечером можно быть спокойными. Он не осмелится выйти. Во-первых, ему неловко, что он стал предметом шуток, а к тому же ему есть чем заняться дома. Когда своих дел полно, в чужие не суются.

– А мы будем снова раздеваться догола? – поинтересовался Було.

– Конечно! – отвечал Лебрак. – Чтобы к нам не лезли!

– Просто вчера вечером, старик, – отважились несколько голосов, – было вовсе не так жарко, так что перед делом мы все вымерзли.

– Я весь покрылся куриной кожей, – объявил Тентен.

– К тому же сегодня вельранцы не захотят прийти. Вчера они сильно перетрусили. Даже не поняли, что с ними произошло, кто на них напал. Видать, решили, что все эти голые зады свалились с луны!

– Да уж, голых задов вчера хватало! – заметил Крикун.

– Сегодня вечером они точно будут бездельничать, и мы зазря проторчим на поле боя!

– Если сегодня вечером не придет Бедуин, то может прийти кто-то другой, старик-то вчера, наверное, бахвалился у Фрико. Так что мы еще больше рискуем, что нас поймают. Не всех же потрепало, как сторожа!

– И вообще, черт возьми, нет! Я больше голышом не дерусь! – сформулировал Страхоглазый, решительно поднимая знамя мятежа или, по меньшей мере, упорного протеста.

Нешуточное дело! Его поддержали многие товарищи, обычно покорно подчинявшиеся решениям Лебрака. Причиной подобного несогласия послужило то, что накануне, во время атаки, помимо того что все замерзли, кое-кто еще всадил в ногу занозу, ободрал ступни в чертополохе или поранил их о камни.

Так вся армия охромеет! Хорошенькое дело! Не, честно, так не годится!

Оставшийся при своем мнении в одиночестве или почти в одиночестве Лебрак вынужден был признать, что предложенный им способ и впрямь имеет серьезные неудобства и что лучше было бы придумать что-нибудь другое.

– Но что? Придумайте сами, раз уж вы такие умные! – отвечал он, глубоко раздосадованный тем, что успех его предприятия оказался столь кратковременным.

Они поразмыслили.

– Может, станем драться в одних рубашках? Тогда хотя бы куртки не пострадают, в башмаки вставим веревки, а штаны застегнем булавками, так что сможем вернуться в порядке.

– Чтобы на следующий день отец Симон тебя наказал за то, что ты небрежно одет, и сообщил твоим предкам! Эй, а кто, интересно, заново пришьет пуговицы к твоей рубашке и штанам? А к помочам?

– Нет, это тоже не метод! Всё или ничего! – отрезал Лебрак. – Вы ни на что не согласны, оставим как есть.

– Эх, – вздохнул Крикун, – вот был бы у нас кто-нибудь, чтобы пришить оторванные пуговицы и заделать петли…

– Ага! И заодно чтобы купить тебе новые шнурки, и подвязки для чулок, и помочи! А почему бы не для того, чтобы пописать за тебя, пока ты занят!

– Повторяю еще раз, коли уж вы ничего не можете придумать, – продолжал Лебрак, – нам нужны монеты!

– Монеты?

– Ну да, конечно! Монеты! Когда есть деньги, можно купить любые пуговицы, нитки, булавки, пряжки, помочи, шнурки для башмаков, резинку. Все что угодно, говорю вам: все!

– Это правда, да; только, чтобы купить всё это добро, о котором ты говоришь, надо, чтобы нам дали много денег, может, даже сотню монет!

– Вот черт! Столько денег! Нам нипочем не дадут.

– За раз – точно нет! Можете не рассчитывать; но послушайте меня, – настаивал Лебрак, – всё же есть способ получить почти всё, что нам нужно.

– Способ, который ты…

– Да послушай же ты! Мы не каждый день берем пленных; так вот, мы сцапаем малышей Мига-Луны, и тогда…

– Что тогда?

– И тогда оставим себе пуговицы, пряжки, помочи этой вельранской деревенщины… Вместо того чтобы резать шнурки, мы их сбережем и будем иметь небольшой запас.

– Не стоит делить шкуру неубитого медведя, – перебил Крикун; несмотря на юный возраст, он уже был достаточно образован. – Если мы хотим быть уверенными, что получим пуговицы, – а они могут нам понадобиться со дня на день, – лучше всего их просто купить.

– У тебя бабки есть? – с иронией спросил Було.

– У меня есть копилка в форме лягухи, а в ней семь монет. Но на них нельзя рассчитывать: лягуха так скоро их не отдаст; моя мать знает, сколько там, и прячет эту штуку в буфете. Она говорит, что к Пасхе хочет купить мне шапку… Или к Троице. И если я хоть одну монетку вытащу, то как следует схлопочу по башке.

– Вот так всегда, черт возьми! – разозлился Тентен. – Нам дают деньги, а мы вечно не можем ими распоряжаться! Обязательно надо, чтобы родичи прибрали их к рукам. Они говорят, что жертвуют всем, чтобы нас вырастить, что наши монеты жутко нужны им, чтобы купить нам же рубахи, одежку, башмаки, чего там еще… Но мне плевать на их тряпье, я хочу, чтобы мне отдали мои монеты, чтобы я мог купить что-нибудь полезное, что хочу: шоколадку, шары, резинку для рогатки, вот! А на деле выходит, что мы имеем только те деньги, что удается найти то тут, то там, да еще надо, чтобы они надолго не задерживались у нас в карманах!

Их разговор прервал свисток отца Симона, и школьники построились в ряды, чтобы войти в класс.

– Знаешь, – признался Гранжибюс Лебраку, – у меня есть две монеты. Они только мои, и о них никто не знает. Мне их дал Теодул из Уванса. Он приходил на мельницу, и я подержал его лошадь. Шикарный тип этот Теодул… Всегда что-нибудь даст… Ну, ты знаешь, Теодул-республиканец. Он еще всегда плачет, когда напьется…

– Замолчите, Адонис! (Гранжибюса звали Адонис.) Замолчите, или я накажу вас! – сделал ему замечание отец Симон.

– Черт! – сквозь зубы процедил Гранжибюс.

– Что вы там бормочете? – продолжал учитель, заметивший движение его губ. – Посмотрим, как вы будете болтать, когда я спрошу вас о вашем долге перед государством!

– Молчи! – прошептал Лебрак. – Я кое-что придумал.

И они вошли в класс.

Едва усевшись за парту и разложив перед собой учебники и тетради, Лебрак аккуратно вырвал двойной листок из середины тетради для черновиков. Затем, последовательно складывая его, он разделил лист на тридцать две равные части, на каждой из которых вывел:

(Что переводится как «Монета есть?».)

После чего надписал каждую надлежащим образом сложенную бумажку именем одного из своих тридцати двух одноклассников и, сильно толкнув локтем Тентена, украдкой сунул ему одно за другим все тридцать два послания, сопроводив каждое сакраментальной фразой: «Передай соседу!».

Затем на большом листе бумаги он снова записал все тридцать два имени, и, пока учитель проводил опрос, он тоже, взглядом, последовательно опросил каждого корреспондента и, получив ответ на свой вопрос, ставил крест (+) против тех фамилий, обладатели которых ответили «да», и горизонтальную черту (–) – против тех, кто показал «нет». А потом подсчитал кресты: их оказалось двадцать семь.

«Неплохо!» – подумал он. И погрузился в глубокие размышления и длительные подсчеты, чтобы составить план, основные направления которого вот уже несколько часов прокладывались в его голове.

На переменке ему даже не пришлось созывать своих бойцов. Все сами тут же собрались вокруг главнокомандующего на их заветном месте, за туалетами, а малыши, которые уже тоже стали сообщниками, но не имели решающего голоса, затеяли возле них игру, образовав таким образом некую защитную стенку.

– Значит, так, – начал командир. – Есть уже двадцать семь человек, которые могут внести свою долю, а мне не удалось отправить письма всем. Нас сорок пять. Кому я не написал и у кого тоже есть одно су? Поднимите руки!

Из тринадцати человек руку подняли восемь.

– Итого двадцать семь и восемь. Ну-ка… двадцать семь и восемь… двадцать восемь… двадцать девять… тридцать… – бормотал он, считая на пальцах.

– Да ладно тебе, тридцать пять! – прервал его Крикун.

– Тридцать пять? Ты уверен? Значит, у нас есть тридцать пять су. Тридцать пять су – это, конечно, не сто су, но тоже кое-что. Так вот что я предлагаю. У нас республика, мы все равны, мы все товарищи, все братья: Свобода, Равенство, Братство! Все должны друг другу помогать, ну вот, и стараться, чтобы всё получалось. Поэтому сейчас мы проголосуем вроде как за налог, да, налог, чтобы создать кошелек, копилку, общую кассу, и на эти деньги купим себе военное снаряжение. Раз мы все равны, каждый внесет равную долю и каждый в случае беды будет иметь право зашиться и отремонтироваться, чтобы, вернувшись домой, не схлопотать от родителей.

Сестра Тентена Мари сказала, что будет зашивать шмотки тем, кто попадется; так что мы можем смело идти в бой. Если кого-то возьмут в плен – тем хуже; ничего не поделаешь, но через полчаса он возвратится чистый, застегнутый на все пуговицы, починенный, подлатанный. И кто в дураках? Вельранцы!

– Ну, круто! Только вот знаешь, Лебрак, монет у нас нет вовсе!

– Вот ведь черт, вы что, не можете принести маленькую жертву Родине? Уж не хотите ли вы стать предателями? Я предлагаю для начала, чтобы иметь хоть что-нибудь, с завтрашнего дня давать по одному су в месяц. Позже, если мы разбогатеем и будем брать пленных, станем вносить по одному су раз в два месяца.

– Ну ты даешь, старик! Чего придумал! Ты чё, мильонер, что ли? По су в месяц! Это ж такие деньги! Мне ни в жисть не найти каждый месяц по су!

– Если никто не хочет чуточку пожертвовать собой, нечего и воевать; лучше признаться, что в жилах у вас течет жидкое картофельное пюре, а не красная французская кровь, черт бы вас подрал! Вы что, фрицы, что ли? Или просто дерьмо? Не понимаю, как можно колебаться, отдать ли все, что имеешь, чтобы обеспечить победу. Вот я, например, дам аж две монеты… когда они у меня будут…

– …

– Значит, заметано, будем голосовать.

Предложение Лебрака было принято тридцатью пятью голосами против десяти. Против проголосовали, естественно, те десятеро, у кого не было требуемого су.

– О вас я тоже подумал, – бросил Лебрак, – этот вопрос мы решим в четыре часа в карьере Пепьо или пойдем туда, где вчера раздевались. Да, там будет лучше и спокойнее. Поставим часовых, чтобы нас не застали врасплох, если вдруг все же явятся вельранцы, но я не думаю. Заметано! Нынче же вечером всё уладим!

Поручая командование Тета, он сказал ему:

– Через пятнадцать минут, когда мы свистнем, если ты ничего не увидишь, полезай на дуб Курносого, и, если снова ничего не увидишь, значит, они точно не придут; тогда возвращайтесь к нам в лагерь.

Его товарищи покорно согласились, а оставшаяся часть колонны, пока те будут нести свою пятнадцатиминутную вахту, поднялась к логовищу Курносого, где они накануне раздевались.

– Видишь, старик, – заметил Було, – сегодня мы бы не смогли раздеться!

– Ладно тебе! – буркнул Лебрак. – С тех пор как решено делать по-другому, нечего возвращаться к тому, что было.

В укрытии у Курносого было хорошо; со стороны Вельрана, с запада, с юга и с низины карьер под открытым небом создавал естественную преграду, защищавшую от ветра, дождя и снега. С других сторон высокие деревья, оставив между собой и кустарником несколько узких проходов, тем вечером удерживали холодный северо-восточный ветер.

– Давайте-ка сядем, – предложил Лебрак.

Каждый выбрал себе местечко. Больших камней было сколько угодно. Все сели и посмотрели на командира.

– Значит, решено, – произнес он, вкратце напомнив об утреннем голосовании, – устраиваем складчину, чтобы собрать военную казну.

Десять неимущих единодушно запротестовали.

Страхоглазый, прозванный так, потому что по сравнению с ним взгляд Гиньяра был взглядом Адониса[24], а его большие круглые глаза устрашающе вылезали из орбит, взял слово от имени всех бедняков.

Это был сын несчастных бедных крестьян, которые, чтобы свести концы с концами, трудились с первого января до дня святого Сильвестра[25]. Разумеется, они нечасто ссужали своего отпрыска карманными деньгами на мелкие расходы.

– Лебрак! – сказал он. – Это нечестно! Ты заставляешь бедных краснеть. Ты сказал, что мы все равны, но ты знаешь, что это неправда и что у меня, Зозо, Бати и других никогда не будет ни гроша. Я знаю, ты всегда добр к нам; когда ты покупаешь конфеты, ты иногда даешь нам одну и даешь нам лизнуть свою шоколадку и кусочек лакричной палочки. Но тебе отлично известно, что, если кто-то даст нам монету, отец или мать тут же отбирают ее, чтобы купить шмотки, даже цвет которых невозможно различить. Сегодня утром мы тебе уже говорили. Мы не можем платить. Значит, мы отверженные! Это не республика, вот, и я не могу подчиняться твоему решению.

– И мы тоже, – поддержали его девять остальных.

– Я сказал, мы всё уладим, – гневно возмутился генерал. – И мы уладим, вот! Или я больше не Лебрак, не командир и вообще, черт побери, никто! Думаете, когда мне дают монеты, мой старик их у меня не тырит? Когда крестная, или крестный, или кто-нибудь еще приходит к нам раскатать бутылку и сует мне маленькую или большую денежку? Ну да, как же! Если я не успею удрать по-быстрому и сказать, что купил шары или шоколадку на одно су, которое мне дали, у меня его тут же отберут. А когда я говорю, что купил шары, заставляют показать их, потому что, если это неправда, хоть роди им эту монету! А если я их покажу – бабах! – парочка оплеух, чтобы знал, как по-глупому тратить монеты, которые достаются с таким трудом. Когда я говорю, что купил конфет, мне не надо их показывать, меня сразу осыпают тумаками, приговаривая, что я транжира, обжора, жадина, проглот и много чего еще. Вот. Поэтому в жизни надо уметь изворачиваться, и я вам сейчас скажу как. Я не говорю о вознаграждении, которое все могут получить, если выполнят поручение служанки кюре или жены отца Симона, они такие сквалыги, что не часто раскошеливаются. Я не говорю о монетках, которые можно собрать на крестинах и свадьбах, – это бывает редко, и на них нельзя рассчитывать. Но вот что каждый может делать. Каждый месяц к насыпи амбара Фрико приходит старьевщик, и женщины приносят ему старое тряпье и кроличьи шкурки. Я отдаю ему кости и железный лом, братья Жибюсы тоже, правда, Гранжибюс?

– Ну да, точно!

– За это он дает нам образки, перья в пенальчике, переводные картинки или одно-два су, это зависит от того, что мы приносим. Но этот гадкий скряга, за большущие кости от окороков или прекрасные старые железяки вечно втюхивающий нам картинки, которые не переводятся и ни на что не годятся, не любит расставаться с монетой. Поэтому ему надо напрямик, в зависимости от того, что ты принес, сказать: «Я хочу одну монету. Или две». Даже три, если у тебя много добра. Если он скажет «нет», надо просто ответить ему: «Старик, тогда получи от мертвого осла уши!» – и унести свои шмотки. И этот старый жид непременно вас окликнет, так-то! Я прекрасно знаю, что кости и железяки так запросто не найдешь, но самое лучшее – стащить белые тряпки, они стоят дороже остального, и продать их ему на вес за настоящую цену.

– У нас так не получится, – заметил Страхоглазый. – Мать держит на буфете большой мешок и всё сует туда.

– Тебе надо всего-навсего залезть в ее мешок и стянуть оттуда чуток. Но это не всё. У вас есть куры. У всех есть куры. Так вот, сегодня тащим из гнезда одно яйцо, завтра – еще одно; еще через два дня – третье. Заходим в курятник рано утром, когда еще не все куры снеслись; яйца надо хорошенько припрятать где-нибудь в уголке амбара. А когда у вас наберется дюжина или полдюжины, вы преспокойненько берете корзинку и, как будто вам поручили, несете ее мамаше Майо. Иногда зимой она платит до двадцати четырех су за дюжину. Даже половины хватит на целый год налога!

– У нас это невозможно, – заверил Зозо. – Моя мамаша так дорожит своими несушками, что каждый вечер и каждое утро щупает им задницы, чтобы узнать, есть ли там яйца. Она всегда заранее знает, сколько яиц будет вечером. Если хотя бы одного не хватит, на кухне будет страшный скандал!

– Есть еще один способ, лучший. Всем рекомендую. Значит, это когда отец закладывает за воротник. Я радуюсь, когда вижу, что он смазывает салом свои башмаки, чтобы идти на ярмарку в Версель или Бом. Он там ужинает с горцами или людьми из низины. Пьет всё подряд: аперитивы рюмками, вино в бутылках. Возвращаясь, он останавливается со всеми у каждого кабака и еще пьет абсент у Фрико. Мать идет за ним, она недовольна, ворчит, каждый раз они ругаются, потом приходят домой, и она спрашивает, сколько он потратил. Он посылает ее подальше и говорит, что он в доме хозяин, что это ее не касается, а потом заваливается спать, побросав свою одежду на стул. Тогда я, пока мать закрывает ворота и проведывает скотину, обшариваю его карманы и кошелек. Он никогда точно не знает, сколько там, поэтому я беру два су, три су, четыре су. Один раз я даже стибрил десять су, но это слишком, и больше я никогда не буду столько брать, потому что предок заметил.

– И вздул тебя? – выдохнул Тентен.

– Как же! Взбучку получила мать. Он решил, что это она стянула у него монету, и влепил ей здоровенную оплеуху.

– Ага, вот это хорошее дело, – согласился Було. – Что скажешь, Бати?

– Скажу, что мне затея Лебрака совсем не подходит, потому что мой отец никогда не напивается.

– Никогда? – хором воскликнуло всё изумленное воинство.

– Никогда! – удрученно повторил Бати.

– Вот ведь беда, старик! – посочувствовал Лебрак. – Да, большая беда, настоящее горе! Тут уж ничего не попишешь…

– И что тогда?

– Тогда тебе остается только подтибрить, когда тебя послали с поручением. Ща объясню: когда тебе надо разменять деньги, ты припрятываешь одно су и говоришь, что потерял его. Тебе это обойдется в одну или две оплеухи, но в этом мире задаром ничего не получишь, к тому же можно заорать, когда предки еще тебя не треснули, и орать надо как можно громче, тогда они не решатся треснуть со всей силы. Если это не деньги, а, к примеру, пачка цикория, за которой тебя послали, имей в виду, что есть пачки по четыре и по пять су. Значит, если у тебя пять су, покупаешь пачку за четыре и говоришь, что он подорожал. Если тебя отправили купить горчицы на два су, берешь вдвое меньше и рассказываешь, что тебе дали только это. Старик, мы не больно рискуем. Моя мать всегда говорит, что бакалейщик – мошенник и прохвост, так что всё нормально. И последнее. Никто не требует невозможного. Будут монеты – заплатите. Не сможете – хуже, но справимся как-нибудь иначе… Монеты нужны нам, чтобы накупить всякого добра. Значит, если найдете пуговицу, пряжку, шнурок, резинку, веревку, которые можно стащить, суйте всё себе в карманы и волоките сюда, чтобы пополнить военную казну. Мы оценим, сколько это может стоить, взяв в расчет, что оно не новое, а старое. Тот, кто будет хранить казну, заведет блокнот, куда будет записывать все поступления и траты, но всё же лучше бы каждый принес свою монету. Может, позже у нас появятся сбережения, небольшая сумма, и мы сможем после победы устроить небольшой пир.

– Это было бы здорово! – согласился Тентен. – Пряники, шоколадки…

– Сардины!

– Эй, вы! Сперва обзаведитесь монетами, – прервал их генерал. – Значит, так, после всего, что я вам сказал, надо быть совсем шляпой, чтобы не суметь каждый месяц добывать монетку.

– Точно! – хором подтвердили имущие.

Воодушевленные откровениями Лебрака голодранцы на сей раз согласились с предложением о налоге и поклялись, что в следующем месяце будут носом землю рыть, чтобы уплатить свою долю. В текущем месяце они расплатятся натурой и сдадут казначею все, что сможет прилипнуть к их рукам.

Но кто же станет казначеем?

Лебрак и Курносый в качестве главнокомандующего и помощника главнокомандующего не могли исполнять эти обязанности. Гамбетт, который часто пропускал школу, тоже не мог занять этот пост; впрочем, ловкость проворного кролика делала его незаменимым в качестве курьера в случае беды. Лебрак предложил Крикуну взяться за дело: Крикун хорошо считал, быстро и грамотно писал, он просто был создан для этой высокой должности и столь сложного ремесла.

– Я не могу, – отклонил предложение Крикун. – Поставьте себя на мое место. В классе я сижу ближе всего к учителю, он постоянно видит, чем я занимаюсь. Когда же я смогу вести счета? Это невозможно! Надо, чтобы казначей сидел где-нибудь на задней парте. Им должен быть Тентен.

– Тентен, – обратился к нему Лебрак. – И точно, ты должен за это взяться. Потому что пуговицы тем, кто попадет в плен, будет пришивать твоя Мари. Да, кроме тебя, никто.

– А если вельранцы возьмут меня в плен? Вся казна пропадет!

– Значит, ты не будешь биться. Останешься позади и будешь смотреть. Иногда стоит уметь жертвовать, дружище.

– Да-да! Тентен – казначей!

Тентен был избран единодушно, и, поскольку всё или почти всё было улажено, бойцы отправились к Большому Кусту посмотреть, что сталось с тремя часовыми, которых в пылу спора забыли позвать.

Тета ничего не увидел, и они весело болтали, делая вид, что покуривают стебли клематиса. Им сообщили о принятом решении, они одобрили его, и было договорено, что уже завтра все принесут Тентену свои доли, кто может – деньгами, остальные – натурой.

Тут Курносый, чей старший брат, каждое слово которого он буквально впитывал, служил артиллеристом в крепости, ломающимся голосом тихонько затянул припев, слышанный им как-то, когда их солдатик пришел домой в увольнительную:

Восхищенная новинкой и влюбленная во всё военное армия немедленно пожелала разучить песню, и Курносому пришлось многократно повторять ее. Затем они вернулись к своим делам и продолжили потрошить бюджет. Так они обнаружили, кстати, что четыре су на петли и крючки для штанов – это слишком: бывает, нужно не больше одного на портки. К тому же у многих малышей штанишки со штрипками. Таким образом, сократив эту статью на два су, они сэкономили уже четыре монеты, чтобы использовать их следующим образом:

В таком виде бюджет был поставлен на голосование. Тентен добавил, что составил список пуговиц и веревочек, переданных ему плательщиками натурой, и что завтра его записи будут в полном порядке. Каждый сможет ознакомиться с ними и проверить кассу и бухгалтерию в любое время суток.

Свои пояснения он дополнил сообщением о том, что его сестра Мари, если хотите, маркитантка армии, обещала смастерить ему мешочек с завязками, как те, куда ложат шары, чтобы складывать туда и хранить в нем военную казну. Мари только надо увидеть, какого она размера, чтобы мешок вышел не слишком большим и не слишком маленьким.

Это великодушное предложение было встречено аплодисментами, а Мари Тентен, как всем известно, подружка генерала Лебрака, провозглашена почетной маркитанткой лонжевернской армии. Курносый объявил, что его кузина Тави Планш по мере возможностей будет присоединяться к сестре Тентена, и ей тоже досталась ее доля восторгов. Впрочем, Бакайе не аплодировал, он даже как-то косо взглянул на Курносого. Его поведение не осталось незамеченным бдительным Крикуном и счетоводом Тентеном, и они даже подумали, что есть в этом что-то подозрительное.

– В полдень, – объявил Тентен, – мы с Крикуном пойдем к мамаше Майо за покупками.

– Идите лучше к Жюлод, – посоветовал Курносый, – говорят, у нее выбор барахла больше.

– Все торговцы – жулики и воры, – бросил Лебрак, чтобы прекратить спор. Похоже, помимо общих идей, он имел еще и некоторый жизненный опыт. – Если хочешь, купи половину у одного, половину у другого. Посмотрим, где нас меньше обдерут.

– Может, лучше покупать оптом, – заявил Було, – так было бы выгодней.

– В общем, делай, как хочешь, Тентен, ты казначей, разбирайся сам. А нам, когда закончишь, только покажешь счета: мы не должны соваться раньше времени.

Тон, которым Лебрак высказал свое мнение, положил конец спорам, грозившим стать бесконечными. И очень вовремя, потому что заинтригованный их поведением отец Симон, напустив на себя рассеянный вид, принялся прогуливаться рядом с ними взад-вперед, навострив уши и пытаясь на лету ухватить обрывки их разговоров.

Его старания ни к чему не привели, но он пообещал себе, что будет внимательно наблюдать за Лебраком, проявляющим заметные признаки внешкольного умственного развития.

Крикун, тощий как спичка, но зато более смышленый и наблюдательный, чем все остальные вместе взятые, понял замысел учителя. Тентен и генерал были соседями по парте, так что, если сцапают одного, другой тоже может оказаться втянутым, и ему нелегко будет объяснить наличие у него в кармане столь значительной суммы. Поэтому Крикун посоветовал ему не доверять «старикану», чьи намерения, по его мнению, не представлялись честными.

В одиннадцать Тентен и Крикун направились к дому Жюлод. Вежливо поздоровавшись, они попросили на су пуговиц для рубашки и поинтересовались, сколько стоит резинка.

Вместо того чтобы ответить на заданный вопрос, торговка с любопытством глянула на Тентена и слащаво-лицемерным тоном спросила:

– Это для вашей мамочки?

– Нет! – вместо него ответил недоверчивый Крикун. – Для его сестры.

И пока торговка, по-прежнему улыбаясь, называла им цены, легонько ткнул товарища локтем в бок и шепнул:

– Уходим!

Оказавшись на улице, Крикун пояснил свою мысль:

– Видал эту старую сороку? Все-то ей надо знать: зачем, как, где, когда, да еще и что! Если мы хотим, чтобы вся деревня поскорей узнала, что у нас есть военная казна, надо просто всё покупать у Жюлод. Теперь ты понимаешь: нельзя покупать всё, что нам нужно, одним махом. Иначе это вызовет подозрения. Лучше сегодня купить одно, завтра другое и так далее. А уж чтобы еще раз прийти к этой старой кошелке – ну уж нет!

– А еще лучше, – отвечал Тентен, – отправить к мамаше Майо мою сестрицу Мари. Подумают, что ее послала мать, понимаешь. К тому же она лучше нашего разбирается в таких делах. Она даже умеет торговаться, старик! Будь спок, с ее помощью мы получим достаточно веревок и лишние две-три пуговицы.

– Ты прав, – согласился Крикун.

Потом они встретились с Курносым, который поджидал их с рогаткой в руках, прицеливаясь в воробьев, клевавших зернышки на навозной куче папаши Гюгю. Мальчишки показали ему нашитые на голубую картонку белые стеклянные пуговицы для рубашки. Всего пятьдесят штук – друзья признались, что пока их покупки этим ограничиваются, и, поведав о причинах их осмотрительного воздержания, пообещали, что очень скоро всё будет куплено.

И точно: около половины первого, когда Лебрак пообедал и, сунув руки в карманы и насвистывая песенку Курносого, в то время очень популярную у юных лонжевернцев, возвращался в класс, он заметил свою подружку, с озабоченным видом поспешающую к дому мамаши Майо по Трубному проезду.

Поскольку на пороге в этот момент никого не было, а она его не видела, Лебрак привлек ее внимание тихой позывкой серой куропатки – «тирруи», предупредив таким образом Мари о своем присутствии.

Она улыбнулась, потом знаком дала ему понять, куда направляется. Обрадованный Лебрак ответил ей широкой улыбкой, которая выражала всю радость его энергичной и неиспорченной души.

В укромном уголке школьного двора присутствующие, с минуты на минуту ожидая прихода Тентена, упорно не сводили нетерпеливых глаз с ворот. Все уже знали, что Мари взяла на себя обязанность сделать покупки и что Тентен ждал за мыльней, чтобы принять из ее рук сокровище, которое он вскоре предъявит на всеобщее обозрение.

Вот наконец и он. Перед ним шел Крикун. Бойцы встретили их появление дружным восторженным «О!». Его окружили и забросали вопросами:

– Добро принес?

– Сколько пуговиц для куртки дали за одно су?

– Длинные веревки есть?

– Петли покажь!

– Нитки прочные?

– Да погодите вы, черт побери! – прорычал Лебрак. – Если вы будете говорить все вместе, то ничего не услышите, и если все навалятся на него, никто ничего не увидит. Ну-ка, вставайте в круг! Сейчас Тентен нам всё покажет.

Мальчишки неохотно расступились: каждому хотелось оказаться поближе к казначею и по возможности потрогать его добычу. Но Лебрак был неумолим и запретил Тентену вытащить хоть что-нибудь, пока вокруг него не образуется пустое пространство.

Когда наконец все успокоились, торжествующий казначей один за другим стал вынимать из карманов свертки в желтой бумаге и перечислять:

– Пятьдесят пуговиц для рубашек на картонке!

– Вот это да!

– Двадцать четыре пуговицы для штанов!

– Ух ты!

– Девять пуговиц для подштанников: одна сверх счета, – добавил он. – Вы же знаете, на одно су дают только четыре.

– Это наша Мари выторговала, – с гордостью пояснил Лебрак.

– Четыре пряжки для штанов!

– Целый метр резинки! – Тентен растянул ее, чтобы показать, что она не пересохла.

– Две пряжки для курток!

– До чего красивые! – похвалил Лебрак, который подумал, что как-нибудь вечерком, если у него была бы такая, может, он… ну, короче…

– Пять пар обувных шнурков! – усердствовал Тентен.

– Десять метров веревки плюс еще большой кусок, который она получила за то, что купила сразу на такую крупную сумму!

– Одиннадцать иголок: целый набор и еще одна! Моток черных ниток и моток белых!

Появление из обертки каждой новой покупки сопровождалось восторженными одобрительными возгласами: «Ух ты!», «Ого!», «Вот черт!» и другими.

– Стоп! – вдруг крикнул Тижибюс, как будто играл с приятелем в штандер. Услышав этот сигнал тревоги, возвестивший о приходе учителя, все бросились врассыпную, а Тентен кое-как рассовал по карманам только что развернутые покупки.

Всё произошло столь естественно и быстро, что отец Симон ничего не разглядел. А если что и заметил, то лишь общее выражение радости на детских лицах, еще накануне бывших такими мрачными и замкнутыми.

«Как удивительно, однако, влияет на детскую душу погода: солнце, гроза, дождь! Если вот-вот громыхнет или ливанет, они неуправляемы; им надо болтать, драться и двигаться. Если погода обещает славные деньки, они становятся трудолюбивыми и послушными. И веселыми, как зяблики».

Добряк, даже не подозревавший о тайных глубинных причинах радости своих учеников и занятый лишь сумбурными размышлениями о туманных методах педагогики, только понапрасну ломал себе голову.

Будто он не ведал, что дети, быстро осознавшие социальное лицемерие, никогда не раскрываются в присутствии тех, кто имеет на них хоть крошечное влияние! У них свой, отдельный мир, они становятся самими собой, по-настоящему самими собой, только в своей компании, вдали от изучающих и нескромных взглядов. И влияние на них солнца, как и луны, было лишь случайным и опосредованным.

Лонжевернцы принялись гоняться по двору, играть в пятнашки. Сталкиваясь, они говорили друг другу:

– Вот так-то, мы готовы. И нынче вечером вмажем им!

– Ага, нынче вечером!

– Черт побери, только бы они пришли. Уж мы им устроим!

Свисток, а затем и привычно высокомерный голос учителя: «Построились! Побыстрей!» – прервали обсуждение предстоящей битвы и перспективы грядущих военных подвигов.

Вскарабкавшись на свое дерево, Курносый изложил ситуацию:

– Все эти вельранцы собрались на своей опушке, от мала до велика, от Тугеля-верхолаза до Мига-Луны, исполнителя.

– Тем лучше, – сделал вывод Лебрак, – по крайней мере, это будет славная битва.

Первые пятнадцать минут обычная волна оскорблений приливала то к одному, то к другому лагерю. Однако вельранцы не двигались с места – возможно, опасаясь, как бы голый неприятель не обрушил на него нынче вечером шквал снарядов, как накануне. Поэтому лонжевернцы, не сходя с места, спокойно ждали. Благодаря только что организованной услуге «мальчиков на побегушках», без перебоя поставлявших полные носовые платки камней, за которыми те ходили к скалам посреди леса, а потом сваливали их на опушке, снарядами они были обеспечены.

Солдаты неприятеля были скрыты стеной и деревьями, и видеть их можно было только время от времени.

Это совершенно не устраивало Лебрака: ему хотелось выманить врага на равнину, чтобы сократить расстояние, которое следовало пробежать, прежде чем пойти в атаку.

Убедившись, что противник не скоро сдвинется с места, генерал принял решение бросить в бой половину своего войска.

Он посоветовался с Курносым. Тот слез с дерева и заявил, что это его дело. Тентен, оказавшийся в арьергарде, места себе не находил при виде того, как они суетятся и хлопочут.

Курносый не терял времени даром. Вооружившись пращой, он приказал каждому из своих двадцати солдат запастись четырьмя камнями и скомандовал начало атаки.

Они договорились: рукопашной быть не должно – им предстояло только подойти к врагу поближе, закидать его ряды градом камней и немедленно отступить, чтобы избежать ответных действий, которые, разумеется, могут представлять опасность, хотя вражеские солдаты, несомненно, будут ошеломлены подобным натиском.

Рассредоточившись на расстоянии в четыре-пять шагов друг от друга, стрелки под предводительством Курносого бросились вперед. И действительно, от столь отважной вылазки неприятельский огонь на время прекратился. Следовало этим воспользоваться. Схватившись за кожаный ремешок своей пращи, Курносый прицелился в Ацтека-с-Брода; его товарищи в это время, широко размахиваясь, осыпали камнями вражеские ряды.

– А теперь сматываемся! – крикнул Курносый, заметив, что отряд Ацтека готовится перейти в атаку.

Град камней полетел им в спины, а устрашающие выкрики свидетельствовали о том, что теперь вельранцы преследуют их.

Убедившись, что на сей раз враги не раздеты, Ацтек счел более длительную оборону ненужной и бесплодной.

Услышав этот шум, Курносый, понадеявшись на свои проворные ноги, обернулся, чтобы глянуть, как дела. Но у вражеского генерала при себе были лучшие бегуны, а Курносый уже слегка отстал от своих товарищей. Если он не хотел, чтобы его сцапали, надо было сматываться, и поскорее. Его пуговицы – он это знал, – а также праща представляли лакомую добычу для банды Ацтека, упустившей его в тот вечер, когда был схвачен Лебрак.

Так что он решил поживее шевелить ногами.

О, ужас! Едва он обернулся, как камень – конечно же, брошенный Тугелем со страшной силой (а то! еще бы! вот ведь негодяй!), – так вот, камень резко ударил его в грудь, он покачнулся и на мгновение остановился. Сейчас преследователи настигнут его!

– Проклятье! Пропал я… – и так быстро, как только мог, Курносый отчаянным жестом поднес руку к груди и, бездыханный и безучастный, рухнул навзничь.

Над ним склонились вельранцы.

Они мысленно проследили за траекторией снаряда Тугеля и заметили движение Курносого. Они видели, как он, без единого слова, побледнев, рухнул на землю во весь рост. Они резко остановились.

– А что, если он убит…

И в этот миг раздался яростный мстительный клич лонжевернцев. Он становился всё громче, рос, достиг своего апогея, и на преследователей обрушился отчаянный шквал ударов рогатинами и саблями.

В долю секунды вельранцы развернули оглобли и достигли своего убежища, где снова заняли оборонительные позиции с камнями в руках. А вся лонжевернская армия уже подходила к Курносому.

Сквозь трепещущие ресницы и полуприкрытые веки поверженный воин видел, что вельранцы остановились перед ним как вкопанные, затем резко развернулись и наконец удрали.

Тогда, по нарастающему страшному гулу голосов догадавшись, что свои спешат на помощь и обратили неприятеля в бегство, он открыл глаза, сел, а потом преспокойно поднялся и, уткнув кулаки себе в бока, послал в сторону вельранцев, чьи обеспокоенные лица виднелись на уровне каменной ограды, самый изящный поклон, на который он только был способен.

– Свинья! Мерзавец! Вот предатель! Трус! – вопил Ацтек-с-Брода, поняв, что его пленник – а ведь он почти был им! – снова хитростью улизнул от него. – Погоди, я тебя поймаю! А я тебя поймаю! И тут уж тебе несдобровать!

Тогда Курносый совершенно спокойно и по-прежнему с улыбкой, зная, что за ним вся удивленная и ликующая лонжевернская армия, поднес к своему горлу указательный палец и четыре раза провел им взад-вперед, от горла к подбородку. Затем, вспомнив, что его брат – артиллерист, он, чтобы дополнить этот выразительный жест, быстро похлопал себя правой рукой по правой ягодице, затем повернул руку ладонью наружу, направив большой палец к отверстию ширинки.

– Эй, ты, – выкрикнул он, – лови вот его! Глупая ты скотина!

– Браво, Курносый! Браво! Оэ! Оэ! Оэ! Бу-га-га! Му! Бе-е-е! Ква-ква! Ку-ка-ре-ку! – такими разнообразными звуками армия лонжевернцев выражала презрение тупой доверчивости вельранцев и свои поздравления только что столь удачно спасшемуся и сыгравшему с врагом злую шутку Курносому.

– А ты всё равно схлопотал камнем, – проревел раздираемый разнообразными чувствами Тугель, в глубине души довольный таким поворотом событий, но всё же раздосадованный тем, что Курносый настолько запросто навел на него страху и избежал возмездия, которого так заслуживал.

– А ты, малыш, – отвечал Курносый, у которого родилась идея, – будь спок! Я тебя достану!

На незащищенные ряды лонжевернцев, вооруженных только дубинами, посыпались камни; они торопливо развернулись и укрылись в своем лагере.

Но толчок был дан, сражение разгорелось с новой силой, поскольку одураченные и разъяренные своей неудачей вельранцы, которых разыграли, высмеяли, оскорбили, – обидчик за это заплатит, и очень скоро! – во что бы то ни стало хотели опять идти в наступление.

Они уже однажды поймали генерала, черт возьми, хорошо бы теперь прихватить нескольких солдат.

– Они сейчас вернутся, – размышлял Лебрак.

А Тентен в арьергарде места себе не находил. Что за чертова работа – быть казначеем!

Тем временем Ацтек-с-Брода опять собрал своих перевозбужденных и разозленных людей и, посовещавшись, принял решение об общем наступлении.

Звучно прорычав «Сухотка вас возьми!», он, потрясая дубиной и сжав в руке палку, бросился в карьер. Армия кинулась за ним.

Лебрак больше не медлил. Он ответил боевым кличем «В задницу вельранцев!», столь же звучным, как крик его противника, и рогатины и сабли Лонжеверна снова выставили вперед свои твердые клыки.

– Ах вы, пруссаки! Ах вы, мерзавцы! Трижды свиньи! Дерьмовые колбасники! Поповские ублюдки! Сукины дети! Трупоеды! Тухлятина! Штатские! Доходяги! Святоши! Сектанты! Дохлые кошки! Чесоточные! Поносники! Шаромыги! Вшивые!

Вот несколько выражений из тех, которыми успели обменяться враждующие стороны.

Надо признать, языки не ленились!

Сначала над головами полетели одиночные камни, а затем обе армии схватились в жестокой рукопашной. Слышно было, как обрушиваются на головы дубины, трещат копья и сабли, удары кулаков гулко молотят в груди, раздаются звонкие оплеухи, ломаются сабо, глотки хрипят. Пиф-паф! Бабах! Трах! Дзынь!

– Ах ты, предатель!

– Ах ты, трус!

Волосы встают дыбом, оружие ломается, тела сплетаются, руки описывают круги, подобно рычагам и жердям, прежде чем со всего маху сунуть куда-то кулаком. Все суетятся, снуют, хлопочут, раздавая удары направо и налево.

Крикун, которого в самом начале сражения повалили предательским толчком, вертясь вокруг себя на заду, старался подставлять нападавшим не голову, а ногу, ударяя голени, повреждая коленные чашечки, вывихивая лодыжки, отдавливая пальцы и разбивая икры.

Ощетинившийся, как молодой кабан, Лебрак, с расстегнутым воротом и обнаженной головой, со сломанной дубиной, словно стальной клинок вонзался в отряд Ацтека-с-Брода, хватал врага за горло, тряс его, как грушу, несмотря на целый выводок вельранцев, повисших на его штанах, которые таскали его за волосы, осыпали пощечинами, лупили и колотили его. Потом он снова, подобно обезумевшему жеребцу, врывался в середину отряда и жестоко раскидывал в стороны вражеский кружок.

– Ага, вот и ты! Черт бы тебя побрал! – вопил он. – Негодяй! Тебе несдобровать, клянусь! Ты подохнешь! Прежде чем пустить тебе кровь, я отволоку тебя к Большому Кусту, и ты сдохнешь. Говорю тебе, сдохнешь!

С этими словами он при помощи подоспевших Курносого и Гранжибюса трамбовал врага ударами ног и кулаков. Таким образом они волочили отбивающегося изо всех сил вражеского главнокомандующего. Но Курносый и Гранжибюс держали его за ноги, а Лебрак приподнял за подмышки и, крепко проклиная его, грозился, что, если тот будет слишком выделываться, он ему болт открутит.

Всё это время основной состав обеих армий с чудовищным остервенением бился в жестокой схватке, однако победа определенно улыбалась лонжевернцам. Будучи цепкими и крепкими, они оказались хороши в рукопашной; несколько вельранцев, которых слишком грубо сбили с ног, отступили; другие не устояли, увидев, как уносят их генерала. Это было поражение, разгром и беспорядочное бегство.

– Хватайте их! Да хватайте же, черт бы вас побрал! Хватайте же! – издали вопил Лебрак.

И лонжевернские воины устремились за побежденными, но, как можно догадаться, беглецы не стали их поджидать, а победители не слишком долго преследовали противника. Уж больно им было интересно, как поступят с вражеским главнокомандующим.

– Да уж, чистая вещица, – сказал Курносый, – в ней полно соплей. Не стыдно тебе, мерзот, носить в кармане такую пакость? И ты еще говоришь, что богат? Что за хрень! Такую и нищий выбросил бы; даже неясно, за какой конец ее брать.

– Неважно! – решил Лебрак. – Суньте ему в пасть. Если тряпка сальная, ему будет чего похавать, так что ничего не пропадет. – И сильные руки завязали на затылке всунутый между челюстями Ацтека-с-Брода кляп, заставив таким образом его умолкнуть и перестать дергаться. – Намедни ты отдал приказ отстегать меня. Сегодня и ты будешь высечен прутом.

– Око за око, зуб за зуб! – провозгласил моралист Крикун.

– Давай, Гранжибюс, бери прут и стегай! Небольшая процедура перед снятием штанов, чтобы немножко потрясти этого симпатичного мусью, да к тому же такого выдумщика. А вы, парни, расступитесь. Шире круг!

И Гранжибюс вдумчиво и основательно нанес зеленым гибким и тяжелым прутом шесть свистящих ударов по ягодицам пленного, задыхающегося под кляпом от ярости и боли.

Когда это было сделано, Лебрак, вполголоса посовещавшись несколько минут с Курносым и Гамбеттом, которые затем незаметно удалились, радостно воскликнул:

– А теперь – пуговицы! Тентен, старик, готовь карманы, самое время, счастливый миг настал! И хорошенько всё подсчитай, не потеряй ничего!

Лебрак с осторожностью приступил к делу. И впрямь, хорошо бы не повредить мзду Ацтека резкими движениями и неловкими взмахами ножа, ведь этим вещам предстоит увеличить военную казну армии Лонжеверна.

Он начал с башмаков:

– Ого! Новые шнурки! Неплохо!

Но вскоре воскликнул:

– Вот свинство. Сколько узлов!

И медленно, постоянно посматривая на путы, оберегающие его лицо от удара мстительной ноги, который мог быть весьма увесистым, генерал распутал узел, расшнуровал башмак и, вытащив шнурок, передал его Тентену. Затем приступил ко второму. Дело пошло быстрее. Покончив со шнурками, он приподнял штанину, чтобы изъять резиновые подвязки пленного, которые должны были поддерживать чулки.

Тут Лебрака постигла неудача: у Ацтека была всего одна подвязка, другой чулок держался на мерзком обрывке тесемки. Но и его победитель тоже конфисковал, хотя и чертыхаясь:

– Ну что ты за вор такой! У тебя нет даже пары подвязок – и тут схитрил! Интересно, что твой папаша делает со своими монетами? Он их пропивает! Сын пьяницы! Чертов пьянчуга!

После этого Лебрак бдительно проследил, чтобы не было забыто ни одной пуговицы, ни одной петли. И очень обрадовался, увидев, что Ацтековы штаны держатся на вполне сносных помочах с двойной лапкой.

– Шикарно, – похвалил он, – семь пуговиц для портков. Вот это хорошо, дружок! В благодарность тебе полагается лишний удар палкой. Это научит тебя, как насмехаться над бедняками. Знаешь, мы у нас в Лонжеверне не скупимся. Ни на что не скупимся. Даже на палочные удары. А до чего же будет доволен первый из нас, кого вы схватите, когда получит такую славную пару помочей! Вот черт, я почти хотел бы, чтобы им оказался я!

К этому времени, лишенные всякой оснастки – пуговиц, пряжки и крючков, – штаны пленника уже гармошкой спадали на чулки.

Подштанники, жилет, куртка и рубашка тоже были в свой черед последовательно ободраны. В жилетном кармашке парня даже обнаружилась новенькая монетка в одно су, каковая в бухгалтерии Тентена поступила в разряд «запас на случай беды».

И когда многочисленные и скрупулезные осмотры убедили лонжевернских бойцов, что больше ничего, ну совсем ничегошеньки не выцарапать, когда отложили в сторонку трофей – ножик Ацтека, специально для Гамбетта, которого у того не было, – наконец было принято решение со всеми возможными предосторожностями развязать жертве руки и ноги. Пора бы уже.

Ацтек исходил пеной под кляпом; остатки его стыдливости были приглушены страданием или задушены яростью, поэтому, даже не подумав о том, чтобы подтянуть свои свалившиеся брюки и прикрыть виднеющиеся под рубахой красные от порки ягодицы, первым делом он вырвал изо рта свой злополучный жуткий носовой платок.

А потом, все же торопливо подобрав одежду на бедрах, принялся выкрикивать ругательства в адрес своих палачей.

Кое-кто уже собрался было наброситься на него и снова отхлестать, но Лебрак, изобразив великодушие, на что, разумеется, были свои причины, с улыбкой остановил их.

– Да пусть орет, если нашего малыша это радует, – насмешливо сказал он. – Обязательно надо, чтобы дети радовались.

Ацтек ушел, волоча ноги и плача от ярости. Разумеется, он задумал сделать то, что сделал Лебрак в предыдущую субботу: упал в первые же кусты и решил показать лонжевернцам, что он не глупее их. Поэтому он полностью разделся, снял даже рубашку, чтобы показать им свой зад.

– Он еще будет над нами издеваться, Лебрак, вот увидишь. Надо было еще разок вздуть его.

– Да ладно, перестаньте, – отвечал Лебрак, у которого, как у Трошю́, был свой план{32}.

– Ну, что я тебе говорил, черт побери! – воскликнул Тентен.

И правда, совершенно голый Ацтек резко выскочил из кустов и появился прямо перед флагом лонжевернцев. Показал им то, о чем говорил Тентен, обозвал их трусами, разбойниками, дохлыми свиньями, парнями без яиц… А потом, увидев, что они готовы броситься к опушке, убежал, петляя как заяц.

Далеко уйти ему, бедняге, не удалось…

Внезапно в четырех шагах перед ним возникли два жутких бандитских силуэта. Они преградили ему путь, выставив вперед кулаки, затем грубо схватили его и, щедро награждая тумаками, насильно привели его к Большому Кусту, который он только что покинул.

Не зря Лебрак совещался с Курносым и Гамбеттом. Он считал себя предусмотрительным и гораздо раньше остальных понял, что его голозадый пленник еще устроит ему подлянку. Поэтому он простодушно дал ему сбежать, несмотря на порицания товарищей, чтобы мгновение спустя с удовольствием снова сцапать его.

– А, так ты хочешь показать нам свой зад, дружок! Что же, отлично! Не стоит мешать деткам. Сейчас мы посмотрим на твою задницу, малыш, и ты это почувствуешь. Привяжите этого юного шутника к его дубу. А ты, Гранжибюс, сходи за своим прутом, надо бы оставить ему еще парочку отметин пониже спины.

Щедрый до невозможности Гранжибюс отвесил Ацтеку двенадцать ударов плюс вдобавок еще один, чтобы научить его, как надоедать им с братом по вечерам, когда они возвращаются домой.

– А вот еще, чтобы ты был понежнее и наш Турок не попортил своих зубов, когда захочет куснуть твоего вонючего мяса, – пояснил он.

В это же время Курносый складывал узелок, конфискованный у пленного.

Когда ягодицы несчастного как следует покраснели, его снова отвязали, и Лебрак, церемонно возвращая ему вещи, сказал:

– Всего доброго, господин Краснозадый! Привет вашим цыпочкам.

Затем он снова заговорил своим обычным тоном:

– Так, значит, ты хочешь показать нам свою задницу, дружок! Ну что же, покажи. Покажи нам свою задницу. Показывай ее, когда захочешь. Теперь будешь показывать ее своему папаше-пьянице, это я, Лебрак, говорю тебе!

И отпущенный на волю Ацтек на сей раз убежал без единого слова и догнал свою отступающую армию.

Карман Тентена с пуговицами был заткнут его носовым платком. Недолго думая, он резко вытащил его, торопясь проверить точность своих подсчетов, и… по полу, словно орехи или шарики, рассыпались и покатились по всему классу пуговицы из казны!

Раздался приглушенный гул, все головы повернулись в его сторону.

– Это еще что? – холодно спросил отец Симон, вот уже два дня наблюдавший за странным поведением своего ученика.

И он поспешил собственными глазами оценить природу правонарушения, поскольку, несмотря на все свои уроки этики и вопреки деяниям Джорджа Вашингтона и знаменитой истории с его топориком{36}, совершенно не был уверен в чистосердечии Тентена и его дружков.

Бедный казначей был слишком взволнован, чтобы подумать еще и о бухгалтерской книге, так что Лебрак едва успел дрожащей рукой подхватить ее и торопливо сунуть в свое отделение в парте.

Однако его движение не ускользнуло от бдительного ока учителя.

– Что вы там прячете, Лебрак? Покажите немедленно, иначе неделю будете оставаться после уроков!

Показать гроссбух, обнародовать тайну, составлявшую мощь и славу лонжевернской армии? Как бы не так! Лебрак скорее проглотил бы свою шляпу, как говаривал брат Курносого. Однако целую неделю оставаться после уроков…

Соратники с тревогой следили за поединком.

Что там говорить, Большой Лебрак поступил как настоящий герой!

Он снова поднял крышку парты, открыл учебник по истории Франции и пожертвовал на алтарь их малой лонжевернской родины первое, столь драгоценное его сердцу свидетельство своей юношеской любви. Он протянул отцу Симону картинку, которую сестра Тентена дала ему как обещание, – ярко-алый тюльпан или анютины глазки на лазурном поле с незабываемыми словами: «На память».

Впрочем, Лебрак дал себе клятву в первый же раз, когда будет дежурить или когда учитель по той или иной причине выйдет, стащить картинку из кабинета отца Симона, если тот сразу не порвет ее.

Какое же облегчение испытал он, когда через мгновение преподаватель вернулся на свою кафедру!

Однако падение пуговиц так и не получило объяснения.

Лебрак вынужден был, путаясь в словах и запинаясь, признаться, что выменял пуговицы на картинку. Такая коммерция представляла не меньшую странность и таинственность.

– Что вы делаете со всеми этими пуговицами? – обратился отец Симон к Тентену. – Держу пари, вы украли их у своей матери. Шепну-ка я ей словечко, чтобы предупредить ее… Посмотрим, что она скажет… А пока, поскольку вы мешаете классу, сегодня вечером оба останетесь после уроков на час.

«На целый час! – задумались остальные. – Ничего себе! Генерал и казначей арестованы. Как же воевать?»

После того злополучного дня, когда Курносый потерпел поражение, он – и его можно понять – не спешил вновь взять на себя обязанности главнокомандующего. Если только вельранцы придут!.. Черт побери, чума на них!

И хотя накануне они были разбиты в пух и прах, кто поручится, что эти чокнутые не полезут опять?

– Итак, где же пуговицы? – продолжал отец Симон. Только напрасно он наклонялся, и прилаживал очки, и заглядывал под парты. Ни одна пуговица не попалась ему на глаза. Во время его атаки на Лебрака осмотрительные соратники украдкой заботливо всё подобрали и попрятали по карманам как можно глубже. Учителю ни за что не узнать о происхождении и количестве этих удивительных пуговиц. Так что он остался в полном недоумении.

Но, вернувшись на свое место и, конечно, в жажде мести – вот ведь старый пачкун! – он порвал надвое прекрасную картинку Мари Тентен. От гнева и горя Лебрак даже побагровел. Учитель небрежно бросил обе половинки в мусорную корзину и продолжил прерванный урок.

Крикун, который знал, до какой степени Лебрак дорожит своей картинкой, якобы совершенно случайно уронил ручку и, нагнувшись, чтобы поднять ее, быстро выхватил из корзины два драгоценных обрывка и спрятал их в учебнике.

Потом, желая доставить командиру удовольствие, он тайком склеил два разрозненных куска обрезками от почтовых марок и на ближайшей перемене вернул картинку Лебраку. Тот, пораженный этим поступком, так расчувствовался, что едва не расплакался от радости и не знал, как благодарить доброго Крикуна, своего верного друга.

И всё же эта история с отсидкой после уроков была совсем некстати.

«Только бы он моим ничего не сказал», – думал Тентен. И признался Лебраку в своей тревоге.

– Да ладно, – хмыкнул командир, – он уже и думать об этом забыл. Только будь внимателен, следи за собой! Не прикасайся к карманам. Если он узнает, что у тебя есть еще…

Как только на перемене они вышли во двор, хранители пуговиц вернули казначею то, что они собрали. Ни один не упрекнул его в неосторожности. Каждый прекрасно осознавал, сколь тяжкую ответственность он на себя взял и чего еще может стоить ему эта должность, за которую ему уже предстоит остаться после уроков в классе, не говоря о выволочке, несомненно, ожидающей его дома.

Тентен это почувствовал и посетовал:

– Знаешь, нет! Лучше найти кого-то другого, чтобы был казначеем. Слишком уж это скучно и опасно. Я и так вчера не участвовал в бою, а сегодня еще и наказан!..

– И я, – сказал Лебрак, чтобы утешить его. – Меня тоже оставили после уроков.

– Да, но вчера вечером – скажи, ведь так? – ты же раздавал оплеухи, швырялся камнями, размахивал дубиной!

– Ну и что? Ладно, на вечер тебя иногда будут подменять, чтобы ты тоже мог сражаться.

– Если бы я знал, я бы уже сейчас спрятал пуговицы, чтобы не тащить их вечером домой.

– А вдруг тебя кто-то увидит? Например, папаша Гюгю – сквозь щели в досках своего амбара? А потом придет и украдет их у нас или скажет учителю. Вот хороши мы потом будем!

– Нет, Тентен! – хором подхватили остальные: все хотели его утешить, успокоить и убедить вопреки собственному желанию продолжать хранить военный капитал, одновременно причину неприятностей и доверия, несчастья и гордости. – Ты ничем не рискуешь.

Последний урок прошел в унынии. Перемена закончилась без обычных потасовок в почти полном молчании, его прерывали разве что таинственные переговоры и совещания вполголоса, и это еще больше заинтриговало учителя. День был испорчен, перспектива остаться после уроков полностью истощила юношеский энтузиазм учеников и заглушила их порывы к действию.

– Чем бы заняться сегодня вечером? – размышляли деревенские, когда Гамбетт и оба Жибюса разошлись по домам: один – на свое побережье, двое других – в Вернуа.

Курносый предложил партию в шары, потому что играть в догонялки никто не захотел. После сражений на Соте это подобие войны казалось таким пресным…

Друзья отправились на площадь и поиграли в квадраты с одним шаром, «взаправду, а не понарошку», пока наказанные проводили лишний час в классе, переписывая лекцию Бланше по истории Франции, которая начиналась следующими словами: «Мирабо от рождения был колченог и косноязычен{37}; два коренных зуба, имевшихся у него во рту, свидетельствовали о его силе…» и т. д., на что им было ровным счетом плевать.

Пока они переписывали, их блуждающее внимание ловило восклицания играющих, доносящиеся из открытых окон:

– Все. Ничего! Я раньше сказал! Обманщик! Не попал! Целься в Курносого! Бам! Убит! Сколько у тебя шаров? Три. Врешь, по крайней мере еще два! Ну-ка, отдай, грязный вор! Поставь их в квадрат, если хочешь играть, мой мальчик… Плевать я хотел, щас подойду к кучке и всё разобью.

«До чего всё-таки круто играть в шары, – думали Тентен и Лебрак, в третий раз переписывая „Мирабо от рождения был колченог и косноязычен…“».

– Ну и видок, наверное, был у этого Мирабо! – заметил Лебрак. – Когда наконец пройдет этот час?

– Вы моего брата не видели? – спросила Мари, проходя мимо игроков, жарко спорящих о сомнительном шаре.

Ее вопрос мгновенно успокоил друзей, мелкие интересы, вызванные игрой, исчезли при первом же напоминании об их великом поприще.

– Я сшила мешочек, – добавила она.

– Ух ты! Покажи!

И Мари Тентен продемонстрировала ошеломленным и оцепеневшим от восхищения воинам мешочек с завязками из нового гризета размером с два мешочка для обычных шаров. Прочный мешочек, аккуратно сшитый, с двумя новыми тесемками, позволяющими так туго стянуть отверстие, что ничего оттуда не вывалится.

– Чертовски здорово! – рассудил Курносый, чьи глаза излучали благодарность, выразив таким образом верх восхищения. – Теперь мы в порядке!

– Скоро они выйдут? – спросила девочка, которой сообщили о том, в каком положении оказались ее брат и дружок.

– Через десять-пятнадцать минут, – подсчитал Крикун, взглянув на башню колокольни. – Подождешь?

– Нет, – ответила она, – боюсь, как бы меня не увидели с вами, а то скажут моей матери, что я «шкетка». Я ухожу, а брату скажите, чтобы тоже шел, как только появится.

– Да-да, скажем, будь спокойна.

– Я буду у дверей, – добавила она и побежала к дому.

В ожидании узников томительная партия продолжалась.

Действительно, через десять минут Лебрак и Тентен, исполненные отвращения к молодому колченогому и т. д. Мирабо, предстали перед игроками, покуда те, завершив игру, делили между собой шары.

Тентену передали слова Мари, и он, не теряя времени, воскликнул:

– Я побежал, эти чертовы пуговицы намяли мне ляжку, и, черт возьми, я все время боюсь потерять их!

– Сложишь их в мешочек и возвращайся, – попросил Курносый.

Тентен кивнул и галопом помчался за сестрой.

Он появился точно в тот момент, когда его отец выходил из конюшни, помахивая кнутом, чтобы выгнать скотину на водопой.

– Тебе что, делать нечего? Да? – произнес он, увидев, что мальчишка устраивается подле сестры, с подчеркнутым увлечением штопающей чулок.

– Ой, я уже выучил уроки, – отвечал сын.

– Ага! Так-так-так…

С этими смутными восклицаниями отец покинул их и погнался за Гриве, которая яростно чесала шею об изгородь Большого Кула.

– Назад, кляча! – надрывался он, молотя рукояткой кнута по ее влажным ноздрям.

Едва отец исчез за первым домом, Мари достала наконец знаменитый мешочек, а Тентен опустошил свои карманы и разложил на фартуке сестры все распиравшее их богатство.

И они принялись не спеша складывать в мешочек сначала пуговицы, потом застежки и пряжки, и набор иголок, заботливо вколотых в кусочек ткани, и, наконец, шнурки, резинку, обрывки тесьмы и веревки.

И еще осталось место на случай, если войско захватит новых пленных. Это и правда было здорово!

Затянув завязки, Тентен поднес наполненный мешочек к глазам, точно пьяница – свой стакан, и взвесил казну. Упоенный восторгом, он позабыл о наказаниях и невзгодах, уже выпавших на его долю казначея. Но тут «цок-цок-цок» сабо Крикуна, двойными ударами стучащих по земле, заставил его наклонить голову и взглянуть на дорогу.

Запыхавшийся Крикун с встревоженными глазами подбежал прямо к ним и воскликнул замогильным голосом:

– Береги пуговицы! Там твой папаша болтает с отцом Симоном! Как бы старая обезьяна не сказал ему, за что он тебя сегодня наказал, и твой отец не обыскал бы тебя. На всякий случай постарайся спрятать их. А я сматываюсь: вдруг он догадается, что я тебя предупредил, если меня увидит!

Поблизости уже слышались щелчки кнута отца Тентена. Крикун протиснулся между садовыми оградами и исчез, как тень. А Мари, не меньше мальчишек причастная к этой истории, очень вовремя приняла решение, столь же внезапное, сколь и правильное: она свернула свой фартук и крепко связала его концы за спиной, чтобы спереди получилось что-то вроде кармана, и запихала в этот тайник, под свое рукоделие, и мешочек, и пуговицы лонжевернской армии.

– Иди домой и прикинься, будто работаешь. А я останусь и буду штопать чулок.

Сделав вид, что она увлечена только своей работой, сестра Тентена все же украдкой посмотрела на отца и, увидев, какими глазами он оглядывает двор, чтобы убедиться, что его сын по-прежнему бездельничает на пороге, ничуть не усомнилась в том, что будет скандал.

Быки и коровы теснились, толкались, чтобы поскорее войти в стойло и попытаться, двигаясь вдоль ясель, ухватить часть жвачки, положенную для соседа, прежде чем съесть собственную порцию. Но крестьянин угрожающе хлопнул хлыстом, выражая таким образом свое желание не допускать этого ежедневного привычного воровства, и, надев на каждое животное железный ошейник, через смежную дверь прошел в кухню, не снимая почерневших от грязи и навозной жижи сабо. Здесь он обнаружил сына, с несвойственным тому тщанием и чрезмерным прилежанием занятого подготовкой к завтрашнему уроку по арифметике и как раз приступившего к определению вычитания.

«Вычитание – это действие, целью которого…» – бормотал он.

– Что это ты делаешь? – спросил отец.

– Учу арифметику на завтра.

– Но ты же сказал, что всё выучил!

– Про это я забыл.

– Про что – это?

– Про вычитание.

– Вычитание!.. Ишь ты! Но мне кажется, ты знаешь вычитание, маленький негодник!

И строго добавил:

– Ну-ка, подойди ко мне!

Насколько возможно изобразив удивление и непонимание, Тентен повиновался.

– Покажи-ка карманы! – приказал отец.

– Но я ничего не сделал, я ничего не брал! – запротестовал Тентен.

– Сказано тебе, покажи, что у тебя в карманах, черт побери! Да побыстрей!

– Вот проклятье, ничего!

И Тентен с достоинством несправедливо оклеветанной жертвы сунул руку в правый карман и вытащил оттуда заменяющий ему носовой платок обрывок грязной тряпки, зазубренный перочинный ножик с неработающей пружинкой, кусок тесьмы, шарик и огрызок угля, которым он чертил клетки, когда в шары играли на полу.

– Всё? – спросил отец.

Чтобы показать, что в кармане ничего не осталось, Тентен вывернул черную от грязи подкладку.

– Теперь другой!

Повторилась та же процедура: Тентен последовательно извлек обломок деревянной линейки, хлебную корку, огрызок яблока, сливовую косточку, ореховые скорлупки и круглый камешек (отличный снаряд для пращи).

– А пуговицы? – спросил отец.

Тут как раз домой вернулась мать Тентена. Услышав, что говорят о пуговицах, она дала волю своим инстинктам экономной хозяйки.

– Пуговицы? У меня нет!

– Пуговиц нет?

– Нет! Нет у меня пуговиц! Какие еще пуговицы?

– Да те, которые у тебя были сегодня днем!

– Днем? – повторил Тентен с рассеянным видом, словно пытаясь что-то припомнить.

– Не строй из себя дурака, черт возьми! – горячился отец. – Иначе отлуплю, чертов сопляк! Днем у тебя были пуговицы, потому что ты рассыпал целую горсть в классе. Учитель только что сказал, что у тебя ими были набиты карманы! Что ты сделал? Где ты их взял?

– Не было у меня пуговиц! Это не я, это… Лебрак хотел мне их продать за картинку.

– Вот ведь черт! – вмешалась мать. – Так вот почему у меня вечно ничего нет в коробке для рукоделия и в ящиках швейной машинки. Эта поганая маленькая свинья таскает их у меня! Покупай не покупай – никогда нет ни одной. Выше крыши наложи – всё потырят! А если они не берут то, что лежит здесь, они рвут всё, что на них, портят обувь, теряют кепки, сеют повсюду свои носовые платки, у них в башмаках вечно нет целых шнурков. О Господи! Иисус Христос! Дева Мария! Святой Иосиф! Что-то станется с этими сопляками! Но для чего им могут понадобиться эти пуговицы?

– Ах ты, хулиганье поганое! Вот я научу тебя порядку и бережливости. А коли слова ни на что не годятся, я дам тебе под зад ногой, чтобы запомнил науку. Сейчас ты у меня получишь! – громыхал отец Тентена.

И тут же, перейдя от слов к делу, он схватил своего отпрыска за руку и, развернув его перед собой, залепил парню пониже спины своими черными от грязи и навозной жижи сабо несколько печатей, гарантирующих, как ему казалось, скорейшее излечение от мании воровать пуговицы из материнской шкатулки.

Согласно принципам, пару дней назад сформулированным Лебраком, Тентен начал орать и вопить во всю мочь еще до того, как отец к нему прикоснулся, но еще громче и страшнее он завизжал, когда деревянные подошвы прошлись по его заду. Он испускал такие резкие вопли, что в кухню в слезах вбежала испуганная и взволнованная Мари, и даже пораженная мать умоляла супруга не колотить сына так сильно, полагая, что тот и впрямь терпит смертную муку. Или почти.

– Да я его совсем и не тронул, этого негодяя, – отвечал отец. – В другой раз научу его, как орать из-за ерунды. Я тебе дам копаться в ящиках матери! Если только я хоть раз обнаружу пуговицы у тебя в кармане!

– Таскать этот мешок отсюда в Вернуа и из Вернуа сюда каждый день. Туда и обратно? И что, не сражаться? Мне, одному из самых сильных, самых лучших солдат Лонжеверна?! Уж не смеешься ли ты случайно надо мной? – возразил Гранжибюс.

– Тентен – тоже хороший солдат, но он же согласился!

– Чтобы меня обокрали в школе или по пути домой! А ты не думаешь, что как-нибудь вечерком вельранцы подстерегут нас, а Нарсис забудет спустить Турка с цепи! А когда мы вообще не придем в школу, что вы будете делать тогда? Соображаешь?

– Можно прятать мешок в классе, прямо в парте, – предложил Було.

– Вот дурак! – усмехнулся Крикун. – Когда это ты будешь прятать их в классе? Пуговицы нужны нам как раз после четырех, дурень, а не во время уроков. Ты что, собираешься потом возвращаться, чтобы спрятать их? Ну-ка, расскажи, хитрец, как это!

– Нет! Нет! Все неправы. Так не пойдет, – размышлял Лебрак.

– А где Курносый и Гамбетт? – спросил какой-то малыш.

– Не суйся, – строго отвечал командир. – Они на своем месте, я – на своем. А ты, черт возьми, займись делом. Понял?

– Ой, я спросил, потому что, может, Курносый мог бы забрать мешок. К себе на дерево. Ему бы это никак не помешало…

– Нет и нет! – грозно повторил Лебрак. – Ни Курносый и никто другой. Я придумал. Просто надо найти тайник, чтобы спрятать там наше добро.

– Только не в деревне! Вдруг найдут!..

– Нет, – согласился главнокомандующий. – Местечко надо искать на берегу Соты, например наверху, в старых карьерах.

– Надо, чтобы это было сухое место, потому что, если иголки заржавеют, они уже не годятся. И потом нитка от сырости сгниет.

– Если бы еще можно было найти тайник для мечей, и для копий, и для палок! Мы вечно рискуем, что у нас их отберут.

– Вчера отец бросил мой меч в печку. А прежде сломал его, – простонал Було. – У меня остался только кусочек веревки от рукоятки, да и тот обгорел.

– Да, – заключил Тентен, – вот именно. Надо найти местечко, тайник, какую-нибудь дыру, чтобы сложить туда всё наше добро.

– А что, если построить хижину, – предложил Крикун, – такую, что будь здоров, где-нибудь в заброшенном укромном карьере. В некоторых и так уже есть совсем готовые большие пещеры. Доделаем их, построим стены, а для крыши найдем столбы и обрезки досок.

– Это было бы чертовски здорово, – подхватил Тентен, – настоящую хижину с постелями из сухих листьев, чтобы можно было отдохнуть, с очагом, чтобы разжечь огонь и устроить пир, когда у нас появятся монеты.

– Решено, – подтвердил Лебрак, – построим хижину на берегу Соты. Спрячем там казну, снаряды, пращи, запасем хороших камней. Смастерим «сидаловы», чтобы сидеть, кровати, чтобы лежать, стойки, чтобы хранить мечи, выведем трубу и будем собирать хворост для очага. Как же это будет здорово!

– Надо сразу же найти место, – поторопил Тентен, которому не терпелось как можно скорее определиться с судьбой своего мешочка.

– Нынче же вечером, да, нынче вечером поищем, – согласилась возбужденная компания.

– Если только вельранцы не придут, – уточнил Лебрак. – Правда, Курносый и Гамбетт кое-что для них готовят, чтобы они оставили нас в покое. Если получится, так и будет; если нет – ну что же, тогда выберем двоих, которые отправятся подыскивать наиболее подходящее место.

– А что делает Курносый? Ну скажи нам, Лебрак, – попросил Бакайе.

– Не говори, – шепнул Тентен, толкнув Лебрака локтем, чтобы припомнить ему о прежнем недоверии.

– Придет время – сам увидишь. Да я и сам не знаю. Когда нет войны или сражения, каждый свободен. Курносый делает что хочет, и я, и ты, и вообще все. У нас республика, так-то, черт побери, как говорит мой отец.

Уроки начались без Курносого и Гамбетта. Учитель, расспросив их товарищей о возможных причинах отсутствия, узнал от посвященных, что первый остался дома, чтобы помочь корове отелиться, а второй снова повел к козлу свою козу, которая отказывалась… ну, в общем, не давалась…

Отец Симон, как всегда, не стал настаивать на подробностях, на что шутники и рассчитывали. Поэтому каждый раз, если кто-нибудь прогуливал школу, они, чтобы придумать оправдание, никогда не упускали возможности невинно упомянуть незначительную и очень непристойную причину, точно зная, что отец Симон не допустит дополнительных пояснений.

Между тем Курносый и Гамбетт были очень далеки от забот о плодовитости своих коров или коз.

Курносый, как мы помним, в самом деле пообещал Тугелю, что захватит его; с тех пор он вынашивал планы мести и как раз сейчас приводил свой план в исполнение при помощи своего верного друга и сообщника Гамбетта.

Около семи утра они повидались с Лебраком, с которым договорились и которого посвятили во всё.

Придумав оправдание, оба покинули деревню. Прячась, чтобы никто их не увидел и не признал, они сначала вышли на дорогу к Соте и Большому Кустарнику, а потом оказались у вражеской опушки, в этот час свободной от своих обычных защитников.

Здесь, в нескольких шагах от крепостной стены, рос вяз Тугеля. Его прямой гладкий ствол был в течение нескольких последних недель отполирован штанами наблюдателя вельранцев. Развилка в ветвях, первые разветвления ствола начинались в нескольких саженях над головами лазальщиков. В три прыжка Курносый достиг ветки, зацепился предплечьями и встал сначала на колени, а потом и на ноги.

Забравшись наверх, он сориентировался. Задача была в том, чтобы определить, на какой развилке и на какой ветке устраивается его противник, чтобы случайно не сделать бессмысленной работы и не стать предметом насмешек неприятеля. И, разумеется, не уронить свой авторитет в глазах соратников.

Курносый посмотрел на Большой Кустарник, а потом с особым вниманием – на свой дуб, приблизительно вычисляя высоту, на которой находился наблюдательный пункт Тугеля. Затем он тщательно изучил царапины на ветках, чтобы определить места, куда противник ставит ноги. После чего по ступеням естественной лестницы этой воздушной тропы полез выше. Словно индеец, обнаруживший следы бледнолицего, он снизу доверху исследовал все ветки дерева и забрался даже выше вражеского поста, чтобы отличить ветки, примятые обувью Тугеля, от тех, куда его нога не ступала. Затем он точно определил развилку, откуда пращник метал в лонжевернскую армию свои смертоносные камни, удобно устроился рядом с ней, глянул вниз, чтобы оценить сальто, которое он предполагал заставить совершить своего недруга, и наконец вынул из кармана перочинный ножик.

Это был нож, двойной, как мышцы Тартарена{38}. Во всяком случае, его так называли, потому что кроме лезвия у него была небольшая пила с толстыми зубьями, плохо режущая и неудобная до невозможности.

При помощи этого примитивного орудия никогда не сомневающийся Курносый принялся подпиливать живую и крепкую ветку вяза, толщиной не меньше его ляжки. Нелегкая работа, которую к тому же предстояло проделать искусно, чтобы в роковой момент ничто не вызвало подозрений противника.

Чтобы пила не соскакивала, а на ветке не осталось слишком заметных царапин, Курносый спустился пониже и сжал коленями ствол, после чего сначала наметил лезвием ножа место разреза и проковырял тонкий желобок, куда хорошо вставлялась пила.

А уж потом принялся водить рукояткой взад-вперед, туда-сюда.

В это время на дерево влез Гамбетт и стал следить за операцией. Когда Курносый устал, сообщник сменил его. Через полчаса нож так нагрелся, что стало невозможно прикоснуться к лезвиям. Они чуть-чуть отдохнули и снова взялись за дело.

В течение двух часов они поочередно работали пилой. Под конец их пальцы онемели, ладони затекли, шеи ныли, усталые глаза слезились. Но их воодушевлял неутолимый пыл, и пила по-прежнему вгрызалась в дерево и глодала его, как безжалостная мышь.

Когда осталось пропилить всего полтора сантиметра, они сперва слегка, а потом уже как следует поднажали на ветку, чтобы проверить ее прочность.

– Еще чуть-чуть, – решил Курносый.

Гамбетт задумался.

«Надо, чтобы ветка была отдельно от ствола, – думал он. – Иначе он за нее уцепится и даже не испугается. Надо, чтобы она совсем сломалась».

И он предложил Курносому подпилить снизу, на толщину пальца, чтобы добиться полного разлома. Что они и сделали.

Снова сильно опершись на ветку, Курносый услышал обнадеживающий хруст.

– Еще капельку, – рассудил он. – Теперь хорошо. Он сможет подняться, и она не сломается. Но как только он начнет вертеться со своей пращой… Ха-ха-ха! Тут-то мы посмеемся!

И, сдув осыпавшиеся на ветки опилки, отполировав руками края трещины, чтобы загладить царапины на коре и сделать свою работу невидимой, они слезли с вяза Тугеля с чувством, что утро выдалось удачным.

– Мсье, – сказал Гамбетт учителю, явившись в класс без десяти час, – я пришел сказать, что отец сказал, чтобы я вам сказал, что не смог прийти утром в школу, потому что водил нашу козу…

– Ладно, ладно, я знаю, – прервал его отец Симон, не любивший, когда его ученики предавались подобным описаниям, ради которых все становились кружком в твердой уверенности, что какой-нибудь хитрец самым невинным тоном попросит дополнительных разъяснений. – Хорошо, хорошо! – ответил он приближающемуся с беретом в руке Курносому. – Идите побегайте, а потом я приглашу вас в класс.

А сам думал: «Не понимаю, как это родители настолько не заботятся о нравственности своих отпрысков, что допускают их к подобным зрелищам. Это же бешенство какое-то! Всякий раз, как в деревню приводят быка-производителя, все присутствуют при процедуре. Толпятся, всё видят, всё слышат. И родители позволяют. А потом ходят жаловаться, что их дети пишут девочкам любовные записочки».

Защитник нравственности стенал и сокрушался по такому пустяку!

Как будто акт любви не был на виду везде в природе! Не вешать же объявление, чтобы запретить мухам громоздиться друг на друга, петухам наскакивать на кур, запирать телок в духоте, обстреливать из ружей влюбленных воробьев, разрушать ласточкины гнезда, надевать набедренные повязки или трусы на кобелей и юбки на сук и никогда не отправлять маленьких подпасков сторожить отару, потому что барашки забывают о еде, когда от овцы исходит призывный запах и она окружена толпой поклонников!

Впрочем, ребятня придает этому привычному зрелищу гораздо меньше значения, чем можно предположить. Что их в нем занимает – так это движения, похожие на борьбу или напоминающие им, о чем свидетельствует рассказ Тижибюса, кишечные сокращения, следующие за приемом пищи.

– Он уселся, точно собирался гадить, – рассказывал младший Жибюс об их огромном Турке, когда тот покрывал сучку мэра, отогнав от нее всех своих соперников. – До чего же было смешно! Он так скрючился, чтобы у него получилось, что оказался почти на ее задних коленках, и видна была только спина, как у орланского горбуна. И вот, после того как он достаточно потолкался, сжимая ее своими передними лапами, ага, так вот, он выпрямился и потом, старики, никак не мог оттуда вылезти. Они как будто сцепились, и Фолетт, она же маленькая, оказалась кверху задом, так что ее задние лапы не доставали до земли. Тут из нашего дома вышел городской голова: «Разлейте их водой! Разлейте водой!»

Бог ты мой, как же он орал! Но сучка скулила, а Турок, который гораздо сильнее, тащил ее за зад, так что все его… причиндалы были вывернуты.

Знаете, думаю, Турку было дико больно. Когда их смогли расцепить, оно у него было красное, и он лизал свой прибор целых полчаса.

А потом Нарсис и говорит: «Ах, господин мэр, думаю, она держала его на все свои четыре су, ваша Фолетт!..» И он ушел, проклиная все к чертовой матери!

Вскоре лонжевернцы уже во все глаза следили за движениями вражеского верхолаза, пока тот карабкался к своему наблюдательному посту на вершине стоящего у опушки вяза.

Они всё смотрели и смотрели, порой протирая усталые глаза, и не видели совсем ничего особенного – ну да, вообще ничего! Тугель, как всегда, устроился на ветке, пересчитал противников, потом схватил пращу и принялся добросовестно пулять во врагов, которых мог различить.

Но когда вольный стрелок совершил особенно резкое движение, пытаясь увернуться от снаряда Курносого, которому надоело, что ничего не происходит, воздух разорвал громкий и не обещающий ничего хорошего треск. Толстая ветка, на которую взобрался вельранец, внезапно переломилась, и он вместе с ней рухнул на находящихся внизу солдат. Воздушный часовой изо всех сил пытался уцепиться за другие ветки, но, стукаясь и ударяясь то тут, то там о нижние суки, которые, в свою очередь, отталкивали его или предательски уклонялись, он приземлился неизвестно как. Однако точно гораздо быстрее, чем влез наверх.

– Ой-ой-ой! Ах! Ох! Ай, моя нога! Голова! Рука!

На эти стоны из Большого Куста отозвался взрыв гомерического хохота.

– Эй ты, видишь, вот и опять я тебя сделал! – издевательски выкрикнул Курносый. – Будешь знать, как хитрить и угрожать другим. Я тебя проучу, грязный невежа, как целиться в меня из пращи! Случайно витрину не разбил? Нет?! Крепкая у тебя башка!

– Трусы! Гады! Мерзавцы! – отвечали уцелевшие бойцы вельранской армии. – Вы нам за это заплатите, разбойники! Да-да, вы нам заплатите!

– Ага, сейчас! – бросил Лебрак и обратился к своим: – Эй, а что, если дать небольшой залп?

– Давайте! – поддержали все.

И свист снарядов сорока пяти лонжевернцев дал понять и так уже беспорядочно отступающему неприятелю, что ему стоит поскорее убраться, чтобы вновь не испытать позорище катастрофической конфискации пуговиц.

Укрепленный лагерь вельранцев опустел в мгновение ока. Раненые чудесным образом обрели способность передвигаться на своих двоих. Даже Тугель, больше испугавшийся, нежели пострадавший; он дешево отделался царапинами на руках, синяками на бедрах и ягодицах и заплывшим глазом.

– Теперь нам хотя бы будет поспокойней! – констатировал Лебрак через несколько минут. – Пошли искать, где строить хижину.

Вся армия собралась вокруг Курносого; он уже слез с дерева, чтобы на время принять мешочек, сшитый Мари Тентен и содержащий уже дважды спасенную и куда более драгоценную, чем прежде, казну армии Лонжеверна.

Мальчишки углубились в чащу Большого Кустарника, чтобы незамеченными добраться до обнаруженного Курносым убежища, «комнаты совещаний», как окрестил его Крикун. А затем решили небольшими группами разойтись на поиски места, которое среди многих других, пригодных для использования, покажется самым благоприятным и наиболее соответствующим требованиям времени и цели.

Стихийно организовались пять или шесть отрядов – каждый под руководством бывалого солдата – и незамедлительно рассеялись по старым заброшенным карьерам, чтобы исследовать, искать, шарить, спорить, рассуждать, перекликаться.

Не стоило ни слишком приближаться к дороге, ни слишком удаляться от Большого Кустарника. Также необходимо было обеспечить войску хорошо замаскированный путь к отступлению, чтобы оно имело возможность, не подвергаясь опасности, вернуться из лагеря в крепость.

Место обнаружил Крикун – в самом сердце лабиринта, оставшегося от карьеров. Это была старая выработка в виде небольшой пещеры, естественное укрытие – укрепить его, закрыть и сделать невидимым для непосвященных ничего не стоило.

Крикун условным сигналом подозвал Лебрака, Курносого и всех остальных, и вскоре они собрались перед только что вновь обнаруженной их товарищем пещерой. Вновь обнаруженной – потому что, черт возьми, все ее уже знали. Как же они-то сами не вспомнили?!

Вот ведь этот Крикун со своим собачьим нюхом! Он-то сразу о ней вспомнил! Раз двадцать они уже проходили мимо во время набегов на здешние места, когда искали гнезда дроздов, спелые орехи, подмерзшие ягоды терна или схваченные морозом плоды шиповника.

Предыдущие карьеры составляли нечто вроде ухабистой дороги, которая заканчивалась подобием перекрестка или насыпной земляной площадки, окаймленной с верхней стороны идущим до самой Тёре леском. Снизу она поросла кустарником, где в лесосеке позади Большого Кустарника, пересекая дорогу, сплетались звериные тропки.

Войско в полном составе проникло в пещеру. На самом деле она была не глубокой, но имела продолжение, вернее, преддверие в виде каменного коридора. Так что не было ничего проще, чем увеличить естественные размеры убежища, соорудив над двумя расположенными в нескольких метрах одна от другой скальными стенками крышу из ветвей и листьев. В остальном пещера была превосходно защищена со всех сторон, кроме входа, и окружена плотной завесой деревьев и кустарников.

Они сузят проход, построив прочную толстую стенку из прекрасных плоских камней, которых тут навалом, и внутри будут как у себя дома. Закончив наружную отделку, примутся за внутреннюю.

Тут-то во всей полноте и проявились созидательные инстинкты Большого Лебрака. Он задумывал, поручал, распределял работу с поразительной уверенностью и непререкаемой логикой.

– Начиная с сегодняшнего вечера надо собирать все куски досок, которые нам попадутся, дранку, колышки, старые гвозди, куски железа.

Одному солдату он поручил найти молоток, другому – плоскогубцы, третьему – зубило каменщика. Сам он принесет кирку, Курносый – кривой садовый нож, Тентен – рулетку (в футах и дюймах), и каждый – это обязательно – должен будет стащить у отца из ящика со старыми железяками хотя бы пять гвоздей, лучше большого размера, и подготовиться к самым безотлагательным потребностям строительства, прежде всего – возведению крыши.

Вот, собственно, и всё, что они могли сделать в этот вечер. В действительности самым необходимым из материалов были большие жерди и доски. Впрочем, лес изобиловал толстыми прямыми стволами ореха, которые прекрасно могли их заменить. Лебрак уже давно научился ставить заборы, чтобы отгораживать пастбища, да и все в его войске умели плести изгороди. Что же касается камней, то «где наша не пропадала!» – твердил он.

– Главное, не забудьте о гвоздях, – повторил он.

– Мешок оставляем здесь? – спросил Тентен.

– Ну конечно, – отвечал Крикун. – Сейчас сразу же построим в глубине небольшой ларь из камней и положим его туда: там сухо и безопасно. Никому не придет в голову искать его здесь.

Лебрак выбрал большой плоский камень, положил его горизонтально возле скалистой стенки. Из четырех других, более крупных, возвел четыре перегородки, опустил в середину военную казну, накрыл всё еще одним плоским камнем и в беспорядке разбросал вокруг несколько мелких камешков, чтобы сделать геометрическую форму своего тайника не столь очевидной на тот, хотя и маловероятный, случай, если нежданный гость заинтересуется этим каменным сооружением.

Затем довольная ватага медленно направилась в деревню. По дороге они строили тысячи планов. Каждый выражал готовность к домашним кражам, самой тяжелой работе, самым серьезным жертвам.

Они воплотят свое желание; здесь в каждом проявится его личность – в этом действии, рассчитанном не для кого-либо, но только для самих себя. Они построят укрытие, дворец, крепость, храм, пантеон, где будут как дома и куда не сунут носа главные специалисты обломать их планы: родители, школьный учитель и кюре; здесь они смогут совершенно спокойно делать то, что им запрещают в церкви, в школе и в семье, – дурачиться, ходить босиком, или без пиджака, или нагишом; разжигать костер, печь картошку, покуривать, а главное – прятать пуговицы и оружие.

– Сделаем камин, – сказал Тентен.

– Постели из мха и листьев, – добавил Курносый.

– И скамьи, и кресла, – перещеголял всех Гранжибюс.

– Главное, тащите всё, что можете, особенно доски и гвозди, – посоветовал командир, – постарайтесь принести свою добычу к стене или за придорожную изгородь у Соты. Завтра, идя на работу, мы всё заберем.

В тот вечер они долго не могли уснуть. Дворец, крепость, храм, хижина не покидали их возбужденного воображения. Их мысли витали, головы гудели, глаза вглядывались в темноту, руки нервно подрагивали, ноги подергивались, пальцы рук и ног шевелились. Как не терпелось им дождаться, когда вылупится заря нового дня, чтобы приступить к их великому делу!

В то утро их не надо было будить; задолго до утренней похлебки они уже рыскали в конюшне, в амбаре, в кухне, в сарае, чтобы припрятать обрезки досок и железяки, которым предстояло увеличить их общую казну.

Отцовские ящики с гвоздями подверглись яростной атаке. Каждый старался отличиться и показать, на что он способен, так что в тот вечер Лебрак получил не две сотни, на которые рассчитывал, а целых пятьсот восемьдесят три гвоздя! Весь день от деревни к Большой Липе туда-сюда сновали таинственно озабоченные мальчишки. Они тяжело ступали в своих раздувшихся куртках и в негнущихся штанах, пряча под одеждой разнообразные предметы, которые было бы весьма нежелательно демонстрировать прохожим.

А под вечер медленно, очень медленно, вышагивая по дороге над Сотой, на перекресток у Большой Липы пришел Лебрак. Его левая нога совсем не сгибалась, казалось, будто он хромает.

– Ты ударился? – встревожился Тентен.

– Упал, что ли? – подхватил Крикун.

Генерал улыбнулся таинственной улыбкой то ли Кожаного Чулка[30], то ли кого-то еще, – эта улыбка словно говорила людям: «Не ваше дело!»

И всё так же продолжал ковылять, пока друзья совсем не скрылись за живой изгородью дороги над Сотой. Тогда он остановился, расстегнул брюки и вытащил ручную кирку, которую пообещал принести. Это ее засунутая в штанину рукоятка делала походку командира такой напряженной, прихрамывающей и неуклюжей. Достав тесло, Лебрак застегнулся и, чтобы доказать друзьям, что он столь же бодр и подвижен, как любой из них, потрясая киркой, пустился посреди круга в некое подобие «танца со скальпом», который был бы вполне уместен в какой-нибудь главе «Последнего из могикан» или «Зверобоя»[31].

Все были обеспечены орудиями труда; следовало приниматься за работу. Тем не менее на дуб Курносого влезли двое часовых, чтобы предупредить маленькое войско в том случае, если банда Ацтека заявится нанести удар по лагерю лонжевернцев. Затем солдаты разделились на бригады.

– Я буду плотником, – объявил Лебрак.

– А я – бригадиром каменщиков, – сказал Курносый. – Мы с Гранжибюсом будем ложить камни, а остальные будут выбирать и передавать их нам.

Бригада Лебрака прежде всего должна была найти столбы и жерди, необходимые для возведения крыши. Генерал своей киркой разрубит их на куски нужных размеров, а затем, когда стена Курносого будет готова, они соединят их перекрытием.

Другие займутся изготовлением плетеных изгородей – потом они будут расположены поверху первой постройки, в виде обрешетки, чтобы наподобие дранки поддерживать черепицу. На эту обрешетку, сделанную словно на заказ, можно будет набросать обильный слой сухих листьев, а прижимать их, поскольку следовало предвидеть сильные порывы ветра, будет решетка из палок.

Тщательно пересчитанные гвозди из казны присовокупились к пуговицам в мешочке. И все принялись за работу.

Ни кельты, бросавшие вызов громам градом стрел, ни славные труженики века соборов, вырезавшие в камне свои мечты, ни призванные Дантоном волонтеры великой Революции{39}, ни люди сорок восьмого года, посадившие дерево Свободы{40}, – никто никогда не брался за свое дело со столь радостным и необузданным рвением, как сорок пять солдат Лебрака, принявшиеся возводить в заброшенном карьере среди прибрежных лесов Соты общий дом своей мечты и надежды.

Идеи били, как горные водопады, кучи строительного материала росли на глазах. Курносый складывал камни; Лебрак, выдыхая мощное «хах!», могучими ударами рубил, а потом распиливал толстые ветви; было решено, что гораздо практичнее, чем отыскивать среди молодой лесной поросли будущие балки, стащить из «поленниц» вырубленных в лесосеке стволов штук сорок толстых жердей, которые без колебаний были украдены двумя десятками добровольцев.

Пока одна бригада срезала ветки, а другая плела решетку, он, с топором или молотком в руках, вытесывал, углублял, укреплял внутреннюю часть крыши.

Чтобы как следует закрепить опоры, Лебрак приказал вкопать столбы в землю. По его замыслу, основания столбов в земляных углублениях должны быть плотно обложены камнями, призванными не только удерживать их на месте, но и защитить от влажности. Проделав все это, он в общих чертах установил каркас и соединил его при помощи гвоздей, прежде чем зафиксировать столбы в выдолбленных Тентеном пазах.

Ах, до чего же крепкая конструкция получалась! Он проверил ее, установив сооружение на четырех больших камнях, и прошелся сверху, попрыгал, поплясал – ничто не сдвинулось, не дрогнуло, не хрустнуло! Честное слово, отличная работа!

И до самой ночи, до полной темноты, даже после ухода основной части армии, он оставался там с Курносым, Крикуном и Тентеном, чтобы привести всё в порядок и всё предусмотреть.

Завтра они установят крышу, привяжут к ней букет, черт возьми, как это делают настоящие строители, когда стройка завершена и они окропляют новое здание. Только вот жаль, нет у них бутылки-другой, чтобы достойно отпраздновать это событие.

– Пошли уже, – наконец предложил Тентен.

И через «комнату для совещаний» они отправились в низину Соты к карьеру Пепьо.

– Эй, Курносый, ты мне так и не рассказал, как тебе удалось обнаружить это местечко! – напомнил генерал.

– Ха-ха! – начал тот. – А вот как! Нынче летом мы с дочкой Жан-Клода Титиной гуляли по полям. С нами был пастух крестного, знаешь, тот, из Левирона, который еще все время моргает. И еще двое Ронфу с Побережья, они сейчас работают у хозяина подпасками. И вот мы подумали: а что, если поиграть, как будто мы служим мессу? Подпасок крестного захотел быть кюре. Он снял рубаху и надел ее поверх одежды, чтобы было похоже на стихарь. Из камней и скамейки соорудили алтарь. Братья Ронфу были служками, но они не захотели надевать рубахи поверх штанов. Сказали: потому что рубахи у них рваные, а я зуб даю, что это потому, что они в штаны нагадили. Короче, подпасок обвенчал нас с Титиной.

– Так у тебя ж кольца не было, чтобы ей надеть на палец?

– Я ей надел обрывок тесемки.

– А венец?

– Сплели из жимолости.

– Ух ты!

– Ну да, к тому же у него был молитвенник, он сказал «Dominus vobiscum, oremus»[32], получай по заслугам, «secundum secula»[33], а уж кривлялся-то, кривлялся этот священник! А потом: «Ite, Missa est» – ступайте с миром, дети мои! И тогда мы с Титиной вдвоем пошли, а им сказали не ходить, потому что у нас будет первая брачная ночь. И что их не касается, надолго ли мы. И что завтра устроим мессу в память о почивших родственниках. Мы отвалили через кусты и прямо-таки наткнулись на этот карьер. И тогда мы улеглись на камни.

– А что дальше?

– А дальше я ее поцеловал, вот что!

– И всё? И ты не засунул палец в…

– Знаешь, дружище, чтобы она увлажнилась, слишком грязно. И потом: а что бы подумала Тави?

– Верно, женщины – это грязь!

– Это еще ничего, когда они маленькие, а вот когда они становятся большими, у них в панталонах какой только дряни нет…

– Тьфу! – сплюнул Тентен. – Меня сейчас стошнит.

– Побежали! – прервал их Лебрак. – Часы на башне пробили половину седьмого! Нас поймают!

И на этой женоненавистнической ноте они разошлись по домам.

Все закричали:

– Ур-ра!

– Да здравствует хижина!

– Слава нам!

– Слава Лонжеверну!

– В задницу вельранцев! Мы победим!

– Они ничтожества!

Когда восторги немного утихли, солдаты принялись за уборку жилища.

Неподходящие камни были вынуты и заменены другими. Каждый получил задание. Лебрак распределял роли и руководил работами, сам вкалывая за четверых.

– Вот тут, в глубине, спрячем казну и оружие; слева, в уголке, огороженном досками, напротив очага, сложим удобную мягкую лежанку из листьев и мха для раненых и утомленных, а рядом – несколько мест для сидения. С другой стороны, по бокам очага, каменные скамьи и сиденья; и проход посередине.

Каждому захотелось иметь свой камень и свое постоянное место на скамейке. Чтобы на эту тему больше не возникало никаких споров, зацикленный на вопросах старшинства Крикун пометил каменные сиденья углем, а скамейки – мелом. Место Лебрака было в глубине, перед казной и рогатинами.

Позади генеральского камня между двумя стенами закрепили утыканную гвоздями жердь. На ней каждый боец тоже получил свой помеченный гвоздь, чтобы вешать на него меч и прислонять копье или палку. Как видно, лонжевернцы были приверженцами строгой дисциплины и умели ей подчиняться.

Курносый соорудил очаг, положив на землю огромный плоский камень, якобы базальт; позади камня и по бокам он возвел три невысокие стенки, потом накрыл две боковые стенки другим плоским камнем, так, чтобы сзади, точно под устроенным в крыше отверстием, находилось заменяющее вытяжку открытое пространство.

Что же касается мешка, то Лебрак положил его в самую глубину, словно священный ковчег в скальную скинию, и торжественно замуровал до того времени, когда у них появится необходимость прибегнуть к нему.

Но прежде чем положить мешок в этот тайник, Лебрак в последний раз дал присутствующим возможность им полюбоваться, сверил его содержание с книгами Тентена, тщательно пересчитал все предметы, позволил всем желающим потрогать и пощупать их и, священнодействуя, словно жрец, убрал сокровище в каменный алтарь.

– Здесь не хватает картинок, – прищурившись, заметил Крикун, в котором проснулся определенный эстетический вкус.

У него в кармане лежало дешевенькое зеркальце, он пожертвовал его на общие нужды, поставив на каменный карниз. Так в хижине появилось первое украшение.

И, пока одни готовили постели и строили сиденья, другие отправились в лесосеку за опавшими листьями и валежником.

Поскольку завалить хижину таким количеством топлива они не могли, немедленно было решено построить по соседству невысокий и достаточно просторный сарай, чтобы хранить в нем необходимые запасы дров. В десяти шагах от их убежища, под скалой, они быстро возвели три стены, оставив свободным отверстие с северной стороны. Там можно было разместить больше двух стеров древесины[34]. Мальчишки сложили три разные кучи дров – толстые, средние и тонкие. Теперь они были готовы к холодам.

На следующий день строительство было завершено. Лебрак притащил иллюстрированные приложения к «Маленькому парижанину» и «Маленькой газете», Крикун – старые календари, остальные – разные картинки: президент Феликс Фор{42} самодовольно и глуповато разглядывал иллюстрации из книжки про Синюю Бороду, обобранная рантьерша оказалась напротив самоубийства лошади, перескакивающей через парапет, а старый Гамбетта, обнаруженный – надо ли говорить? – Гамбеттом, как-то странно не сводил своего единственного глаза{43} с хорошенькой полуобнаженной девушки с сигаретой. Как гласила надпись на плакате, она курила только «Нил» или «Ризла плюс», если только это были не сигареты «Жоб»[35].

Стало красиво и радостно. Грубые цвета гармонировали с дикостью здешней обстановки, в которой бледноватая, да к тому же такая далекая Джоконда показалась бы совершенно неуместной.

Украденная из школы старая метла, выбранная из тех, которыми больше не пользовались в классе, нашла здесь применение и гордо вытянула в углу свою почерневшую от грязных детских ладошек палку.

И наконец, раз уж остались доски, их сколотили и смастерили столешницу. Четыре колышка, вбитых в землю перед сиденьем Лебрака и укрепленных при помощи мелких камней, стали ножками. Гвозди соединили столешницу с этими подпорками, и у столяров получилось нечто, что, возможно, не отличалось особым изяществом, зато крепко держалось, как и всё, что они сделали здесь своими руками.

А чем же в это время занимались вельранцы?

Часовые в лагере посреди Большого Кустарника сменялись ежедневно, но ни разу наблюдателям не пришлось троекратным условным свистом предупреждать о неприятельской атаке.

А они всё-таки явились, эти мужланы. Правда, не в первый день, а во второй.

Да, на второй день в поле зрения Тижибюса, командира дозорных, оказалась какая-то группа солдат противника. Дозорные внимательно приглядывались к действиям и передвижениям этих олухов, но те таинственным образом исчезли. На следующий день снова появились два или три вельранских солдата: тупо встав на опушке, они принялись неотрывно глазеть на лонжевернских часовых.

В лагере Ацтека происходило что-то странное! Поражение главнокомандующего и падение Тугеля, похоже, вовсе не охладили их воинственный пыл. Интересно, что они задумали? И часовые размышляли и фантазировали – а что еще им было делать? Что касается Лебрака, то он был слишком рад передышке, которую подарил им неприятель, и вовсе не хотел озаботиться или поинтересоваться тем, как тот проводит время, обычно отданное войне.

Однако на четвертый день, когда лонжевернцы разрабатывали самый короткий маршрут, чтобы незамеченными пробраться от хижины к опушке Большого Кустарника, связной, отправленный командиром разведчиков, сообщил им, что вражеские наблюдатели только что прокричали угрозы, в серьезности которых можно не сомневаться.

Очевидно, основной состав их армии тоже чем-то занят в другом месте; может, и они тоже соорудили себе берлогу, укрепили свои позиции, устроили западни в окопах, как знать… Самым логичным предположением оставалось строительство хижины. Но кто же мог подать им такую мысль? Хотя идеи самым таинственным образом носятся в воздухе. Очевидно одно: они что-то там готовят… Иначе как объяснить, почему они не набросились на стражей Большого Кустарника?

Что же, посмотрим.

Прошла неделя. Обитатели крепости запаслись украденной картошкой, старыми, хорошо отмытыми и начищенными кастрюлями и держались настороже. Они ждали. Потому что, невзирая на предложение Гранжибюса, никто не захотел взять на себя опасную разведку в самой гуще неприятельского леса.

Наконец в воскресенье после обеда обе армии в полном составе обменялись несчетными оскорблениями и камнями. С той и другой стороны отмечалось удвоение азарта и непреклонного высокомерия, которые придают лишь сильная организация и полная уверенность в себе. Понедельник обещал быть жарким.

– Давайте сделаем домашнее задание как следует, – посоветовал Лебрак. – Ни в коем случае нельзя, чтобы кого-то оставили завтра после уроков. Будет знатная драка.

И действительно, никогда еще уроки не отскакивали так от зубов учеников, как в тот понедельник, к величайшему изумлению преподавателя, чьи педагогические предрассудки были полностью опровергнуты этим неожиданным переходом от лени к прилежанию, и от мечтательности к вниманию. Вот и стройте после этого теории на так называемом фактическом опыте, когда подлинные причины, глубинные мотивы так же скрыты, как лицо Изиды под ее каменным покрывалом{44}.

Но дело приобретало опасный оборот.

Уцепившись за первую ветку, чтобы закрепиться, Курносый сразу свалился со своего дуба. К счастью, с небольшой высоты, да к тому же на ноги. Это была месть Тугеля: такого следовало ожидать, но он думал, что вельранец тоже покусится на ветку с его «засидкой». Тем не менее, поднявшись, он, прежде чем устроиться, тщательно проверил крепость каждой из ветвей. Впрочем, скоро он слезет, чтобы принять участие в атаке и в рукопашной. И если ему удастся захватить Тугеля, он непременно заставит его заплатить за эту маленькую шутку.

В остальном сражение было честным.

Когда каждая враждующая сторона исчерпала свой запас камней, воины обеих армий начали решительно сходиться, чтобы биться по совести с оружием в руках.

Вельранцы построились клином, лонжевернцы – тремя небольшими отрядами: Лебрак в центре, на правом фланге Курносый, на левом – Гранжибюс.

Не проронив ни слова, они сходились медленным шагом, как коты, подстерегающие друг друга, – брови нахмурены, глаза горят, лбы наморщены, зубы сжаты, кулаки готовы к бою; один поднимает дубину, другой – деревянную саблю, третий целится копьем.

Расстояние между ними уменьшалось, шаги постепенно ускорялись. Три лонжевернских отряда сошлись с построившейся клином армией вельранцев.

И когда оба военачальника оказались буквально нос к носу, в двух шагах один от другого, они остановились. Обе армии были неподвижны, но это была неподвижность воды, которая вот-вот закипит. Ряды ощетинились страшным оружием. В каждом солдате глухо ворочался гнев, глаза испускали молнии, кулаки в ярости сжимались, губы дрожали.

Кто бросится первым – Ацтек или Лебрак? Чувствовалось, что любое движение, любой звук выпустит на свободу ярость, освободит гнев, растревожит эти силы. Но никакого движения не происходило, никакой крик не раздавался, и над обеими армиями нависла огромная, мрачная, ничем не прерываемая тишина.

Кар-р! Кар-р! Кар-р! Возвращаясь в лес, над полем боя с удивленным карканьем пролетела стая ворон.

И тут началось.

Какой-то не имеющий названия рев вырвался из горла Лебрака, ужасающий крик слетел с губ Ацтека, и обе враждующие стороны неумолимо рванулись вперед.

Невозможно было различить хоть что-нибудь. Армии вонзились одна в другую: клин вельранцев – в отряд Лебрака, фланги Курносого и Гранжибюса – во фланги вражеской армии. Дубины оказались лишними. Враги сцепились, душили друг друга, раздирали, царапались, избивали, кусали, вырывали клочья волос. Рукава курток и рубашек болтались на запястьях, а грудные клетки под ударами кулаков отдавались громким звуком, как барабаны. Носы кровоточили, глаза слезились.

Сражение продолжалось под бессвязные звуки и шум прерывистого дыхания: слышно было лишь рычание, завывание, хриплые нечленораздельные выкрики: «Хах! Ух! Бац! Трах! Падаль!» Они сливались с приглушенными стонами: «Ох! Ой! Ай!..» Все вперемешку.

Это было сплошное гигантское ревущее месиво задов и голов, ощетинившееся сплетенными и вырывающимися на свободу руками и ногами. Вся эта масса то откатывалась, то снова возвращалась, и сосредоточивалась, и растекалась, чтобы начать все сначала.

Победа будет за тем, кто сильнее. Кто более жесток. И еще неизвестно, улыбнется ли она Лебраку и его армии.

Те, кому досталось больше других, отползали в сторону. Кто-то внезапным ударом разбил нос Було, и тот побежал в гущу Большого Кустарника, стараясь по возможности унять кровь. А у вельранцев многие бросились врассыпную: Татти, Писфруа-Зануда, Лато́п-Крот, Бусбо́ и семь-восемь других улепетывали без оглядки – кто на одной ноге, кто с подвязанной рукой или с разбитой в хлам физиономией. И еще кто-то следом, и еще парочка. Так что уцелевшие, видя, что их становится всё меньше, и практически уверенные в своем поражении, тоже стали искать спасения в бегстве, однако не столь стремительном. Поэтому Тугель, Миг-Луна и еще четверо вельранцев были схвачены, связаны и при помощи ударов под зад приведены в лагерь Большого Кустарника.

Да, это был воистину великий день!

Предупрежденная заранее Мари уже была в хижине. Гамбетт привел туда Було на перевязку. Сам он взял кастрюлю, быстренько сбегал к ближайшему источнику и набрал свежей воды, чтобы вымыть поврежденную сопатку своему отважному соратнику. А в это время победители лишали пленных разнообразных предметов, отягощавших их карманы, и безжалостно срезали пуговицы.

Черед пришел каждому. Самым большим почетом в тот вечер пользовался Тугель. Курносый особенно тщательно позаботился о нем, не позабыл конфисковать у него пращу и заставил красоваться перед всеми с голым задом до конца процедуры.

Четверо других, которых прежде еще не ловили, в свою очередь были молча и хладнокровно обобраны без излишней жестокости.

Напоследок оставили Мига-Луну. На сладкое, как они говорили. Не он ли недавно вероломно напал на генерала, после того как подло заставил его споткнуться! Да, именно этот нытик, этот хлюпик, этот зануда осмелился отлупить палкой по ягодицам безоружного воина, который не мог бежать. Полагалось отплатить тем же. Однако он распространял специфический запах, невыносимый, отвратительный, который, несмотря на закалку, заставил исполнителей великих дел Лонжеверна заткнуть носы.

Этот гад портил воздух, как бык! Что он себе только позволяет!

Миг-Луна что-то бессвязно бормотал, хныкал и распускал нюни, его горло содрогалось от всхлипываний. Но когда пуговицы были срезаны и штаны упали на пол, все увидели источник вони и поняли, почему запах оказался столь устойчивым. Бедолага наделал в штаны, и его тощие обгаженные ягодицы распространяли повсюду резкий ужасный запах. Так что, поступив великодушно, главнокомандующий отказался от карающих ударов прутом и выпроводил своего пленника, как и других, без дополнительного ущерба, радуясь в глубине души и ликуя по поводу этой естественной кары, которой по собственной трусости подвергся самый грязный воин, какого только могли иметь вельранцы в своей армии ничтожеств и трусов.

– Да! Да! Да! Браво! Браво! Правильно! – вскричали, взвыли, взревели сорок глоток. – Правильно! Да здравствует праздник! Да здравствует гулянка!

– А теперь – в хижину! – продолжал командир. – Тентен, дай-ка мне свой берет. Я положу в него нашу добычу, чтобы добавить ее в копилку. Там больше никого? – спросил он, указывая на опушку вельранского леса.

Чтобы проверить, Курносый залез на дуб.

– Еще бы, – заметил он, внимательно осмотрев местность, – да после такого поражения они разбежались, как зайцы.

В хижине лонжевернская армия встретилась с Було, Гамбеттом и собиравшейся уходить Мари. У потерявшего много крови раненого нос посинел и стал похож на крупную картофелину. Но он не ныл: он думал о том, сколько клочьев волос он выдрал собственными руками и сколько ударов кулаком раздал по справедливости направо и налево.

Договорились, что скажут, будто он бежал, споткнулся и упал на деревянный шар во время игры. И не успел выставить вперед руки, чтобы не удариться лицом.

К четвергу он будет здоров и сможет кутить вместе со всеми. А раз он в данном случае пострадал больше всех, при разделе имущества получит за это натурой.

На следующий день, собрав деньги, Лебрак и Тентен обсудили с товарищами, как их следует потратить.

Посыпались предложения.

– На шоколадки.

Все были согласны на такую покупку.

– Давайте посчитаем, – возразил Крикун. – Плитка из десяти полосок стоит восемь су. Каждому нужен довольно большой кусок. В трех плитках тридцать полосок. Получается каждому чуть больше половинки. Да, – сказал он, подсчитав, – ровно две трети полоски каждому. От сорока пяти монет останется двадцать одна.

– А что мы на них купим?

– Пирожных!

– Печенья!

– Конфет!

– Сардины!

– У нас всего двадцать одно су, – напомнил Лебрак.

– Надо купить сардин, – настаивал Тентен. – Сардины – это вкусно. Да, Страхоглазый, ты даже не знаешь, что это такое! Да, старик, это такие маленькие жареные рыбки без головы в жестяной банке. Знаешь, это ужасно вкусно! Правда, мы редко их покупаем, потому что дорого. Может, купим себе баночку, хотите? В банке бывает десять, двенадцать, иногда даже тринадцать рыбок. Разделим.

– О да, – добавил Тижибюс. – Там еще масло, друзья мои. До чего же я люблю сардиновое масло! Когда мои их покупают, я вылизываю банки. Это не то, что масло для салата…

Покупку банки сардин за одиннадцать су одобрили с восторгом.

В их распоряжении осталось десять су.

Обратив на это внимание присутствующих, Крикун счел нужным высказать следующее мнение:

– Хорошо было бы купить что-то на одно су, что легко делится на много частей.

Были предложены конфеты: маленькие круглые конфетки и еще лакричные палочки, которые так приятно сосать и жевать на уроке, спрятавшись за поднятую крышку парты.

– Тогда разделим: пять су на конфетки и пять – на лакричные палочки. Значит, с этим уладили. Но, сами знаете, это не всё. Придется стащить из погреба яблок и груш, а еще мы будем печь картошку. А Курносый сделает сигары из клематиса.

– И надо что-то выпить, – заявил Гранжибюс.

– Может, достанем вина?

– И немного водки?

– Из черной смородины?

– Сиропа, что ли?

– Гранатину?[38]

– Это очень трудно!

– Я знаю, где у нас на чердаке есть бутыль крепкого, – сказал Лебрак. – Если бы можно было оттуда отлить бутылочку… Не дрейфь, будет у нас вино, а то!

– А еще у нас нет стаканов.

– Хоть бы вода в чем-то была!

– Там у нас есть кастрюли!

– Они не такие уж большие!

– Если бы найти бочонок или хотя бы старую лейку!

– Лейку! В школе есть одна старая, в колидоре, может, стащим? Правда, она пыльная и дырявая. Но это не проблема: вставим в дырку колышек, а жесть почистим песком! Идет?

– Да, – одобрил Лебрак, – отличная идея. Сегодня вечером я с четырех дежурю. Так что припрячу ее возле стены во дворе, когда пойду выбрасывать мусор. А когда стемнеет, вернусь, чтобы забрать ее, и пока что спрячу в пещере у Липы. А завтра заберем. С покупками поступим так: я куплю одну плитку шоколада, Гранжибюс – другую, а Тентен – третью. Крикун пойдет за сардинами, Було – за конфетами, а Гамбетт – за лакрицей. Никто ни о чем не догадается. И всё это мы отнесем в хижину вместе с яблоками, картохой и всем остальным, что сможем раздобыть. Ах да, забыл! Сахар! Постарайтесь стырить сахар, будет чем закусить глоточек крепкого… если оно у нас будет. Обмакнем в стаканы! Стырить легко, когда мать отвернется.

Ни один из этих ценных советов не был забыт; каждый взял на себя какую-то обязанность и постарался выполнить ее по совести. Поэтому в четверг после обеда пришедшие заранее Лебрак, Курносый, Тентен, Крикун и Гранжибюс встречали своих товарищей, прибывающих один за другим или небольшими группами с набитыми до отказа карманами.

Им, командирам, тоже было чем удивить гостей.

Сильный огонь, пламя которого поднималось больше чем на метр, наполнял хижину теплым светом, в котором переливались ядовитые цвета картинок.

На грубом столе, где вместо скатерти разложили газеты, в идеальном порядке разместились купленные продукты. А позади – о радость! о ликование! – демонстрировали свои идеальные формы три полных бутылки, целых три таинственных бутылки, гениально украденные братьями Жибюсами и Лебраком.

Одна с водкой, в двух других было вино.

На некоем подобии постамента красовалась, как новенькая, начищенная лейка. Ее вмятины сверкали, выставленный вперед отполированный носик был готов пролить прозрачную чистую воду, набранную в источнике по соседству. Под теплыми углями потрескивала кучка картошки.

Что за прекрасный день!

Мальчишки решили, что разделят всё, только хлеб у каждого будет свой. И вскоре рядом с плитками шоколада и коробкой сардин выросла горка сахара, кусочки которого Крикун тщательно пересчитал.

Яблоки невозможно было выложить на стол, их оказалось втрое больше, чем едоков. Похоже, все и вправду превосходно справились с задачей, но и здесь генерал со своей бутылкой водки снова всех переплюнул.

– Каждый получит сигару, – заверил Курносый, широким жестом указывая на ровную плотную батарею тщательно отобранных стеблей клематиса: гладких, без узлов и с маленькими круглыми отверстиями, что говорило о том, что затягиваться будет хорошо.

Одни находились в хижине, другие лишь заходили в нее; заходили, выходили, смеялись, хлопали себя по животам, в шутку обменивались тумаками и поздравляли друг друга.

– Эй, старик, всё в порядке?

– Вот что значит настоящий кореш!

– Уж повеселимся!

Решили, что начнут, когда будет готова картошка. За ней следили Курносый и Тижибюс: ворошили угли, отбрасывали горящие головешки, иногда с помощью палочки вытаскивая аппетитные клубни, чтобы потрогать их кончиком пальца. Обжигались и трясли руками, дули на пальцы и снова подбрасывали дрова.

В это время Лебрак, Тентен, Гранжибюс и Крикун, пересчитав яблоки и кусочки сахара, на которые каждый имел право, занимались справедливой дележкой плиток шоколада, конфеток и лакричных палочек.

Огромное волнение охватило их, когда они начали открывать банку сардин: маленькие или большие? Получится ли поровну поделить содержимое на всех?

Переворачивая кончиком ножа те сардинки, что лежали сверху, Крикун считал: восемь, девять, десять, одиннадцать!

– Одиннадцать, – повторил он. – Ну-ка, трижды одиннадцать – тридцать три, четырежды одиннадцать – сорок четыре! Вот черт! Ну что за черт! А нас сорок пять! Одному не хватит.

Сидевший на корточках перед костром Тижибюс услышал этот зловещий возглас и в один момент решил проблему:

– Пусть это буду я, если хотите, – воскликнул он. – А вы дадите мне облизать банку с маслом, я это так люблю! Годится?

Годится ли? Да это просто потрясающе!

– Думаю, печеная картошка готова, – произнес Курносый, наполовину обгоревшей двурогой ореховой веткой отталкивая в глубину очага красноватые угли, чтобы лишить их поживы.

– Тогда к столу! – проревел Лебрак.

Он встал у входа:

– Эй вы, отколовшиеся, вы что, не слышите? К столу, вам говорят! Давайте подходите! Может, сходить за знаменем?

И все сгрудились в хижине.

– Пусть каждый займет свое место. Сейчас будем делить, – приказал командир. – Сначала картошка, начинать надо с горячего, так лучше. И вообще, это шикарно, так делают на званых обедах.

И четыре десятка мальчишек уселись на свои места, плотно сжав коленки под прямым углом, как у египетских статуй, и, зажав в руке свой кусок хлеба, стали ждать раздачи.

Она свершалась в благоговейной тишине: те, до кого еще не дошла очередь, во все глаза смотрели на серые кругляши, чья матово-белая дымящаяся плоть источала вкусный здоровый и сильный запах, усиливавший аппетит.

Мальчишки счищали шкурку, вгрызались в мякоть, обжигались, выпускали картофелину из рук, и она иногда скатывалась на колени, где проворные руки вовремя подхватывали ее. До чего же это было вкусно! Они смеялись, переглядывались, заразительная радость растормошила всех, и языки начали развязываться.

Время от времени они подходили к лейке, чтобы напиться.

Пьющий вытягивал губы хоботком, прикасался ими к жестяному носику, мощно втягивал воду, с полным ртом и раздутыми щеками проглатывал всё, давясь и выплевывая воду фонтаном, и разражался смехом под шутки товарищей.

– Выпьет! Не выпьет! Спорю, что да! А я говорю, нет!

Наступил черед сардин.

Крикун благоговейно разделил каждую рыбку на четыре части. Он действовал с крайней аккуратностью и точностью, чтобы части не крошились, и взял на себя выдачу каждому причитающейся порции. Деликатно, ножом, он подхватывал в банке, которую нес Тентен, кусочек и клал каждому на хлеб его законную долю. В этот момент он был похож на священника, причащающего верующих.

Никто не притронулся к своему куску, пока Крикун не обнес всех; Тижибюс, как и было условлено, получил свою банку с маслом, а также несколькими крошечными ошметками плавающей в нем кожицы.

Получилось совсем понемногу, но до чего же вкусно! Ну и лакомство! И все принюхивались, вдыхали, прикасались, лизали лежащий на хлебе кусочек, радуясь своему везению, предвкушая удовольствие, которое вот-вот получат, когда начнут жевать, печалясь при мысли, что это будет длиться так недолго. Только проглотишь – и всё, конец! Никто не решался начать. Ведь так мало! Следовало наслаждаться, наслаждаться… и они наслаждались – глазами, руками, кончиком языка, носом… особенно носом. Пока наконец Тижибюс, который впитывал, подтирал, вымакивал остаток «соуса» кусочком свежего хлеба, в шутку не поинтересовался, не собираются ли они превратить рыбку в мощи. Для этого им всего лишь следует принести свои порции кюре, чтобы тот присоединил их к кроличьим косточкам, которые, приговаривая «Паштеты!»[39], он заставляет лобызать злобных старух.

И все начали медленно есть, без хлеба, маленькими равными порциями, высасывая сок, впитывая его каждым бугорком языка, на ходу останавливая размягченный, утопленный, залитый слюной кусочек, чтобы снова вернуть его под язык, заново пережевать и только потом нехотя проглотить.

Так же благоговейно всё и закончилось. Потом Страхоглазый признался, что было чертовски вкусно, но такое ощущение, что ничего и не было!

На десерт были конфеты и лакричные палочки, которые полагалось грызть по дороге домой. Оставались яблоки и шоколадки.

– Ага, но когда же мы будем выпивать? – поинтересовался Було.

– Вон лейка, – ответил шутник Гранжибюс.

– Скоро, – успокоил Лебрак, – вино и водка напоследок, с сигарой. А теперь – шоколад!

Каждый получил свою долю: кто-то в двух кусках, кто-то – в одном. Это было основное блюдо – его ели с хлебом; впрочем, кое-кто из хитрецов предпочел сначала съесть пустой хлеб, а уже потом, конечно, и шоколад.

Зубы откусывали и пережевывали, глаза сверкали. Оживленный охапкой вереска, огонь в очаге румянил щеки и придавал яркости губам. Говорили о былых сражениях, о будущих боях, о предстоящих победах. Понемногу стали махать руками, притопывать ногами и вертеться.

Пришла пора яблок и вина.

– Пить будем все по очереди из маленькой кастрюльки, – предложил Курносый.

Но Крикун презрительно ответил:

– Ни за что! У каждого будет свой стакан!

Подобное заявление потрясло сотрапезников.

– Стакан? У тебя что, есть стаканы? У каждого свой стакан! Ты что, спятил, Крикун? Как это?

– Ха-ха-ха! – веселился их приятель. – Вот что значит быть умником! А яблоки-то вам зачем?

Никто не понимал, к чему клонит Крикун.

– Вот пустоголовые! – продолжал он без всякого уважения к собравшимся. – Берите свои ножики и делайте как я.

С этими словами изобретатель тут же проковырял ножом отверстие в пузатом румяном яблоке, тщательно вынул мякоть, превратив таким образом прекрасный плод в оригинальную чашу.

– И правда! Что за черт этот Крикун! Потрясающе! – воскликнул Лебрак.

И незамедлительно приступил к раздаче яблок. Все тут же принялись вырезать себе стаканчики, пока словоохотливый и торжествующий Крикун объяснял:

– Когда я ходил подпаском, если мне хотелось пить, я вырезал сердцевину из большого яблока, доил корову и – вжик-вжик! – наполнял свою кружечку теплым молоком.

Когда все смастерили стаканы, Гранжибюс и Лебрак откупорили бутылки. И поделили между собой сотрапезников. Бутыль Гранжибюса, более вместительная, чем другая, должна была обеспечить двадцать три воина, а бутыль командира – двадцать два. К счастью, стаканы получились маленькие, и дележка была справедливой, по крайней мере, хотелось бы верить, потому что она не дала повода ни для каких нареканий.

Когда всем налили, Лебрак, подняв свое наполненное зельем яблоко, произнес соответствующий случаю тост:

– А теперь – за нас, старики, и в задницу вельранцев!

– За тебя!

– За нас!

– Слава нам!

– Да здравствуют лонжевернцы!

Они чокнулись яблоками и, воздев свои бокалы, проорали оскорбления в адрес врага. Сотрапезники восхваляли отвагу, силу и героизм Лонжеверна. И они выпили, вылизали и обсосали свои яблоки.

– А что, может, споем?! – предложил Тижибюс.

– Давай, Курносый! Твою песню!

Курносый затянул:

– Жаль, что такая короткая! Отличная песня! А теперь все вместе споем «Рядом с моей милой». Ее все знают. Начнем. Раз! Два-а-а!

И во всю силу своих молодых легких парни запели старую песню:

Закончив эту песню, захотели спеть другую, и Тентен начал:

Но ее бросили на полпути, потому что теперь уже, когда все выпили, им хотелось чего-то другого, чего-то получше.

– Ну-ка, Курносый! Давай, спой нам, как Мадлен побывала в Риме!

– Да ну, я знаю только несколько слов из двух куплетов, не стоит; и вообще, ее никто не знает! Если рекруты видят, что мы подходим послушать, они умолкают и говорят, чтобы мы отвалили.

– Потому что это смешно.

– Нет, просто там похабщина. Там есть такая штука, уж не знаю, что это, куда они пихают эту Мадлен, какой-то иститут и патеон, пехотный полк, штык к пушке и еще куча всякого барахла, о чем я и подумать не могу.

– Потом, когда мы станем новобранцами, мы ее тоже узнаем, – успокоил всех Тижибюс, чтобы призвать своих товарищей к терпению.

Тогда они попытались вспомнить песню, которую поет Дебьез, когда напивается:

Потом с грехом пополам попробовали затянуть мотивчик Кенкена-браконьера:

Они устали от бесплодной борьбы, ансамбль распался, и наступило короткое недоуменное молчание.

Тогда, чтобы прервать его, Було предложил:

– А давайте показывать фокусы?

– Чертовы затеи!

– Или поиграем в «Голубь летает»? – предложил кто-то.

– Вот еще, девчачья игра! Тогда почему бы не попрыгать через скакалку!

– А наша водка, черт возьми! – проревел Лебрак.

– А мои сигары! – завопил Курносый.

– Козлы-то они козлы, но всё началось не тогда, как ты говоришь, Гамбетт, а позже, гораздо позже. Но всё же давненько, и продолжается до сих пор.

– Ладно, раз ты знаешь, рассказывай, старина. Это должно быть наверняка, потому что они просто грязная банда вонючих свиней.

– Просто ничтожества и свиньи. И эти мерзавцы к тому же еще посмели называть лонжевернцев ворами.

– Да уж, верх нахальства!

– Так вот, – продолжал Крикун, – точно назвать год, когда это началось, я не могу. Даже сам старик Жан-Клод не знает. Никто уже не помнит. Чтобы узнать, надо заглянуть в старые документы, порыться в архивах, как они говорят. А я даже не знаю, что это за хрень такая. Это было в то время, когда говорили о сухотке. Хотя уже никто не знает, что это. Может, дурная болезнь, что-то вроде призрака, который живым выходит из животов дохлых животных, оставленных гнить то тут, то там. И по ночам он ходит-бродит по полям, по лесам, по деревенским улицам. Его никто не видел: его ощущали, чувствовали его присутствие; скотина мычала, псы страшно лаяли, когда он бродил в округе. А люди крестились и говорили: «Беда идет!» А утром, когда понимали, что он приходил, скотина, к которой он прикасался, падала и подыхала в своих стойлах, да и люди тоже дохли как мухи. Чаще всего сухотка приходила в жару. Значит, всё было хорошо, люди смеялись, ели, пили – и вдруг, неизвестно почему, через час или два они чернели, блевали гнилой кровью и отдавали концы. Что тут скажешь и что поделаешь… Никто не останавливал сухотку, больные были обречены. Тщетно кропили их святой водой, произносили самые разные молитвы, приглашали кюре, чтобы шептал свое «oremus»[41], призывали всех небесных святых, Деву Марию, Иисуса Христа, Господа Бога. Без толку, как носить воду в решете. Всё гибло, край пропадал, люди были обречены. И только что погибшую скотину сразу закапывали. Именно из-за сухотки началась война между вельранцами и лонжевернцами.

Тут рассказчик сделал паузу, наслаждаясь своим предисловием, радуясь проснувшемуся вниманию. Потом, затянувшись несколько раз, он продолжал под прикованными к нему взглядами товарищей:

– Узнать точно, как это случилось, невозможно: недостаточно сведений. Однако считается, что какие-то мошенники, возможно, воры появились на ярмарке в Морто и Мэш, а оттуда вернулись вглубь провинции. Они передвигались по ночам; может, скрывались, но главное – они крали скот. Так вот, когда они шли через пастбища Шазалана, одна из уведенных ими коров замычала, потом уперлась, будто не хочет идти. Она привалилась задом к какой-то ограде и всё стояла там и мычала. Зря воры тянули за веревку и лупили ее палкой – ничего не помогало. Она и с места не сдвинулась. И вдруг рухнула на землю и вытянулась. Сдохла, бедняга. Эти типы не могли ее забрать, на кой черт она им? Что тут скажешь! А раз дело было ночью, вдали от жилья (не пойман – не вор), они просто свалили, и больше их никто не видел. Так до сих пор и неизвестно ни кто они, ни откуда. А надо сказать, что дело было летом. В это время на общинных землях Шазалана паслись вельранцы. Они опустошали лес, который с тех пор называется вельранским лесом. Это тот чертов лес, где они на нас напали!

– Ха-ха! – раздался хор голосов. – Да это наш лес, черт бы их побрал!

– Да, наш. И очень скоро вы в этом убедитесь. Слушайте дальше. Тем летом было очень жарко, поэтому скоро корова завоняла. Дня через три или четыре она уже смердела. На ней было полно мух, гадких зеленых мух, сухоточных, как говорили. Невдалеке проходили какие-то люди; почувствовав запах, они приблизились и увидели гниющую падаль. Медлить было нельзя! Ни слова не говоря, они возьми да и побеги к вельранским старикам. И говорят: «Значит, там, на вашем пастбище в Шазалане, гниет падаль. И воняет аж до середины Шане. Надо бы ее поскорее закопать, а то как бы скотина не подхватила сухотку». «Сухотку? – отвечали те. – Да как бы мы сами ее не подхватили, если станем ее зарывать. Сами закапывайте, раз вы ее нашли. Еще докажите, что она на нашей земле! Пастбище и ваше, и наше. Доказательство – то, что ваш скот вечно туда суется». «Когда наша скотина туда заходит, – отвечали лонжевернцы, – вы орете и закидываете ее камнями (что было чистой правдой!). Вам не стоит терять времени, иначе в Вельране, как и в Лонжеверне, скоро вся скотина передохнет от сухотки, да и люди тоже». «Сами вы сухотка!» – отвечали вельранцы. «А, так вы не желаете ее закопать? Ну что же, посмотрим. Вы просто голытьба и ничтожества!» – «Нет, это вы гопота и ничтожества; раз вы нашли падаль, она ваша, заберите себе. Мы вам ее дарим!»

– Вот подлецы! – вмешались слушатели, придя в ярость от этой давней низости вельранцев. – Ну, и что дальше?

– Что дальше? – продолжал Крикун. – А вот что: лонжевернцы вернулись к себе, пошли к старикам, и к кюре, и к тем, у кого было добро и кто был вроде как сейчас в Муниципальном совете. И рассказали им, что видели, и что нюхали, и что сказали вельранцы… Когда женщины узнали, что случилось, они ну реветь и орать. Они говорили, что всё пропало и что все скоро помрут. Тогда старики решили, что надо валить в Безансон, что ли, или еще куда, точно не знаю, к большим шишкам, судьям, там, или губернатору. Дело было срочное, поэтому сразу сколотилась большая банда, и было решено, чтобы в Шазалан пришли лонжевернцы и вельранцы – потолковать. Вельранцы говорят: «Судари-господа, пастбище не наше, клянемся перед Господом Богом и Девой Марией, которая всех нас святая покровительница. Пастбище лонжевернское, им и закапывать скотину». А лонжевернцы говорят: «Уж не прогневайтесь, судари-господа, это неправда, они лгуны! Доказательство – то, что они пасут там свой скот круглый год, да еще и вырубают лес». Большие шишки сильно растерялись. И все же, раз дело так дурно пахло и пора было с ним кончать, они рассудили на месте и говорят: «Раз так, раз вельранцы клянутся, что владение им не принадлежит, скотину закопают лонжевернцы…» Тут вельранцы расхохотались, потому что, сами понимаете, она же смердела, эта корова! И эти прекрасные господа к ней даже не приближались… «Однако, – добавили большие шишки, – раз они ее закопают, то лес и пастбище навсегда перейдут к лонжевернцам. Раз вельранцы не хотят…» Тут уж вельранцы стали смеяться принужденно, потому что это им… не понравилось, но они поклялись, они ведь плевали на землю и не могли отречься от своей клятвы перед кюре и этими господами. Лонжевернцы тянули жребий, чтобы решить, кто закопает корову, и за это предъявили свои права на лес. Только вот, едва корову закопали и люди перестали бояться сухотки, вельранцы заявили, что лес всегда принадлежал им и они не хотят, чтобы лонжевернцы вырубали его. Эти ничтожества, у которых не хватило смелости закопать свою тухлятину, называли наших стариков ворами и трупоедами. Они вызвали Лонжеверн в суд, он длился долго-долго, и они потратили кучу монет; но проиграли в Боме, проиграли в Безансоне, проиграли в Дижоне, проиграли в Париже. Вроде они положили лет сто, чтобы с этим покончить. И их дико злило, что лонжевернцы вырубают лес прямо у них под носом; при каждом ударе топора вельранцы обзывали их похитителями дров; только наши старики не позволяли им распускать языки. У них были крепкие кулаки, так что они набрасывались на них и давали им жару! Да еще какого жару! На всех ярмарках в Верселе, в Боме, в Санси, в Бельэрбе, в Мэше, стоило им пропустить стаканчик, как они сцеплялись и – бам! – лупили друг друга, пока кровь не начинала литься, как моча у писающей коровы. А они были не простаки, уж они-то драться умели. И вот уже двести лет, а может, даже триста лет ни один лонжевернец не женился на вельранке и ни разу вельранец не пришел на праздник в Лонжеверн. Но в воскресенье во время приходского праздника они регулярно встречались. И всегда приходили толпами: все мужчины Лонжеверна и все мужчины Вельрана. Сперва они бродили по округе, чтобы проветриться. Потом заходили в кабаки и начинали пить, чтобы «взбодриться». Потом, когда народ видел, что они пьянеют, все по-быстрому сваливали и прятались. И обязательно случалась драка. Лонжевернцы проникали в заведение, где гуляли вельранцы, сбрасывали свои куртки и рубахи – и пошло-поехало! Столы, скамьи, стулья, стаканы, бутылки – всё тряслось, плясало, летало в воздухе, гудело. В одном углу раздавали удары: бам – там, бам – здесь. То кулаками, то ногами, то табуретками или бутылками. Вскоре всё было переломано, свечи падали и гасли. Драка продолжалась и в темноте, люди катались по черепкам бутылок и осколкам стаканов, кровь лилась как вино. И когда ничего уже не было видно, ну совсем ничего, когда двое или трое молили о пощаде, все, кто еще мог шевелиться, сваливали. Каждый раз оставалась парочка жмуриков, кто-то лишался глаза, у кого-то были сломаны руки, вывихнуты ноги, расквашен нос, оторваны уши. Но никогда, за все сто лет или даже больше, не могли узнать, кто порешил, хотя после каждого престольного праздника был всегда хоть один убитый. Если же покойников не было, старики говорили: «Плоховато мы попраздновали…» Это были настоящие мужики; и все ходили на бой, молодые вместе со старыми. Хорошее было время… Потом уже дрались только новобранцы, в день жеребьевки и в день сбора совета по пересмотру дел. А теперь… теперь только мы и остались, чтобы защищать честь Лонжеверна. До чего грустно думать об этом!

В голубоватом дыму сигар из клематиса глаза сверкали, как угли в очаге. Рассказчик взволнованно продолжал:

– И это еще не всё. Самое прекрасное и забавное в этой истории – паломничество к Святой Деве Рангельской… Рангель… ну, вы знаете, это часовня неподалеку от Бома, за лесом Водривилье. Помните, мы ходили туда в прошлом году с кюре и старой Полин, там еще было полно майских жуков. Мы стряхивали их с себя и сажали на сутану попа и чепец старухи. Так что они оба целиком были украшены насекомыми, которые расправляли крылышки, чтобы испробовать их, и время от времени с жужжанием улетали. Было страшно забавно. Да, друзья мои, так вот… Однажды, в давние времена, когда трава уже была готова для покоса и уборки, все лонжевернцы: мужчины, женщины и дети – под предводительством кюре отправились в паломничество к Святой Деве Рангельской, чтобы молить Святую Деву о солнечной погоде для хорошего сена. К несчастью, в тот же самый день вельранский кюре тоже решил отвести свою пасту – вроде так говорят?

– Нет, стадо[42], – поправил его Курносый.

– Ну да, пусть стадо, – продолжал Крикун, – к той же самой Святой Деве, потому что в наших краях не такая уж тьма святых дев со всеми этими причастиями и прочей хренью. Так вот этим-то как раз хотелось дождя для своей капусты, которая никак не завязывалась в кочаны… Ладно! Значит, вышли они спозаранку, во главе шествия – кюре в стихаре и с чашей, служки с кропилом и реликварием, церковный староста с молитвенником. За ними шли мальчишки, потом мужчины и, наконец, девочки и женщины. И вот выходят лонжевернцы из лесу, и что же они видят? Что за черт! Целую толпу этих верзил и кретинов, блеющих свои молитвы и выпрашивающих дождя. Понятно, что лонжевернцам это не понравилось, ведь они-то как раз пришли просить солнца. Тогда они принялись во всё горло орать молитвы, которые надо говорить, чтобы получить хорошую погоду. А те в это время ревели как быки, выклянчивая дождь. Лонжевернцы решили прийти первыми и ускорили шаг. Заметив это, вельранцы побежали. До часовни оставалось совсем немного, может, двести шагов. Тогда лонжевернцы тоже побежали. Тут они враждебно стали смотреть друг на друга… И обзывали друг друга дармоедами, ворами, негодяями, подонками… И они всё сходились и сходились… Когда мужчины оказались всего в десяти шагах друг от друга, они перешли к угрозам: потрясали кулаками, выпячивали грудь, как коты на жаре. Потом подключились женщины: стали обзываться обжорами, потаскухами, коровами, шлюхами. Даже кюре, друзья мои, косо посматривали друг на друга. Тут все принялись запасаться камнями, выламывать дубины и перебрасываться на расстоянии. Но пока они орали, они так разошлись, что сцепились в ярости и принялись лупить друг друга всем, что попадало им под руку. Трах – башмаком! Бабах – молитвенником! Женщины визжали, парни вопили, мужчины ругались, как старьевщики. «Ах, так вам дождя захотелось, стадо свиней! Мы это вам устроим!» И трах туда, бабах сюда! На мужчинах почти не осталось одежды, юбки у женщин были разодраны, кофты в клочьях. А самое забавное, что кюре тоже не стали зазнаваться, как я вам уже говорил, и, обменявшись проклятиями и призвав на голову друг друга гром Господень, тоже вступили в рукопашную. Они сняли стихари, подобрали сутаны и – на тебе! – словно нормальные мужики, сначала покрыли друг друга, что твои артиллеристы, обменялись тумаками, стали бросаться камнями, таскать друг друга за волосы. А когда уже не знали, что еще предпринять, отделали напоследок друг друга своими чашами!

– Вот, наверное, здорово было! – мечтательно прошептал взволнованный Лебрак. – А кого же всё-таки услышала Богоматерь? Вельранцев или лонжевернцев? Что они получили: солнце или дождь?

– Ах, да, чтобы уж закончить. Всем достался град!

Впечатлений и вправду было не занимать, потому что, возвращаясь домой, три четверти сотрапезников были пьяны, а примерно полдюжины стали жертвой сногсшибательной тошноты, которая заставляла их останавливаться и с напряженным горлом, липким языком и бунтующим желудком прислоняться к ограде или присаживаться куда попало, на какой-нибудь камень и прямо на землю…

Они обсуждали вечные и чистые радости, которым предстояло еще долго храниться в девственных и чувствительных душах, когда всеобщее внимание неожиданно привлекли громкие гневные вопли, сопровождаемые звучными оплеухами и страшными ругательствами.

Все бросились туда, откуда доносился шум.

Держа левой рукой за патлы Бакайе, Курносый другой рукой что есть силы колотил его, крича ему прямо в ухо, что он гнусный притвора и грязная сволочь. И он, парни, врежет ему, чтобы проучить эту свинью!

За что проучить? Никто из старших пока не знал.

Услышав звук ударов и ругательства воюющих, отец Симон поспешно примчался на место происшествия и прежде всего растащил их. Затем он поставил мальчишек перед собой, придерживая одного правой, а другого – левой рукой. Чтобы подавить всякое поползновение к бунту, он по справедливости влепил обоим отсидку после уроков. И только потом, при помощи такого массированного удара самолично обеспечив спокойствие, пожелал выяснить причины этой столь внезапной и жестокой ссоры.

«Курносый остается после уроков! – размышлял Лебрак. – Вот уж некстати… Как раз сегодня вечером он очень нужен. Придут вельранцы, и никто не будет лишним».

– Так и знал, – припомнил Тентен, – что этот поганый колченогий в один прекрасный день сыграет с Курносым злую шутку. Старик, вообще-то это потому, что он ревнует Тави, а она смеется над ним. Он уже давно старается навредить Курносому, чтобы его наказали. Я сам видел, и Крикун тоже. Тут к гадалке не ходи.

– Но с чего вдруг они так сцепились?

И младший потихоньку просветил Лебрака и его подданных… Впрочем, все заранее были уверены, что правда в этой истории – на стороне Курносого. Тем более что они приятельствовали с помощником главнокомандующего и что как раз сегодня вечером армия нуждалась в нем. Так что они устроили стихийную демонстрацию в его защиту, чтобы таким образом засвидетельствовать, что виноват один Бакайе, а его соперник невинен, как новорожденный козленок.

И под натиском свидетельств и этой великолепной демонстрации, подавившим чувство справедливости, отец Симон вынужден был, если он не хотел полностью утратить доверие учеников и погубить в зародыше их представление о правосудии, оправдать Курносого и приговорить хромоножку.

А произошло следующее.

Курносый перед всеми так прямо и сказал, из осторожности опустив некоторые подготовительные детали, возможно, тоже имевшие значение.

Он оказался в уборной вместе с Бакайе, и тот спецально предательски напи́сал на него. Такого оскорбления он, разумеется, стерпеть не мог. Поэтому они подрались, и он наградил обидчика цветистыми эпитетами, сопроводив их градом пощечин.

На самом деле всё было несколько сложнее.

Войдя в одну уборную, чтобы справить одинаковую нужду, Бакайе и Курносый скрестили свои струи над предназначенным для этого отверстием. Этот перешедший в игру простой акт вызвал естественное соперничество… И Бакайе настаивал на своем превосходстве, он по-настоящему нарывался.

– Моя струя длиннее твоей, – заметил он.

– Неправда, – не согласился Курносый, уверенный в себе и собственном опыте. И тогда оба, привстав на цыпочки и раздув животы так, что они сделались похожи на бочонки, постарались превзойти один другого.

Их фонтаны не дали никаких убедительных доказательств превосходства кого-либо из них. Тогда Бакайе, которому так и не терпелось подраться, придумал другое.

– Зато моя толще! – заявил он.

– Дудки! – не согласился Курносый. – Моя!

– Врун! Давай сравним.

Курносый подготовился к проверке. И как раз в момент сравнения Бакайе, который сохранил про запас то, что должен был бы уже выпустить, обжигающе предательски запи́сал руку и брюки беззащитного Курносого.

Звучная затрещина последовала за этим ни на что не похожим переходом к военным действиям, сразу затем начались тычки, дерганье за волосы, падение кепок, вышибание двери и скандал во дворе.

– Грязная сволочь! Мерзкое дерьмо! – вне себя от ярости орал Курносый.

– Убийца! – отвечал Бакайе.

– Если вы оба не замолчите, я вас заставлю переписать и пересказать по восемь страниц из учебника истории и неделю буду оставлять после уроков.

– Мсье, он первый начал, я ему ничего не сделал, я ему ничего не сказал, этому…

– Нет, мсье, неправда! Он мне сказал, что я врун.

Дело принимало щекотливый и сложный оборот.

– Он на меня напи́сал, – не унимался Курносый. – Не мог же я это так оставить.

Самое время вмешаться.

У присутствующих вырвался общий крик возмущения и единодушного одобрения, что доказало веселому верхолазу и помощнику главнокомандующего, что всё войско приняло его сторону и порицает колченогого притворщика, язву и злюку, который пытался отомстить ему.

Прекрасно догадавшись о значении этого возгласа и апеллируя к верховному суду учителя, который уже подвергся влиянию стихийных свидетельств товарищей, Курносый благородно воскликнул:

– Мсье, я ничего не хочу говорить, вы спросите у других, правда ли, что он первый начал, а я вообще ничего не сделал и ни слова не сказал.

Тентен, Крикун, Лебрак и братья Жибюсы один за другим подтвердили сказанное Курносым; у них не хватало подходящих сильных выражений, чтобы заклеймить Бакайе, который поступил непристойно и не по-товарищески.

Пытаясь оправдаться, этот последний всё опровергал, ссылался на то, что всей их шайки вовсе не было на месте ссоры в момент, когда она разгорелась; он даже настаивал, что в это время они были далеко, подозрительно уединившись в каком-то укромном уголке.

– Тогда спросите малышей, мсье, – резко парировал Курносый, – спросите их. Может, они там были.

Опрошенные каждый в отдельности малыши неизменно отвечали:

– Как Курносый говорит, так и было. Правда. А Бакайе сказал враки.

– Это неправда, это неправда, – протестовал обвиняемый. – А раз так, я всё скажу, вот!

Лебрак вовремя опередил его.

Он решительно встал перед ним, прямо под носом у отца Симона, заинтригованного этими маленькими секретами, и, вперив в Бакайе свои волчьи глаза, прорычал ему в лицо, всем своим видом бросая ему вызов:

– Ну, говори, что ты там хотел рассказать, врун, негодяй, свинья! Говори, давай, если ты не трус!

– Лебрак, – прервал его учитель, – выбирайте выражения, а не то я вас тоже накажу.

– Но, мсье, вы же прекрасно видите, что он врун. Пусть скажет, если кто-нибудь его хоть раз обидел! Он снова выдумывает какие-то враки, уж он умеет придумать, этот грязный козел! Если он не делает гадости, это значит, он их изобретает!

И правда, оцепеневший от взгляда, жестов, голоса и всего отношения главнокомандующего Бакайе в растерянности умолк.

Краткое размышление позволило ему сообразить, что его признания и разоблачения, даже будучи приняты всерьез, в конечном счете могут лишь усилить его наказание, чего ему, кстати, не слишком хотелось.

Поэтому он предпочел сменить тактику.

Он прижал ладони к глазам и принялся хныкать, распускать нюни, всхлипывать, бормотать бессвязные фразы, жаловаться, что над ним издеваются, потому что он слабый и больной, что ищут с ним ссоры, оскорбляют его, каждый раз перед уроками и после школы зажимают в угол и щиплют.

– Вот еще! Разве так можно?! – клокотал Лебрак. – Это что, значит, мы дикари, убийцы; тогда скажи, ну, говори же, где и когда тебе сказали чё-то обидительное, когда тебя не брали с нами играть?

– Хватит, – прервал отец Симон, достаточно осведомленный и уставший от этих разборок, – посмотрим. Я подумаю. А пока Бакайе останется после уроков. Что же касается Камю, всё будет зависеть от вашего сегодняшнего поведения на уроках. Впрочем, вот уже бьет восемь часов. Стройтесь. Быстро и молча.

И в подтверждение своего устного приказа он несколько раз хлопнул в ладоши.

– Ты выучил уроки? – спросил Тентен Курносого.

– Да! Но не особенно! Скажи Крикуну, пусть на всякий случай подскажет, если может.

– Мсье, – раздался вызывающий голос Бакайе, – братья Жибюсы и Ла Крик обзываются.

– Как? Что там еще?

– Они говорят: «Чертов доносчик, козлина, пиписька ничтож…»

– Это неправда, мсье, это неправда! Он врун, мы только глянули на этого вруна!

Надо полагать, взгляды были красноречивые.

– Хорошо, – резко прервал учитель, – уже хватит. Первый, кто что-нибудь скажет и вернется к этому разговору, дважды перепишет мне от начала и до конца список департаментов с префектурами и супрефектурами.

Бакайе, которого тоже касалась эта угроза, не отменяющая сидения после уроков, тут же решил молчать, но дал себе клятву отомстить при первой же возможности.

Тентен передал Крикуну просьбу Курносого подсказывать ему, пожелание почти бесполезное, потому что Крикун был, как мы уже видели, признанным всем классом подсказчиком. А Курносый больше, чем обычно, мог на него рассчитывать.

Заместитель главнокомандующего и верхолаз против обыкновения срезался на арифметике.

Он запомнил что-то по теме урока из учебника и отвечал через пень-колоду при мощной поддержке Крикуна, чья выразительная мимика компенсировала провалы в памяти.

Но Бакайе был начеку.

– Мсье, а Ла Крик подсказывает.

– Я? – возмутился Крикун. – Да я слова не сказал!

– Верно, я ничего не слышал, – подтвердил отец Симон. – А я не глухой.

– Мсье, он ему на пальцах подсказывает, – попытался объяснить Бакайе.

– На пальцах? – повторил изумленный учитель. – Бакайе, – отчеканил он, – мне кажется, вы начинаете раздражать меня. Вы кстати и некстати обвиняете всех своих товарищей, хотя вас никто не спрашивает. Я не люблю доносчиков! Только когда я спрашиваю, кто нашалил, виновный должен ответить и признаться.

– Или нет, – тихонько добавил Лебрак.

– Если я еще хоть раз вас услышу, а это мое последнее предупреждение, будете всю неделю оставаться после уроков!

– Что, слабо? Ну-ка, позлись! Доносчик! Гадкий ябеда! – вполголоса шипел Тижибюс, делая ему рожки. – Предатель! Иуда! Продажное ничтожество!

Бакайе, для которого запахло жареным, молча давясь своей яростью, насупился и обхватил голову руками.

Его оставили в покое, урок продолжался, а он размышлял, что бы такое сделать, чтобы отомстить за себя товарищам, которые очень даже вероятно могли объявить ему бойкот и исключить из своих игр.

Он думал, воображал страшную месть, например, облить водой с головы до ног, брызнуть чернилами на одежду, воткнуть иголки в сиденье парты, порвать учебники, изодрать тетради. Однако, поразмыслив, он постепенно отказался от всех своих планов, потому что действовать следовало осмотрительно. Лебрак, Курносый и все остальные не дураки, чтобы допустить такое, и не поколотить как следует, и не отдубасить как полагается.

И он решил ждать.

Тщетно Тентен всаживал ему кулаки в живот, ставил подножки, которые свалили бы и слона (маленького), бил головой ему по подбородку, а по щиколоткам – сабо. Тот, терпеливый, ну впрямь твоя скотина, перехватывал его поперек корпуса, стискивал, точно куклу, и сгибал его, и раскачивал, так что в конце концов они оба – шмяк! – грохнулись на поле боя оземь посреди отдельных дерущихся групп: Татти сверху, Тентен – под ним.

Оказавшиеся сверху победители угрожающе рычали, а побежденные, и Тентен среди них, из гордости молчали и при первой возможности как оглашенные молотили куда попало своих обидчиков, чтобы обрести превосходство.

Взять пленного в тот или иной лагерь было, похоже, сложно, если не невозможно.

Те, кто устоял на ногах, боксировали как борцы, защищаясь справа, обороняясь слева, а поверженные были готовы снова вскочить; короче, каждому было чем заняться, чтобы самостоятельно выйти из затруднительного положения.

Тентен и Татти оказались среди самых увлеченных. Их тела буквально сплелись; мальчишки кусались и пинались, перекатываясь по земле, так что после схватки или менее продолжительной борьбы то один, то другой поочередно оказывался то наверху, то внизу. Но вот чего не видели ни Тентен, ни другие лонжевернцы, ни даже чересчур увлеченные своими делами вельранцы, – это то, что этот идиот Татти, который, похоже, был не столь уж глуп, все время устраивался так, чтобы катить Тентена или катиться самому в сторону лесной опушки. Таким образом, они всё больше удалялись от дерущихся.

Произошло то, что и должно было произойти, и, хотя в пылу сражения лонжевернцы совершенно этого не заметили, пара Татти – Тентен очень скоро оказалась в пяти-шести шагах от лагеря вельранцев.

Когда раздался первый удар колокола, призывающего к молитве неизвестно в каком приходе, группы мгновенно распались, и бросившимся к своей опушке вельранцам оставалось только подобрать, так сказать, отбивающегося всеми руками и ногами Тентена, прижатого спиной к земле хватким соперником.

Лонжевернцы вообще не увидели этого захвата, поэтому, когда они оказались у Большого Кустарника и стали взглядами пересчитывать друг друга, то вынуждены были, хотелось им этого или нет, признать, что Тентен на перекличке отсутствует.

Они издали позывку куропатки – сигнал сбора. Никакого ответа.

Они кричали, звали Тентена по имени, и до их ушей донеслось насмешливое улюлюканье.

Тентена стибрили.

– Гамбетт, – скомандовал Лебрак, – беги скорей в деревню, скажи Мари, пусть сразу приходит, потому что ее брат в плену. А ты, Було, иди в хижину, разломай сейф с казной и подготовь всё для «починки» казначея. Найди пуговицы, вставь нитки в иголки, чтобы потом не терять времени. Вот свиньи! Как они это сделали? Кто-нибудь что-нибудь видел? Это же невозможно!

Никто, по понятной причине, не мог ответить на вопросы командира. Никто ничего не заметил.

– Теперь надо ждать, когда они его отпустят.

Но Тентену, который находился в мелкой поросли позади опушки со связанными руками и ногами и с кляпом во рту, до возвращения еще было далеко.

Наконец под крики, улюлюканье и свист камней они увидели, как появился растерзанный Тентен с одеждой под мышкой. Точно в том виде, как Лебрак и Ацтек после пыток. То есть с голым задом. Или почти. Его короткая рубашка едва прикрывала то, что обычно принято прятать от посторонних взглядов.

– Глянь-ка, – не подумав, сказал Курносый, – он тоже им зад показал. Потрясающе!

– Как они ему это позволили и не схватили его снова? – возразил Крикун, который чуял что-то неладное. – Подозрительно. Все же мы научили их, как действовать.

Лебрак скрипнул зубами, нахмурился и принялся шевелить волосами, что у него являлось признаком гневной озадаченности.

– Да, – ответил он Крикуну. – В этом точно есть какая-то закавыка.

Тентен приближался. Он всхлипывал, икал, сглатывал слюну. Из носа текло от невероятных усилий, которые требовались ему, чтобы сдержать слезы. Он совсем не выглядел шутником, который только что обвел своих врагов вокруг пальца.

Он шел так быстро, как позволяли ему расшнурованные башмаки. Его с сочувствием обступили.

– Они тебя били? Кто именно? Скажи, черт побери, чтобы мы тоже их заловили. Наверняка этот вонючий Миг-Луна, он такой же трусливый, как и злой.

– Мои брюки! Мои брюки! Ой, мои брюки! – простонал Тентен, больше не сдерживая слез и всхлипываний.

– А? Что? Да ладно, зашьем мы твои штаны! Что за беда! Гамбетт побежал за твоей сестрой, а Було готовит нитки.

– Ой-ой-ой! Мои брюки! Мои брюки!

– Да покажи наконец свои брюки!

– Да нет их у меня! Эти воры стащили мои брюки!

– ?..

– Да. Ацтек сказал так: «А, так это ты в прошлый раз стащил мои брюки? Так вот, сволочь, пришла пора за это поплатиться; баш на баш; ты вместе со своими дружками-трупоедами заполучил мои, а я конфиксую эти. Будут вместо флага». И они их отобрали, а потом обкорнали все пуговицы, а потом все дали мне ногой под зад. Как я теперь домой вернусь?

– Вот черт! Тьфу! Что за гнусная история! – воскликнул Лебрак.

– А дома у тебя другие портки есть? – спросил Курносый. – Надо отправить кого-нибудь, чтобы опередил Гамбетта и сказал Мари, чтобы принесла другие.

– Да, но предки сразу увидят, что это не те, которые были утром. Я как раз надел чистые, и мать сказала, что если я их испачкаю, то вечером узнаю, почем фунт изюма.

Курносый сделал широкое неопределенное движение рукой, изображающее отцовскую взбучку и материнские причитания.

– А честь?! Черт возьми! – взревел Лебрак. – Неужто вы хотите, чтобы говорили, будто лонжевернцы позволили стащить брюки Тентена, так же как портки этого поганца Ацтека-с-Брода? Да, вы этого хотите? Ну нет! Нет, черт побери! Никогда! Или мы всего лишь банда пентюхов, которые только и годятся, чтобы прислуживать во время мессы и укладывать дрова за печкой?

Все вопросительно уставились на Лебрака. Он продолжал:

– Надо отобрать брюки Тентена. Любой ценой. Это дело чести, или я больше не хочу быть командиром и сражаться!

– Но как?

Голоногий Тентен содрогался от слез в кружке своих друзей.

– Значит, так, – снова заговорил собравшийся с мыслями и составивший план Лебрак, – Тентен отправляется в хижину к Було, ждать Мари. В это время мы все тройным галопом с палками и мечами мчимся по полям вдоль лесосеки и поджидаем вельранцев в их же окопе.

– А молитва? – спросил кто-то.

– Плевать на молитву! – резко ответил командир. – Вельранцы наверняка пойдут в свою хижину, у них ведь она тоже есть, точно есть. Мы за это время как раз успеем прийти и спрячемся в отходах новой вырубки. У них уже не будет при себе палок, они ничего не заподозрят. Тут по моей команде мы внезапно нападем на них и отберем брюки. Лупите как следует палками, а если окажут сопротивление, расквасьте им морды! Договорились? Вперед!

– А что, если они спрятали брюки в своей хижине?

– Посмотрим. Сейчас не время размышлять. А главное, нам надо спасать свою честь!

И, поскольку на вражеской опушке не было больше никакого движения, все боеспособные воины Лонжеверна, проворные, словно зайцы, ощетинившиеся и разъяренные, словно кабаны, вслед за своим генералом ураганом промчались по склону насыпи вдоль берега Соты, перепрыгивая через заграждения и кустарники, продираясь сквозь изгороди, пересекая канавы.

Они всё так же в молчании пробежали вдоль загородки, окружающей лес, как можно теснее прижимаясь к ней, и добрались до окопа, разделяющего вырубки обеих деревень. Гуськом пройдя по нему вверх, они быстро и бесшумно по сигналу командира, пропустившего их вперед и оставшегося в хвосте, небольшими группами или по одному спрятались в густом кустарнике, росшем среди молодых деревьев вельранской вырубки.

И очень вовремя.

Из глубины зарослей доносились крики, смех и звуки шагов; еще немного, и они стали различать голоса.

– Эй, – протяжно проговорил Татти, – здорово я его схватил, а? Он ничего не мог сделать. Что он теперь будет делать со своими брюками, которых у него нет?

– Теперь он сможет кувыркнуться, не уронив ничего из карманов.

– Прикрепим их к шесту, годится? Шест у тебя готов, Тугель?

– Погоди немного, я полирую сучки, чтобы не ободрать руки. Во! Готово!

– Повесь их ногами вверх!

– Пойдем один за другим, – приказал Ацтек, – и будем петь наш гимн. Если они услышат, вот разозлятся-то!

И Ацтек затянул песню.

Спрятавшись в кустарнике чуть ниже срединного окопа, Лебрак и Курносый, хотя и не видели представления, не пропустили ни одного слова песни.

Их солдаты, крепко вцепившись в дубины, оставались немы, словно ветки валежника, на которых они примостились. Генерал смотрел и слушал, стиснув зубы. Когда голоса вельранцев подхватили за командиром слова песни, он процедил:

– Погодите же у меня, черт побери! Я вам устрою песню!

Тем временем торжествующее войско приближалось. Впереди шествовал Тугель с брюками Тентена на палке вместо знамени.

Когда почти все они оказались в окопе и принялись в ритме своей песни спускаться по нему, Лебрак издал страшный крик, напоминающий рев быка, которого режут. Он распрямился, словно крепко сжатая пружина, и выскочил из-за своего куста. А все лонжевернские солдаты, поднятые его порывом, подхваченные его криком, «выстрелились», словно из катапульты, и набросились на безоружную толпу вельранцев.

И началось! Живая глыба лонжевернцев со свистящими дубинами с ревом принялась молотить ошарашенный строй вельранцев. Все были свалены одновременно и осыпаны жестокими палочными ударами. А командир, пинающий каблуками испуганного Тугеля, страшно чертыхаясь, выхватил у него из рук брюки своего друга Тентена.

Овладев отвоеванным с честью предметом одежды, он незамедлительно скомандовал отступление, и оно поспешно было проведено по тому же срединному окопу, который только что покинули противники.

И покуда те, жалкие и снова поверженные, поднимались, умолкнувшая было лесосека огласилась криками, смехом, улюлюканьем и резкими оскорблениями Лебрака и его армии, галопом возвращавшихся в свой лагерь с отвоеванными брюками.

Вскоре они прибыли в хижину, где Гамбетт, Було и сильно встревоженный судьбой своих брюк Тентен окружили Мари, а та своими проворными пальцами заканчивала пришивать к одежде брата необходимые аксессуары, которых они были жестоко лишены.

Несчастная жертва Тентен, от стыдливости в присутствии сестры натянувший как можно ниже на ноги куртку, со слезами радости получил свои брюки.

Он даже хотел расцеловать Лебрака, но, чтобы сделать другу приятное, заявил, что попросит об этом одолжении свою сестру, а сам ограничился тем, что всё еще дрожащим от волнения голосом сказал, что Лебрак ему настоящий брат и даже больше чем брат.

Все поняли и сдержанно одобрили его речь.

Мари Тентен тут же пришила к брюкам брата недостающие пуговицы, и ее из осторожности отправили вперед одну.

В тот вечер армия Лонжеверна, пережив невероятные ужасы, гордо вошла в деревню под мужественные звуки музыки Меюля:

Солдаты были счастливы, что отстояли свою честь и брюки Тентена.

С другой стороны, поразмыслив, он понял, что исподтишка мстить всему лонжевернскому воинству и, в частности, Курносому, устраивать им ловушки будет проще, если он не перестанет сражаться в их рядах. Поэтому, когда его наказание закончилось, он вновь примкнул к отряду.

Если он и не принял участия в легендарной битве, в ходе которой, как неприступный редут, были отданы врагу, а затем отвоеваны штаны Тентена, то вовсе не собирался вешаться, подобно храброму Крильону{48}. Все последующие вечера он приходил на Соту и принимал скромное и незаметное участие в серьезных артиллерийских дуэлях, а также в обычно следующих за ними бурных и шумных атаках.

Он радовался, что его ни разу не захватили и что некоторые солдаты то одной, то другой армии – а он ненавидел их всех – попадали в плен и возвращались в свои ряды в жалком виде.

Сам он осмотрительно оставался в арьергарде, внутренне посмеиваясь, когда в плен брали кого-нибудь из лонжевернцев, и громко – если попадался вельранец. Казна работала, если так можно сказать. Все, и Бакайе в том числе, перед уходом домой заглядывали в хижину, чтобы оставить там оружие и проверить копилку, которая, в зависимости от побед или поражений, то прибывала, росла благодаря взятым пленным, то уменьшалась, когда приходилось подлатать одного или нескольких (такое случалось редко!) бойцов.

Эта казна была радостью, гордостью Лебрака и лонжевернцев. Она составляла их утешение в горе, их панацею от отчаяния, примиряла их с поражением. Однажды Бакайе подумал: «А что, если я украду ее и выброшу! Вот уж они расстроятся! Это будет прекрасная месть!»

Однако Бакайе был осторожен. Он подумал, что, если станет бродить здесь в одиночку, его могут заметить, и подозрения неминуемо падут на него, и тогда-то уж точно придется опасаться возмездия и гнева Лебрака. Нет, ему нельзя самому брать казну.

«А что, если наябедничать отцу?» – подумал он.

Ой, нет, это было бы еще хуже! Все сразу поймут, откуда ветер дует, и ему наверняка не удастся избежать наказания.

Нет, только не это!

Тем не менее его мысли постоянно возвращались к казне. Именно здесь ему следует нанести удар, он это чувствовал, именно так он заденет их за живое.

Но как? Как это сделать? Вот в чем вопрос…

Хотя ему некуда было спешить; может, случай и сам представится.

В ближайший четверг отец Бакайе в сопровождении сына отправился на ярмарку в Бом. Они устроились на охапке соломы, положенной поперек передка дощатой телеги, к которой привязали старую кобылу по имени Козочка. Сзади, лежа на свежей подстилке, удивленно выглядывал из завязанного вокруг шеи мешка двухмесячный бычок. Папаша Бакайе, который продал его мяснику из Бома, воспользовался случаем, чтобы во время ярмарки передать бычка покупателю. Дело было в четверг, ему предстояло заработать деньжат, поэтому он прихватил с собой сына.

Младший Бакайе был счастлив. Такие радости нечасто ему выпадали. Он заранее предвкушал все удовольствия сегодняшнего дня: он будет обедать в таверне, выпьет рюмочку вина или глотнет чего покрепче из отцовского стакана, купит пряников, свистульку. Его так и распирало при мысли о том, как его товарищи – его враги – завидуют его участи.

В тот день между Лонжеверном и Вельраном состоялось жестокое сражение. Пленных не взяли, это правда, но камни и дубины словно взбесились, и раненым в тот вечер было совсем не до смеха.

Курносый заработал ужасную шишку на лбу, с красной царапиной вокруг, которая кровоточила два часа. Тентен не чувствовал левой руки, вернее, почти не чувствовал. У Було вся нога заплыла черным синяком. У Крикуна так распухло правое веко, что он ослеп на один глаз. У Гранжибюса были раздавлены большие пальцы на ногах. Каждое движение правой кистью доставляло страшную боль его брату. А многочисленные синяки, украсившие бока и конечности генерала, его заместителя и большинство остальных солдат, даже не брали в расчет.

Но никто не жаловался, потому что у вельранцев дела наверняка обстояли еще хуже. Разумеется, никому и в голову не пришло пересчитывать полученные вельранцами удары, но счастье, если среди растерзанных противников не оказалось кого-нибудь, кому пришлось лечь в постель с сотрясением мозга, серьезными вывихами, растяжениями или высокой температурой.

Вечером Бакайе вернулся домой на своей телеге с тюком соломы – слегка захмелевший, с торжествующим видом – и даже позволил себе зло посмеяться над товарищами, случайно присутствовавшими, когда он слезал на землю.

– Хорош гусь, вернулся с ярмарки! Можно подумать, он выходит из экипажа, а кляча его – рысак чистых кровей!

Но тот с видом удовлетворенной мстительности и глубокого презрения продолжал ухмыляться, глядя на них.

Впрочем, многое было непонятно.

Назавтра, из-за количества выведенных из строя, невозможно было даже подумать о том, чтобы сражаться. Впрочем, и вельранцы не смогли бы прийти! Поэтому все отдыхали, приводили себя в порядок; радуясь находкам, делали себе простые или сложные примочки из трав, стащенных из старых материнских коробок с лекарствами. Крикун, например, промывал себе глаз ромашкой, а Тентен сделал на руку компресс из пырея. Кстати, он божился, что это ему отлично помогает. В медицине, как и в религии, спасает вера.

А еще, чтобы немного отвлечься от вчерашних жестоких утех, они сыграли несколько партий в шары.

В субботу, как и в пятницу, им не надо было идти к Большому Кустарнику. Однако томимые скукой Курносый, Лебрак, Тентен и Крикун решили не то чтобы поискать ссоры или произвести рекогносцировку, но просто прогуляться к хижине, их дорогой хижине, где хранилась казна и где было так спокойно и так хорошо веселиться.

Они ни с кем не поделились своими планами, даже с братьями Жибюсами и Гамбеттом. В четыре часа разошлись по домам, но уже спустя мгновение встретились на дороге в Донзе, чтобы пробраться к своей крепости через лес Тёре.

По дороге они обсуждали великую битву четверга. Тентен с рукой на перевязи и Крикун с повязкой на глазу, как самые пострадавшие, с удовольствием смаковали воспоминания о пинках и палочных ударах, розданных до того, как один из них получил от Тугеля кулаком в глаз, а другой – палкой Писфруа-Зануды по лучевой… нет, по локтевой кости.

– Когда я всадил каблук ему в брюхо, он только ухнул, как бык на бойне, – рассказывал Тентен о своем главном враге Татти. – Я даже испугался, что он больше не сможет дышать. Будет знать, как стаскивать с меня брюки!

Крикун вспоминал сломанные зубы и кровавые плевки Тугеля, получившего от него головой в челюсть. И эти детали помогали им забыть о дающих сейчас о себе знать, но незначительных страданиях.

Они уже были в лесосеке, на старой дороге, из года в год сужающейся из-за заполоняющей ее новой поросли, так что им приходилось пригибаться и наклонять голову, чтобы избежать хлесткого удара голой ветки по лицу.

Над ними с карканьем летали вороны, возвращавшиеся в лес по зову старшего.

– Говорят, эти птицы приносят беду, вроде как поющие по ночам совы предвещают смерть кого-то из родни. Как ты думаешь, Лебрак, это правда? – спросил Курносый.

– Да ну, – отмахнулся генерал, – старушечьи сплетни. Если бы каждый раз, когда мы видим каркушу, происходило несчастье, мы бы уже не могли жить на земле. Отец говорит, что этих ворон стоит опасаться меньше, чем тех, у кого нет крыльев. Каждый раз, когда их видишь, чтобы отвести беду, надо прикасаться к подкове.

– А правда, что они живут сто лет? Хотел бы я быть как они: и мир повидать, и в школу не ходить, – позавидовал Тентен.

– Старик, – подхватил Крикун, – чтобы узнать, как долго они живут, надо туда залезть и пометить одного птенчика в гнезде. Правда, когда мы рождаемся, под рукой не всегда есть ворон, к тому же, понимаешь, мало кто об этом думает, тем более что немногие доживают до такого возраста.

– Перестаньте о них говорить, – попросил Курносый. – А я всё равно верю, что они приносят несчастье.

– Не стоит быть суеверистым, Курносый. Древние люди – еще куда ни шло, но мы-то цивилизованные, и потом, наука…

И они продолжили путь. Крикуну пришлось резко прервать начатую фразу и воспевание современности, чтобы избежать внезапной ласки низко растущей ветки, едва не хлестнувшей его по лицу после прохода Лебрака.

Выйдя из лесу, они свернули вправо, к карьерам.

– Остальные нас не видели, – заметил Лебрак.

– Никто не знает, что мы здесь. И до чего же хорошо скрыта наша хижина!

Тут они заговорили все хором. Это была неисчерпаемая тема.

– Эй, а ведь это я нашел! – припомнил им Крикун, торжествующе улыбаясь во весь рот, несмотря на подбитый и заплывший глаз.

– Заходим, – прервал Лебрак.

Крик изумления и ужаса вырвался одновременно из четырех глоток, страшный, душераздирающий крик, в котором смешались тревога, страх и ярость.

Хижина была разорена, разграблена, разгромлена, уничтожена.

Здесь кто-то был, конечно, враги. Разумеется, вельранцы! Казна исчезла, оружие было сломано или похищено, стол вырван из земли, очаг снесен, скамьи перевернуты, мох и листья сожжены, картинки разорваны, зеркало разбито, лейка помята и продырявлена, крыша проломлена. А метла – крайнее оскорбление, – украденная из школьного чулана старая метла, еще более лысая и грязная, чем обычно, издевательски воткнута в землю как живой свидетель разгрома и насмешки воров.

Каждое свидетельство разора вызывало новые крики ярости, и вопли, и проклятья, и клятвы отомстить.

Кастрюли были расплющены, а картошка… испачкана.

– Если бы мы пришли хотя бы вчера! – сокрушался Лебрак. – А ведь я об этом думал! Ведь не могли же они все сюда прийти, у них полно раненых, я точно знаю. Мы им устроили, им досталось еще больше, чем нам. Если бы мы их тут застали! Черт, черт, черт! Я бы их всех передушил!

– Свиньи! Сволочи! Грабители!

– А всё-таки, знаете, подло они поступили, – рассудил Курносый.

– А мы-то хороши, что нас так отделали!

– Мы тоже должны обнаружить их хижину, – продолжал Лебрак, – и ничего больше, черт побери, вот и все!

– Так, но когда? После четырех они придут караулить на свою опушку. Мы можем искать только во время уроков, но тогда придется прогулять не меньше целой недели, потому что и рассчитывать нечего, что мы в первое же утро наткнемся на нее. Кто осмелится на такое, чтобы заработать жуткую порку от отца и схлопотать месяц отсидки после уроков от учителя?

– Только Гамбетт!

– Но как эти гады всё-таки смогли ее обнаружить? Так хорошо скрытую хижину, про которую никто не знал и никто не видел, как мы в нее шли!

– Это невозможно! Им кто-то сказал!

– Думаешь? Но кто? Только мы знали, где она! Значит, среди нас предатель?

– Предатель… – задумался Крикун.

И тут, совершенно забыв про глаз и несмотря на повязку, он хлопнул себя по лбу, озарившемуся внезапной идеей.

– Да! Черт побери! – проревел он. – Да, среди нас предатель! И я знаю, кто это! А, теперь-то я всё понимаю, теперь я обо всем догадался, поганец, иуда, вонючка!

– Кто? – спросил Курносый.

– Кто? – повторили двое других.

– Да Бакайе, проклятье!

– Хромой? Ты думаешь?

– Уверен. Вот послушайте: в четверг его с нами не было. Он поехал с отцом на ярмарку в Бом, ага? Помните? А помните рожу, с какой он вернулся? У него был такой вид, будто он нас презирает, будто ему совершенно плевать на нас. Так вот, возвращаясь из Бома, они с отцом проехали через Вельран. Они немного выпили, остановились у кого-то там, уж не знаю у кого, но спорю на что хотите, что это так. Очень даже может быть, что он сговорился с вельранцами и сказал им, где наша хижина. И тогда кто-то из них, кто не ранен, вчера пришел сюда, приведя самых здоровых. Ну и вот, проклятье, вот так-то!

– Свинья! Предатель! Негодяй! – бормотал Лебрак. – Если это правда, черт возьми, береги свою шкуру! Я его зарежу!

– Если это правда?! Это так же точно, как то, что дважды два – четыре. Что меня зовут Крикун. И что у меня синяк, черный, как дно горшка!

– Значит, надо его разоблачить, – сделал вывод Тентен.

– Пошли отсюда, нечего здесь больше делать. У меня от этого зрелища кровь вскипает и сердце разрывается, – простонал Курносый. – Обсудим по дороге, а главное, надо, чтобы никто не догадался, что мы тут сегодня были. Завтра воскресенье, мы его уличим, заставим признаться, и тогда…

Курносый не договорил. Но его плотно сжатый кулак взметнулся к небу, энергично довершая его мысль.

И они той же дорогой, по которой пришли, вернулись в деревню, предварительно обсудив суровые меры мести на завтра.

Бакайе был заметно взволнован сложными переживаниями, он не знал толком, что именно по его наущению сделали вельранцы. Что предстоит увидеть в хижине? Какие рожи будут у Лебрака, Курносого и всех остальных, когда…

Время от времени он украдкой поглядывал на них, и, вопреки желанию, в его глазах горели сдерживаемая злоба, потаенная радость и еще легкое чувство страха.

А если они что-то заподозрят? Но откуда они могут знать, а главное, как докажут?

Отряд шел по лесной тропе. Склонившись к верхолазу, Крикун говорил:

– Послушай, Курносый, помнишь своих вчерашних воронов? Ни за что бы не поверил… И все же правда, иногда они приносят беду!

– Давай-ка спросим Бакайе, – отвечал Курносый, к которому каким-то необъяснимым путем вернулся его скептицизм, – спроси-ка его, не видел ли он сегодня утром воронов? Он даже не догадывается, что мы знаем, и не знает, что его ждет. Глянь на него, нет, ты только глянь на эту сволочь!

– Вот наглец! Чувствует уверенность в себе и совершенно спокоен!

– Знаешь, главное – не дать ему удрать!

– Да ладно, он же колченогий!

– Верно, но скачет эта саранча хоть куда!

На другом конце колонны слышался голос Було:

– А мне вот непонятно: неужто после встрепки, которую мы им задали, они снова придут?

– По мне, – отвечал Лебрак, – так у них тоже должен быть тайник. Мы все видели, что, когда они вышли из лесу, у них уже не было палки для брюк Тентена.

– Да, у них точно есть хижина вроде нашей, – сделал вывод Тижибюс.

Услышав такое заключение, Бакайе хмыкнул, что не ускользнуло от внимания Тентена, а заодно Крикуна и Курносого.

– Ну что? Теперь убедился? – шепнул Крикун.

– Да! – отвечал его товарищ. – Вот гад! Ничего, нам он признается во всем!

Отряд уже выходил из лесу, скоро хижина. Теперь они двигались по заросшим тропкам.

– Ах ты, черт! – воскликнул Лебрак, резко остановившись, и, как было условлено, изобразив гнев и изумление, будто он ничего не знал.

Все страшно закричали, стали толкаться, чтобы лучше видеть, и вскоре уже послышались чудовищные проклятия.

– Черт возьми, ну дела! Как это возможно?

– Свиньи поганые!

– Кто же это мог сделать?

– А казна?

– Нет ничего! – вопил Гранжибюс.

– А наша крыша, наши мечи, наша лейка, наши картинки, кровать, зеркало, стол!

– Метла!

– Это вельранцы!

– Точно! Кто же еще?

– Узнаем, – рискнул воскликнуть Бакайе, чтобы тоже что-нибудь сказать.

Вслед за командиром все вошли вовнутрь. Только Курносый и Крикун, мрачные и молчаливые, остались снаружи с палками в руках, чтобы охранять вход, точно херувимы на пороге потерянного рая.

Большой Лебрак дал солдатам поплакать, посетовать и повыть, как чующие смерть собаки. Словно раздавленный горем, он сел в глубине хижины на землю, возле камней, где прежде находилась казна, и, обхватив голову руками, сделал вид, что предался отчаянию.

Никто и не думал выходить: все кричали, угрозы сыпались одна за другой. Потом шумное возбуждение немного поутихло, и громкий и бесплодный гнев уступил место унынию, вызванному безнадежным разором.

Курносый и Крикун по-прежнему охраняли дверь.

Наконец Лебрак поднял голову и выпрямился. Все увидели его опустошенное лицо с искаженными чертами.

– Не может быть, – прорычал он, – что вельранцы сделали это сами. Нет, этого не может быть. Как бы им удалось найти хижину, если бы кто-то не указал им, где она?! Это невозможно, им кто-то сказал! Среди нас предатель!

Высказанное им обвинение прозвучало в полной тишине, как удар хлыста над растерявшимся стадом.

Глаза расширились и заморгали. Повисла еще более тяжелая тишина.

– Предатель! – далеким слабым эхом откликнулось несколько голосов, словно это было чудовищно и невозможно.

– Да! Предатель! – снова прогремел Лебрак. – Предатель, и я знаю, кто это.

– Он здесь, – выкрикнул Крикун, точно злой ангел, потрясая своей рогатиной.

– Посмотрите внимательно, и вы увидите его, этого предателя! – подхватил Лебрак, не сводя с Бакайе своих волчьих глаз.

– Это неправда, неправда! – бормотал хромой. Он краснел, бледнел, зеленел, дрожал перед этим безмолвным обвинением, как целая роща осин. У него подкашивались ноги.

– Видите, он сам себя выдал, предатель! Предатель – это Бакайе! Вон он, видите?

– Ах ты, иуда! – прорычал страшно взволнованный Гамбетт, а содрогающийся от ярости Гранжибюс схватил его, точно клещами, за плечо и стал трясти как грушу.

– Это неправда, неправда! – снова запротестовал Бакайе. – Когда я им мог сказать, я их не вижу, этих вельранцев, и даже не знаю их!

– Заткнись, врун! – прервал командир. – Мы всё знаем. В четверг хижина была целехонька, ее разгромили в пятницу, потому что вчера она уже была такая. Давайте, скажите ему вы, те, кто вчера приходил сюда вместе со мной.

– Клянемся! – хором сказали Курносый, Тентен и Крикун, подняв предварительно смоченную слюной правую руку и плюнув на землю, как требовала торжественная клятва.

– Ты заговоришь, негодяй, или я тебя задушу, слышишь! Ты признаешься, кому сказал в четверг, когда возвращался из Бома! Ты в четверг продал своих братьев!

Жестокий удар напомнил ошеломленному Бакайе о его ужасном положении.

– Да нет же, это неправда! – продолжал он отрицать. – Я вообще уйду, раз так.

– Не уйдешь, – проворчал Крикун, поднимая свою палку.

– Трусы! Все вы трусы! – отвечал Бакайе.

– Гнида! Висельник! – взревел Курносый. – Предал нас, помог нас обворовать, да еще оскорбляет!

– Свяжите его! – холодно приказал Лебрак. И прежде чем его команда была исполнена, схватил пленника и надавал ему крепких оплеух. – Крикун, – продолжил он серьезным тоном, – вот ты у нас знаешь историю Франции; расскажи-ка нам, как в добрые старые времена виновных заставляли признаться в их преступлениях?

– Им поджаривали пальцы на ногах.

– Так снимите с предателя башмаки и разожгите костер!

Бакайе стал отбиваться.

– Да зря ты стараешься, – предупредил командир. – От нас не уйдешь. Будешь признаваться, негодяй?

Густой белый дым уже поднимался над кучей мха и сухих листьев.

– Да, – в ужасе согласился несчастный, – да!

И хромой, по-прежнему связанный тесемками и свернутыми жгутом носовыми платками, стоя посреди угрожающего и разъяренного круга лонжевернских воинов, слово за слово признался, что и вправду возвращался из Бома вместе с вельранским Боге-Двуколкой и его отцом и что они с отцом зашли к тем распить по стаканчику вина и водки. И что он, опьянев, вовсе не желая сделать плохое, случайно проговорился, где находится хижина лонжевернцев.

– Не надо вешать нам лапшу на уши, – прервал его Крикун. – Я прекрасно видел, с какой рожей ты вернулся из Бома. И когда мы шли сюда, мы тоже всё видели. Ты знал! И всё из-за того, что ты злишься, потому что Тави любит Курносого. И она права, что ей на тебя плевать! Но разве тебя кто-нибудь обидел после того, что было в пятницу? Может, тебе хотя бы не разрешали прийти и драться с нами? Так почему же ты мстишь так гадко? Нет тебе прощения!

– Вот! – припечатал Лебрак. – Затяните узлы. Будем его судить.

Наступила полная тишина.

Курносый и Крикун, два зловещих тюремщика, по-прежнему загораживали выход. Все кулаки потянулись к Бакайе. Поняв, что сострадания от тюремщиков ждать не приходится, и ощущая, что настал час смертной казни, он в отчаянии попытался брыкаться, отбиваться и кусаться.

Но Гамбетт и братья Жибюсы, взявшие на себя роль надзирателей, были парни крепкие и коренастые, попробуй с такими справиться! Тем более что гнев, безумный гнев, от которого у них даже уши покраснели, удвоил их силы.

Сжатые в железных тисках запястья Бакайе посинели, в мгновение ока ноги хромого были связаны еще крепче, и его, как кучу тряпья, швырнули в середину хижины, прямо под отверстие в проломленной крыше, такой прочной, что, несмотря на все их усилия, вельранцы смогли продырявить ее только в одном месте.

Первым, на правах командира, заговорил Лебрак.

– Хижина, – сказал он, – пропала. Враги знают наш тайник. Придется начинать сначала. Но это ничего; главное – пропала казна, задета наша честь. Честь мы отстоим, всем известно, какие у нас кулаки, но казна… Казна стоила не меньше ста су! Бакайе, – строго продолжал он, – ты сообщник воров, ты вор, ты украл у нас сто су. У тебя есть экю в пять фунтов, чтобы вернуть нам?

Вопрос был риторический, и Лебрак это знал. У кого же могут быть собственные сто су? Про которые не знают родители, которые эти самые родители не могут в любой момент по праву прибрать к рукам? Ни у кого!

– У меня есть три су, – простонал Бакайе.

– Засунь себе знаешь куда эти твои три су! – прорычал Гамбетт.

– Господа! – продолжал Лебрак. – Перед нами предатель, и сейчас мы будем судить и беспощадно казнить его.

– Без ненависти и без страха, – вставил Крикун, припомнивший обрывки фраз из урока о гражданских правах и обязанностях.

– Он признал, что виновен, но признал не добровольно, а потому что нам известно о его преступлении. Так какую казнь мы ему назначим?

– Прирезать его! – проревели десять голосов.

– Повесить! – взвыли десять других.

– Кастрировать! – прорычал кто-то.

– Отрезать ему язык!

– Сначала, – прервал их командир, более осторожный и, несмотря на ярость, бессознательно сохраняющий здравое представление о событии и его последствиях, – сначала мы срежем у него все пуговицы, чтобы восполнить ядро казны и частично восстановить то, что у нас украдено его вельранскими дружками.

– С моей воскресной одежды? – дернулся узник. – Не хочу, не хочу! Я родителям скажу!

– Ну, давай, спой еще, малыш, мы хоть развлечемся. Только вот знаешь, снова будешь ябедничать – мы узнаем, и предупреждаю, если ты слишком будешь тут орать, мы тебе глотку-то заткнем. Твоим собственным сопливчиком, как уже сделали с Ацтеком-с-Брода!

Поскольку эти угрозы совершенно не убедили Бакайе заткнуться, ему в рот вставили кляп и срезали с одежды все пуговицы.

– Но это еще не всё, прах его возьми! – заговорил Крикун. – Если это всё, что мы сделаем с предателем, это вовсе не казнь! Предатель! Ведь это предатель! Да провались он на месте! Он не имеет права жить!

– Выпорем его, – предложил Гранжибюс. – Пусть каждый ударит, он всем нам нагадил.

Бакайе раздели догола и снова привязали к доскам сломанного стола.

– Начинайте! – приказал Лебрак.

Один за другим, с ореховыми палками в руках, перед Бакайе прошли сорок лонжевернцев. Под их ударами он душераздирающе вопил, а они в знак презрения и отвращения плевали ему на спину, на ягодицы, на ляжки, на всё его тело.

В это время с десяток солдат под предводительством Крикуна покинули хижину с одеждой приговоренного.

Когда процедура закончилась, они вернулись. Бакайе развязали, вынули у него изо рта кляп и на концах длинных палок протянули ему отдельные обрывки его одежды, лишенной пуговиц, да к тому же еще обильно смоченной и испачканной известным способом лонжевернскими поборниками справедливости.

– А теперь пусть вельранцы тебе всё это зашьют, – посоветовали ему напоследок.

Бакайе постепенно пришел в себя и торопливо сбежал, так что вскоре всхлипывания, крики и рев стали тише, а потом и вовсе никто уже ничего не слышал.

Тогда Лебрак скомандовал:

– Надо вернуться в хижину, забрать всё, что еще может пригодиться, и пока припрятать где-нибудь.

Маленькая выработка в двухстах метрах оттуда, в лесосеке, не могла заменить только что утраченную из-за предательства Бакайе хижину, но за неимением лучшего решено было временно поместить туда остатки того, что было пантеоном славы армии Лонжеверна.

– Перенесем всё сюда, – решил командир. И большая часть войска незамедлительно принялась за работу. – Подкопайте снизу стенку, – добавил он, – снимите крышу и припрячьте запас дров; надо, чтобы никто ничего не увидел.

Отдав приказания, он, пока солдаты выполняли срочные и необходимые действия, переговорил с другими командирами: Курносым, Крикуном, Тентеном, Було, Гранжибюсом и Гамбеттом.

Это были долгие и таинственные переговоры.

Будущее и настоящее сравнивались в них с прошедшим – не без сожаления и сетований; но прежде всего обсуждался вопрос о том, как отвоевать казну.

Казна, без сомнения, находилась в хижине вельранцев, а хижина наверняка была в лесу. Но как обнаружить ее, а главное, когда они смогут отправиться на поиски?

Только живущий на побережье Гамбетт и изредка Гранжибюс, помогавший на мельнице, могли придумать благовидные предлоги своего отсутствия, не рискуя немедленно подвергнуться серьезной проверке.

Гамбетт даже не колебался.

– Я могу прогуливать сколько угодно. Буду прочесывать лес туда-сюда сверху донизу. Не оставлю ни дюйма непричесанной[46] земли, пока не разрушу их хижину и не заберу наш мешок.

Гранжибюс заявил, что всякий раз, как он сможет к нему присоединиться, они будут встречаться в карьере Пепьо примерно за полчаса до начала уроков.

Когда расследование Гамбетта увенчается успехом и они вернут себе казну, будет построена новая хижина. Место определится позже, после самых серьезных поисков.

А пока они позаботились о том, чтобы обезопасить возвращение братьев Жибюсов в Вернуа до границы владений Менелотов и мергельного карьера Жан-Батиста.

Работа была завершена; солдаты собрались вокруг командиров.

От имени Совета Большой Лебрак важно объявил, что война на Соте временно прекращается до той даты, которая будет точно установлена, как только они найдут что надо.

На самом деле из осторожности члены Совета хранили в секрете свои важные решения.

Солдаты по мере возможности уничтожили следы, ведущие от старой хижины к новому тайнику. Солнце садилось, и было решено расходиться по домам. Никому и в голову не могло прийти, что в это время вся деревня пребывала в сильном ажиотаже.

Играющие в кегли новобранцы, мужчины, попивающие винцо в трактире Фрико, кумушки, вышедшие посплетничать с соседкой, девушки, занимающиеся вышивкой или вязанием у занавешенных окон, – всё развлекающееся или отдыхающее население Лонжеверна неожиданно было привлечено, даже можно сказать, согнано на середину улицы страшными криками – это были крики какого-то несчастного, доведенного до крайности, готового вот-вот рухнуть на землю и отдать Богу душу, это были хрипы, в которых не оставалось ничего человеческого. И каждый с округлившимися от ужаса глазами спрашивал себя, что случилось.

И тут все увидели, как из-за поворота Трубного проезда появился бегущий и хромающий больше обычного Бакайе. Он орал так громко, как только можно орать, спину его прикрывала рубаха, а на ногах болтались башмаки без шнурков, так что он был совершенно гол, или почти. В руках он держал два узелка с одеждой и благоухал как огромная груда гниющей падали.

Первые побежавшие ему навстречу отпрянули, зажав носы, потом, немного придя в себя, всё-таки приблизились и в полном изумлении спросили:

– Что с тобой?

Ягодицы Бакайе покраснели от крови, по ляжкам стекали густые плевки, в закатившихся глазах не осталось слез, волосы распрямились и слиплись, как ежовые иглы, и он трясся, как сухой лист, что парит на ветру, оторвавшись от своей ветки.

– Что с тобой? Что с тобой?

Бакайе ничего не мог сказать. Он икал, хрипел, извивался, тряс головой – в общем, не владел собой.

Примчавшиеся родители унесли его домой почти без чувств. Вся деревня, заинтригованная случившимся, следовала за ними по пятам.

Ему на ягодицы наложили компрессы, умыли, унесли его одежду в сарай и замочили в кадке; беднягу уложили, обложили теплыми кирпичами, разными грелками, дали попить чаю, кофе, грогу. По-прежнему икая, он наконец немного успокоился и смежил веки.

Спустя четверть часа, немного придя в себя, он открыл глаза и рассказал родителям, а также многочисленным женщинам, окружившим его постель, обо всем, что произошло в хижине. Разумеется, старательно умолчав о мотивах, вызвавших столь варварское обращение, то есть о своем предательстве.

Всё остальное он рассказал: выложил все тайны лонжевернской армии, описал проделки на Соте и сражения, признался в краже пуговиц и введении военного налога, раскрыл все приемы Лебрака, заявил обо всех его советах. Как только мог, обвинил Курносого. Поведал об украденных досках, стащенных гвоздях, похищенных инструментах и пирушке со стянутыми из дому водкой, вином, картошкой и сахаром. Не забыл о непристойных песнях, пьяной рвоте по окончании праздника, насмешках над Бедуином, надевании штанов Ацтека-с-Брода на святого Иосифа. В общем, всё-всё-всё. Он выпустил воздух, разрешился, отомстил за себя и после этого уснул с температурой и кошмарами.

Посетительницы, по одной или небольшими группами, стали на цыпочках выходить, останавливаясь перед постелью, чтобы бросить последний взгляд на неожиданного больного. Подождав у порога, они собрались все вместе и принялись оживленно обсуждать, горячиться, даже впадать в безумный гнев: украденные яйца, стащенные пуговицы, не говоря уже о том, чего они не знали. И скоро уже каждая деревенская кошка – если, конечно, этим грациозным животным нравится прислушиваться к разговорам своих хозяек, – дословно знала всю эту чудовищную историю.

– Прохвосты! Негодяи! Шалопаи! Хулиганы! Подлецы!

– Вот пусть он только вернется! Уж я своему задам!

– Я нашему тоже устрою!

– Что они себе позволяют! В их-то возрасте!

– Уж отец-то его отходит хорошенько!

– Пусть только вернутся!

А лонжевернские мальчишки, похоже, не слишком спешили домой. И торопились бы еще меньше, если бы могли только предположить, в какое перевозбуждение повергли их создателей возвращение и признания Бакайе.

– Вы их еще не видели?

– Нет! Какими еще глупостями они сейчас занимаются?

Отцы уже загнали скотину, задали ей корм, сводили на водопой и сменили подстилки. Они кричали не так громко, как их дражайшие половины, но лица их посуровели и исказились.

Отец Бакайе заговорил о болезни, суде, нанесении урона имуществу, но – Пресвятая Мадонна! – когда дело дошло до того, чтобы раскошелиться, никто не шелохнулся. Однако про себя и даже вслух каждый из них пообещал задать своему отпрыску знатную порку.

– Вон они! – объявила мать Курносого. Приложив ладонь козырьком к глазам, она стояла на насыпи своего амбара.

И точно: почти сразу на идущей вдоль источника дороге появились мальчишки. Они, как обычно, играли в догонялки и спорили.

– Ну-ка быстро домой, – резко приказал сыну поивший скотину отец Тентена. – Лебрак, и ты тоже, Камю, – ваши отцы уже трижды вас звали.

– А, да? Тогда мы пошли, – беспечно отвечали командиры.

И скоро уже отовсюду на свои пороги повыскакивали матери или отцы, громкими голосами выкликавшие сыновей и призывающие их немедленно идти домой.

Братья Жибюсы и Гамбетт почти сразу остались в одиночестве и решили, раз так, тоже разойтись по домам. Однако, уже миновав последний домишко и поднимаясь на холм, Гамбетт и братья Жибюсы резко остановились.

Из всех деревенских домов начали разноситься крики, вой, вопли, хрипы – они сливались со звуками глухих пинков и звонких оплеух, с грохотом стульев и падающей мебели. Им вторил испуганный лай спасающихся бегством собак и стук оконных фрамуг, через которые улепетывали кошки. Это был самый ужасающий гвалт, который когда-нибудь слышало человеческое ухо.

Словно все повсюду решили одновременно поубивать друг друга.

У Гамбетта сжалось сердце; замерев, он стал прислушиваться.

Это… да, это были голоса его друзей. Лебрак рычал, благим матом завывал Крикун, мычал Курносый, вопил Тентен, визжал Було. Остальные плакали и скрипели зубами. Их били, пороли, колотили, взгревали.

Что бы это могло значить?

Задами, через сады, не осмеливаясь пройти мимо табачной лавки Леона, где несколько закоренелых старых холостяков, покуривая носогрейки, по крикам судили о силе ударов и сравнивали мощь карающих отцовских кулаков, он вернулся к деревне.

Он заметил, что братья Жибюсы с округлившимися глазами и вставшими дыбом волосами тоже остановились, словно зайцы, прислушивающиеся к погоне…

– Ты слышишь?

– Вы слышите?

– Их убивают. За что?

– Бакайе! – догадался Гранжибюс. – Это из-за Бакайе, зуб даю! Ну да, он только что вернулся в деревню в том виде, в каком мы его отпустили, с одеждой, полной дерьма. И наверняка снова наябедничал!

– Может, даже всё рассказал, гаденыш!

– Значит, и нам тоже, когда предки узнают, мало не покажется!

– Если он не назвал наших имен, а у нас станет известно, скажем, что нас там не было.

– Нет, ты только послушай!..

Из каждого дома доносились рыдания, и хрипы, и крики, и ругательства, и угрозы. Они висели в воздухе, сливались в единый вой, заполняли улицу пугающей какофонией, напоминая адский шабаш, настоящий хор проклятых.

Вся армия Лонжеверна в полном составе, от генерала до последнего солдата, от самого старшего до самого младшего, от самого изворотливого до самого несмышленого, – все получили порку. И отцы отдавались ей без удержу (ведь дело коснулось денег), нещадно отвешивали удары ногами и кулаками, башмаками и сабо, плетками и палками. За дело брались и матери, ожесточенные, безжалостные, когда дело пахло финансами, а сестры провинившихся, глубоко опечаленные и тоже причастные к общей беде, плакали, сетовали и умоляли родителей не убивать их братиков.

Мари Тентен бросилась на защиту брата. И со всего маху получила от матери пару звонких пощечин и предостережение:

– А ты, маленькая дрянь, не суйся, куда не след. И если я еще хоть раз услышу от соседок, что ты якшаешься с этим мерзавцем, молодым Лебраком, я тебе покажу, чем полагается заниматься в твоем возрасте.

Мари хотела ответить ей, но новая порция затрещин, полученных от отца, избавила ее от этого желания, и она ушла, чтобы тихонько поплакать в уголке.

Испуганные Гамбетт и братья Жибюсы тоже разошлись каждый в свою сторону, предварительно договорившись, что завтра утром Гранжибюс придет в школу за новостями, а во вторник он вместе с Гамбеттом пойдет на Соту искать хижину вельранцев и расскажет ему, чем всё закончилось у них дома.

И, разумеется, в тот вечер все юные лонжевернцы улеглись спать без ужина или получили лишь огрызок черствого хлеба и разрешение сходить напиться из лейки или миски[48].

Назавтра им запретили играть перед уроками и приказали вернуться домой сразу после одиннадцати и после четырех. Также было запрещено разговаривать с товарищами. Отцу Симону порекомендовали давать дополнительные задания, следить, чтобы ученики не собирались группами, строго их наказывать и каждый раз удваивать количество заданного, если какой-нибудь герой отважится нарушить тишину или пренебречь общим запретом, наложенным единодушно всеми главами семейств.

Без пяти восемь их выпустили.

Подходя к школе, братья Жибюсы хотели было расспросить Тентена, который приковылял под присмотром отца, но Тентен, с красными глазами и опущенными плечами, только затравленно смотрел на них и молчал, словно воды в рот набрал. Не большего успеха добились они и у Було.

Решительно, дело принимало серьезный оборот.

Все отцы торчали на пороге своих домов. Курносый был так же нем, как Тентен, а Крикун только повел плечами. Что говорило о многом, об очень многом…

Гранжибюс рассчитывал поговорить в школьном дворе. Однако отец Симон не позволил им туда выйти.

Стоя перед воротами, как на посту, он сразу строил всех парами и не давал даже рта раскрыть.

Гранжибюс жестоко сожалел, что не поддался первому порыву, который толкал его отправиться на поиски вместе с Гамбеттом, а брату поручить всё разузнать.

Они вошли в класс.

С высоты своей кафедры учитель, прямой и строгий, с линейкой из черного дерева в руке, прежде всего в резких выражениях заклеймил их давешнее дикое поведение, недостойное цивилизованных граждан, проживающих в Республике, девиз которой – «Свобода! Равенство! Братство!».

Затем он сравнил их с очевидно самыми ужасными и опустившимися созданиями: апачами, антропофагами, древними илотами, суматранскими и африканскими обезьянами, тиграми, волками, дикарями Борнео, башибузуками, варварами былых времен. А самое ужасное – в завершение своей речи он объявил, что не потерпит ни единого слова и что первая же попытка общения, замеченная им, будь то на уроке или во время перемены, будет стоить виновному месячной отсидки после уроков с ежевечерним переписыванием и пересказом десяти страниц из учебника по истории или географии Франции.

Это был мрачный урок для всех. Слышался лишь скрип перьев, с остервенением вгрызающихся в бумагу, иногда поскрипывание сабо, слабый приглушенный стук осторожно поднимаемой крышки парты, а когда наступило время отвечать заданное – надменный голос учителя и запинающийся робкий речитатив опрашиваемого.

Всё же братьям Жибюсам хотелось понять, как там было дома у других, поскольку предчувствие порки по-прежнему дамокловым мечом висело над их участью.

Наконец, через соседей и с величайшими предосторожностями Гранжибюс передал Лебраку записочку с вопросом.

Лебраку при том же посредничестве удалось ответить, в нескольких душераздирающих фразах поведав об их положении и в нескольких сжатых словах обрисовав ему линию поведения, которой следовало придерживаться.

Теперь Гранжибюс знал достаточно. Дальше распространяться было ни к чему.

После обеда он решил прогулять уроки и побежал искать Гамбетта. А его брат в это время объяснял учителю, что у их работника Нарсиса заболела рука, поэтому брату пришлось подменить того на мельнице.

Вторник и среда, как и понедельник, прошли в унынии и прилежании. Уроки были выучены безукоризненно, письменные задания буквально вылизывались, выполнялись аккуратно и до конца.

Никто не попытался нарушить распоряжений, это было слишком опасно; все вели себя тихо как мыши и покорно, будто смирились.

Каждый день Тижибюс передавал Лебраку записочку с единственным словом: «Ничего!».

В пятницу наблюдение немного ослабло: все были очень благоразумными и, конечно, совсем исправились, совсем излечились. К тому же стало известно, что Бакайе встал с постели.

Страх справедливого возмездия и ущерба интересам отступил, дав место выздоровлению от болезни, отцы и матери ощущали, как постепенно спадает их гнев, и стали менее сердитыми. И всё же в маленьком мире мальчишек все оставались начеку.

В субботу, когда Бакайе вышел, напряжение спало еще больше; им разрешили поиграть во дворе, и во время игр они смогли включить в обычные восклицания несколько фраз, касающихся их положения, коротких, осторожных и двусмысленных, поскольку все чувствовали, что за ними следят.

В воскресенье, незадолго до мессы, командиры смогли собраться вокруг кропильницы и обсудить наконец свои дела.

Они видели, как, держась за отцовскую руку, прошел Бакайе, полностью выздоровевший и еще более насмешливый, чем обычно, в вычищенной одежде. После вечерни они сочли разумным и предусмотрительным прийти домой до того, как их позовут.

Этот ход оказался правильным, их послушание настолько покорило родителей и учителя, что в понедельник им позволили играть и болтать точно так же, как это бывало до порки, чем они не преминули воспользоваться по окончании уроков, собравшись в четыре часа вдали от инквизиторских ушей и недобрых взглядов.

Но во вторник все испытали сильное волнение: вместе с братом в школу пришел Гранжибюс, и Гамбетт тоже к восьми часам спустился с Побережья. Он принес учителю сложенный вчетверо клочок засаленной бумаги. Тот развернул и прочел:

Записку написал Гамбетт, а Гранжибюс подписал за отсутствовавшего отца, чтобы почерки не совпадали; у него легко получилось.

Впрочем, солдат это совершенно не волновало; все знали, что Гамбетт часто остается дома.

Но вот то, что Гамбетт пришел вместе с Гранжибюсом, означало, что он обнаружил хижину вельранцев и забрал казну.

Глаза Лебрака полыхали как волчьи. Товарищи были заинтригованы не меньше. Ах, как же быстро забылась воскресная порка и как мало давили на эти двенадцатилетние души клятвы и обещания, силой вырванные из их сердец!

– Получилось? – спросил Лебрак.

– Да, получилось, – ответил Гамбетт.

Лебрак побледнел и едва не лишился чувств. Он сглотнул…

Тентен, Крикун и Було слышали вопрос и ответ; они тоже были бледны.

Лебрак решил:

– Сегодня вечером надо собраться!

– Да, в четыре в карьере Пепьо. Если нас застукают – тем хуже!

– Разберемся, – предложил Крикун, – сделаем вид, будто играем в прятки. Каждый побежит туда своим путем, никому ничего не сказав.

– Договорились!

Наступил серый и пасмурный вечер. Весь день дул северный ветер, сметая пыль на улицах. Теперь он стих. Над полями нависло холодное молчание. Тяжелые плотные бесформенные облака теснились на горизонте. Скоро, похоже, пойдет снег. Но ни один из прибежавших в карьер командиров не ощущал холода. В их сердцах полыхал костер, в голове сверкало сияние.

– Где она? – спросил Лебрак у Гамбетта.

– Там, в новом тайнике, – отвечал тот. – И знаешь, у нее появились малыши!

– Как это?

И когда, как всегда последним, появился Було, все они сумасшедшим галопом бросились к своему временному пристанищу. Там Гамбетт извлек из-под груды досок и гвоздей огромный мешок, разбухший, лопающийся от пуговиц, отяжелевший от разнообразного военного имущества вельранцев.

– Как же ты ее нашел? Ты разрушил их хижину?

– Их хижину! – повторил Гамбетт. – Хижину… Тьфу! Не хижину, они слишком глупы, чтобы построить как у нас. Это даже не укрытие, а вообще черт знает что, прислоненное к скале, так что и разглядеть невозможно! Туда с трудом можно залезть на карачках!

– Ну и ну!

– Да, их мечи, палки и копья были свалены там. И сначала мы их сломали одно за другим, так что даже коленки заболели.

– А мешок?

– Но я же говорил вам, как мы нашли эту их лачугу? Ну, старики, и трудно же это было!

– Целую неделю мы ничего не находили, – встрял Гранжибюс. – Нам это уже стало надоедать…

– А теперь догадайтесь, как мы ее обнаружили!

– Ни малейшего понятия, не знаю, – торопил их Крикун.

– И мы, – нетерпеливо прокричали остальные.

– Нет, вы никогда не догадаетесь! Как же нам повезло, что мы посмотрели наверх!

– ?..

– Да, старики, мы уже четыре или пять раз прошли там и вдруг на одном дубе, чуть подальше, увидели дупло белки. А Гранжибюс и говорит: «А вдруг она там? Может, поднимешься, глянешь? А вдруг?» Тогда я взял в зубы палочку, чтобы пошуровать там, потому что, если там белка, она могла бы тяпнуть меня за палец, когда я суну туда руку. Я поднимаюсь, сую туда руку, щупаю… И что же я нахожу?

– Мешок?

– Да нет, вовсе нет! Сперва я роюсь на дне дупла, а потом там, внизу, с подветренной стороны, вижу халабуду этих драных вельранцев. Ну, тут я сразу скатываюсь вниз. Гранжибюс подумал, что меня укусила белка и что я напугался и свалился. Но когда он увидел, куда я побежал, он сразу заподозрил, что есть что-то новенькое. Ну и тогда уж мы разорили их халупу. Пуговицы были в самой глубине, под большим камнем. Там почти ничего не было видно, так что я нашел их на ощупь. До чего же мы обрадовались! Только знаете, это еще не всё. Прежде чем уйти, я в их хибаре снял штаны… а потом снова заложил вход камнем. Все обломки мечей и копий мы свалили в кучу, как было, и, когда они придут и сунут руку под камень, они понюхают, чем теперь пахнет их казна! Ну как, хорошо сработано?

Гамбетту пожимали руку, хлопали его по животу, тыкали кулаком в спину, чтобы поздравить как подобает.

– Да ладно! – прервал он поток похвал, которые ему расточали. – А вы-то как? Вы получили взбучку?

– Ой, старик, что с нами было! И кюре сказал, что в этом году мне снова не видать причастия. Это из-за штанов на святом Иосифе, но мне плевать!

– Только вот родители вроде наших – это не смешно! Вообще-то они гады. Как будто в детстве не были такими. И подумать только, они еще воображают, что теперь, когда нас отдубасили, всё прошло и мы и не подумаем начать всё сначала.

– Нет, правда, они иногда принимают нас за кретинов! А, ладно, пусть болтают, – сказал Лебрак, – как только они подзабудут, мы снова примемся за старое! Да, – добавил он, – я прекрасно знаю, что кое-кто напугался и больше не придет. Но вы-то все точно придете. И еще много других. А когда я останусь один, я всё равно вернусь и скажу этим вельранцам, что мне до них по фигу и что они просто ничтожества и безрогие коровы, ага! Так и скажу!

– Мы тоже там будем, мы точно придем, и плевать на предков! Можно подумать, мы не знаем, что они делали, когда были молодыми! После ужина они отправляют нас на боковую, а сами с соседями начинают болтать, играть в ломбер, грызть орехи, есть сыр, попивать винцо, потягивать водочку и рассказывать друг другу всякие старые байки. Мы закрываем глаза, и они думают, что мы спим. И рассказывают, а мы слушаем, а они не знают, что нам всё известно.

– Вот я слышал, прошлой зимой мой отец рассказывал, как ходил на свиданки к моей мамке. Он проходил через конюшню, представляете, и ждал, чтобы ее предки улеглись, а потом шел к ней в постель. Но как-то вечером мой дед чуть было не поймал его, когда пришел проведать скотину. Так вот, мой старик спрятался под яслями, прямо перед бычьими ноздрями, лицом к лицу. Вот уж ему было не до веселья! А дед просто-напросто притащился со своим фонарем и случайно повернулся в его сторону, как будто специально смотрел на него. И мой отец даже подумал, вдруг дед сейчас на него набросится. Но нет, дедуля об этом и не помышлял: расстегнул штаны и преспокойненько стал мочиться. Так вот, как только дедушка ушел, отец сумел наконец выпрямиться и вздохнуть. А через пятнадцать минут уже резвился с моей мамкой в постели в спальне над конюшней. Вот чем они занимались! А мы разве когда-нибудь отчебучивали такое? Эй, я вас спрашиваю! Мы разве что иногда прижмем и чмокнем свою подружку, когда дарим ей пряник или апельсинку. А ради грязного предателя и вора, которого мы только слегка отхлестали, они устраивают кривлянья и истории, будто бык сдох.

– Но это не помешает нам выполнить свой долг.

– И всё же, Господи! Пожалей детей за то, что у них есть отцы и матери!

Это соображение было встречено долгим молчанием. Лебрак спрятал казну до дня нового объявления войны.

Каждый вспоминал свою порку. Когда они среди кустов спускались вдоль Соты, взволнованный Крикун, исполненный печали из-за скорого снега и, возможно, еще и предчувствуя утраченные иллюзии, обронил такие слова:

– Подумать только, когда мы повзрослеем, мы, может быть, станем такими же слабоумными, как они!