Офицер полиции Вэй Цзюньхун полагал, что заключение о естественных причинах смерти крупного коммерсанта Линь Вэйвэня было неверным. Его убили — случайно или преднамеренно. Более того, в этом можно заподозрить директрису начальной школы Лун Мин, хоть у нее и есть доказательства, что в момент смерти Линь Вэйвэня ее не было на месте преступления.

Начальник управления Нун Гао неспешно выпустил изо рта струйку дыма, затянулся и снова выдохнул. Его рот напоминал трубу, через которую выходит дым от сырых дров. Презрительный взгляд был скрыт завесой струящегося дыма и не достигал Вэй Цзюньхуна, зато голос начальника был слышен всем.

— То есть ты хочешь сказать, что Лун Мин обладает способностью убивать на расстоянии или силой мысли? Ты фильм «Начало»[1] пересмотрел, что ли? Сколько раз ты его смотрел?

Все присутствующие, кроме Вэй Цзюньхуна, насмешливо улыбнулись, словно единомышленники начальника, мгновенно и четко реагируя на его слова.

— Я не это имел в виду, — ответил Вэй Цзюньхун. Молодой полицейский докладывал стоя: у него еще не было соответствующего статуса и опыта, чтобы сидя отчитываться перед лицом начальства и старших товарищей. — Я имел в виду… Я даже не знаю, как сказать… «Начало» я смотрел три раза, но полагаю, к данному делу это не имеет…

— Выпусти ее из-под стражи!

Приказ начальника Нун Гао был решительным и бесповоротным.

Когда подозреваемый в краже быка несколько раз пнул Вэй Цзюньхуна, тот не сопротивлялся, просто вяло стоял, словно мешок с песком, не уклоняясь от ударов и не отвечая, позволяя себя избивать. Даже бык, которого пытались украсть, и тот не выдержал, подбежал и несколько раз боднул нападавшего, после чего тот в ужасе ретировался.

Справлявший в этот момент нужду за пригорком товарищ Вэй Цзюньхуна по имени У Дун, вернувшись, обнаружил напарника медленно поднимающимся с земли. Бык стоял рядом, а подозреваемого уже и след простыл. Это было непонятно и непостижимо. У Дун спросил высокого и крепкого Вэй Цзюньхуна, у которого текла кровь из уголка разбитого рта:

— Сколько же этот вор весит, что так отделал тебя, да еще и смог сбежать?

Вэй Цзюньхун не ответил. Он все так же безвольно стоял с глупым видом.

У Дун подобрал брошенную вором веревку и потряс ею перед его носом:

— Видимо, вас там, в университете безопасности, не учат связывать подозреваемого веревкой? Знай я, что вы такого не проходили, сам бы его связал.

Вэй Цзюньхун не понял иронии и ехидства коллеги, перешедшего на службу в полиции из армии. Он молча тянул быка за собой, брел, не разбирая дороги, и чуть не завел быка в сточную канаву.

Уже несколько дней Вэй Цзюньхун был так молчалив и растерян, словно душа у него была не на месте.

Замначальника полиции Хуан Инъу, заметив необычное состояние своего подчиненного, после смены позвал его в небольшой ресторанчик выпить по бутылочке ликера «Даньцюань»[8].

— Брат Цзюньхун, позволь мне сначала прояснить кое-что и обсудить с тобой, а потом уже будем пить.

— Угу, — кивнул Вэй Цзюньхун.

— Когда начальник опроверг и отверг ваши подозрения относительно виновности Лун Мин, у тебя это вызвало сильные возражения.

— Нет.

— Нет? В последние дни твое настроение и отношение к работе не такое, как раньше. И я даже не говорю об упущенном сегодня воре, я уже послал другого человека поймать его. Главное — ты не здороваешься с начальником при встрече, меня стороной обходишь, что это значит? Разве это не раздражение на начальника и не претензии ко мне?

— Замначальника Хуан, можем мы сначала выпить вина?

Хуан Инъу двумя руками ухватился за бутылку:

— Сначала все проясним, затем выпьем.

Вэй Цзюньхун взглянул на упрямо стоявшего на своем Хуан Инъу:

— У меня правда нет претензий к начальнику и уж тем более к вам!

— Тогда почему ты не здороваешься с начальником при встрече и меня стороной обходишь?

— Потому что у меня плохое настроение.

Хуан Инъу ткнул в него рукой:

— Плохое настроение — значит, имеешь претензии!

— Нет. Мое плохое настроение не имеет отношения ни к начальнику, ни к вам. Я просто не умею его скрывать, поэтому не здоровался с начальником. И вас избегал по той же причине: я боялся, что вы будете думать, что у меня к вам какие-то претензии.

Хуан Инъу смотрел на него и не знал, верить ему или нет.

— Правда?

— Если вы не дадите мне сейчас выпить, то тогда у меня точно будут к вам претензии.

Замначальника Хуан Инъу обычно относился одинаково и к вышестоящим, и к нижестоящим сотрудникам и очень обрадовался, услышав такие слова Вэй Цзюньхуна. Он поднял руку:

— Отлично! Пьем!

Они взяли по бутылке и принялись пить.

Когда алкоголя оставалась уже половина, Хуан Инъу пристально посмотрел на Вэй Цзюньхуна:

— Брат, а почему у тебя плохое настроение? Сейчас-то можешь мне сказать?

Вэй Цзюньхун отрицательно покачал головой.

— Ты не веришь мне, старшему товарищу?

Тот снова замотал головой.

Лицо Хуан Инъу начало постепенно приобретать все более мрачное выражение, ведь он так и не добился доверия от подчиненного, просчитался в своих ожиданиях. Больше он не разговаривал с Вэй Цзюньхуном, просто молча пил.

— Возможно, я болен, — вдруг произнес Вэй Цзюньхун.

Хуан Инъу был поражен, он смерил Цзюньхуна взглядом с головы до ног, как будто пытаясь обнаружить на его лице или теле признаки болезни.

— Я серьезно болен, — повторил Вэй Цзюньхун.

— Тогда надо скорее идти в больницу! — Хуан Инъу отобрал стоявшую перед Вэй Цзюньхунем бутылку, да еще и вылил то, что было в стакане. — Если болен, то как ты можешь пить? Если бы ты раньше сказал, я бы не позволил тебе пить! Вот ведь… Завтра же иди к врачу! Лучше в больницу Наньнина, это первый филиал больницы Медицинского университета Гуанси. Я даю тебе отпуск!

— Нет…

— Что значит «нет»? — прервал его Хуан Инъу. — Так и решим, сейчас немедленно отправляйся домой, а завтра с утра — в Наньнин, я пришлю машину, чтобы тебя отвезти.

Вэй Цзюньхун посмотрел на своего заботливого начальника покрасневшими от выпитого глазами:

— Спасибо вам! Отпуск мне действительно нужен, но прошу, не надо присылать за мной машину, ни в коем случае! Я сам доеду.

Стол начальника полиции Нун Гао, размерами напоминавший корабль или кровать, был, по мнению Вэй Цзюньхуна, слишком велик. Стол был тот же, что и раньше, но почему-то до этого он не казался таким большим. Что же изменилось? Из-за величины стола сам начальник управления казался меньше, тем более что сидел он, утонув в огромном кресле, и был похож на скрипку, которую гигантская волна впечатала в парус корабля. Сейчас он и правда, как печальная скрипка, изливал свои сокровенные мысли заместителю Хуан Инъу и Вэй Цзюньхуну:

— Я и представить не мог, что в нашем уезде Цзинлинь появятся дети-наркоманы. Мне как начальнику уездной полиции особенно больно от этого. Я занимаю эту должность уже почти пять лет, и все это время в уезде царили полный порядок и спокойствие, все шло благополучно. И вот на исходе срока моих полномочий происходит такое позорное событие, которое наносит ущерб моей репутации, вот ведь беда. Если я не получу повышение — ничего страшного, но тогда и ты, Инъу, не продвинешься по служебной лестнице, и ты, Вэй Цзюньхун, можешь даже не мечтать о сдвигах в карьере. И даже то, что к наркотикам пристрастились дети, — не самое главное сейчас. Самое главное — то, что в этом деле замешан Линь Вэйвэнь. Есть сведения, что он вовлекал несовершеннолетних в торговлю наркотиками! Естественно, при жизни. И хотя сейчас он уже мертв, не будем забывать, кем он был при жизни: членом уездного парткома, самым крупным девелопером, привлеченным правительством, выдающимся частным предпринимателем, а в глазах народа — еще и большим благотворителем. Для меня он стоит на втором месте после Чэнь Гуанбяо[18]. И вот после смерти этого человека, который был словно окружен ореолом святости, вдруг оказалось, что он торговал наркотой и даже был наркобароном! Кому эта пощечина? Чья репутация пострадала? Партии и правительства. Я являюсь заместителем начальника уездного правительства и отвечаю за взаимодействие с правоохранительными органами, и если все это окажется правдой, то я буду нести главную ответственность! Я не собираюсь перекладывать ее на других, сегодня я позвал вас, чтобы дать вам задания. Нужно выяснить, действительно ли Линь Вэйвэнь торговал наркотиками. Если нет, то тогда ничего, все в порядке. Если да, то я понесу ответственность, и ни о каком повышении и речи быть не может, скорее, наоборот, — снимут с должности! Инъу, я тебе доверяю больше, чем остальным заместителям, Вэй Цзюньхун, у тебя самый гибкий и живой ум среди полицейских. Вы двое — словно талантливый полководец и солдат отборных войск, самые лучшие кадры. Пожалуйста, не обманите мои доверие и ожидания, прошу вас!

Последнюю фразу начальник Нун говорил уже стоя. Потом он еще и поклонился Хуан Инъу и Вэй Цзюньхуну, поклон был низким, в пояс, так обычно кланяются японцы.

Вэй Цзюньхун вышел из кабинета, но по-прежнему пребывал в раздумьях: почему стол начальника был такой большой? Намного больше, чем раньше. Или это у него что-то с головой? Он не понимал, поэтому задал вопрос Хуан Инъу:

— Начальник Хуан, вам не показалось, что стол у начальника Гао стал больше, чем был раньше?

— Показалось.

— А это тот же стол, что и раньше?

— Да.

— Но почему раньше он нам не казался таким огромным, а сейчас кажется?

Хуан Инъу остановился и посмотрел на Вэй Цзюньхуна:

— Ты не понимаешь?

Тот отрицательно покачал головой.

Замначальника вздохнул и произнес:

— Я же тебе давал отгул, чтобы ты показался врачу, проверился. И почему ты не пошел? Вот зря тебе начальник сказал, что у тебя самый гибкий и живой ум!

— Может, у меня что-то с головой? Объясните, пожалуйста!

— Это потому, что кабинет начальника стал меньше, ты разве не заметил? Согласно «Восьми правилам»[19], кабинет с восьмидесяти квадратных метров сократили до двадцати восьми. Естественно, в маленьком кабинете стол стал казаться больше.

Вэй Цзюньхун словно внезапно прозрел. Он стукнул себя по голове и догнал уже успевшего отойти Хуан Инъу:

— Начальник Хуан, боюсь, я не справлюсь с заданием начальника Гао, у меня голова не работает и интеллект слишком низкий.

— А тут и не нужен высокий интеллект, понадобится твоя коммуникабельность, — ответил на это Хуан Инъу.

— С этим у меня тоже проблема.

Хуан Инъу молча продолжал идти вперед и уже входя в свой кабинет на ходу бросил:

— Сейчас должность заместителя начальника угрозыска все еще свободна, поэтому просто думай о том, что ты хочешь занять это место, и твоя коммуникабельность повысится.

Чтобы подкрепить свою фразу, Хуан Инъу поднял указательный палец и потряс им:

— А если ты думаешь о месте повыше, чем место заместителя начальника угрозыска, например начальника управления или даже департамента, то ты очень толковый.

Стоя перед полуоткрытой дверью в кабинет заместителя Хуана, Вэй Цзюньхун обдумывал сказанное им, словно молодой монах обдумывает наставления старого монаха.

Поезд двигался на восток.

Хуан Инъу сидел, обхватив руками чашку, и с интересом смотрел в окно, в то время как Вэй Цзюньхун рассеянно и даже немного растерянно разглядывал своего начальника. Взгляд его был устремлен на Хуан Инъу, но мысли уже улетели далеко, в уезд Пинси провинции Фуцзянь — именно туда они направлялись.

Пинси — место, откуда был родом умерший Линь Вэйвэнь, в процессе расследования дела о его причастности к торговле наркотиками нужно было побывать там. О чем не знал Хуан Инъу, но был осведомлен Вэй Цзюньхун, так это о том, что здесь когда-то жил еще один человек — Лун Мин. Более того, адрес ее прописки на удостоверении личности совпадал с адресом Линя — поселок Хомай, деревня Саньбин, волость Цзяхэ, уезд Пинси, провинция Фуцзянь. Вэй Цзюньхун обнаружил этот удивительный факт, но скрыл его от начальника. Он вообще никому не сказал об этом и утаил от всех эту связь между Линь Вэйвэнем и Лун Мин, потому что ни во что не хотел ее вовлекать. Сейчас не хотел. Он надеялся, что Лун Мин и Линь Вэйвэнь — всего лишь земляки и ничего больше. Он даже надеялся, что расследование покажет, что Линь Вэйвэнь чист и никогда не торговал наркотиками, что он не наркобарон, а законопослушный предприниматель. Но разве это возможно? Если подтвердится, что Линь Вэйвэнь действительно торговал наркотиками, то почему Лун Мин, с которой они были земляками, донесла на него? На допросе после смерти Линь Вэйвэня Лун Мин сказала, что они просто знакомы, но умолчала о том, что они были родом из одного места. Она пыталась что-то скрыть? Может, она тоже участвовала в этой торговле наркотиками, а потом по каким-то причинам решила убить Линя? Хотя это было и важно, и страшно, но еще более важным и страшным было то, что Вэй Цзюньхун влюбился в нее! И сейчас любил ее. Именно поэтому он будет защищать Лун Мин. Пока не вскроется истинное положение дел, он будет скрывать, что они — земляки. Он был взволнован из-за такого риска, и поэтому, волнуясь, смотрел на начальника, словно воришка на свою жертву.

Хуан Инъу, очевидно, и не подозревал, что Вэй Цзюньхун что-то скрывает от него, он знал лишь, что цель путешествия — расследование. Торговал Линь Вэйвэнь наркотиками или нет — это еще нужно будет выяснить. А пока по дороге на его родину можно было смотреть на пролетающий за окном пейзаж, что для работавшего на износ и жаждущего передышки полицейского было возможностью совместить работу с отдыхом. Пейзаж за окном действительно был прекрасен и стал еще более красивым после того, как они въехали в провинцию Фуцзянь. Для Хуан Инъу, который был родом из Гуанси, это была незнакомая красота: высившиеся и тянувшиеся одна за другой горы, проплывающие мимо густые облака, напоминавшие пасущихся овечек. У подножия гор атласными лентами змеились горные реки с бамбуковыми плотами на них, по берегам видны были зеленые деревья, живописные пашни, дома с красными черепицами и множество людей. По сравнению с Гуанси, а точнее — с уездом Цзинлинь, горы здесь были мощнее, реки — колоритнее, а люди — зажиточнее. И если в Цзинлине повсюду рос сахарный бамбук, то тут везде располагались чайные плантации. Эти изумрудно-зеленые поля напоминали озера у подножия заснеженных гор или чистое море. Обожавший пить чай Хуан Инъу сосредоточенно вдыхал воздух, он словно опьянел от восторга, ему казалось, что он чувствует аромат, доносящийся с чайных плантаций. И в чашке, и с собой у него был фуцзяньский чай, чай из Пинси.

Но вот прибыли в Пинси.

Летним вечером этот уездный город, наполненный ароматом чая, встретил двух гостей из Гуанси. Они — высокий и низкорослый — вошли в гостиницу «Чайная столица», которая располагалась напротив вокзала, показали свои удостоверения личности, и им выдали номер на двоих за сто девяносто восемь юаней. Мужчина, сидевший за стойкой, который оказался владельцем гостиницы, изучил удостоверения гуансийцев, потом смерил их взглядом, наполненным презрением и жалостью. Так обычно смотрят чиновники на рабочих, а те — на крестьян, а цзинлинцы так смотрят на жителей Юньнани, приезжающих к ним в уезд. Вэй Цзюньхун и Хуан Инъу, естественно, поняли этот взгляд. Хуан Инъу было все равно, а вот гордость Вэй Цзюньхуна была ущемлена. Он осмотрел убогий холл гостиницы:

— «Чайная столица»… «Чайная столица»… Разве это лучший отель в городе?

Говорил он вроде бы про себя, но так, чтобы услышал хозяин.

— Когда-то да, очень давно, а сейчас уже наш отель отстает, — отреагировал тот.

— О, оказывается, название не соответствует содержанию, мы ошиблись отелем. Судя по всему, у вас никто не ездил к нам в Гуанси на заработки. Фуцзяньцы часто ездят в Гуанси, чтобы заниматься торговлей. Больше всех зарабатывают наши гуансийские деньги именно фуцзяньцы.

Эти слова покоробили хозяина гостиницы, теперь уже его самолюбие было задето.

— Вы уже зарегистрировались, деньги за номер не возвращаются! — сказал он.

— Ничего страшного, — ответил Вэй Цзюньхун, — мы не будем съезжать. Мы уже привыкли, что нас обманывают. Вот это, — он указал на молчавшего Хуан Инъу, — мой босс. Один фуцзянец развел его на деньги, и теперь мы приехали выбить долг.

Хозяин кивнул, теперь он понял, почему эти два гуансийца снимают один номер за столь низкую цену.

Когда они вошли в номер, Хуан Инъу рассмеялся, глядя на Вэй Цзюньхуня.

— Почему вы смеетесь? — спросил тот.

Хуан Инъу не ответил, продолжая смеяться, да еще и рукой махнул. Вэй Цзюньхун спросил:

— Этот фуцзяньский хозяин гостиницы презирает нас, потому что мы, гуансийцы, бедны? Так ведь если бы не правила, касающиеся командировочных расходов госслужащих, то кто ж стал бы жить в номере дешевле двухсот юаней, да еще и вдвоем!

Тут Хуан Инъу сказал:

— Цзюньхун, есть пословица, которая тебе подходит: «За оскорбительный взгляд обязательно надо отомстить».

— Я отстаивал честь Гуанси.

— То есть ты хочешь сказать, что вечером мы не будем есть лапшу быстрого приготовления?

— Естественно! Я вас приглашаю!

Они вышли из гостиницы и посмотрели по сторонам — не только в поисках подходящего ресторанчика, но и наслаждаясь ночными видами города. Затем пешком дошли до набережной — город пересекала широкая река, видимо, это и была река Пинси. На набережной все так или иначе напоминало о чае. На площади высился огромный чайник, на перилах были высечены стихи, посвященные чаю. На улочках города повсюду расположились чайные и магазины чая. То и дело доносился густой, освежающий аромат сушеных чайных листьев. Голодные полицейские наконец нашли ресторанчик с южно-гуансийской кухней. Хозяйка была из соседнего с Цзинлинем уезда — Дасинь. Ее родители держали там ресторан, и когда она вышла замуж и переехала в Пинси, то свой ресторан назвала так же — «Ресторанчик Дэтянь» — в честь водопада Дэтянь на границе Китая и Вьетнама. Дела шли хорошо, было уже почти десять часов вечера, а в ресторане все еще толпились посетители. Но из Гуанси было только два человека — Хуан Инъу и Вэй Цзюньхун. Хозяйка поняла это сразу, по произношению. Стоило только Вэй Цзюньхуну начать делать заказ, как она изумленно воскликнула:

— О! Земляки!

После обмена любезностями выяснилось, что у нее тоже была фамилия Вэй.

— Так как мне к вам обращаться — младшая сестра или старшая? — спросил Вэй Цзюньхун.

— Конечно же, старшая! Так, заказывайте все, что хотите, старшая сестра денег не возьмет!

— Нет, так не пойдет! Мы приехали по служебным делам, поэтому деньги за ужин нам потом вернут, — возразил Вэй Цзюньхун.

— Точно? Сколько вам положено потратить на ужин? Все, что будет сверху, — за мой счет!

— Есть гуансийское вино? «Даньцюань» пятнадцатилетней выдержки?

— Есть!

— Сколько стоит бутылка?

— Четыреста пятьдесят за бутылку, но для вас — четыреста.

— Ну, тогда с едой и вином пусть будет шестьсот юаней!

Хозяйка ушла готовить, а Хуан Инъу сказал Вэй Цзюньхуну, заявившему во всеуслышание о том, что гуляют они на казенные деньги:

— Мы сюда не еду дегустировать приехали, а в поисках доказательств.

— Да это я специально сказал, чтобы успокоить хозяйку. Естественно, я заплачу сам, из своего кармана.

— Ты заказал слишком дорогое вино, можно было бы взять юаней за пятьдесят-шестьдесят.

— Я работаю под вашим началом уже четыре года, но ни разу не приглашал вас в ресторан, и вот сегодня мне выпала такая возможность, — ответил Вэй Цзюньхун.

— Хорошо, тогда сегодня придется тебя немного разорить.

Пока они разговаривали, на стол начали подавать еду. Хуан Инъу, увидев, что среди четырех блюд одно оказалось приготовленным на пару панголином[29], позвал хозяйку и попросил унести его, потому что это охраняемое законом животное, его нельзя есть. Хозяйка в ответ рассмеялась:

— Да этот панголин забрел из Вьетнама, на него законы КНР не распространяются. К тому же я приготовила его специально для своих земляков.

Тут Хуан Инъу неожиданно достал удостоверение и показал его хозяйке. Та взглянула на него — это было удостоверение сотрудника полиции, — и поспешила унести запретное блюдо. Вэй Цзюньхун с благоговейным почтением смотрел на своего строгого начальника, затем осторожно поднял стакан:

— Пью за моего начальника!

После трех стаканов за начальника Хуан Инъу ответил Вэй Цзюньхуну:

— Цзюньхун, сейчас у нас сложная ситуация, следует быть крайне осторожными. Поэтому на этом прекращаем пить, возьмемся за еду и уйдем сразу, как поедим.

Один за другим они положили палочки. На столе еще оставалось много еды и вина. Хуан Инъу сказал Вэй Цзюньхуну пойти расплатиться и попросить упаковать с собой остатки. Вэй Цзюньхун подошел к стойке, достал шестьсот юаней и не потребовал чек. Глядя на бравого Вэй Цзюньхуна, хозяйка спросила:

— Брат, вы правда полицейские?

Вэй Цзюньхун подмигнул ей. Она осторожно протянула ему деньги со словами:

— Давайте я буду считать, что вы не приходили, а вы — что не видели этого панголина.

Он не взял деньги.

— Это ваше блюдо испортило мне сегодняшний вечер. Если еще продолжите заниматься таким, то ни в коем случае не в нашей провинции Гуанси. Дайте мне пакет, чтобы все завернуть.

Когда они вернулись в номер, Хуан Инъу, даже не пописав, развязал пакеты и как настоящий мужчина отвернул крышку у бутылки вина. Оставшиеся примерно триста пятьдесят грамм вина он поровну разлил в два стакана и сказал Вэй Цзюньхуну:

— Давай продолжим!

Вино постепенно убывало, а слов, казалось, становилось все больше. Они обсуждали абсолютно все, кроме политики и расследуемого дела. В этих разговорах, не относящихся к работе, и начальник, и подчиненный считали друг друга мудрыми и придерживающимися правил, тонко чувствующими и очень близкими. Чаще говорил Хуан Инъу — с чувством, проникновенно и безостановочно. Он предупреждал Вэй Цзюньхуна, пытался его вдохновить и окружить заботой.

— Цзюньхун, как думаешь, мы сейчас можем считаться братьями? — спросил он.

— Я всегда смотрел на вас как на старшего брата.

— А почему тогда мне все время кажется, что ты что-то от меня скрываешь?

— Нет, ничего подобного.

— Ты влюбился? — глядя в нечестные глаза Вэй Цзюньхуна, спросил Хуан Инъу.

— Да, было дело когда-то.

— Я спрашиваю — сейчас!

— Да где там… — притворно ответил Цзюньхун.

— Давай, расскажи все своему брату. Кто она?

Вэй Цзюньхун помолчал, как будто обдумывал что-то или набирался смелости, но потом все-таки покачал головой.

Хуан Инъу тоже покачал головой и тяжело вздохнул:

— Если хочешь продвигаться по карьерной лестнице, надо поскорее жениться.

Вэй Цзюньхун в изумлении уставился на него.

— Знаешь, что больше всего мешает продвижению по службе? — спросил Хуан Инъу. Он поднял стакан, но потом снова опустил его. — Брак. Первое — если ты в разводе или как раз сейчас в процессе развода, это оказывает влияние. Второе. Если ты не женат, это тоже влияет. Как же влияет то, что ты в разводе? Ты и без моих объяснений сам понимаешь — это вопрос образа жизни и морали, это на самом деле серьезная проблема. Всегда в первую очередь рассматривают кандидатуры именно с этой точки зрения. Сколько уже чиновников не смогли получить повышение или даже были понижены именно из-за этого вопроса? Далее, если ты не женат, скажут, что ты еще молодой и незрелый. Поэтому в аттестационном тесте, который мы каждый год заполняем, есть графа «семейное положение». Вот смотри, тебе двадцать семь лет, исходя из твоего образования и способностей, которых у тебя более чем достаточно, ты должен бы уже занимать должность моего заместителя. А почему этого не происходит? А потому что ты не женат, тебя считают молодым и незрелым. Вот почему, — он протянул руку и похлопал Вэй Цзюньхуна по плечу, — тебе следует поскорее жениться.

Вэй Цзюньхун смущенно улыбнулся:

— Наверное, ваша помощь понадобится.

Хуан Инъу сначала убрал руку с его плеча, потом снова положил.

— Я задам тебе еще один вопрос: ты что, закрутил роман с Лун Мин?

Вэй Цзюньхун остолбенел.

— Просто ответь — да или нет?

— Да, — слабым голосом ответил Вэй Цзюньхун.

— Ну вот и молодец! — воодушевленно произнес Хуан Инъу и хлопнул его по плечу. — Все-таки у меня глаз наметан! Отлично, я поддерживаю!

Он взял стакан, заглянул внутрь и увидел, что вина осталось совсем чуть-чуть на донышке.

— Давай, выпьем до конца!

Они чокнулись стаканами, и в этом звоне Вэй Цзюньхуну послышался выстрел стартового пистолета.

Он залпом допил вино и от всего выпитого, словно от куриной крови[30], пришел в крайне возбужденное состояние.

А Хуан Инъу, наоборот, начал зевать, сел на стоявшую рядом кровать, скинул обувь, и только лег, как мгновенно захрапел.

Полный энтузиазма Вэй Цзюньхун, которому так много хотелось рассказать, смотрел на своего уже погрузившегося в мир сновидений начальника с таким выражением лица, которое могло бы быть у бегущего изо всех сил спортсмена, внезапно с досадой обнаружившего, что трибуны пусты и зрителей нет.

Ему оставалось только думать о Лун Мин, он не мог не думать о ней.

Он послал ей СМС:

Отправив последнюю СМС, Вэй Цзюньхун поставил свой телефон на зарядку и пошел умываться и чистить зубы. Вернувшись, он снова заглянул в телефон, но там все так же не было ответного сообщения. Он лег, но все ворочался, словно голодный медведь, который никак не может впасть в зимнюю спячку.

В 2008 году церемония приветствия новых студентов проходила на стадионе Педагогического института Юнчжоу. Куратор второй группы факультета китайского языка Фэн Цзуцзюнь только бросил взгляд на Лун Мин и сразу почувствовал, что она отличается от остальных.

Прежде всего, она отличалась внешне. Лун Мин была высокая — на полголовы выше остальных поступивших девушек, и очень красивая. Обычно студентки педагогического института были маленького роста и заурядной внешности, а некоторые так даже просто страшненькие. Почему же эта девушка, которая могла бы поступить на актерское отделение института кинематографии или театрального института, пошла в педагогический?

Во-вторых, она выделялась своим характером: почти не разговаривала, не смеялась, только молча заполнила анкеты и получила постельное белье в общежитии. У нее была белая кожа и надменный взгляд. Этот высокомерный вид был либо проявлением внутренней силы, либо, наоборот, неуверенности, чувства собственной неполноценности. К какому же типу она относилась?

В-третьих, она была старше своих однокурсников, хотя выглядела моложе. Фэн увидел дату рождения, которую она написала в анкете: 16.03.1986. Значит, на момент поступления ей было двадцать два года. Обычно только что поступившим студентам было по девятнадцать лет. Получается, что Лун Мин поступала два или три раза? Но это невозможно — сейчас вузы увеличили набор, по ступить вовсе не сложно. И даже если допустить, что Лун Мин поступала три года, вряд ли она поступала бы в такой второразрядный институт, если только у нее не совсем слабый интеллект. Ее почерк в анкете был изящный и элегантный, тупые так не пишут. Поэтому, несомненно, есть причина, по которой она поступила в этот институт в таком возрасте. Но что это за причина?

Из-за ее возраста на первом же собрании куратор группы предложил сделать ее старостой. Никто из остальных студентов не протестовал, но Лун Мин поднялась и твердо сказала, что заниматься этим не будет. Никаких аргументов, просто — не буду и все. Не соглашалась она стать ни старостой, отвечающей за учебу, ни членом комитета литературы и искусства, ни ответственной по бытовой части.

Из-за красоты и таинственности Лун Мин двадцативосьмилетний, неженатый старший преподаватель Фэн Цзуцзюнь проявлял к ней особый интерес.

Он был полон энтузиазма, любопытства, а также был внимателен и вдумчив, словно читал и исследовал роман. Он хотел понять ее, разгадать. Прошло несколько лет, Фэн Цзуцзюнь думал, что понял и разгадал эту книгу под названием «Лун Мин», и уж точно влюбился в нее. И когда она была на четвертом курсе, он признался ей в любви.

Это признание стало сенсацией на какое-то время.

«16.03.2012» — для сотен миллионов китайцев и жителей всего мира это не было какой-то важной или особенной датой, ни раньше, ни в настоящее время в этот день не произошло никаких великих событий. Но в Педагогическом институте Юнчжоу этим вечером под порывами опьяняющего весеннего ветра произошло великое для всех учеников и преподавателей событие — преподаватель открыто признался в любви своей студентке!

В тот вечер перед вторым женским общежитием вся земля была заставлена свечами. Из ста девяноста девяти свечей было выложено сердце, внутри которого еще сто девяносто девять свечей составляли фразу: «Лун Мин, I love you». Свечи загорались постепенно, как будто на белой бумаге один за другим появлялись красные иероглифы — яркие и ослепляющие.

Естественно, зажег все эти свечи только недавно получивший звание доцента Фэн Цзуцзюнь.

После этого, пребывая в прекрасном настроении, он, держа розу в руке и стоя на одном колене, начал с чувством декламировать заранее приготовленные любовные стихи, устремившись взглядом к заветному окну общежития.

— «Я люблю тебя, возлюбленная. Прости мне любовь мою. Как птица, потерявшая путь свой, пойман я в сети любви. Когда сердце мое затрепетало, покров с него спал, и оно обнажилось. Прикрой его состраданием, возлюбленная моя, и прости мне любовь мою. Если не можешь любить меня, возлюбленная, прости мои страдания. Не гляди на меня искоса. Я тихонько вернусь в свой угол и сяду в темноте. Обеими руками закрою я свою наготу и позор. Отверни от меня лицо свое, возлюбленная, и прости мне мои страдания. Если ты любишь меня, прости мою радость. Когда сердце мое уносит поток счастья, не смейся над моей опасной несдержанностью. Когда я взойду на свой трон и буду править тобой тиранией любви моей, когда, подобно богине, я буду дарить тебе свое обожание, тогда смирись перед моей гордостью, возлюбленная, и прости мне мою радость»[36].

«Кроме тебя я никого не полюблю. Любимая, я так не поступлю. Кроме тебя никто не будет мне по нраву, пусть даже Венера сойдет с небес на землю. Твои глаза так прекрасны и милы, ты подмигнешь — и я готов лишиться жизни, еще мигнешь — я снова оживу. Всего два раза — и я то умер, то воскрес. И если проживу я пятьсот тысяч лет, кроме тебя, моя драгоценная возлюбленная, никто не станет моей любимой. Мне нужны еще кровеносные сосуды, ибо мои уже переполнены твоей любовью, и больше любви не вместят»[37].

…

Фэн Цзуцзюнь читал стихи один за другим. Сначала — Рабиндранат Тагор[38]. Лун Мин не высунулась из своего окна. Затем он начал декламировать Пьера де Ронсара[39]. В окне Лун Мин не было никакого движения. Следом прочитал Анри де Ренье[40]. Иностранные поэты не оказали никакого воздействия, поэтому в ход пошли китайские — Шу Тин[41], Гу Чэн[42], Хай Цзы[43], Чжай Юнмин[44]… Стихи великих поэтов раздавались, проникая сквозь кирпичные стены, но сердца Лун Мин они не тронули. Сотни окон были распахнуты, множество людей смотрели на Фэн Цзуцзюня, но то единственное окно, которое его интересовало, оставалось закрытым, и за ним не было видно никакого силуэта.

Народу у общежития становилось все больше: кто-то пришел помочь, кто-то — просто поглазеть на такую диковину. Некоторые из тех, кто пришли помочь, были учениками, любившими занятия Фэн Цзуцзюня, другие — членами его футбольной команды и болельщиками. Они принимали активное участие в декламации стихов, призывая любимую Фэн Цзуцзюнем студентку выйти или хотя бы показаться. Но этим они оказали ему медвежью услугу. Искреннее чтение стихов и призывы превратились в итоге в злую шутку. Те же, кто пришел просто поглазеть, безучастно стояли в стороне, словно наблюдая за действиями сумасшедшего.

Свечи догорели, а Лун Мин так и не появилась. Фэн Цзуцзюня по приказу начальства института увели охранники.

На последовавшем за этим собрании начальство решило наказать Фэн Цзуцзюня: его не только лишили недавно полученного звания доцента, но еще и сняли с должности куратора второй группы факультета китайского языка.

В этот момент в зал ворвалась Лун Мин и начала умолять руководство института не наказывать учителя Фэна:

— Учитель Фэн Цзуцзюнь, конечно же, вел себя неподобающим образом, но я не считаю, что мне нанесен какой-либо вред. Он мне нравится, но принять его любовь я не могу. Мой отказ и так ранил его, нельзя делать ему еще больнее!

Когда одна сторона просит помиловать другую сторону, это все равно что истец отзывает свою жалобу в суде — можно проявить снисхождение. Однако скандал, связанный с любовным признанием Фэна, уже оказал дурное влияние на институт, поэтому Фэн Цзуцзюня следовало привлечь к ответственности. Было принято решение оставить одно из ранее вынесенных наказаний. Когда Фэн Цзуцзюню предложили выбрать, он ни минуты не колебался: «Пусть должность доцента идет к чертям! Я останусь куратором второй группы факультета китайского языка!» В учебном заведении все сотрудники четко делились по рангам, и крайне важны были звания. И потому отказ Фэна от звания доцента показался поступком еще более глупым, чем его признание. В ответ на уговоры обычно заботившегося о нем замдекана Фэн Цзуцзюнь ответил:

— Ни черта ты не понимаешь!

Остаться на должности куратора означало, что у него есть шанс продолжать видеться с Лун Мин.

У него действительно была теперь такая возможность. И хотя встречались они нечасто, время выпуска все приближалось, и с каждым разом становилось на одну встречу меньше, это все равно было в тысячи раз лучше, чем не видеться вообще. Так, если выбирать между мгновенной смертью на дороге и медленным ожиданием смертной казни в тюрьме, родственники всегда выберут второй вариант.

Это были просто встречи, после того скандала Лун Мин и Фэн Цзуцзюнь больше никогда не разговаривали, потому что всегда сталкивались в общественных местах. Фэн не звал Лун Мин на свидания, да она и не пришла бы. И хотя они не разговаривали при встречах, не ходили на свидания, его любовь и страсть к Лун Мин ничуть не ослабевали. Он переосмыслил прошлое и осознал, что он вообще не понял, не разгадал книгу под названием «Лун Мин», его действия были слишком поспешными. Он решил продолжить ее читать, но на этот раз внимательно, потратив больше времени.

Однако день выпуска из института настал. Началась прощальная лихорадка среди выпускников. Влюбленные, которым предстояло разъехаться в разные города, рыдали в голос, а некоторые с великой грустью расставались навсегда. Соседи по комнате или просто хорошие друзья или подруги производили последние расчеты и прощали друг другу долги. А популярные среди студентов учителя были приглашены на устроенные в их честь прощальные банкеты.

Группа всегда поддерживавших Фэн Цзуцзюня студентов пригласила его в ресторанчик. «Дом Феникса» на улице Аньцзи считался самым лучшим в районе института, туда они и пошли. Фэн вошел в банкетный зал и застыл от изумления.

Там была Лун Мин.

Она непринужденно подошла к нему, взяла за руку и подвела к диванчику. Затем она налила чай и подала его. Она была так любезна и вежлива, как будто между ними все спокойно, открыто и ясно, и словно не было ни его объяснения, ни ее отказа. Другие студенты передавали ему сигареты и фрукты, а потом пригласили его занять место во главе стола. По обеим сторонам от него посадили девушек, и слева от него оказалась Лун Мин.

Его сердце громко застучало.

Банкет начался. Оказалось, что алкоголь, стоявший на столе, — это «Маотай»[45]! На стол одно за другим подавали акульи плавники, мраморную говядину и еще какие-то неизвестные дорогие блюда. Фэн Цзуцзюнь пристально посмотрел на пригласивших его студентов:

— Вы выиграли в какой-то игре или кого-то ограбили? Откуда столько денег, чтобы меня угощать такими дорогими блюдами?

— А это не мы вас пригласили, — ответили студенты.

— А кто?

Все молчали.

— Если вы все не расскажете, я не буду ни есть, ни пить! — предупредил Фэн Цзуцзюнь.

Некоторые студенты уставились на Лун Мин.

— Счет оплачиваю я, — сказала она.

— Почему?

— У меня есть деньги.

— Даже если денег много, я не разрешаю вам этого делать. Я сам оплачу. — Фэн Цзуцзюнь поднял указательный палец. — Итак, договорились: пусть этот банкет будет моей благодарностью вам, я благодарю вас за то, что вы не относились ко мне предвзято и всегда поддерживали!

Он первым взял стакан:

— Давайте, до дна!

Теперь, когда обо всем договорились и уже имелись гарантии, студенты накинулись на еду и вино, они смели все отборнейшие блюда ресторанчика «Дом Феникса» и выпили четыре бутылки «Маотая».

Фэн Цзуцзюнь подозвал официанта, чтобы тот принес счет, но тот ответил, что все уже оплачено. Фэн крикнул:

— Кто оплатил?

И посмотрел на Лун Мин. Официант тоже посмотрел на Лун Мин:

— Вот эта девушка.

Фэн Цзуцзюнь тут же вытащил кошелек.

— Сколько? Я вам отдам!

— Не надо, — ответила Лун Мин.

— Нет, так не пойдет!

— Давайте поступим так, учитель Фэн. Мы же сейчас еще пойдем в караоке, и счет там оплатите вы.

Фэн подумал и согласился:

— Хорошо! Выбирайте самый лучший!

Впятером на двух машинах они помчались в караоке «Солнечное богатство» на улице Миньцзу. Фэн Цзуцзюнь и Лун Мин оказались в одной машине на заднем сиденье. Вдохновленный выпитым вином, Фэн смело сжал руку Лун Мин. Он ожидал, что она попытается сбросить его руку, но она этого не сделала.

В караоке Фэн Цзуцзюнь сразу же заказал фрукты и импортное вино, а кошелек отдал на хранение Лун Мин:

— Вижу, что вы умеете пить. Если я вдруг напьюсь и отключусь, заплатите, пожалуйста.

Сделав эти распоряжения на будущее, Фэн с головой погрузился в веселье — пил со всеми, пел песни, танцевал.

Лун Мин пригласила его на танец. В темном зале и под романтическую музыку Фэн Цзуцзюнь, обнимая ее, топтался на месте. Впервые он был на таком близком расстоянии от нее, тело его трепетало от волнения, словно он наконец взобрался на заснеженную вершину, о чем так долго мечтал. Он все сильнее сжимал Лун Мин в своих объятиях, вдыхал запах ее волос, прижимался щекой к ее щеке. В его руках она была кроткой как ягненок.

— Учитель Фэн, я хочу извиниться перед вами.

Слова, сказанные тихим голосом, тем не менее достигли его ушей.

— Нет, это я должен просить прощения. Я виноват перед вами. Мое слишком эмоциональное поведение оскорбило вас.

— Не оскорбило. Потому что я тоже люблю вас, учитель Фэн.

— Но почему вы не принимаете мою любовь?

Лун Мин не ответила.

— Почему вы не принимаете меня?

— Мне очень больно, учитель Фэн.

— Не называйте меня «учитель Фэн», зовите меня Фэн Цзуцзюнь.

— Учитель Фэн, я не могу вам сказать почему. И от этого мне так больно.

— Хорошо, тогда потом расскажете.

Прижавшись к его груди, Лун Мин отрицательно покачала головой и заплакала. Как она качает головой, он почувствовал, но ее слез он видеть не мог. В разгаре последующего веселья и в шуме разудалых песен он видел лишь море красного вина и мечущиеся тени людей.

Этим вечером, полного таких искренних чувств и возбуждения, Фэн Цзуцзюня в итоге унесли домой.

На следующий день дома он очнулся уже во второй половине дня, на прикроватной тумбочке стояла медовая вода, помогающая протрезветь, и лежал его кошелек. Абсолютно все деньги были на месте.

Фэн Цзуцзюнь отправился в общежитие к Лун Мин, но девушки сказали ему, что она уже уехала, выехала досрочно, не сказав, куда едет, и не объяснив причины.

Фэн Цзуцзюнь позвонил ей, но никто не снял трубку.

Прошло несколько дней, он снова позвонил ей, но ее номер, которым она пользовалась в институте, был уже отключен.

С этого момента у Фэн Цзуцзюня, томившегося в мучительном ожидании, не было больше никаких известий от Лун Мин.

Оба мужчины, страдающие из-за одной женщины, по-прежнему сидели на трибуне. Вэй Цзюньхун время от времени подавал Фэн Цзуцзюню сигареты и помогал их прикурить. Сам он не курил, но, к счастью, сохранились те две пачки, которые он купил в Фуцзяни, можно их считать подарком, приготовленным для встречи с Фэн Цзуцзюнем. До 2012 года Фэн тоже не курил, но начал после того, как Лун Мин бесследно исчезла.

— Однажды на летних каникулах я поехал искать Лун Мин на ее родину — поселок Хомай, деревня Саньбин, волость Цзяхэ, уезд Пинси, — продолжал вспоминать Фэн Цзуцзюнь. — Но там все говорили, что не знают ее и что вообще она тут не живет. — Он посмотрел на Вэй Цзюньхуна. — Вы ведь полицейский, скажите, как такое может быть?

— Учитель Фэн, уже три года прошло, вы сейчас женаты?

— Не беспокойтесь. Раз вы говорите, что вы ее бойфренд, я не буду вам мешать. Желаю вам счастья.

— У вас, наверное, ученики повсюду.

Фэн Цзуцзюнь насмешливо ответил:

— Что ж вы не добавили, что я нахожусь в самом цветнике и мне не стоит бояться, что травы не хватит[46]? Раз башня моя у воды, то первый увижу луну[47]? — Он мял в руках только что зажженную Вэем для него сигарету. — Вы хоть знаете, что такое любовь?

Вэй Цзюньхун промолчал.

Фэн взглянул на время на мобильном телефоне:

— Это все, что я могу рассказать о Лун Мин.

Он взял сумку, лежавшую у ног, и поднялся.

— Но я знаю, что у Лун Мин была лучшая подруга. Ее звали… Мэн Цзиньни. Если вы хотите узнать больше, найдите ее.

Вэй Цзюньхун открыл мобильник, нашел тайком снятую фотографию и спросил, указывая на девушку с длинными волосами и красными губами:

— Это она?

В первом же семестре, а точнее сказать, в первый же день своего обучения в институте Мэн Цзиньни встретила первого в своей жизни благородного человека.

Это и была Лун Мин.

Мэн Цзиньни регистрировалась самой последней из всех первокурсников.

Еще утром того дня ее отец искал, у кого бы занять денег. Сам он был беден и занял уже у всех родственников, таким образом набралась сумма в две тысячи юаней, а стоимость обучения дочери в первом семестре составляла три тысячи. И это еще не считая повседневных и мелких расходов. Все равно не хватало тысячи. У кого же ее занять? Вечером за день до этого отец ломал голову, вспоминая, у кого можно одолжить денег. Не с кем было обсудить, и никто не мог подсказать, что ему делать. А тот, кто мог подсказать, — его жена — уже умерла. После ее смерти из-за болезни остался долг в семьдесят тысяч юаней, поэтому сейчас невозможно было собрать деньги на учебу для старшей дочери. Семьдесят тысяч тоже одолжили родственники — всего двадцать семей. Он еще не вернул этот долг, а теперь каждая из этих семей одолжила ему еще по сто юаней. И хотя они все говорили, что это подарок и возвращать не надо, упрямый и заботящийся о репутации отец считал, что это — долг, и записывал все в специальную тетрадь. Долг в любом случае — раньше или позже — надо будет возвращать. Самое позднее, когда он смог бы вернуть — после окончания дочерью института, она будет получать зарплату на работе и все вернет! Сейчас главное, чтобы дочка поступила в институт, обязательно должна поступить, тогда в будущем он сможет вернуть долг полностью. Не хватает минимум тысячи, у кого же занять? Возможные варианты отца ограничивались лишь родственниками, включая и дальних, что делало процесс займа денег крайне тяжелым. С момента получения уведомления о зачислении в институт за долгие двадцать дней он собрал лишь две тысячи. И тогда отец вдруг очнулся и осознал, что у родственников больше занимать нельзя. Но кто из чужих людей сможет одолжить деньги? Соседи? Жители ближайшего поселка? Все это было невозможно. Когда отец был чиновником в деревне, из-за своего вспыльчивого характера он обидел многих из них. Сейчас этот взрослый мужчина из-за тысячи юаней был близок к помешательству. В народе говорят: «Живой человек может умереть от сдерживания мочи», — и отец уже поверил в эту поговорку.

Мэн Цзиньни наблюдала, как страдающий и обеспокоенный отец с горестными вздохами и завываниями мечется, то забегая в их ветхий дом, то выбегая из него, словно бешеный пес на привязи. И естественно, она понимала, почему — все из-за денег на первый семестр ее обучения в институте. Когда она смотрела на мучения отца и двух младших братьев-школьников, у нее зародилась мысль отказаться от поступления. Но эта мысль промелькнула, как призрак, и исчезла. На смену ей пришла другая: «Я обязательно должна учиться в институте, какую бы цену ни заплатил за это отец или я сама в будущем». В этот момент она еще не понимала, какую цену придется за это заплатить, оставалось лишь полагаться на отца. Только если он сойдет с ума по-настоящему, тогда она решила не поступать.

Почти перед самым рассветом отец внезапно успокоился. Его лицо уже не было таким мрачным, словно он смирился или обрел какую-то надежду. Он переоделся в чистую рубашку и, наказав дочери обязательно дождаться его возвращения, вышел из дому.

Он вернулся, когда солнце стояло уже высоко над горами, и отдал дочери пятьсот юаней со словами:

— Это все, что я смог достать. Значит, на учебу не хватает еще столько же. Вынь из них сто юаней на дорогу, тогда будет не хватать шестисот юаней. Про эти шестьсот юаней ты так скажи в институте: мой отец — чиновник и никогда не будет уклоняться от уплаты долга.

Мэн Цзиньни, которая с нетерпением и тревогой ждала отца, даже не спросила его, где он взял эти деньги, и поспешила в путь. Час она шла пешком по горной дороге до поселкового центра, потом ехала полтора часа на маршрутке до уездного города. Только в два часа пополудни она села в рейсовый автобус до Наньнина. В то время еще не проложили высокоскоростную магистраль от Даяня до Наньнина, поэтому только после пяти вечера она прибыла на станцию Аньцзи в Наньнине. Хорошо еще, что педагогический институт был недалеко, и она успела за десять минут до окончания приема документов прибыть на футбольное поле.

Гуманный институт не выставил ее за ворота из-за нехватки шестисот юаней. Она всего лишь, в отличие от остальных, написала еще заявление с просьбой отсрочить взнос на обучение и получила такие же спальные принадлежности, как и другие.

Когда она вошла в пятьсот третью комнату второго здания женского общежития со свертком в руках, там были семь девушек. Они уже заняли самые лучшие места, для последней из прибывших осталась лишь нижняя полка прямо у двери. Даже сейчас Мэн Цзиньни не считала то место ужасным, наоборот, оно было замечательным.

Лун Мин занимала место прямо над ней.

В тот день все семь девушек уже поужинали и занимались своими делами: умывались, чистили зубы, болтали по телефону. Мэн Цзиньни не помнила, сколько человек поздоровались с ней, но она отчетливо запомнила, как одна из девушек, свесив голову с верхней полки, приветливо сказала:

— Привет! Меня зовут Лун Мин!

— А меня — Мэн Цзиньни.

— Я не знаю, привычно ли тебе спать на нижней полке, я как приехала, выбрала верхнюю, но, если хочешь, можем поменяться.

Мэн Цзиньни и так уже чувствовала тепло, а от этих слов у нее на душе еще больше потеплело, и она произнесла:

— Не будем меняться, мне нравится нижняя полка.

Лун Мин отложила книгу, которую читала, спустилась вниз и помогла Мэн Цзиньни заправить кровать. На ней была модная черная шелковая пижама, волосы коротко острижены, как у модного мужчины, но по своему поведению она была мягкой и чуткой девушкой. Она лучше, чем Мэн Цзиньни, умела заправлять кровать и складывать одеяло, как будто ее этому специально учили. Насколько Мэн Цзиньни помнила, ее мать при жизни никогда не помогала ей заправлять кровать. И подумала: «Почему же эта девушка, с которой я только что познакомилась, помогает мне с таким энтузиазмом?»

Закончив с кроватью, Лун Мин спросила:

— Ты уже ела?

Мэн Цзиньни от волнения ответила:

— Ела.

Ну, раз уж она сказала, что ела, теперь было неловко идти искать, где поесть. К тому же столовая, должно быть, уже была закрыта, а в ресторане еда наверняка ужасно дорогая. Пришлось Мэн Цзиньни терпеть, хотя она за день не съела ни крошки.

В полночь девушка, которая встала в туалет, обнаружила, что Мэн Цзиньни вся в поту, мокрая до нитки катается от боли по кровати.

Остальные девушки собрались уже вести ее в больницу, но она покачала головой и честно сказала:

— Думаю, это от голода, я вчера ничего не ела.

Лун Мин тут же достала свои припасы и стала по кусочку скармливать их Мэн Цзиньни.

Мэн Цзиньни ела эти рассыпчатые, сладкие конфеты и печенье и смотрела на Лун Мин. Она сдержалась и не дала волю слезам, но в глубине души стала считать Лун Мин благородным человеком и своей благодетельницей.

Но еще большее благодеяние ждало ее впереди.

На следующий день Лун Мин вместо Мэн Цзиньни выплатила недостающие деньги за обучение. И всунула Цзиньни в руки свои карточки на питание в столовой, а ее карточки забрала себе.

Гордая и смущенная Мэн Цзиньни спросила:

— Лун Мин, почему ты так поступаешь?

— Потому что у меня тоже были тяжелые времена, и я знаю, что такое нужда. Сейчас я не в тяжелом положении и не нуждаюсь, поэтому хочу помочь тому, кто нуждается. Только и всего.

— Как же мне отблагодарить тебя?

— У меня нет младшей сестренки. Если ты согласна, будь для меня младшей сестрой.

— Сестра! И у меня нет старшей сестры!

Вот так Лун Мин и Мэн Цзиньни стали сестрами. Они и в институте, и за его пределами везде ходили вдвоем, были не разлей вода, не расставались ни на минуту. Поначалу никто не верил, что они стали сестрами. А те, кто все-таки верил, думали, что их сестринская дружба не продлится долго. Ведь они были такими разными: одна — богатая красавица, другая — бедная и некрасивая. Прекрасная яшма и булыжник с помойки. Разве может столкновение двух таких разных камней высечь искру искренней дружбы? А были даже такие, кто говорил, что Лун Мин специально сделала Мэн Цзиньни своей сестрой, чтобы заурядная внешность и бедственное материальное положение семьи Мэн оттеняли ее красоту и богатство, и ничего более.

Как-то раз, в пятницу после обеда, Лун Мин и Мэн Цзиньни куда-то уехали и вернулись лишь в воскресенье вечером.

Болтавшие в этот момент остальные девушки застыли в изумлении, увидев полностью преображенную Мэн Цзиньни.

Ее волосы были завиты, а потом снова распрямлены, после стрижки и разных процедур они выглядели черными, блестящими и мягкими, словно у кинозвезд в рекламе шампуня. Кожа лица также стала намного светлее и красивее, фарфорово-белый цвет скрыл множество недостатков. Мэн Цзиньни, несомненно, сделала пластику лица или как минимум убрала пятна. Брови были выщипаны и вместе с ресницами приведены в порядок. Раньше ее брови были толстые, и волоски росли как попало, а сейчас они стали тонкими и изогнутыми, как веточки ивы. На ресницы невозможно было смотреть — слипшиеся, они напоминали грязную щетку. А сейчас — ресничка к ресничке, они равномерно торчали вверх, напоминая изящный миниатюрный веер, а когда она моргала, казалось, это бабочка машет крылышками. Губы были накрашены красным, как будто печать на удостоверении.

Ее одежда тоже претерпела изменения. Раньше у Мэн Цзиньни было самое большее два комплекта одежды на все случаи жизни, но теперь, этим вечером в самом начале зимы, на ней были свитер, пуховик, брюки, кожаные сапожки, а в руках она несла несколько пакетов с одеждой.

В общем, Мэн Цзиньни изменилась, да так, что те, кто раньше не обращал на нее внимания или даже презирал ее, теперь лишились дара речи и взглянули на нее по-новому. Теперь она могла сравниться по красоте со своей названой сестрой Лун Мин, — как говорится, даже рыбу могла заставить погрузиться еще глубже[51], а летящего гуся опуститься на землю[52], затмевая красотой луну[53] и посрамив даже прекрасные цветы[54]. По меньшей мере внешне они теперь были равны. Больше никто не болтал о том, что Лун Мин, используя заурядную внешность и бедственное материальное положение Мэн Цзиньни, оттеняет свою красоту и богатство. Она сделала подругу такой же красивой и видной, что тут можно еще сказать? Это говорило о том, что Лун Мин была по-настоящему добрым человеком, который прилагает все свои способности, чтобы помочь тому, кто нуждается. Что же касается вопроса, откуда у нее были такие возможности, а если точнее — откуда у нее были деньги на это, то это уже другой разговор. Большинство однокурсников знали, что Лун Мин до поступления в институт три года работала, но чем именно она занималась, не знал никто.

Мэн Цзиньни как-то спросила Лун Мин:

— Сестренка, а чем ты занималась до поступления в институт?

— Почему ты не спрашиваешь, почему я сначала пошла работать?

— Сестренка, а почему ты сначала пошла работать, а потом только поступила в институт?

— Потому что мне надо было сначала заработать денег. Я окончила старшую школу в две тысячи шестом году, сдала экзамены и поступила в вуз второго уровня, но не стала учиться. Положение моей семьи почти такое же, как у тебя. У тебя — отец, а у меня — только мать. У тебя два младших брата, у меня — один, он был уже в последнем классе. Если бы я тогда пошла учиться, и если бы он, окончив школу через год, поступил в университет, мы бы не потянули. Брат учился лучше меня, и он точно смог бы поступить в вуз первого уровня. Поэтому мудрым решением было временно отказаться от учебы в институте, чтобы поддержать брата.

— А что сейчас? Брат поступил?

— Да, он уже на втором курсе, учится в медицинском. — Лун Мин говорила, и лицо ее сияло радостью.

— Получается, твой брат окончит университет раньше тебя!

Тут Лун Мин произнесла:

— Я сейчас скажу тебе, чем я занималась. Но скажу только тебе одной.

Безгранично счастливая Мэн Цзиньни ждала, понимая, что ей оказана честь, ведь Лун Мин сказала, что расскажет лишь ей одной.

— Цзиньни, скажи, какая отрасль сейчас самая прибыльная? Где легче всего заработать денег?

— Не знаю, — не раздумывая, ответила сначала Мэн Цзиньни и только потом начала соображать. — Если ты начальник, если занимаешься недвижимостью, продаешь и покупаешь дома, спекулируешь на недвижимости, а еще… Если ты — чиновник! Это самое прибыльное, здесь легче всего заработать деньги.

— Да, так и есть, начальники, занимающиеся недвижимостью, и чиновники — самые прибыльные профессии, там легче всего заработать. А если перевернуть ситуацию и подумать с другой стороны: если надо заработать деньги, которые принадлежат этим начальникам и чиновникам, то как проще это можно сделать?

— Ну, этого я не знаю, — сказала Мэн Цзиньни. — Сестренка, расскажи!

— Вот и хорошо, что не знаешь. Я никогда тебе не расскажу, никогда. Сейчас у меня есть деньги, за те два года работы я заработала немало, но дались они мне очень нелегко, это было нерадостное время. Поэтому я хочу потратить их. Потратить подчистую. А потом начать жизнь заново, с чистого листа.

Мэн Цзиньни ошеломленно уставилась на Лун Мин, будто не совсем понимая или будучи не в состоянии выразить словами то, что чувствует.

— Сестренка, что ты говоришь? Деньги — они изначально нечистые. С того самого момента, как их выпускает банк, они сразу становятся нечистыми. Но сколько людей любят их, придумывают способы их заработать или отнять у других! Сестра, не рассказывай, и я больше не буду тебя расспрашивать. Для меня ты — лучшая сестра, и все!

Пришедшие к взаимопониманию сестры, обнявшись, проплакали весь вечер.

На зимних каникулах Лун Мин спросила Мэн Цзиньни:

— Цзиньни, можно я поеду к тебе?

Мэн Цзиньни сначала обрадовалась, а потом грустно произнесла:

— Мой дом весь разваливается, он ужасно ветхий, в нем ничего нет. А из поселкового центра нет транспортного сообщения, поэтому еще час надо идти по горной дороге, а тебе, наверное, потребуется часа три.

— Как ты можешь так говорить? Как будто я не испытывала в жизни трудностей и не лазила по горам? Не исключено, что ты в горах будешь идти медленнее меня. Ваши горы выше, чем Хуаиншань[55]? Опаснее?

— Хуаиншань? Горы в Сычуани? — спросила Мэн Цзиньни. — Разве твой дом не в Фуцзяни?

Лун Мин ответила:

— Я не говорила, что мой дом не в провинции Фуцзянь, я лишь сказала, что взбиралась на гору Хуаиншань. Ты не читала «Красный утес»[56]? Не слышала про тетушку с двумя пистолетами[57]? Она была партизанкой как раз в горах Хуаиншань. Я ее уважаю, что, мне нельзя было пройти по ее стопам в тех горах?

Эти вопросы, сыпавшиеся словно выстрелы, напугали Мэн Цзиньни, она поспешила сказать:

— Ладно, ладно, хорошо, я хотела сказать, что мой дом — в низине Цибайнун в горах Даяошань[58], и там не витает дух тетушки с двумя пистолетами, чтобы подбодрить тебя, я просто боюсь, что у тебя ноги слабые и ты не дойдешь.

Лун Мин сложила руки так, будто в каждой — по пистолету, и указала на саму себя:

— Тетушка с двумя пистолетами здесь!

После этого сестры бодро отправились в путь. Сначала они приехали на поезде из Наньнина в Даянь, а потом на автобусе — в поселок Цибайнун.

По дороге из уездного города в Цибайнун Лун Мин становилась все мрачнее. Крутые горы с обрывами теснились вокруг, словно бочки в винном погребе. Легкая маршрутка с большими усилиями ползла наверх, потом съезжала вниз, снова взбиралась, как будто балансировала на канате, она постоянно глохла и катилась назад. Однако дорога не была пыльной, вокруг сплошная зелень, а в ноздри бил запах свежести. Хотя на дворе стояла зима, растения по-прежнему буйно цвели, разве что горный воздух был студеный. Проникая сквозь щели в окне, он заставлял Лун Мин дрожать от холода. Мэн Цзиньни обнимала закоченевшую подругу, изо всех сил пытаясь передать ей свое тепло. Эта ужасная поездка наконец благополучно закончилась, они прибыли в поселковый центр, вышли из автобуса и дальше пошли пешком. Однако дорога в горах была еще более узкая и ухабистая, чем та, по которой они ехали. При взгляде на уходящую вдаль тропу казалось, что это веревка, свешивающаяся с вершины горы, чтобы подвесить человека. Из земли под ногами постоянно выпирали скользкие камни, если наступить на них, не соблюдая мер предосторожности, то можно скатиться с утеса или даже упасть в пропасть. Мэн Цзиньни тащила весь багаж, да еще и присматривала за Лун Мин, она вела подругу за руку, оберегая ее от опасности. Ей нечем было отблагодарить старшую сестру за заботу и добрые поступки, кроме как своей жизнью.

Наконец они добрались до лощины и смогли передохнуть. Мрачное настроение Лун Мин вылилось в поток слез. Бесконечно раскаиваясь, Мэн Цзиньни все повторяла:

— Прости! Из-за меня ты устала и натерпелась страху!

Но она и не думала, что Лун Мин ответит:

— Я плачу не оттого, что мне тяжело, и не из-за усталости и страха. А потому что ты живешь в еще более тяжелых условиях, чем я! Тебе требуется прикладывать еще больше усилий, чтобы выбраться отсюда!

Мэн Цзиньни тоже расплакалась от такого глубокого сочувствия к ней.

После того как они прибыли в ветхий дом Мэн Цзиньни, настроение Лун Мин опять стало мрачным, ее сострадание достигло пика.

Отец точил во дворе нож, когда увидел, что к нему идут две девушки в роскошных нарядах. Одна из них телосложением и походкой напоминала дочь, которую он не видел уже четыре месяца, но он не был в этом полностью уверен. Ведь за эти четыре месяца он не посылал ей больше денег, купить еду — уже была проблема, откуда бы взялись деньги на такую одежду? Поэтому ему хотелось верить, что эти девушки — чиновницы из поселковой и уездной Федерации женщин. Он подумал, что нашлись деньги на материальную помощь, заявление на получение которой он подавал в прошлом году, когда жена заболела раком груди. И хотя ее спасти не удалось, все его деньги были потрачены, так что эти женщины, скорее всего, привезли компенсацию.

И только когда они подошли поближе и раздался такой знакомый голос дочери, отец удостоверился, что это действительно она, да еще и с подругой.

Отец был не очень рад дочери из-за ее роскошной одежды. Их семья такая бедная, а она столько одежды накупила, да еще и однокурсницу привезла. Все равно что лепестками цветов прикрывать корзину с курами, всего лишь видимость богатства. Он просто поздоровался с однокурсницей дочери и продолжил точить нож. На краю поля растет мелия азедарах[59], он собирался срубить дерево и выручить за него сто юаней.

А вот младшие братья, которые уже были на каникулах, необычайно обрадовались, ведь их сестра стала такой красоткой, а другая сестра, которую она с собой привезла, была еще прекраснее. На специальной площадке для сушки зерна мальчишки самозабвенно крутили юлу[60]. Была холодная зима, а они были в летней одежде без подкладки и в кедах, да и те были рваные, сквозь дырки выглядывали пальцы ног, напоминая голову черепахи, высовывающуюся из панциря.

Девушки зашли в дом. Там стояли три кровати с легкими скомканными засаленными постельными принадлежностями, также там была бамбуковая бочка для риса, дно которой было изгрызено мышами. Лун Мин вытянула шею и заглянула внутрь, но увидела лишь оставшиеся примерно десять цзиней[61] кукурузы.

Затем они прошли на задний двор, где располагались четыре помещения в одном месте — туалет, свинарник, овчарня и курятник, но сейчас здесь не было ни свиней, ни овец, из домашних животных оставались лишь курицы. Одна курица как раз высиживала яйца, поэтому даже не обратила внимания на вошедших девушек, не испугалась, а продолжила заниматься своим делом. Возможно, эта курица была сейчас главной экономической опорой семьи, источником ее дохода. Может быть, где-то в горах еще паслась овечка. Мэн Цзиньни сказала:

— Когда я поступила в институт, была еще овечка, совсем маленькая, если она еще жива, то, наверное, весит сорок цзиней.

В этот момент раздался громкий стук, и Лун Мин с Мэн Цзиньни пошли посмотреть — это отец рубил дерево на краю поля. Лун Мин подбежала к нему и произнесла:

— Дядюшка, я куплю это дерево, только, пожалуйста, не рубите его!

Отец остановился и посмотрел на Лун Мин, затем взглянул на вырубленную в корне дерева брешь: он уже вырубил большую часть, тут уж лучше сделать еще пару ударов. Затем он сказал дочери и ее одногруппнице отойти в сторону и толкнул дерево, которое с грохотом завалилось на ту часть поля, где ничего не росло.

Он начал рубить ветки и сдирать кору и сказал молча наблюдавшей со стороны дочери:

— Ты еще не пошла готовить?

Дочь Мэн Цзиньни с Лун Мин пошли к дому, а отец бросил им вслед:

— Зарежь ту курицу.

Вечером за ужином, глядя, как мальчишки жадно уплетают куриное мясо, даже не выплевывая косточки, Лун Мин поняла, что ее решение не останавливать Мэн Цзиньни и дать зарезать курицу было верным.

Во время еды пришли еще два человека — родственники семьи Мэн, они явились получить долг. Их метод был весьма деликатный и артистичный. Они начали рассказывать, как им сейчас трудно, а скоро китайский Новый год, нужно то купить, это купить… Затем начали нахваливать Мэн Цзиньни — как она прекрасно одета, какая теперь белокожая красавица, еще посмеялись над куриным мясом, от которого почти ничего уже не осталось, единственное, о чем они не говорили вслух, так это о том, что хотят вернуть деньги, которые им должна семья Мэн. Смутившийся отец Мэн Цзиньни спросил, указывая на недавно срубленное дерево за воротами:

— Вы дождетесь завтра, я продам дерево и верну каждому из вас по пятьдесят юаней или прямо сейчас заберете дерево с собой?

Родственники растерянно переглянулись, обменялись выразительными взглядами и решили, что лучше действовать на опережение и забрать дерево, потому что они опасались, что отец, продав завтра дерево, может и не вернуть им деньги или вернет, но не им.

Глядя вслед уносившим дерево родственникам, Лун Мин спросила Мэн Цзиньни:

— Сколько вы всего должны?

Мэн Цзиньни ответила:

— До моего поступления в институт было больше семидесяти тысяч, сейчас, наверное, уже не так много.

На следующий день Лун Мин позвала Мэн Цзиньни и двух ее братьев с собой. Пешком они сначала отправились в поселковый центр, где арендовали машину, на которой поехали в уездный город. Там Лун Мин сняла с двух карточек в разных банках сто тысяч юаней наличными, накупила на двадцать тысяч одежды и еды, и все покупки загрузили в машину. Обдуваемые горным ветром, но больше не чувствуя холода, они вернулись домой с полными руками.

Отец Мэн Цзиньни в новом ватнике держал в руках восемьдесят тысяч юаней и смотрел на спасшую их семью Лун Мин как на божество.

Он тихо спросил дочь:

— Как ты познакомилась с такой благородной девушкой?

Мэн Цзиньни ответила:

— Я и сама не знаю почему, но я встретила ее в первый же день, а потом она постоянно помогала мне.

— Если бы я знал, что тебе помогут, то не стал бы унижаться, занимая деньги.

Отец Мэн Цзиньни наконец рассказал дочери про то, как он занял деньги в тот день, когда начиналась учеба.

В ту ночь он долго думал и вспомнил человека, который мог бы одолжить денег.

Человека этого звали Тань Шоупин.

Тань Шоупин был одноклассником Мэн Кэи, отца Мэн Цзиньни. Они отучились в средней школе и не стали продолжать учебу, а поехали в Наньдань добывать руду. Они оба попали в аварию на шахте и оба счастливо спаслись. Мэн Кэи вернулся домой, а Тань Шоупин остался в Наньдане и продолжил работать в шахте. Однажды, спустя несколько лет, во время празднования китайского Нового года, они столкнулись в поселке. Тань спросил друга, не женился ли тот. Мэн Кэи ответил, что еще нет.

— Тогда я тебя кое с кем познакомлю, — сказал Тань Шоупин.

Познакомил он его с ныне покойной женой Лань Мэйюэ. Уже когда она вышла за него замуж, Мэн Кэи почувствовал, что тут что-то не так. Лань Мэйюэ была внешне привлекательной, почему же тогда Тань Шоупин сам не взял ее в жены? И хотя сам Тань заявлял, что это все потому, что они братья и в жизни, и в смерти, Мэн Кэи это все равно казалось странным. Несколько лет спустя он все-таки добился ответа от Лань Мэйюэ. Она рассказала ему правду: они с Тань Шоупином были помолвлены, но ему понравилась девушка покрасивее, поэтому он расторг помолвку. И, возможно, из-за мук совести и по доброте душевной познакомил ее со своим названым братом. Мэн Кэи, выслушав ее рассказ, не подумал, что действия Таня возмутительны, он ведь всего лишь их познакомил, не давил на них, не обманывал. К тому же, когда они познакомились, у них все сладилось по обоюдному согласию — один собирался жениться, а другая хотела замуж. И только когда жена умерла, а он задолжал огромную сумму, да и из-за платы за обучение дочери оказавшись в безвыходном положении, Мэн Кэи начал обвинять Тань Шоупина, этого мудака.

Тем утром Мэн Кэи пришел в поселковый центр и постучал в дверь Тань Шоупина, который уже вернулся на родину и открыл свой магазин. Он вытащил Таня на безлюдную улицу и сказал:

— Тань Шоупин, ты познакомил меня с Лань Мэйюэ. Она должна была выйти за тебя, но оказалась тебе не нужна, поэтому ты спихнул ее мне. Сейчас она умерла. Можно считать, что ты свое невезение и несчастья переложил на меня. Поэтому ты несешь ответственность. Сейчас дочь Лань Мэйюэ поступает в институт, не хватает тысячи юаней. Прошу тебя одолжить их мне.

— Ты хочешь, чтобы я одолжил тысячу? Я не дам тебе в долг. Я подарю тебе пятьсот юаней, — подумав, ответил Тань Шоупин.

— Почему? — недоуменно спросил Мэн Кэи.

— Ты все равно не сможешь их вернуть. Если одолжить тебе тысячу, значит, эту тысячу потерять. А если я подарю тебе пятьсот юаней, то пятьсот я сэкономлю, значит, практически заработаю.

— Какой же ты подлый!

— А это потому что ты был еще подлее. Твоя жена умерла, ты нищий, как ты можешь винить в этом меня? Ты хоть понимаешь, что это прямо-таки шантаж и вымогательство?

Его слова напугали Мэн Кэи:

— Я вынужден так поступать! Ради дочери приходится быть подлым. Я не буду считать, что ты подарил эти пять сот юаней. Я их тебе обязательно верну!

Мэн Цзиньни выслушала рассказ отца. Она была так тронута, что начала кланяться ему, стоя на коленях. Отец перехватил уже упавшую на колени дочь со словами:

— Если хочешь преклонить колени, то делай это перед своей однокурсницей! Она помогла нам, ты должна запомнить ее благодеяние!

Мэн Цзиньни кивнула. Она не встала перед Лун Мин на колени, но когда они ночью спали вместе на одной кровати, она придвинула свои горячие ноги к холодным ногам Лун Мин, чтобы они больше никогда не мерзли.

Китайский новый год Лун Мин встретила в доме Мэн Цзиньни.

И следующие три года она встречала Новый год в доме Мэн Цзиньни.

Мэн Цзиньни как-то спросила Лун Мин:

— Почему ты не ездишь домой встречать Новый год? Я очень рада, что ты встречаешь его со мной, но у тебя же есть мама и брат.

— Маме улыбнулась удача, она в свои почти пятьдесят лет вышла замуж за иностранца, а брат на каникулах ездит к ней в гости за границу. Поэтому я остаюсь тут одна-одинешенька, если ты меня не считаешь за родню.

Больше этот вопрос Мэн Цзиньни не задавала.

Были еще вопросы, задав которые один раз, Мэн Цзиньни больше не спрашивала:

— Сестричка, Фэн Цзуцзюнь так романтично и с таким чувством признался тебе в любви, почему ты не приняла его чувства?

— Тебе не понять мою печаль, да и не надо ее понимать…

— Сестра, как мне отплатить тебе за все, что ты сделала?

— Не нужно благодарности. Просто живи хорошо в будущем, и пусть семья твоя будет богата. А еще пусть все, что ты обо мне знаешь, останется только между нами. Это и будет лучшей благодарностью.

Вэй Цзюньхун молча слушал Мэн Цзиньни, как только что начавший учиться ребенок слушает рассказ странствующего рассказчика[62], он был полностью сосредоточен, боясь упустить какую-нибудь деталь или слово, касающееся Лун Мин.

Больная собачка Мэн Цзиньни тоже внимательно слушала хозяйку, как будто мамочка впервые рассказывала о своем горьком опыте и истинных чувствах. Ее глаза были полны слез.

— В тот вечер накануне выпуска, когда мы пригласили учителя Фэн Цзуцзюня поужинать с нами и попеть песни, я тоже там была, — продолжала вспоминать Мэн Цзиньни. — На следующий день я проспала до полудня, а когда проснулась, обнаружила, что Лун Мин уже уехала, ничего никому не сказав. Я звонила ей — она не брала трубку, на эсэмэски тоже не отвечала. А через несколько дней телефон и вовсе отключился. Она сама разорвала со мной все контакты. И я не знаю почему. Может, я чем-то обидела ее? Или она просто больше не хотела помогать мне? Она вам не сказала, почему?

— Нет, — ответил Вэй Цзюньхун.

— Действительно, как я могла надеяться, что сестра Лун Мин продолжит помогать мне, она и так сделала для меня столько. — Слезы снова хлынули из глаз Мэн Цзиньни. — Я просто думала, что наша четырехлетняя дружба не закончится вот так. Я хотела навсегда остаться ее младшей сестрой, и чтобы она всегда была моей старшей сестричкой!

— Посмотрите, как хорошо вы сейчас живете. Если Лун Мин узнает, она будет спокойна за вас!

— Где она сейчас? Дайте мне ее номер, я ей сейчас позвоню сейчас же! — Мэн Цзиньни достала телефон и приготовилась тотчас же набрать номер, который назовет Вэй Цзюньхун.

— Ваша история еще не закончена, — заметил Вэй Цзюньхун.

— А вы точно бойфренд Лун Мин? — Мэн Цзиньни настороженно смотрела на него. — Вы что, хотите меня обмануть?

Вэй Цзюньхун достал мобильный и придвинул к Мэн Цзиньни. Он переключал меню телефона и говорил:

— Вот, это телефон Лун Мин.

Мэн Цзиньни действительно увидела в записной книжке имя «Лун Мин», но номер был скрыт. Вэй Цзюньхун открыл фотоальбом и начал листать в поисках фотографии, которые он хотел ей показать.

— Вот, это вы с Лун Мин, такая же фотография, как у вас дома, абсолютно такая же. Такая же? Вот, она у меня тут. А вот фото вашего выпуска, тоже у меня тут, взгляните.

Вслед за этим Вэй Цзюньхун открыл еще одну фотографию. На ней Лун Мин стояла у столика для пинг-понга под открытым небом, в лучах солнца, залитая светом и безмятежная. За ее спиной виднелись дома и деревья кампуса, на переднем плане — поле для разных игр с мячом. Рядом с полем висела или сушилась на солнце мужская одежда — футболка и брюки.

— Вот еще фото Лун Мин, видна ее рабочая обстановка и условия жизни, — говорил Вэй Цзюньхун, показывая Мэн Цзиньни изображение. — Рабочая обстановка так себе, но сейчас улучшается. А вот условия жизни и душевное состояние выглядят неплохо, так ведь? — Он специально указал на сушившиеся на веревке футболку и брюки: — Вот, а это моя одежда.

Мэн Цзиньни посмотрела на Лун Мин и висевшие рядом с ней мужские футболку и брюки на фотографии в мобильнике, потом взглянула на мужчину, который показывал это все и заявлял, что одежда принадлежит ему, и больше не ставила под сомнение его слова. Естественно, она не могла знать, что это фото было сделано в тот день, когда Лун Мин постирала Вэй Цзюньхуну одежду и повесила ее сушиться на школьной спортплощадке, а Вэй под предлогом того, что снимает школьный двор, воспользовался случаем и сфотографировал ее саму.

— В моей истории нет ничего интересного, да и не ловко вам рассказывать. — Хотя Мэн Цзиньни и поверила этому мужчине, но все равно как будто чего-то опасалась. — Но если не расскажу, вы же ведь не скажете мне, где сейчас Лун Мин. Ладно, расскажу в двух словах.

Она помолчала, как будто сокращая долгую и многословную историю:

— После окончания института я вернулась в Даянь, начала преподавать в средней школе в поселковом центре Цибайнун, проработала там полгода, потом меня повысили — перевели в старшую школу, там я тоже проработала полгода, а потом уволилась. Стала индивидуальным предпринимателем, занимаюсь бизнесом и по сей день, вот и вся история.

— Можно спросить, каким бизнесом вы сейчас занимаетесь?

— Камни продаю! — Она указала на камни, расставленные по комнате. — Видите эти камни? Это знаменитая горная порода, поднятая со дна реки Хуншуй[63]. Несколько лет назад отлично продавались. Вот такие маленькие, как у меня дома, год назад стоили порядка нескольких десятков тысяч юаней, может, чуть больше, может, чуть меньше. Сейчас цены упали от нескольких десятков тысяч до десяти тысяч. Поэтому я решила их не продавать, оставила себе, буду на них любоваться, все равно денег хватает.

— Ясно. — Вэй Цзюньхун смотрел на просторную комнату, породистую собачку, прекрасные камни и живущую в роскоши Мэн Цзиньни, кивал головой, словно поверил и признал путь, проделанный однокурсницей Лун Мин всего за три года после окончания института, и ее успехи. — Неплохо! Очень даже хорошо!

— Если вы и сейчас мне не скажете, где Лун Мин, то это уже не будет лезть ни в какие ворота! — произнесла Мэн Цзиньни.

Выслушав эту просьбу-предупреждение, Вэй Цзюньхун положил руки на лоб, как будто разболелась голова и он проверял, не поднялась ли температура. Затем он низко опустил голову, практически положив ее на колени, вид у него при этом был страдальческий:

— Извините, я не могу вам сказать, где Лун Мин. Потому что она не хочет, чтобы вы или кто-то еще знал, где она живет.

— Почему? — Мэн Цзиньни начала гадать. — Она сейчас плохо живет? И не хочет, чтобы кто-то об этом знал? Она же всегда была во всем первая, у нее было столько денег и… Если даже она сейчас живет плохо, осталась без средств к существованию, возможно, обеднела и не хочет, чтобы ей сочувствовали и помогали, я не такая, как другие, мы же с ней названые сестры! И она сама мне когда-то помогала! Если у нее сейчас какие-то трудности, я могу помочь ей! У меня есть такая возможность!

— Нет, — ответил Вэй Цзюньхун. — Ей не нужны деньги и не нужна помощь.

— А зачем же вы приехали ко мне?

— Это мне нужна ваша помощь! — Вэй Цзюньхун поднял голову. — Мне нравится Лун Мин, я люблю ее, но я ее не понимаю. Что у нее было в прошлом, что ей пришлось пережить — для меня это все по-прежнему загадка. Поэтому я и приехал к вам. А до этого я ездил к Фэн Цзуцзюню, вашему учителю. Я приехал к вам тайком от нее. Если я расскажу вам, где она сейчас, то она узнает, что я с вами общался, точно придет в ярость и обязательно окончательно расстанется со мной, разорвет наши отношения! Надеюсь, вы понимаете, о чем я, понимаете меня?

— Вот, оказывается, в чем дело. — Мэн Цзиньни с сочувствием посмотрела на этого мужчину, который всеми правдами и неправдами пытался получить помощь, чтобы завоевать Лун Мин. — Тогда и я вам скажу, что все, что я говорила про Лун Мин, вы не должны передавать ей! Если она узнает, что это я рассказала, то будет меня ненавидеть до глубины души. Нельзя! Вы слышите?

— Слышу.

— Пожалуйста, любите мою сестру Лун Мин, слышите?

— Слышу.

— Если вы посмеете к ней плохо относиться, если обидите мою сестру, то я пожалуюсь вашему дяде! — сказала Мэн Цзиньни и, внезапно испугавшись, будто сболтнула лишнее, поспешно прикрыла рот рукой, но потом продолжила: — Хотя ваш дядя, замначальника уезда Тань Кэгань, не знаком со мной, но я его знаю и могу к нему обратиться с жалобой на вас или же найду вас через него, чтобы рассчитаться и отомстить!

Глядя на пытавшуюся утаить правду Мэн Цзиньни, Вэй Цзюньхун сказал:

— Понял. Хорошо.

Он поднялся.

— Мне пора идти. Спасибо!

Мэн Цзиньни проводила его до двери. Ее симпатичная собачка следовала за ними. Она лизнула штанину Вэй Цзюньхуна, словно не хотела, чтобы он уходил. Он посмотрел, какая она миленькая, взял ее на руки и ласково погладил. Довольная собачка покрутилась у него в объятиях, а потом оттолкнулась четырьмя лапами и прыгнула в руки Мэн Цзиньни, словно малыш, получивший похвалу учителя, бросился в объятия счастливой матери.

Вернувшись домой к тете, Вэй Цзюньхун упал на диван и погрузился в небытие. Тетя что-то ему говорила, и говорила она много, но он почти не обращал на нее внимания и не слышал. Наивная тетя подумала, что он заболел или даже отравился, и срочно позвонила дяде, чтобы тот вернулся домой.

Как только тот вернулся домой, Вэй Цзюньхун пришел в себя. Он сказал смущенной тете:

— Тетушка, ваше лекарство такое действенное! Сразу эффект виден!

— Что ты дала Цзюньхуну? — спросил ее дядя.

— Таблетки Баоцзи[64], у меня только что болел живот, — ответил за тетю Вэй Цзюньхун.

Тетя была наивной, но не глупой, она понимающе улыбнулась и произнесла:

— Значит, можно садиться за стол!

Дяде, ежедневно занятому кучей важных дел, редко удавалось поесть дома, и еще реже выпадала возможность выпить вина с женой и племянником. Пили они водку «Маотай», которая хранилась в их доме десять лет. Сразу было видно уважение, которое дядя проявлял к жене и племяннику, ну или как минимум оказывал честь родственнику жены.

— Ты встречался с однокурсницей своей девушки, как вы пообщались? — спросил дядя.

— Очень хорошо, — ответил Вэй Цзюньхун.

— Я сначала искал через отдел кадров, они отправили меня в отдел образования, и лишь обратившись в управление промышленности и торговли, я смог найти однокурсницу твоей девушки.

— Спасибо, дядя.

— Как зовут однокурсницу твоей девушки? — Дядя почесал в затылке. — Что-то я подзабыл.

— Мэн Цзиньни.

— Точно, Мэн Цзиньни.

Тут в разговор вмешалась тетушка:

— Что ты все расспрашиваешь про однокурсницу, мы же так и не знаем, как зовут девушку Цзюньхуна.

— Точно! Как ее зовут? — спросил дядя.

— Ее зовут Лун Мин.

— Откуда она родом? — задала вопрос тетя.

Вэй Цзюньхун на мгновение замешкался:

— Из провинции Фуцзянь.

— Когда вы планируете пожениться? — вмешавшись в разговор, тетя словно стала играть в нем ведущую роль.

— Не знаю, еще не решили. У нас только-только все сладилось, — с легкостью сказал Вэй Цзюньхун.

— Тогда какую же радостную весть ты хотел нам сообщить?

— Когда в какую-либо организацию берут человека, его же сначала проверяют, наводят о нем справки, дядя это все прекрасно знает, — отшутился Вэй Цзюньхун. — Тем более, я собираюсь взять жену, надо быть осторожнее, обязательно следует проявить осмотрительность. Вот я и приехал пообщаться с однокурсницей моей девушки, чтобы расспросить ее.

— И то верно, — произнесла тетя. — Ты же полицейский, должен быть вдвойне осторожным.

Дядя смекнул, что Вэй Цзюньхун заговаривает зубы его жене, и пригласил его пропустить по стаканчику.

— Как работается в Цзинлине? Скоро повысят?

— Нет.

— Ты же уже четыре года работаешь, а повышения все нет! Чем вообще занимается ваш начальник управления, начальник уезда, секретарь парткома уезда? У них что, глаз нет? У меня такой замечательный племянник! — возмутилась тетушка. — Если бы знать заранее, что так будет, то не надо было и ехать в Цзинлинь, такое далекое и бедное место. Да и от Вьетнама так близко, кто знает, вдруг война начнется… Если б знать заранее, приехал бы к нам в Даянь. У тебя тут дядя, и даже если он ничего не сказал бы, кто б посмел не повысить тебя!

Дядя уставился на нее:

— Что ты понимаешь? Именно приграничные и бедные районы лучше закаляют человека, испытывают его. У Цзюньхуна великие устремления, он хочет за счет своих способностей получить награду и повышение. А если он получит повышение там, то он и дальше будет двигаться только вперед и вверх — как цветок кунжута. Если бы он работал здесь, в Даяне, то пусть бы он даже получил повышение за свои заслуги, люди все равно говорили бы, что это я ему оказываю поддержку, а для его будущего это было бы неблагоприятно.

Тетя никак не хотела смириться и собиралась возразить, как вмешался Вэй Цзюньхун:

— Тетушка, дядя прав, я считаю точно так же.

Слова племянника показались более авторитетными и заслуживающими доверия, поэтому тетя перестала спорить. Она даже забеспокоилась, не нарушило ли ее присутствие приподнятого настроения мужа и племянника и не испортило ли их оживленную беседу, тактично удалилась и пошла заниматься домашними делами.

Вэй Цзюньхун с дядей продолжили выпивать и вести почтительную беседу.

Внезапно подошла тетушка с мокрой рубашкой в руках. Она протянула ее дяде:

— Почему на твоей одежде волосы? Что это за волосы? Я уже не первый раз замечаю. Как они здесь оказались?

Дядя, который перед ужином помылся, растерянно уставился на только что снятую одежду:

— Откуда я знаю, что это за волосы? Я что, должен помнить, откуда они тут взялись? Я же каждый день бегаю туда-сюда, ужасно занят!

Тетя протянула рубашку племяннику:

— Цзюньхун, посмотри, что это за волосы? Ты же полицейский, наверняка поймешь, что это. Кому они принадлежали?

Вэй Цзюньхун пальцами снял волосок с рубашки, покрутил, внимательно изучил его, понюхал, мысленно анализируя. Время от времени спрашивал дядю, где он сегодня был. Он казался опытным и уверенным, напоминая знаменитого целителя прошлого Бяньцюэ, точно и четко проводящего осмотр больного. Наконец он хладнокровно вынес вердикт:

— Это не человеческий волос.

— А что же это? — спросила тетя.

— Это собачья шерсть.

— Собачья шерсть? Но у нас же нет собаки!

— Дядя только что сказал, что был на санэпидемстанции с проверкой.

— Ну, а в предыдущие разы? Та шерсть была откуда? Он что, ежедневно туда ходит? Он же замначальника уезда, а не начальник санэпидемстанции!

Дядя сказал:

— Кроме санэпидемстанции я, по-твоему, не хожу в другие места? На птичий рынок, например? Там вообще бардак, приходится часто ходить с проверками. Встретив знакомого, гуляющего с собакой, я разве не могу потискать ее, чтобы не прослыть высокомерным? Ну и ну! Был бы волос человеческий, ты могла бы подозревать и орать, но какие у тебя могут быть подозрения по поводу собачьей шерсти? Боишься, что племянник не узнает, что у тебя в пятьдесят лет уже климакс начался?

Тетю чуть удар не хватил, но Вэй Цзюньхун сказал:

— Дядя говорит разумные вещи. Тетушка, это действительно шерсть животного. Собачья шерсть.

И снова слова племянника показались более авторитетными и заслуживающими доверия, и тетя успокоилась. Она с опаской подошла к дяде и сконфуженно сказала:

— Я не права.

И снова ушла заниматься домашними делами.

Дядя посмотрел на племянника, который в ключевой и опасный момент встал на его сторону, и произнес:

— Цзюньхун, ты великий талант, обладаешь великой мудростью и ставишь общие интересы превыше всего, в будущем ты обязательно добьешься успеха!

— Дядя, я всего лишь устал и хочу спокойно выспаться у вас в доме.

У Вэй Цзюньхуна в доме его тети была специально выделенная для него комната. Там он разделся и приготовился спать. Тут он и обнаружил, что и на его собственной одежде была шерсть. Он подумал, что это точно шерсть собаки Мэн Цзиньни, которую он прижимал к груди. Эта тонкая шерсть такая же, как и на одежде дяди. И пахла она точно так же, потому что была она от одной собаки. На самом деле и без этой шерсти Вэй Цзюньхун смог почувствовать, что между его дядей, замначальника уезда, и Мэн Цзиньни, однокурсницей Лун Мин, были непростые отношения. Его обоняние было тоньше, чем у собаки.

Вэй Цзюньхун решил, что не будет думать об этом деле и вмешиваться тоже не станет. У него есть важный человек и важное дело, о которых надо думать, — Лун Мин и ее прошлое. После общения с Фэн Цзуцзюнем и Мэн Цзиньни он был уже практически уверен, что ее место рождения ею придумано. Она не из Фуцзяни. До поступления в институт она заработала большую сумму грязных денег, подделала место рождения и даже сменила имя, чтобы полностью переродиться и начать новую жизнь с чистого листа. А после окончания института поехала в приграничный район, разорвав все связи и контакты с учителями и однокурсниками, чтобы удалиться от мирской суеты, спокойно работать и жить. Этот вывод был очевидным. Проблемой сейчас было установить, кто же она на самом деле. Чем она занималась в те три года, когда работала до поступления? Что это были за деньги?

Уже три дня Вэй Цзюньхун не связывался с Лун Мин. Он взял мобильник, чтобы отправить ей СМС, спросить, как она. Но его палец так и не коснулся клавиатуры на экране телефона. Его рукам было больно, они болели вместе с сердцем.

При взгляде на величественные горы Хуаин Вэй Цзюньхун не чувствовал того благоговения, какое обычно испытывают все туристы, приезжающие сюда, хотя героев и героинь, родившихся здесь, он почитал еще с детства, когда прочитал известный роман «Красный утес». Но сейчас его помыслы были сосредоточены не на тетушке с двумя пистолетами и ее соратниках, он приехал не ради них. Вэй Цзюньхуну сейчас важнее было выяснить настоящую личность и происхождение Лун Мин, а не поклоняться героям и горе, связанной с их именами.

Однажды в разговоре с Мэн Цзиньни Лун Мин упоминала горы Хуаин, но при этом отрицала, что она из Сычуани. Еще Вэй Цзюньхун вспомнил, как однажды во время еды он нечаянно ляпнул «Девушки из Сычуани обожают острое!», и Лун Мин сказала, что она не из Сычуани. Это отрицание показывало, что тема для нее болезненная или даже запретная, будто ее укололи в самое больное место. Сейчас уже точно можно сказать, что она лжет, говоря о своей родине. Значит, она, возможно, как раз родом из Сычуани, что она сама отрицает, и жила в горах Хуаин.

Если предположение Вэй Цзюньхуна или направление расследования верное, то истина должна скрываться в этих горных хребтах, тянущихся друг за другом.

Однокурсник Вэй Цзюньхуна по имени Тан Гуань, работавший в Сычуаньском департаменте полиции, на собственной машине повез его в уезд Линьшуй, располагавшийся в горах Хуаин. В том, что коллега и однокурсник вызвался помочь, Вэй увидел хороший знак.

Еще до того как Вэй Цзюньхун принял решение приехать в Сычуань, он созвонился с Тан Гуанем и сказал своему однокурснику, сыну высокопоставленных родителей:

— Старина Тан, мне нужно в Сычуань по личному делу, можешь мне помочь?

— Вэй Цзюньхун, ну ты и хрен! Столько лет прошло после окончания института, а ты мне звонишь только по делу! Что случилось?

— Приеду в Чэнду — расскажу.

Приехав в Чэнду, Вэй Цзюньхун прямо в аэропорту увидел встречавшего его Тан Гуаня. Сев в его машину, Вэй Цзюньхун сказал:

— Я приехал разузнать про одного человека, крайне важного для меня, чье прошлое мне неизвестно.

— Ну, ты и хрен! Это что ж это за человек, чье прошлое неизвестно, но который так важен? Давай, выкладывай!

— Ее зовут Лун Мин, она моя девушка. Она из тех, в кого влюбляешься с первого взгляда и на которых сразу же хочешь жениться. Но сейчас она потеряла память — произошел несчастный случай. Это случилось до того, как я узнал о ее прошлом. Я знаю только, что она из Сычуани, вероятно, из района гор Хуаин.

Тан Гуань посмотрел на влюбленного Вэй Цзюньхуна и развернул машину, направив ее в уезд Линьшуй.

Прибыв на место, Вэй Цзюньхун первым делом попытался найти информацию о Лун Мин в системе контроля за прописками в полицейском управлении уезда Линьшуй. В системе нашлось восемь человек по имени Лун Мин. Если и были нужного пола, то не совпадали внешне или по возрасту. В общем, это были не те люди. Значит, имя Лун Мин было ненастоящим, и до того, как она взяла себе это имя, ее звали по-другому.

Тан Гуань, Вэй Цзюньхун и офицер по фамилии Мао из местного полицейского управления направились в среднюю школу уезда Линьшуй. Под предлогом проведения расследования они хотели проверить всех, кто учился тут с 2004 по 2006 год или кто в это время окончил школу. Ученицу звали Лун Мин, но, возможно, имя изменено. Вэй Цзюньхун показал фотографию из удостоверения личности Лун Мин и остальные ее фото — университетское фото с Мэн Цзиньни периода учебы и то фото, которое он снял тайком.

Заместитель директора школы Хуан Фэйюэ взглянула на эти три фотографии и, не задумываясь, сказала:

— Она училась в сто четвертой группе, но ее звали не Лун Мин, а Лэй Янь.

Душа Вэй Цзюньхуна вздрогнула.

— Вы уверены?

Замдиректора Хуан Фэйюэ ответила:

— Уверена. До того, как я стала замдиректора, я преподавала язык и литературу как раз в сто четвертой группе, Лэй Янь произвела на меня глубокое впечатление.

— Что за глубокое впечатление? — спросил Тан Гуань.

Хуан Фэйюэ приняла строгий вид ответственной учительницы и начала рассказывать про то впечатление, которое на нее произвела ее ученица:

— Лэй Янь училась в старших классах в группе сто четыре, она была красивой девушкой. Это была не та красота, которая создается красивой одеждой, а естественная красота, как у цветка лотоса в чистой воде. Она была не только хороша собой, но еще и прилежно училась, была трудолюбивой. В их группе она стала лучшей по успеваемости. Если бы у них в семье не произошло неприятное событие, она точно смогла бы поступить в ведущий вуз страны, и не только поступить, но и учиться в нем. В последнем семестре последнего года обучения на финишной прямой перед государственными экзаменами отец Лэй Янь покончил с собой. Он был руководителем небольшой фирмы-подрядчика. Большой подрядчик задолжал денег ему, а он — рабочим. Так как отец Лэй Янь был человеком честным и действовавшим по справедливости, он продал дом, чтобы расплатиться с рабочими, но денег все равно не хватило — двухсот тысяч юаней. Тогда он выбросился из окна, своим самоубийством принеся извинения за то, что не смог выплатить все полностью. После его смерти у Лэй Янь настали трудные времена. Это сильно повлияло на ее учебу, успеваемость стремительно поползла вниз. По результатам экзамена она могла поступить лишь в вуз второго уровня, если я не ошибаюсь, это был Педагогический институт Чэнду. Но она не стала учиться, я думаю, из-за финансового положения, ведь у нее еще был младший брат в предпоследнем классе. Он тоже учился у нас в школе, его звали Лэй Бо. Он потом поступил в медицинский институт при Сычуаньском университете, сейчас уже окончил. Я слышала, что он работает в больнице Хуаси. В тот год Лэй Янь, чтобы поддержать брата и помочь ему поступить и учиться в институте, сама отказалась от мысли учиться дальше и пошла работать. Говорят, она уехала в Гуандун[65]. Точно знаю, что она работала в Дунгуане. Много было разговоров о ее жизни в Дунгуане, но так как я лично своими глазами не видела, то и права пересказывать не имею. Мой рассказ на этом закончен. Да, задам один вопрос: какое преступление совершила Лэй Янь?

На ее вопрос никто не ответил, трое полицейских лишь поблагодарили ее и ушли.

Офицер Мао уже пробил адрес ее прописки: уезд Линьшуй, деревня Хуаиншань, улица Хуаин, дом 51, — и теперь они направлялись туда.

Дом 51 по улице Хуаин представлял собой трехэтажное здание. Начальник местного полицейского управления привел сюда офицера Мао, Тан Гуаня и Вэй Цзюньхуна. Он рассказал, что именно этот дом отец Лэй Янь продал за триста тысяч юаней, а потом, спустя пару лет, Лэй Янь выкупила его обратно уже за пятьсот тысяч. Сейчас здесь живет мать Лэй Янь.

Четверо полицейских — один в форме, остальные в штатском — встретились с ней под предлогом переписи населения. Седовласая, с застывшим взглядом, она неподвижно сидела на старом стуле, словно высохшее дерево. Над ее местом висела фотография погибшего мужа — отца Лэй Янь. Он улыбался и выглядел смелым и открытым человеком.

Офицер Мао спросил:

— А где ваша дочь?

— Умерла.

— А сын?

— Еще жив.

Вэй Цзюньхун не дал офицеру продолжить расспросы, он пожал руку матери Лэй Янь и пожелал здоровья.

Он молчал всю дорогу из деревни Хуаиншань в Линьшуй. Когда они прибыли на место и отпустили офицера Мао, Вэй Цзюньхун, обращаясь к Тан Гуаню, произнес только одну фразу:

— Отвези меня в аэропорт.

По дороге в аэропорт говорил лишь Тан Гуань:

— Вэй Цзюньхун, я не буду тебя называть «хреном». Я думал, что раз мы четыре года не виделись, то надо бы вместе отобедать, но если ты отказываешься, то и деньги мне сэкономишь… Эх ты, гуансиец, что ж ты так влюбился-то, а? В девушку из нашей Сычуани. Я так скажу: мне поначалу показалось, что она замечательная, стоит того, чтобы так любить, а сейчас не вижу, в чем ее прелесть! Она не потеряла память, а обманывает тебя, так ведь? И ты чувствуешь, что она тебя обманывает, потому и приехал разузнать о ней, верно? Сейчас ты уже знаешь, что зовут ее не Лун Мин, а Лэй Янь. После смерти отца ради семьи, ради младшего брата она не стала учиться в университете, а поехала на заработки в Гуандун, в Дунгуань. Ты ведь сейчас собираешься туда, в Дунгуань в Гуандуне, ведь так? Я прошу тебя: не надо! Что это за место? Девушка… Красивая девушка поехала туда на заработки, заработала огромные деньги, смогла выкупить за пятьсот тысяч дом, который продавали за триста, да еще и брату учебу оплатила, чем же она занималась там? Что это были за деньги? Идиот и тот догадается. А ты собираешься в Дунгуань продолжать расследование — что там расследовать? Расследовать, в каком именно ночном клубе она пела или обслуживала гостей? Это еще было бы просто и для тебя не так обидно. Я боюсь, что ты будешь ранен и унижен еще сильнее. Ты хочешь расследовать, какой начальник ее содержал? Или любовницей какого чиновника она была? Если тебе еще недостаточно больно и стыдно, то давай, продолжай свое расследование, я не буду тебя останавливать. Я даже поеду быстрее, вот, скорость сто сорок!..

Как ни ругал и ни пытался однокурсник его отговорить, Вэй Цзюньхун молчал. Он стиснул зубы и зажмурил глаза, сдерживая слезы, будто готовую прыснуть кровь.

Прибыв в аэропорт «Шуанлю»[66], Вэй Цзюньхун торопливо вышел из машины и пошел покупать билет. Когда же он его купил и вернулся к машине, чтобы поблагодарить однокурсника, тот уже уехал.

При выезде из аэропорта Тан Гуань внезапно спохватился. Он припарковал машину и достал телефон. Все цифры в сводках фондового рынка были ярко-зеленые, все выбранные им акции сильно упали, и сделки по ним были приостановлены. Тан Гуань не сдержался и вскричал:

— …вот же хрень! Прям как мой однокурсник: ругаешь-ругаешь, а все без толку!

Однажды вечером поздней осенью 2007 года на третий день после того, как Лэй Янь переехала из «Шуйчанлю» в «Цзюгун», она приняла у себя клиента, который обожал ее и щедро платил.

Фамилия этого клиента была Линь, он был начальником из Фуцзяни. Позднее он рассказал, что его полное имя — Линь Вэйвэнь и что его бизнес охватывает все, что угодно, кроме наркотиков и оружия.

До перехода в «Цзюгун» Лэй Янь проработала год в ночном клубе «Шуйчанлю». В этот год она не то чтобы плохо работала или была непочтительна, и клиенты на нее не жаловались — на самом деле они всегда положительно отзывались о ней, были довольны и ее внешностью, и качеством услуг. Ее положение в «Шуйчанлю» было уже достаточно высоким, так почему же она все-таки решила уйти оттуда?

Лэй Янь казалось, что она слишком занята. Стоило только выйти на работу, как у нее всегда появлялись клиенты. Как минимум один, как максимум три. Она подписала контракт с ночным клубом, внесла залог, и кроме трех дней, положенных во время месячных, она не могла не ходить на работу. А стоило прийти, так ее сразу загружали по полной, а ей хотелось иметь больше свободного времени. За год с лишним, работая в «Шуйчанлю», а до этого в «Хуанду Ихао», она уже заработала восемьсот тысяч юаней. До ее цели — миллиона — оставалось совсем чуть-чуть. Если судить по скорости зарабатывания денег в «Шуйчанлю», то ей требовалось всего полгода, и цель будет достигнута. Но свободного времени совсем не было, некогда было читать и учиться, а она приняла решение в следующем году снова сдавать государственные экзамены.

Об этом ее решении не знал никто, даже своей лучшей подруге она об этом не рассказала. Почему? Потому что боялась, что над ней будут смеяться. Сейчас студентки одна за другой становятся проститутками, а тут проститутка решила поступить в институт и стать студенткой?! То, что проститутка решила поступить в вуз, само по себе дело положительное, но если о нем рассказать, то оно вызовет насмешки. Если собака кусает человека — это обычное дело, а вот если человек укусит собаку, то это уже целое событие! Лэй Янь не хотела становиться событием, она уже испытывала и сладость этого, и муки, и наносимый вред.

Это были два важных события.

Первое — когда она в 2006 году, поступив в институт, отказалась от учебы в нем ради того, чтобы смог учиться ее брат, который должен был окончить школу через год. В уезде Линьшуй это наделало много шума. Когда про ее историю узнали люди, они были тронуты. Но это давило на ее брата. К счастью, брат Лэй Бо смог превратить это давление в движущую силу, и в этом году, как раз шесть дней назад, Лэй Янь узнала, что он поступил в Медицинский институт при Сычуаньском университете. Это была действительно радостная весть. Лэй Янь, которая в этот момент работала проституткой, плакала от радости. Значит, подумала она, теперь моя очередь поступать в институт. В тот день, когда она узнала, что брат поступил в университет, Лэй Янь сразу же приняла решение сдавать на следующий год государственные экзамены.

Другое событие произошло в прошлом году, когда Лэй Янь, работавшая в тот момент в «Хуанду Ихао», обслужила одного клиента по фамилии Дэн, который был из сычуаньского уезда Линьшуй. Лэй Янь, естественно, обрадовалась и, сказав: «Мы земляки!» — оставила ему свое имя и телефон. Клиент по фамилии Дэн вернулся и дал ее контакты другому мужчине, который, приехав в Дунгуань, также стал ее клиентом. А потом новость о том, что она стала проституткой, быстро распространилась по уезду Линьшуй. Этот страшный слух достиг ушей ее матери и, возможно, брата. Когда новость бурлила, мать попала в больницу, а брат перестал писать и звонить ей. Все это — тот вред, который причинили эти слухи, эта новость. И хотя она уже уволилась из «Хуанду Ихао», сменила номер телефона, чтобы люди из Линьшуй ее не нашли, ее репутация в родном уезде была полностью разрушена, пути назад больше не было. Неизвестно, сколько пришлось вынести ее матери и брату. Насколько они ненавидят ее? С тех пор она больше не упоминала Линьшуй и не ездила домой.

Лэй Янь усвоила урок. Свое решение поступать в университет она держала в тайне, никому о нем не говорила. Но нужно было работать, и работы было слишком много, совсем не оставалось свободного времени заниматься. Что же делать?

От нескольких новых девушек она слышала, что в клубе «Цзюгун» дела идут плохо, поэтому они оттуда перевелись в «Шуйчанлю». Для Лэй Янь, которой требовалось свободное время, это была прекрасная новость. Она мгновенно сориентировалась, отказалась от залога в пятьдесят тысяч юаней, уволилась из «Шуйчанлю» и перешла в «Цзюгун».

Естественно, владелец «Цзюгуна» был рад ее появлению. «Шуйчанлю» всегда был конкурентом его клуба и обходил его во всем — и по обороту, и по популярности. А Лэй Янь пришла из «Шуйчанлю», где она была самой популярной девушкой. То, что она сама, по собственной воле перешла к нему, владелец «Цзюгуна» рассматривал как перебежку известного генерала из лагеря противника в его лагерь, он чувствовал, что добился успеха. Он не выставил Лэй Янь никаких дополнительных условий, не подписывал контракт, не потребовал деньги на одежду, она не должна была вносить залог, не должна была соблюдать неписаные правила клуба и сразу была назначена ведущей сотрудницей.

В первый день Лэй Янь приняла только одного клиента и больше никого не обслуживала, коммерческий директор не стал принуждать ее, так как у него имелось устное распоряжение самого хозяина заведения.

На второй день повторилось то же самое.

Со второго дня работы в «Цзюгуне» Лэй Янь начала готовиться к госэкзаменам.

Она приняла одного клиента, потом больше не заводила часы, чтобы отсчитывать следующий сеанс. Переодевшись и смыв макияж, она вернулась в арендованную квартиру.

Старый, но еще бодрый хозяин квартиры увидел, что время еще раннее, а она уже дома. Это было нетипично, поэтому он решил поинтересоваться и проявить заботу, ведь, может, она из-за чего-то переживает. Он постучал в дверь Лэй Янь. Девушка ее открыла и очень обрадовалась, увидев, что это хозяин квартиры.

— Дядюшка Хуан! А я как раз собиралась вас искать!

Дядюшка Хуан, словно евнух при знатной особе, скромно и почтительно кивнул, слегка поклонившись:

— Говори, Сяо Янь.

— У вас ведь есть внук? Он сейчас готовится поступать в университет?

Дядюшка Хуан взволнованно спросил:

— Да. А что с ним? Он досаждает тебе?

Лэй Янь подняла книжку, которую держала в руках.

— Нет. Я тут подумала, можно мне вместе с вашим внуком повторять и готовиться к поступлению? Или если будет что-то непонятное, могу я к нему обратиться за советом?

Дядюшка Хуан был обескуражен. Он взглянул на книгу в руках у Лэй Янь — «Учебник по математике для Единого государственного экзамена». Тут он впал в ступор.

— Ты тоже собираешься поступать в университет?

Лэй Янь доверяла хозяину квартиры дядюшке Хуану, поэтому кивнула:

— Я уже два года не прикасалась к учебникам, сегодня первый раз взяла в руки, некоторые задания уже не помню, как делать.

— А ты… больше не работаешь?

— Работаю! Но теперь не нужно, как раньше, возвращаться так поздно.

— Ну, тогда разве ты не заработаешь намного меньше?

— Не волнуйтесь, дядюшка Хуан, я не буду меньше платить за аренду.

— Да этого я не боюсь. У тебя денег столько, что весь этот дом можешь купить, я так думаю. — Взгляд хозяина квартиры уперся в грудь Лэй Янь. — Я хочу сказать, что с твоей внешностью и такой фигурой жалко не продолжать зарабатывать деньги.

Лэй Янь рассмеялась:

— Какая польза от большого количества денег? Главное — заработать определенную сумму, и хватит. Вот у вас, дядюшка Хуан, много денег, столько, что и за всю жизнь не истратить. Все равно оставите их внуку, ведь так?

— Да, я сейчас понял — есть деньги, значит, надо развлекаться. — Он внезапно протянул руку и дотронулся до груди Лэй Янь. Но то ли грудь у нее была слишком большая, то ли он был нерешителен, но стоило ей легонько ударить его по руке, как она сразу опустилась.

Дядюшка Хуан все-таки не сдался и снова поднял руку:

— Я могу подумать над тем, чтобы позволить тебе заниматься с моим внуком. — Он протянул руки к груди Лэй Янь. — Я заплачу как положено.

Лэй Янь решительно оттолкнула руки домовладельца:

— Завтра же съеду, не буду у вас снимать комнату!

Дядюшка Хуан тут же начал просить прощения:

— Не надо, не надо! Ты приносишь мне богатство! Ты популярна, если съедешь, то остальные девушки тоже уедут. Не переезжай, не надо! То, что я сейчас сделал… Ну, представь, что это игра в волейбол, и удар по руке во время броска в корзину — это нарушение правил.

— То, что я тебя ударила по руке, — это нарушение правил?

— Нет! Это я нарушил правила, — сказал дядюшка Хуан и ударил себя по лицу.

Глядя, как он наказывает самого себя, Лэй Янь сжалилась над ним:

— Ладно, не съеду.

Дядюшка Хуан был владельцем третьей по счету квартиры, где она жила.

Два прежних домовладельца вели себя точно так же — приставали к ней. Но как только дело касалось их коренных интересов — неуплаты аренды, — они сразу же становились добрыми и вежливыми. Разница была в следующем: у обоих бывших домовладельцев были жены, и отношение к таким съемщикам жилья, как Лэй Янь, у них было двоякое: с одной стороны, они пускали их, а с другой — принимали меры предосторожности, иными словами, деньги они брали, но девушек презирали. Именно по этой причине Лэй Янь съезжала оттуда. Но у третьего домовладельца жена уже умерла, дочь вела торговлю в другом городе, а жил он с внуком и внучкой. По сравнению с предыдущими домовладельцами дядюшка Хуан был намного более сердечным по отношению к девушкам, по крайней мере Лэй Янь чувствовала даже некоторое его уважение к себе. И проституткам нужно уважение. Лэй Янь нуждалась в нем, потому что готовилась начать жизнь заново. Она будет сдавать экзамены в следующем году, поступит в институт — это и будет новая жизнь.

На третий день Лэй Янь опять вышла на работу. Сидя в стеклянной комнате в ожидании, когда клиент выберет ее, она читала учебник.

Появился начальник Линь.

Бизнесмен из Фуцзяни Линь Вэйвэнь был завсегдатаем клуба «Цзюгун» потому, что дружил с владельцем заведения, который тоже был родом из Фуцзяни. Этот клуб был вовсе не самым популярным среди ночных увеселительных заведений в Дунгуане, и девушки были не лучше других. Линь Вэйвэнь приходил сюда, чтобы, с одной стороны, поддержать бизнес друга, а с другой стороны, он считал девушек, работавших тут, более честными и надежными. «Цзюгун» отличался от других высококлассных клубов, которые переодевали своих девушек в старлеток или актрис второго уровня или даже поощряли их гримироваться и превращаться в популярных кинозвезд, чтобы таким образом получить огромную прибыль. Он спал с такими «актрисами» и «кинозвездами». Когда тщеславие было удовлетворено, а девушки показывали свое истинное лицо, Линь Вэйвэнь чувствовал глубокое разочарование. Это чувство было сродни тому, что испытывал бы евнух, который прибыл во дворец, чтобы вместе с императором наслаждаться жизнью, а в итоге его же и оскопили. В «Цзюгуне» было не так. Маркетинговая политика владельца заключалась в том, чтобы избавиться от наносного и вернуться к природному состоянию, показать естественный вид, ни в коем случае не обманывать клиента. Все посетители, приходившие в «Цзюгун», возможно, считали, что это заведение низкого уровня, не слишком уважаемое, но по меньшей мере у них никогда не было ощущения, что их обманули. Повидавший несчетное количество богатых и знатных людей Линь Вэйвэнь уже больше не стремился удовлетворить свое тщеславие, ему хотелось лишь хорошенько расслабиться.

Ему не требовалось сопровождение и рекомендации хозяина заведения, он сам подошел к стеклянной комнате. В ней на ступеньках сидели примерно тридцать девушек, одежду они выбирали сами, но у всех на поясе были однотипные номера. Хотя они и сидели в стеклянной комнате, но видеть того, кто смотрел на них снаружи, они не могли. Только снаружи можно было увидеть, что происходит внутри. Пока не было клиентов, девушки сидели как попало, в расслабленных позах, болтали с соседками или играли на мобильном телефоне. И только когда коммерческий директор стучал по стеклу, подавая сигнал, они садились ровно, «надевали» улыбки на лица, ожидая, когда их выберут.

Линь Вэйвэнь заметил, что среди высоко поднявших голову и выпятивших грудь девушек одна читает книгу, опустив голову, — она была целиком поглощена этой книгой, которая, словно магнит, притягивала ее взгляд. Если бы это было притворство, то девушка услышала бы, как коммерческий директор стучит по стеклу. Линь Вэйвэнь понял, что она не притворяется. Хотя он прочитал не так уж много книг, но умел считать деньги и знал, что если человек беден, то, получив какую-то сумму денег, он будет считать и пересчитывать каждую банкноту. С книгами, он полагал, то же самое: человек, у которого недостаточно знаний, но который стремится восполнить этот недостаток, будет так же самозабвенно погружаться в чтение. Эта девушка сейчас забыла обо всем, она действительно читала. Книга лежала у нее на коленях, она придерживала ее рукой. Она то смотрела на страницу, то прикрывала глаза, словно наизусть запоминая прочитанное. Ее красивое лицо было сосредоточено, она казалась воспитанной и скромной. Так как девушка чуть наклонилась вперед, номера на поясе видно не было.

Линь Вэйвэнь сказал коммерческому директору:

— Я хочу вон ту, которая читает.

В роскошной спальне Линь Вэйвэнь ждал, когда придет девушка, читавшая книгу. Она пришла, вела себя с достоинством — высокая, изящная. Сейчас он разглядел ее номер — «9». Сверток в ее руке был большой и тяжелый — наверняка та самая книга, а может быть, и другая.

— Здравствуйте, господин! — машинально поздоровалась она, и ему показалось, что прозвучала эта дежурная фраза сердечно и приветливо.

— Как тебя зовут? — тоже задал привычный вопрос Линь Вэйвэнь.

— Лэй Янь. Лэй — как в имени героя Лэй Фэна[68], а Янь — как «ласточка».

— Это твое настоящее имя? Или псевдоним? — Линь Вэйвэнь считал, что девушки часто называют себя вымышленными именами.

— Как вам кажется, хорошо звучит это имя?

— Не очень. Немного простовато. — Ему действительно казалось, что это имя слишком походило на то, как себя обычно называют девушки. Если их не звали Сяо Фан, то звали Сяо Ли, и сразу было понятно, что имя ненастоящее.

— А вы все еще думаете, что оно вымышленное.

— Лэй Янь, а ты откуда? — Он, кажется, поверил, что имя настоящее.

Она не ответила на вопрос прямо, а задала встречный:

— Господин начальник, а вы откуда родом?

— Я из Фуцзяни, моя фамилия Линь, — ответил Линь Вэйвэнь.

— Я из провинции Сычуань, уезд Линьшуй, — только тогда осмелилась ответить Лэй Янь.

— Сычуань славится красавицами, вот уж правда! — от всего сердца произнес Линь Вэйвэнь.

— Начальник Линь, что бы вы хотели?

— Естественно, весь комплект услуг, — ответил он, у него не было причин не заказывать весь комплект услуг в отношении понравившейся ему девушки.

Лэй Янь позвонила по телефону и попросила принести кусочки льда, теплую воду, эфирные масла и, конечно же, самое необходимое — презервативы. Когда все это принесли в комнату, она опять позвонила по телефону для начала отсчета времени.

Линь Вэйвэнь начал официально получать полный пакет услуг. Сначала он помылся, затем они приняли ванну вдвоем. После ванны — массаж, а после массажа они начали заниматься различным видами секса: «Лед и огонь», «Небо и земля», «Птица и зверь». Во всех этих действиях и позах не было ничего нового. И для Лэй Янь, и для Линь Вэйвэня это все уже было привычным, шаблонным, не было никаких особых необычных ощущений. Лэй Янь закончила обслуживание, а Линь Вэйвэнь хорошенько расслабился.

Необычным было то, что после того, как Лэй Янь обслужила, а Линь Вэйвень получил удовлетворение, он спросил, лежа с сигаретой на кровати и глядя на собиравшуюся Лэй Янь:

— Что за книга у тебя в пакете?

Лэй Янь опешила, уставившись на закрытый пакет.

Линь Вэйвэнь продолжил:

— Когда я стоял у стеклянной комнаты, то видел, что ты читала книгу.

— А, — вспомнила Лэй Янь. — Скука, я просто так читала.

— Я видел, что ты была полностью погружена в нее. Что это за книга?

— Очень трудная для понимания.

— Что ж ты так ею одержима?

— Я не одержима, разве это называется одержимостью? Она меня вводит в ступор, у меня от нее голова кругом идет.

— Так что за книга-то?

Лэй Янь развернула сверток и достала книги — три толстенных тома. Она вынула один из них:

— Вот книга, которую вы видели, когда я читала.

Линь Вэйвэнь прочитал название — «Учебник по китайскому языку и литературе для Единого государственного экзамена». Затем он взглянул на две другие книги, это были «Учебник по математике для Единого государственного экзамена» и «Учебник английского языка для Единого государственного экзамена». Он изумился:

— А зачем ты читаешь такие книги?

— А я и не хочу, но нельзя не читать, я вынуждена их читать.

— Кто тебя заставляет?

— Никто, я сама себя заставляю.

— Ты хочешь… поступить в университет? — спросил Линь Вэйвэнь, он, кажется, наконец понял.

— Хочу. Но не знаю, смогу ли сдать экзамены. Учебники уже два года как забросила.

Линь Вэйвэнь сел, двумя руками обхватил Лэй Янь за талию и посмотрел на нее снизу вверх, словно преклоняясь перед ней и как будто поверив в искренность ее слов и поступков.

Лэй Янь, стоявшая рядом, наклонила голову. Ее взгляд был направлен вниз, она не смотрела в глаза Линю, лишь скользнула по его лицу и уставилась в пол.

— Я не смогу сдать. Просто думаю пока. Просто попробую.

— Если ты так и будешь… хм… и работать, и учиться, то точно не сдашь.

— Ничего не поделать. Я хочу поступить в университет, но и денег еще заработать тоже хочу. Вдруг, когда я поступлю, понадобятся деньги? К тому же я еще должна помочь брату учиться.

Линь Вэйвэнь помолчал и произнес:

— Давай сделаем так: я возьму тебя на содержание, найду место, где ты сможешь спокойно учиться. Как тебе?

— Вы шутите.

— Я серьезно. Начиная с этого дня, я буду содержать тебя — вплоть до того месяца, когда ты поступишь в университет. Каждый месяц буду платить тебе тридцать тысяч юаней, хорошо?

— Вам же это невыгодно, — сказала Лэй Янь. Скрытый смысл ее слов заключался в том, что мужчины любят все свежее. И даже проститутка, если он еще с ней не спал, кажется ему чем-то свежим и незнакомым. За тридцать тысяч в месяц переспать с тридцатью новыми женщинами или тридцать раз с одной — совершенно разные ощущения. Ее покупали, но это было всего лишь на ночь. А сейчас — не на месяц, а даже больше, чем на полгода, и она подумала, что этот лысый мужчина, сделавший такое предложение, глуп. Она погладила его лысую голову, словно несозревшую тыкву.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — произнес Линь Вэйвэнь. — Но ты не похожа на других. У тебя есть мечта, есть цель. Содержать женщину, прекрасную и внешне, и внутренне, и при том всего лишь за двести с лишним тысяч — оно того стоит. Так ты согласна?

Лэй Янь размышляла лишь полминуты:

— Я согласна.

Тем же вечером Лэй Янь ушла с Линь Вэйвэнем. Она провела ночь в его номере в отеле. Той ночью они разработали договор о финансовом обеспечении.

Словно получивший награду, но серьезно раненый охотничий пес, Вэй Цзюньхун вернулся в Гуанси. Он всю ночь ехал в такси в Цзинлинь.

Добравшись до Цзинлиня, Вэй не сразу вышел из машины; мрачно и обессиленно сидел он на заднем сиденье, будто на нем висели стокилограммовые оковы.

Водитель такси посмотрел, что клиент медлит, денег не платит и сидит без движения, решил, что тот уснул. Тогда он включил лампу в машине и обернулся: глаза пассажира были широко открыты и налиты кровью, как у разъяренного леопарда. Водитель еще раз оглядел пустынную улицу и поспешно вскинул руки, показывая свою слабость:

— Брат, давай договоримся, цену можно и обсудить. Смотри, на табло — шестьсот шестьдесят семь юаней, можешь дать только шестьсот, остаток не возьму, хорошо?

Вэй Цзюньхун сказал:

— Пожалуйста, поехали дальше на юг.

— На юг? Куда именно?

— В уезд Налян.

Водитель сверился с навигатором и произнес:

— Ого, это же на границе с Вьетнамом!

— Да.

— Не поеду, слишком далеко.

— Я заплачу по счетчику, не надо делать скидки.

— Все равно не поеду, берите другое такси. Я спать хочу, так что это ради вашей и моей безопасности.

Вэй Цзюньхун достал свое удостоверение полицейского:

— Безопасность я вам гарантирую.

Водитель внимательно осмотрел удостоверение со всех сторон и спросил:

— А чего же вы раньше-то не сказали, что полицейский?

— Я боялся, что вы денег не возьмете.

— Да я вас не только в уезд Налян, я вас во Вьетнам, даже в сам Ханой отвезу! — рассмеялся водитель.

И такси помчалось по направлению к уезду Налян, словно конь, увидевший вдали оазис. Следуя указаниям клиента, оно приехало прямиком в начальную школу, располагавшуюся у подножия горы.

Ворота школы были по-прежнему закрыты, ведь летние каникулы все еще продолжались, да к тому же была ночь. Тихая и погруженная в темноту школа напоминала мрачное кладбище. Водитель такси и в самом деле принял школу за кладбище, он решил, что полицейский приехал навестить могилу. Получив тысячу юаней, он вернул одну сотню Вэй Цзюньхуну и робко произнес:

— Пусть это будут деньги на возжигание благовоний. Дальше вы сами, я ждать не буду.

И тут же ускользнул.

Вэй Цзюньхун ухватился за железную решетку, прижавшись к ней лицом; время от времени он бился головой о решетку, словно проигравшийся картежник, который вернулся домой и не осмеливается войти, стыдясь смотреть домашним в глаза. А может, он походил на монаха, который покинул родной дом, следуя буддийским заветам, но не избавился от человеческих страстей и теперь стоит у ворот монастыря и вспоминает мирские радости. Вэй Цзюньхун и сам не понимал, почему он, нигде не останавливаясь, примчался сюда, почему с таким нетерпением стремился увидеть ту, о которой уже знал абсолютно все? Он не думал, какую сторону примет, когда встретит эту женщину, у которой тело и душа были словно расколоты пополам. Следует ли ему перелезть через стену или лучше позвать Лун Мин?

Эта летняя ночь была особенно душной, без малейшего ветерка. Зной окутал школу, словно решетку пароварки. Гора за ее спиной напоминала кучу сгоревших дотла деревьев и трав, а дикие звери и птицы, как будто обожженные, в агонии выли в горах.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда на территории школы показался лучик света. Он бегал из стороны в сторону, словно нерешительно осматривая все вокруг, и постепенно приближался к воротам.

Фонарик в руках Лун Мин внезапно высветил человеческую фигуру у ворот и тут же упал на землю.

— Кто здесь? — в панике крикнула Лун Мин.

— Это я, Вэй Цзюньхун!

Лун Мин подняла фонарик и снова посветила на человека у ворот. Луч света, перемещаясь снизу вверх, становился все ярче и ярче, а затем выхватил из темноты лицо Вэй Цзюньхуна.

В тот же миг Лун Мин осела на землю от внезапно охватившей ее слабости. Силы ее покинули. Так лишается сил томившаяся в ожидании абсолютно здоровая девушка при виде внезапно вернувшегося возлюбленного.

Вэй Цзюньхун поспешно отошел назад, сбросил со спины сумку, стремительно бросился вперед и перемахнул через ворота.

Он обнял сидевшую на земле Лун Мин. После девяти дней отсутствия, увидев эту женщину — страдающую и слабую, добрую и честную, прошлое которой — то, что она была проституткой, он не мог принять, — Вэй Цзюньхун не смог проявить характер. Обида, которой была полна его душа, превратилась в любовь, он гладил ее волосы, целовал ее лицо, лоб, глаза, мочки ушей. Он звал ее по имени и даже обращался к бодхисаттве: о, сила небес, о, сила земли, пусть бодхисаттва благословит Лун Мин!

И действительно, после объятий, поцелуев и молитв Вэй Цзюньхуна Лун Мин ожила. Она открыла глаза в объятиях желанного мужчины, ее сухие губы, словно утратив контроль, задрожали, как крылья бабочки на морозе.

С ее губ, наконец, сорвались слова:

— Где ты был все эти девять дней?

— Я… ездил на задание с нашим замначальника, секретное задание, поэтому… Но в первый же день я послал тебе эсэмэску, а ты не ответила.

— Я удалила ее, не читая.

— Почему?!

— Потому что я думала, что смогу… Смогу не думать о тебе.

— А потом? — На самом деле он уже знал, что она скажет дальше, но делал вид, что не понимает.

— Но я не смогла не думать о тебе, — сказала Лун Мин. — И потом я все ждала от тебя сообщения, но ты больше не писал.

— А почему ты сама мне не позвонила и не написала?

— Ты больше мне не звонил и не писал, значит, больше не обращал на меня внимания, полностью порвал со мной и не беспокоился обо мне, я для тебя стала просто чужим человеком. — Лун Мин села, пытаясь избавиться от объятий Вэй Цзюньхуна. — Если бы я тебе писала или звонила, это могло бы досадить тебе и расстроить.

Вэй Цзюньхун снова крепко прижал ее к себе:

— Прости, я был неправ. Но, вернувшись в Цзинлинь из командировки, я сразу примчался к тебе, даже домой не зашел. — Он кивнул в сторону ворот: — Вон, моя сумка там лежит.

Лун Мин крепко прижалась к груди Вэй Цзюньхуна, словно хотела таким образом остановить набегающие слезы. Она зубами вцепилась в край его рубашки на груди, чтобы не разрыдаться, подняла руки и обняла Вэй Цзюньхуна. Они слились в крепком объятии, словно два дерева, которые переплелись ветвями.

— Пойдем, — сказал Вэй Цзюньхун, — пойдем в дом.

Лун Мин потерлась лицом о его грудь.

— Я не пойду, не хочу уходить.

— Ну, хорошо, хорошо. Посидим здесь, посмотрим на звезды, на луну. — С этими словами Вэй Цзюньхун поднял голову и обнаружил, что ни звезд, ни луны на небе нет. — О, звезды и луна уже спят. Вот-вот рассветет!

— Я хочу в горы, — внезапно сказала Лун Мин.

Этим утром гора Тяньдэншань была потревожена парой поднявшихся на нее молодых влюбленных. До этого она спала глубоким сном, звери и птицы, летающие и поющие тут, не могли ее разбудить, потому что она к ним уже привыкла. Казалось, что гора существует не для них, не для пустивших корни в ее тело деревьев и колючих кустарников, и не для не всех еще найденных мин — ко всему этому она оставалась равнодушной. Эта гора как будто была одухотворенной или имела человеческую природу, за сотни и тысячи лет она по-настоящему показывала себя только поднимавшимся сюда и навещавшим ее людям.

И правда, сегодня Тяньдэншань ожила из-за пары молодых людей, она преобразилась, засверкав новыми красками, шаги молодых людей будто почесывали ей спину, разбудили ее, и она откинула свой покров из тумана. Проход в огромный грот в скале напоминал глаз. Внезапно поднялся ветер, трава зашевелилась, словно гора вздохнула. Мужчина и женщина без устали шли, взявшись за руки, и словно постоянно почесывали гору, которая радостно смеялась вместе с птицами и зверями. Все травинки стряхивали с себя росу, а цветы начали раньше срока раскрывать свои бутоны.

Дорог, ведущих на гору, было множество. В основном они были протоптаны пасущимися коровами и овцами. Но чем дальше в гору, тем меньше становилось дорог. С северного склона на вершину вела лишь одна тропа.

Сейчас по этой единственной тропинке поднимались бодрый и энергичный Вэй Цзюньхун и проворная, словно ласточка, Лун Мин. Они были до краев наполнены страстью и стойко шли все выше и выше, как машина с большим запасом лошадиных сил или движимый ярким огнем воздушный шар. Крутой и извилистый путь напоминал лозу, обвившуюся вокруг дерева. Они передвигались по ней, как обезьянки, охотящиеся на свежие плоды в кроне дерева. Эти две близких друг другу обезьянки шли наперегонки, но при этом заботясь друг о друге. Когда стало жарко, тот, кто вспотел меньше, утирал пот со лба того, кто вспотел больше. Когда хотелось пить, больше всего страдавший от жажды Вэй Цзюньхун первым поил Лун Мин водой горного источника из широкого листа. Им было жарко, они хотели только пить, но не чувствовали ни голода, ни усталости. Их бодрое настроение, чувства и страстное желание словно помогали им утолять голод и противостоять усталости.

Наконец Вэй Цзюньхун и Лун Мин поднялись на самую вершину. Вершина, поднявшаяся на высоту более тысячи метров над уровнем моря, оказалась ровным плато и была просторной, мягкой и зеленой, как рисовое поле с молодыми побегами на нем. Бабочки и стрекозы порхали над ним, словно снежинки. Залитое солнечным светом, плато походило на сверкающее императорское ложе. Вэй Цзюньхун и Лун Мин и правда улеглись на него как на кровать. Сначала они смотрели на небо, а потом обратили взоры друг на друга. Два раскинувших руки и ноги человека напоминали иероглиф «большой»[73] и одновременно иероглиф «двойное счастье»[74], потому что держались за руки. Это была чудесная и удивительная гора, вершина внезапно оказалась ровной, как кровать, которую в состоянии создать лишь духи или божества.

— Я слышала, говорят, что вершина стала такой ровной из-за взрыва бомбы. В то время… — произнесла Лун Мин.

— Я понял, — прервал ее Вэй Цзюньхун. — Вот оно как, оказывается. Я вспомнил, как отец рассказывал, как артиллерийский огонь сровнял вершину. Но я не думал, что и с этой горой произошло то же самое. — Он сел, затем встал и сделал несколько шагов вперед, глядя на юг. — Значит, рядом Вьетнам.

— К северу от этой горы — Китай, к югу — Вьетнам. — Лун Мин тоже поднялась и подошла к Вэй Цзюньхуну. — Это как у Джомолунгмы — на северном склоне находится китайский Тибет, на южном — Непал.

Вэй Цзюньхун посмотрел на нее.

— Ты разве не впервые поднялась сюда?

— Я прихожу сюда почти каждую неделю.

— Почему?

— Я знала, что ты спросишь.

— Почему?

— Не знаю. Я просто люблю сюда приходить. С того момента, как я обнаружила это место, эта равнина, эта степь соблазняют меня, словно ароматный кусок торта. И притягивают меня как магнит. Да, притягивают меня.

— И меня. Тут действительно очень красиво, ни на что не похоже, обворожительно и чарующе. — Вэй Цзюньхун посмотрел на Лун Мин. — А как ты нашла это место?

— Здесь есть тропинка! Все дороги в гору обрываются где-то на полпути, осталась лишь одна тропка наверх. Я по ней и пошла в надежде дойти до конца. А конец оказался тут. Это конец пути и конец горы.

— Почему эта гора называется Тяньдэншань?

Лун Мин покачала головой:

— Я бы тоже хотела это узнать. Такое трогательное название. Я сначала поднялась на эту гору из-за этого на звания. Почему она называется Тяньдэншань[75]? Это гора, которая ждет неба, или гора, которую ждет небо? Это небо ждет гору? Или гора ждет небо? Не важно, кто кого ждет, главное — почему они ждут? Я хотела сама узнать ответ, найти его. — Она разочарованно смотрела то на небо, то на гору. — Но и до сих пор я не до конца понимаю. Я спрашивала местных, но и они как-то невнятно объясняют. Они знают лишь, что гора испокон веков называется Тяньдэншань, это название дошло до наших дней, передаваясь из поколения в поколение.

— Это как название моего родного края. Почему он называется Шанлин[76], я не знаю.

— Но есть кое-что, в чем я совершенно уверена: я влюбилась в эту гору и завишу от нее.

— Почему?

— Только тогда, когда я поднимаюсь сюда и ложусь на этом лугу, я могу заснуть. — Лун Мин обвела руками вокруг себя. — Я могу спать в любом уголке этого луга, даже на краю утеса. И к тому же мне снятся исключительно хорошие сны.

— Настолько чудесно?

— Да.

Придерживая Лун Мин за плечи, Вэй Цзюньхун сказал:

— Тогда ложись, покажи мне, как ты спишь.

— Сегодня рядом ты, наверное, не смогу заснуть.

— А ты попробуй. — С этими словами Вэй Цзюньхун притянул к себе слабо упирающуюся Лун Мин. Сам он тоже сел и уложил ее голову себе на колени, как на подушку:

— Спи!

Лун Мин поудобнее устроилась на коленях Вэй Цзюньхуна и закрыла глаза:

— Я действительно много дней не могла заснуть, — пробормотала она. — Я хотела прийти сюда поспать, но не было сил.

— Ну, сегодня силы у тебя есть.

— Вэй Цзюньхун.

— А?

— Ты правда… не звонил и не писал сообщения не из-за того, что не думал обо мне?

— Если бы я не думал о тебе, то, вернувшись из командировки, не примчался бы первым делом к тебе.

— Я действительно подумала, что ты меня больше не любишь.

— Ну, только если ты опять меня прогонишь.

— Я такая гадкая?

— Нет.

— Я очень боялась в эти дни. Правда боялась.

— Ты одна охраняла школу, я бы и сам испугался.

— Я боялась не этого.

— Ты боялась, что я больше не захочу встретиться с тобой?

— Цзюньхун.

— Что?

— Прости меня.

— За что?

— Если ты еще хочешь, если не презираешь меня, будь со мной, переспи со мной.

— Что ты говоришь?

— Представь, что я плохая, что я — это просто тело. Ну, как мужчина хочет женщину. Если не гнушаешься грязи, возьми меня!

— А ты разве грязная?

— Грязная, очень грязная. У меня было грязное прошлое, прошлое, которое не отмыть дочиста. Раньше я отказывалась спать с тобой, потому что чувствовала себя грязной, я боялась запачкать тебя, и уж тем более я недостойна твоего целомудрия.

— А сейчас не боишься?

— А сейчас не боюсь.

— Почему?

— Сама не знаю. После встречи с тобой сегодня я внезапно перестала бояться. Больше ничего не боюсь. Я готова рискнуть.

— И даже готова по собственной инициативе подарить мне… тело, которое считаешь грязным?

В этот момент Лун Мин открыла глаза и посмотрела на Вэй Цзюньхуна:

— А ты разве сейчас все еще считаешь меня чистой девушкой? Приличной и порядочной?

Вэй Цзюньхун молчал, уклоняясь от прямого ответа. Сложные чувства отразились на его лице, словно тени на неровной поверхности гонга.

— Когда мы были на полпути сюда, ты ходил за водой для меня и оставил мне свою куртку, я увидела в ее кармане билет на поезд и посадочный талон, — произнесла Лун Мин. — И не важно, специально ты это сделал или нет.

— И что это доказывает? К тебе это не имеет отношения.

— Ты на поезде ездил в уезд Пинси в Фуцзяни, так?

— Ездил.

— Пинси — место моего рождения по документам, — Лун Мин села. — Что ты там делал? Зачем ты туда ездил? Разве не для того, чтобы проверить достоверность моих документов и содержащейся в них информации?

— Мы ездили узнавать о Линь Вэйвэне, а не о тебе.

— А потом ты поехал в уезд Даянь, верно?

— Я ездил туда, чтобы навестить свою тетю.

— Но в уезде Даянь живет моя однокурсница, с которой у меня были самые лучшие отношения, ее зовут Мэн Цзиньни. Ты наверняка с ней встречался, так?

— Случайно встретил.

— И что она тебе обо мне рассказала?

— Что ты — ее благодетельница, она говорила лишь слова благодарности.

— А потом, когда ты проезжал Наньнин, наверное, заехал и в мой институт — Педагогический институт Юнчжоу. И встречался с моими преподавателями, чтобы провести расследование о моей жизни там, верно?

— Чтобы понять тебя, а не провести расследование. Если честно, я сначала съездил в институт, а потом уже в Даянь.

— А после уезда Даянь ты отправился в Сычуань, в Гуандун и побывал в Дунгуане, так?

— Не надо меня допрашивать! Я не преступник! — Вэй Цзюньхун стремительно поднялся, было заметно, что он рассержен. — Если кто и должен расследовать, так это я; если кто и должен допрашивать, так это я должен допрашивать тебя! Я же ни о чем тебя не спрашивал, а ты начала допрашивать меня! Где это видано?!

Лун Мин подняла голову:

— Ну, тогда допроси меня! Ты же приехал сразу ко мне не потому, что скучал, а чтобы допросить меня, ведь так? Ты специально ничего не спрашивал, хотел, чтобы я сама тебе призналась, да? Хорошо, я сама тебе во всем признаюсь. — Она встала на колени. — Мое имя фальшивое, меня зовут не Лун Мин, мое настоящее имя — Лэй Янь. И место моего рождения тоже неверное, я родилась в провинции Сычуань в уезде Линьшуй, а не в Пинси в Фуцзяни. До того как поступить в институт, я в Гуандуне в городе Дунгуань…

— Не говори! — Вэй Цзюньхун махнул рукой, прервав ее. Он обеими руками обхватил голову, словно она была гранатой, которая вот-вот разорвется. — Я все знаю, не продолжай!

— Я расскажу. Ты знаешь свою версию, я расскажу свою. Когда полицейский ловит преступника, ему же еще нужно признание, чтобы тот во всем сознался.

— Я не говорил, что ты преступница! — продолжал кричать Вэй Цзюньхун. — Не продолжай, а то я сойду с ума! Ты понимаешь? Если бы я считал тебя преступницей, разве примчался бы я тайком к тебе, сгорая от беспокойства? До того как я влюбился в тебя, полюбил тебя, я думал, что ты подозреваемая в убийстве. И я тогда ошибался! Потом я влюбился в тебя, полюбил тебя, и после того, как я узнал твое трагическое прошлое и несчастную судьбу, я почувствовал, что все так же люблю тебя, именно поэтому примчался сюда, ты понимаешь это?

Лун Мин не стала ему перечить, ее словно придавило напором Вэй Цзюньхуна.

— Возможно, ты и считаешь, что виновата, что ты грязная, — преследовал Вэй Цзюньхун разгромленного противника, — но я так не считаю. Я считаю виновными тех, кто тебя столкнул в эту огненную яму, а грязным — наше общество, корыстное и распущенное! Лун Мин, раз я люблю тебя, я принимаю тебя всю целиком. Правда. Я принимаю тебя. Целиком и полностью.

Лун Мин бросилась во вновь открытые для нее объятья Вэй Цзюньхуна:

— Зови меня Лэй Янь, хорошо? Это мое настоящее имя.

— Нет, — ответил Вэй Цзюньхун, — нынешнее имя Лун Мин — настоящее, я буду звать тебя Лун Мин.

Руки Лун Мин, зажатые между их телами, словно тоже растрогались, ее проворные пальцы гладили мужскую грудь, на которой росли толстые и густые волосы, как кустарник на горе. От этих волос исходил опьяняюще-резкий, свежий запах. Мягкие пальцы без стеснения зарывались в этот кустарник, передавая душевную боль Вэя в сердце Лун Мин.

— Что касается Линь Вэйвэня и наших с ним отношений, — произнесла Лун Мин, — возможно, есть то, чего ты не знаешь. И я не собираюсь продолжать скрывать это от тебя. Мне кажется, лучше тебе все рассказать — четко и без утайки.

— Давай сначала сядем. — Вэй Цзюньхун притянул Лун Мин, и они сели рядом. К платью Лун Мин пристала сухая трава, он рукой отряхнул ее, а потом еще и погладил растрепавшиеся волосы девушки.

Лун Мин сосредоточенно смотрела вдаль. Ее взгляд постепенно перемещался, пока она не сконцентрировалась на собственных ногах. Она сидела, обхватив двумя руками колени, как выкопанный из-под земли кувшин, содержимое которого крайне важно, но которое стыдно показывать людям. И если его открыть, то это навлечет беду и на открывающего, и на того, кто стал этому свидетелем.

— Если рассказ опять заставит тебя испытывать боль, то тогда не говори, — сказал Вэй Цзюньхун, глядя прямо перед собой. — Я примерно догадываюсь, что Линь Вэйвэнь нарушил ваш договор и нашел тебя, начал угрожать тебе и шантажировать, использовать твоих несовершеннолетних учеников для продажи наркотиков, верно?

— Да, и не только это, — покачала головой Лун Мин. Она неосознанно еще сильнее сжала колени, ее глаза сами собой закрылись. Умерший, но все еще преследующий ее Линь Вэйвэнь моментально возник в ее мыслях, — он держал в руках красный цветок, словно окровавленное сердце зверя, заставляя ее проглотить его.

Вэй Цзюньхун пристально смотрел на страдающую от воспоминаний Лун Мин. Он мог лишь воображать, какие картины и подробности всплывали у нее в голове, мог представлять расчетливость и подлость Линь Вэйвэня, мог прочувствовать сопротивление и тщетную борьбу Лун Мин.

Он поставил себя на ее место, представил себя вместо нее, он принял все, что произошло с ней. Он тоже закрыл глаза, полный скорби и возмущения. Потом встрепенулся и с отвагой в голосе сказал:

— Ну, Линь Вэйвэнь, давай!

10 сентября 2013 года начальная школа Наляна накинула на себя праздничный наряд. Повсюду были развешаны гроздья разноцветных флагов. Полоски плакатов соединяли северную и южную части школы, а на обшарпанные стены были наклеены рисунки. На грязной спортплощадке постелили сено. В обычно вонючем туалете рассыпали более тонны извести. Учителя аккуратно оделись, а ученики должны были надеть ботинки, и только после этого их пускали гулять или на территорию школы.

Директор школы Нун Ляньцзюй, которому оставалось два месяца до шестидесятилетия, с раннего утра уже бегал по территории школы, словно верный старый пес. Для него в этом году День учителя отличался от предыдущих празднований. Это не только был его последний День учителя в качестве директора, но, самое важное, сегодня в школу должны были наведаться уездные руководители с начальниками. Когда он вчера получил уведомление об этом, сразу же мобилизовал всю школу, чтобы организовать встречу. Более трехсот учителей и учеников изо всех сил трудились день и ночь, и встреча была в целом готова.

А сейчас директора Нуна беспокоила культурная программа, подготовленная для встречи начальства, поскольку это было важнейшим делом в таких встречах. Отвечала за программу учительница Лун Мин. Она единственная в начальной школе Наляна, кто мог организовать культурную программу: Лун Мин была прекрасна внешне, замечательно пела и танцевала и могла бы в одиночку отыграть всю программу, и никому не надоело бы смотреть. В этом году на новогоднем вечере Лун Мин должна была исполнить два номера, но после оваций всех собравшихся она исполнила еще один, и еще один, пока не раздался бой часов, возвещающий приход нового года. Но сегодняшняя программа отличалась тем, что отдел образования потребовал, чтобы все учителя и ученики приняли участие. Если бы было больше времени, то для Лун Мин и это не представило бы сложности. Проблема в том, что оставался всего лишь один день. Могла ли Лун Мин организовать такую культурную программу хорошего уровня, в которой примет участие вся школа?

Оштукатуренный дом с черепичной крышей, служивший одновременно столовой и актовым залом, постоянно притягивал к себе директора Нуна. Каждые двадцать минут или раз в полчаса он наведывался туда и наблюдал за репетицией. Иногда он заходил внутрь, не только подбадривая, но и оказывая давление на участников выступления. Но, по большей части, он стоял снаружи и смотрел через окно, чтобы не беспокоить и не отвлекать. Для репетирующих режиссер Лун Мин была самым главным начальником и абсолютным авторитетом. Хотя директор Нун и доверял ей, но не мог перестать беспокоиться, потому что время выступления неумолимо приближалось.

И вот спустя час прибыли руководители и начальники. После прибытия они сначала прошли по школе, на это ушло десять минут. А после докладов и указаний, которые заняли бы еще полчаса, они должны будут посмотреть культурную программу, репетиция которой все еще шла полным ходом, а Лун Мин все еще руководила ею. Она отдавала приказы, которые казались директору Нуну криком. Она отбивала ритм, который звучал как аплодисменты и подбадривание. Она показывала разные движения, и директор Нун решил, что она сама будет выступать.

Ему пришлось позвать Лун Мин:

— Учительница Лун, я вам благодарен! Но есть два момента, про которые хочу напомнить. Первое — это время. Руководители и начальники вот-вот придут. У вас самое большее — полтора часа до выступления. Пожалуйста, следите за временем! Второе — именно широкое участие учеников и учителей было требованием отдела образования и ими установлено. А я тут посмотрел, — вы вроде как сами собираетесь выступать слишком много. В другое время, при других обстоятельствах, конечно же, чем больше, тем лучше. Но сегодня в нынешней ситуации это не соответствует требованиям. Посмотрите, нельзя ли как-то сократить?

Лун Мин ответила, вытирая пот бумажной салфеткой:

— Товарищ директор, программа будет готова к нужному времени, не волнуйтесь. Кроме того, я сегодня буду представлять лишь один номер, это много? А, я поняла, вы только что видели, как я показывала много разных движений, и подумали, что это все я буду играть? Нет, это я объясняла коллегам и ребятам, а не репетировала свое выступление. Мой номер не нужно репетировать, он всего лишь один. Не беспокойтесь, товарищ директор.

Директор выслушал ее и поспешно сказал:

— Раз вы говорите не волноваться, значит, я и не буду волноваться.

Затем он вошел в актовый зал, взял чашку, из которой она обычно пила, и подал ее как раз входившей Лун Мин со словами:

— Пожалуйста, выпейте воды.

Лун Мин пила, глядя вслед удаляющемуся директору Нуну, и тепло улыбнулась, словно видела перед собой своего отца. Ее отец, из-за того, что не мог выплатить деньги рабочим и все тянул с оплатой, совершил глупость — покончил с собой, так как не мог сдержать слово и потому что был слишком ответственным. Этот директор школы тоже, как и ее отец, был подрядчиком, ценящим честность выше всего. Ему ставили задачи в вышестоящих инстанциях, и, если бы он не смог их выполнить, то, несомненно, даже после смерти не успокоился бы. Она приложила столько сил для организации и режиссуры этого выступления не столько для того, чтобы угодить руководителям и начальникам, получить от них помощь и материальную поддержку, а чтобы успокоить этого пожилого директора, не дать ему уйти на пенсию с сожалением. За этот год с лишним, как она приехала в школу в уезде Налян, он постоянно ее поддерживал. Он берег и опекал ее, как отец. По сравнению с отцовской любовью, крепкой как гора, любые руководители и начальники были всего лишь как проплывающие по небу облака, не стоящие и внимания.

Но Лун Мин и представить не могла, что среди прибывших с визитом начальников и руководителей окажется Линь Вэйвэнь.

Стоило Лун Мин скользнуть взглядом по сидевшему в центре первого ряда толстяку, как она сразу же его узнала.

В тот момент Лун Мин за кулисами командовала учениками и учителями, ожидавшими своего выхода. Более сотни участников беспорядочно толпились в узком пространстве за сценой, создавая толчею, и большая их часть была вытеснена за боковую дверь. Лун Мин властно собрала их и расставила по порядку. И только тогда полностью готовая Лун Мин улучила свободную минуту, чтобы посмотреть на зрителей. Она отодвинула уголок занавеса и скользнула взглядом по залу. Народ толпился на двухстах квадратных метрах так плотно, что и вода не просочилась бы. И только передние ряды были свободны — там сидели двенадцать-тринадцать человек, наверняка те самые руководители и начальники. Директор Нун сидел с левого края, и было очевидно, что все те, кто сидел справа от него и до конца ряда, это начальники выше него по рангу, например, справа рядом с ним сидел начальник уезда. Она скользнула взглядом дальше к середине ряда — все незнакомые люди. Еще дальше — тоже незнакомые. Чем ближе к центру, тем выше рангом были начальники и тем толще. То есть Лун Мин не узнала никого рангом выше начальника уезда, но когда по инерции посмотрела в центр, ее взгляд, словно резко затормозившая машина, заскользил к самой середине ряда.

Она увидела полного мужчину. Среди остальных, склонных к полноте начальников, он был самым толстым. Но это было не важно, главное, что он кого-то ей напоминал. Почему такое знакомое лицо? Похож на Линь Вэйвэня! Сердце Лун Мин ухнуло, словно рядом со свистом пролетела вражеская пуля, напугавшая, но все же пронесшаяся мимо. Всего лишь похож, ведь как Линь Вэйвэнь оказался бы здесь? Он же говорил, что ведет бизнес в Фуцзяни, Юньнани и Гуанчжоу, но не в Гуанси. Но даже если бы он и приехал в Гуанси, то вряд ли посетил бы этот приграничный уезд. Что такого есть в этом уезде? К тому же Линь Вэйвэнь не был таким толстым, этот мужчина толще него.

И когда она уже собиралась отвести взгляд от этого так похожего на Линь Вэйвэня мужчины, он вдруг сделал одно движение — пригладил волосы, которые, словно шапка, начали двигаться от его действий, как бывает только с париками! А Линь Вэйвэнь действительно носил парик. Его фасон — прямой пробор — был точно такой же, как у этого мужчины!

Это и правда был Линь Вэйвэнь!

В голове Лун Мин словно произошло землетрясение, как будто заслонившее небо цунами раскололо землю под ногами. «Надо бежать, но как это сделать? И можно ли убежать? Сейчас только я увидела его, но он еще меня не заметил. Но раз он появился здесь, значит он точно знает, что я тут, поэтому и приехал. Как тут бежать, тут и спрятаться-то невозможно», — пронеслось в мыслях у Лун Мин.

Подошло время выступления.

У Лун Мин не было возможности и времени раздумывать, прятаться или нет от Линь Вэйвэня, к тому же его появление не было чем-то ужасным, он всего лишь нарушил их договор, и все. «Наверняка он скучал по мне, захотел посмотреть, как у меня дела. Он приехал помочь, если дела плохи», — думала она.

Лун Мин дала указание начать представление.

Примерно сотня учеников и учителей один за другим поднимались на сцену, представляя выполненную по самым высоким в истории школы Наляна стандартам культурную программу, потому что среди зрителей были чиновники еще влиятельнее, чем начальник уезда, и еще неизвестно какие важные персоны. Несомненно, они все приехали не просто так, их внимание к школе и объем материальной помощи зависел от успеха выступления, порадует ли оно их. Когда участники только начинали репетировать, директор школы сделал на этом акцент. И тогда ученики и учителя, желавшие добиться успеха и отличиться, старательно приступили к репетициям, а сейчас целиком и полностью включились в представление. Они играли ради славы и ради выгоды. А жажда славы и выгоды зачастую дает высокий результат. Вы посмотрите: выступающие на сцене учителя и ученики, пели ли они или декламировали, делали это четко, мелодично и с душой. А потом взгляните на танцоров, их движения и жесты слабые и неуверенные, но их простые и открытые лица излучали искренний энтузиазм. А затем посмотрите на совместное выступление, где дети и взрослые перемешались, словно вода с молоком, где взрослые были ласковы, как коровы, облизывающие телят, это была гармоничная и радостная сцена.

Выход Лун Мин подтолкнул представление к его пику.

Она представляла танец Ян Липин[77] «Душа павлина».

Она медленно появилась под нежную музыку. Ее яркая длинная юбка следовала за движениями ее тела, напоминая павлина в лесу, прекрасного, изящного павлина! Смотрите, как она перемещается, как танцует! Ее тонкая талия красиво изгибалась, проворные пальцы привычно шевелились. Она мягко переставляла легкие ноги и как будто летела. Ее сияющие черные глаза, как глубины родника, передавали зрителям ее чувства…

Она и ее команда покорили всех присутствующих в зале!

Сидевшие в передних рядах руководители и начальники один за другим вставали, аплодировали, а потом поднялись на сцену, чтобы пожать руки всем артистам.

Линь Вэйвэнь подошел к Лун Мин, но притворился, что не узнал ее. В его глазах не было той теплоты, с которой встречают хорошего знакомого или друга. Он ничего не говорил и уж тем более не называл ее по имени. Лишь кивнул ей и пожал руку. Но когда он пожимал ей руку, то тихонько провел пальцем по ее ладони, словно поставил печать на документе, подтверждая, что между ними когда-то была тесная связь.

Внезапно Лун Мин поняла, что Линь Вэйвэнь приехал не для того, чтобы встретиться с ней. Он не хотел, чтобы кто-то знал, что они знакомы, не хотел вмешиваться в ее жизнь. Он действительно прибыл, чтобы проявить уважение к учителям, подчеркнуть важность образования и оказать материальную помощь.

И в самом деле, во время последовавших за тем приветственных речей руководителей и начальников Линь Вэйвэнь объявил, что дарит одиннадцати педагогам школы «Айфон-4» в качестве подарка на День учителя, всем тремстам ученикам — по паре обуви, а также жертвует на нужды школы сто тысяч юаней.

И учителя, и школьники из начальной школы Наляна ликовали и со слезами восторга на глазах пошли провожать гостей. Сгрудившись вокруг этих влиятельных людей, они проводили их до ворот, словно не в силах были расстаться со своими благодетелями.

От начала и до конца Лун Мин и Линь Вэйвэнь не сказали друг другу ни слова, даже взглядом не обменялись. Лун Мин неожиданно почувствовала себя несколько потерянной, даже расстроилась. Раз уж приехал, раз все равно встретились, с какой стати делать вид, что не узнал? Как будто они чужие друг другу люди?

Пока Лун Мин пребывала в подавленном состоянии, директору Нуну позвонили и пригласили ее пообедать в столовой уездного правительства. Лун Мин сдержанно ответила:

— Я не пойду.

— Начальник назвал ваше имя, поэтому вы обязательно должны пойти! — сказал директор.

— Что за начальник, который?

— Начальник уезда Фан.

— Начальник уезда не знает меня, и я с ним не знакома.

— Только что во время выступления он сидел прямо в центре первого ряда рядом с начальником Линем. Он посмотрел представление, оно ему показалось очень даже неплохим, особенно хороша была та учительница, которая танцевала павлина. Он спросил, как вас зовут, я ответил — учительница Лун Мин. Он еще спросил, кто организовал и срежиссировал программу. Я снова ответил — тоже учительница Лун Мин. Тогда он произнес: «А эта ваша учительница довольно-таки талантливая. Пригласите ее на обед с начальником Линем». И я сразу позвонил вам.

— Товарищ директор, все-таки я не пойду.

— Учительница Лун, я умоляю вас. Мне скоро на пенсию, нельзя свести на нет все достигнутые успехи. Окажите мне честь, ладно? Чтобы я закончил так же хорошо, как и начинал. Они приступят к обеду, только когда вы придете, езжайте скорее!

Лун Мин помолчала пару секунд.

— Хорошо.

Через пятнадцать минут Лун Мин на велосипеде приехала к зданию уездного правительства. Директор Нун ожидал ее у ворот и волнуясь, словно увидев спасителя, помог по ставить велосипед, а потом повел Лун Мин в столовую.

Когда она вошла, директор подвел ее к начальнику уезда, а тот повел напрямую к главному столу и усадил на заранее приготовленное для нее место.

Лун Мин обнаружила, что ее место располагается как раз между начальником уезда и Линь Вэйвэнем. Начальник — слева, Линь — справа. Выходило, что она сидит на самом главном месте! В столовой располагались два стола, никто еще не приступил к еде, все ждали главную герои ню. Внезапно Лун Мин показалось, что дело неладно, и она поспешно встала, чтобы уйти. Но начальник уезда схватил ее за руку и усадил обратно:

— Сегодня — День учителя. Вы — народный учитель, поэтому вы должны сидеть на главном месте! — Начальник оглядел сидевших вокруг гостей. — Так или нет?

Все громко ответили:

— Верно!

Тогда начальник уезда представил Лун Мин присутствующих за их столом и начал с Линь Вэйвэня:

— Учительница Лун, справа от вас — начальник Линь, председатель правления Линь Вэйвэнь!

Лун Мин повернула голову:

— Здравствуйте, начальник Линь!

— Здравствуйте! Мы сегодня пожимали друг другу руки! — кивнул тот в ответ.

Лун Мин сделала вид, будто вспомнила:

— Да, точно.

«Раз он прикидывается, я тоже буду прикидываться. Посмотрим, что он задумал», — подумала она.

Начальник уезда представлял каких-то людей, называл их должности — это все не интересовало Лун Мин, она просто механически кивала и без конца здоровалась.

Банкет, наконец, начался. Начальник уезда взял в руку бокал и поднялся:

— За День учителя! За наших уважаемых народных учителей! До дна!

Все выпили, начальник уезда снова поднялся:

— А этот бокал я поднимаю за начальника Линя, всеми силами поддерживающего образование и другие сферы деятельности в нашем уезде Цзинлинь! До дна!

Все снова выпили до дна, и начался этап, на котором все поднимают тосты уже один на один и в честь друг друга. Начальник Фан первым делом поднял тост за Лун Мин:

— Учительница-красавица, я пью за вас!

Лун Мин остолбенела, а затем поспешно схватила бокал:

— Разве можно? Это я должна пить за вас, начальник Фан!

Она поднялась, развернулась к нему лицом, почтительно чокнулась с ним бокалами и выпила до дна.

Затем начальник уезда подошел к Линь Вэйвэню и поднял бокал за него. После этого он вернулся на свое место и больше его не покидал.

Остальные гости, словно дождавшись такой возможности, наперебой подходили к ним, выпивали тост за начальника уезда, затем — за Лун Мин, а потом — за Линь Вэйвэня.

Начальник уезда, Лун Мин и Линь Вэйвэнь, несомненно, были главными персонами за праздничным столом. Один из них обладал властью, другая — красотой, третий — деньгами, словно тройка бегущих в ногу лошадей, нагруженных людским страхом, фантазиями и надеждами.

После хождений все, наконец, успокоилось. У Лун Мин и Линь Вэйвэня снова появился шанс прикидываться и продолжать играть.

Линь Вэйвэнь спросил:

— Учительница Лун, а вы откуда родом?

— Из Фуцзяни.

— Что? Откуда? — прикинулся изумленным Линь Вэйвэнь.

— Из Фуцзяни.

— И я из Фуцзяни, — громко произнес Линь. — Так мы — земляки, вот кто бы мог подумать!

Линь Вэйвэнь говорил так громко, что начальник уезда не мог не услышать. Он подошел к Линю и Лун Мин:

— О, встретишь земляка — слез из глаз река! — Он достал две салфетки и протянул им. — Вот, берите!

Естественно, ни у Лун Мин, ни у Линь Вэйвэня не было слез. Лун Мин этой салфеткой вытерла рот, чтобы скрыть появившиеся от смеха ямочки на щеках, а Линь Вэйвэнь действительно вытер глаза салфеткой, подыграв начальнику уезда. Он произнес:

— Начальник Фан, учительница Лун — моя землячка, вы должны как следует заботиться о ней!

— Конечно, конечно! Я позабочусь о вашей землячке, а вы, в свою очередь, — о моей родине, о строительстве и развитии уезда Цзинлинь!

— Я все имущество перевез и вложил в уезд Цзинлинь, разве же это не забота?

— Можно подняться еще выше! — Начальник Фан снова взял бокал. — Давайте выпьем за вас, земляков! Спасибо вам, жители Фуцзяни, за ваш вклад, сделанный для народа Гуанси!

Лун Мин и Линь Вэйвэнь поддержали его тост и выпили ответный бокал за начальника уезда. Не видевшиеся пять лет Сторона А и Сторона Б вновь были вместе, снова знакомились и узнавали друг друга.

— Учительница Лун, землячка моя, как вы попали в Гуанси?

— Я училась в местном университете.

— О, а как вы приехали в Цзинлинь?

— Ну, а как вы, начальник Линь, приехали в Цзинлинь? — вопросом на вопрос ответила Лун Мин.

Линь Вэйвэнь рассмеялся:

— Молодец, отличный контрвопрос! Цзинлинь — прекрасное место, здесь прекрасные пейзажи и замечательные талантливые люди.

Начальник уезда вклинился в их разговор:

— В прошлом из-за близости границы и напряженной обстановки после войны с Вьетнамом мы не осмеливались заниматься строительством. Сейчас отношения с Вьетнамом не такие напряженные, к тому же мы больше не боимся с ними воевать. Чем лучше развивается строительство в наших приграничных уездах, тем безопаснее становится Китай. Поэтому, начальник Линь, сейчас — самый удобный момент и прекрасная возможность для инвестирования в строительство Цзинлиня! Вы нужны нам, мы рады пригласить такого энергичного, обладающего реальной силой предпринимателя в наш уезд для финансирования строительства, это будет выгодно обеим сторонам!

— А мне нужна ваша поддержка, товарищ начальник уезда!

— Обязательно поддержим! Если будут какие-то трудности или проблемы, мы непременно поможем вам решить их или преодолеть, сделаем все, что в наших силах!

И они начали обсуждать государственные дела и ситуацию в уезде через голову красивой женщины.

Лун Мин, зажатая между начальником уезда и Линь Вэйвэнем, почувствовала, что мешает торгово-государственной беседе. Сначала она вжалась в спинку стула, чтобы не быть помехой на линии их взглядов, потом поняла, что так не пойдет, потому что ее большую грудь было невозможно втянуть, поэтому она просто встала со своего места.

Начальник уезда, увидев, что она пересаживается, ухватил ее за руку:

— Не уходите, учительница Лун!

— О, дело в том, что я, сидя между вами, мешаю вашей беседе. Я хотела пересесть, чтобы вы могли сесть поближе, так вам будет удобнее.

— Мы уже закончили. Садитесь обратно.

Лун Мин вернулась на свое место, как ягненок в свой загон или как цветок, воткнутый в вазу с водой.

Банкет по случаю дня Учителя продолжался с полудня всю вторую половину дня и завершился на радостной ноте.

Во дворе уездного правительства прощались раскрасневшиеся люди: те, кто возвращался обратно в уезд, и те, кто оставался.

Уже садясь в машину, Линь Вэйвэнь словно внезапно что-то вспомнил и подошел к Лун Мин:

— Землячка, у меня все еще нет вашего номера телефона. Дадите мне его? — Он достал мобильный телефон. — Скажите ваш номер, а я перезвоню.

— Один, три, один, пять, пять, пять, один… три, три… Меня зовут Лун Мин. Иероглиф Лун — как в названии блюда «Лун Ху Фэн»[78], а Мин — как в слове «имя-мин», только с ключом «трава» наверху[79].

Линь Вэйвэнь забил ее номер в телефон и тут же перезвонил. Он поднес телефон к уху, глядя на сумочку в руках Лун Мин:

— Звонок прошел, но почему-то не слышен звонок у вас.

— Мой телефон стоит на режиме вибрации.

— Хорошо, я тогда потом напишу эсэмэс, чтобы подтвердить.

Лун Мин помахала рукой всем тем, кто принес в ее школу душевное тепло и материальные блага, а также проводила человека, который смущал и беспокоил лично ее — этого двуликого, лицемерного мужчину, растолстевшего, но по-прежнему носящего парик. Зачем же он все-таки появился в Цзинлине и в уезде Налян?

Лун Мин вернулась в общежитие при школе. Она устало бросила сумку на кровать, но взгляд ее был прикован к ней. Лун Мин достала мобильный телефон и увидела, что у нее есть один пропущенный звонок и одно непрочитанное сообщение.

Эта эсэмэска, словно змея, качалась перед глазами. Подняв свою треугольную голову, она выкинула фиолетово-черное жало, дразня и провоцируя ее.

Первое, что замначальника управления Хуан Инъу спросил, увидев Вэй Цзюньхуна, было:

— Ты вчера вернулся?

— Да.

— Ездил в Налян? — уточнил замначальника, глядя на бледное лицо подчиненного.

— Да.

Хуан Инъу взглянул на часы: стрелка указывала на пять. Затем он взглянул на заходящее солнце.

— Такое впечатление, будто уже прошло три года. Хотя нет. Когда мы с тобой ездили в Фуцзянь? Семь дней назад, будем считать, что семь дней. Есть такая поговорка: «Не виделись один день, а словно прошло три года», семь умножить на три, получается двадцать один, то есть мы как будто не виделись двадцать один год! Судя по тому, что ты совершенно не в духе, напоминаешь выжимки от лекарственного отвара, наверное, распутничал там без меры? — Посмеиваясь, он похлопал Вэй Цзюньхуна по спине. — Давай сначала иди и отдохни, а потом придешь и доложишь. Полагаю, что нет ничего такого, о чем стоит срочно докладывать.

— Я должен… должен доложить сейчас. Немедленно, — ответил Вэй Цзюньхун.

Глядя на его строгое лицо, Хуан Инъу сдержал улыбку.

— Давай сядем, и ты все расскажешь.

Они сели за стол друг напротив друга. Вэй Цзюньхун потянулся в карман за сигаретами, достал полупустую пачку, вытащил одну сигарету и сунул в рот. Затем дрожащими руками вытащил зажигалку, несколько раз нажал на колесико, прежде чем смог зажечь ее.

Хуан Инъу никогда не видел, как Вэй Цзюньхун курит, и только сейчас, глядя на то, как тот втягивает сигаретный дым, понял всю серьезность дела. Он взял пачку, лежавшую перед Вэй Цзюньхуном:

— Покурю вместе с тобой.

Он вытащил сигарету. Вэй Цзюньхун хотел помочь ему прикурить, но замначальника отобрал у него зажигалку со словами:

— Я сам.

Оба неопытных курильщика задымили в закрытом кабинете, периодически кашляя.

Вэй Цзюньхун начал свой рассказ:

— После того как мы с вами ездили в Фуцзянь, чтобы навести справки о Линь Вэйвэне, и после нашего возвращения в Гуанси я, получив ваше одобрение, сам начал проводить расследование в отношении Лун Мин. После нашего расставания в Наньнине я отправился в Педагогический институт города Юнчжоу, где училась Лун Мин. Я нашел преподавателя того института…

Сигареты одна за другой зажигались и тушились во время доклада Вэй Цзюньхуна, больше похожего на рассказ. Они стали свидетелями серьезного душевного волнения и внутренней борьбы рассказчика, его страданий, упадка духа, отчаяния и скорби.

— Сейчас я снова подозреваю, что Линь Вэйвэнь умер не от естественных причин, хотя он и заслуживал смерти, — продолжил Вэй Цзюньхун. — Лун Мин убила его. У нее был вполне очевидный и понятный мотив, который имеет глубокие корни.

Хуан Инъу уставился на него:

— Сначала скажи мне: у тебя сейчас все хорошо с Лун Мин?

Вэй Цзюньхун моргнул:

— Это разные вещи.

— Нет, это одно и то же! — Хуан Инъу двумя пальцами постучал по столу. — Ты подозреваешь человека в убийстве и при этом сходишься с ней, любишь ее. Как тебе это удается?

— Я полицейский, но я еще и мужчина. Я желаю любви, но хочу знать правду.

— Я имею в виду, что ты должен быть осторожен. Крайне осторожен, — подчеркнул Хуан Инъу. — Тебе необходимы неопровержимые доказательства. Потому что дело затрагивает дорогого для тебя человека и других важных лиц! Одних догадок и умозаключений недостаточно. Без доказательств даже не говори об этом, ни в коем случае не говори!

— Вы мой начальник, поэтому я рассказал только вам.

— Хорошо. Раз ты снова думаешь, что Лун Мин — убийца, давай проанализируем. — Хуан Инъу поднял голову и посмотрел на потолок, продолжая барабанить пальцами по столу. — Лун Мин во время последней встречи с Линь Вэйвэнем, воспользовавшись моментом, подсыпала ему лекарство в напиток. Что это было за лекарство — не знаем ни я, ни ты. Допустим, что это было лекарство, вызывающее внезапную кардиогенную смерть. Линь Вэйвэнь выпил напиток, и спустя несколько дней у него случился приступ, и он умер, скоропостижно скончался. — Он кивнул, повернувшись к Вэй Цзюньхуну. — Умно, действительно умно!

— Я предположил то же самое.

— Но! Думал ли ты вот о чем. — Тут лицо Хуан Инъу внезапно застыло. — Откуда взялось это лекарство? Лун Мин — учительница начальных классов, изучала дошкольное воспитание. Откуда она могла знать, какое лекарство вызывает внезапную кардиогенную смерть? У нее такие глубокие познания в фармацевтике и такой высокий коэффициент умственного развития?

— У нее есть младший брат. Он медик.

Хуан Инъу широко раскрыл выпуклые черные глаза, напоминавшие плод лонгана:

— То есть ты хочешь сказать, что они с братом — соучастники?

— Для этого требуется дополнительное расследование и подтверждение. Но такая вероятность существует. А может, и нет.

— В смысле?

— Ее брат изучал медицину. И если они действуют сообща, помогают друг другу, общаются, то такая вероятность существует. Но они давно уже отрезаны друг от друга и не общаются. Поэтому…

— А как ты установил, что они не общаются? — прервал его Хуан Инъу. — Почему не общаются?

— Лун Мин никогда не говорит о своем брате. В альбоме нет его фотографий, и нет фотографий с ним вместе. Когда я ездил в другие места, были свидетельства того, что их отношения испорчены, главным образом, потому что брат не желает ее знать. Например, он не сообщил ей, что поступил в университет. И ее мать не признает, что у нее есть дочь, считает ее умершей.

— А может, брат с сестрой восстановили отношения? — предположил Хуан Инъу. — А не упоминает она о брате, возможно, тоже из-за необходимости хранить тайну. Может, она специально убрала фотографии брата? — Он пытался прояснить ситуацию и при этом словно наводил на мысль Вэй Цзюньхуна. — Может, брат предоставил рецепт и лекарство, а она подмешала его в напиток? А может, он, зная о несчастной судьбе Лун Мин и чтобы спасти ее от опасности, лично, в одиночку совершил это преступление в отношении Линь Вэйвэня, причинившего вред его сестре?

В мозгу Вэй Цзюньхуна словно произошло землетрясение, его мысли потекли в разных направлениях, как водохранилище после взрыва плотины.

— Мне нужно проверить камеры слежения у всех перекрестков уезда Цзинлинь, во всех гостиницах и ресторанах за десять дней до и после убийства Линь Вэйвэня! — сказал он.

Был май месяц, а если точнее — первое мая, Всемирный день труда. Обычно всегда трудившемуся до полного изнеможения врачу Лэй Бо в этот день наконец не надо было работать. Он спал весь день и даже не обедал. Окна в его съемной квартире были наглухо закрыты, не пропуская ни звука.

Примерно в четыре часа дня кто-то постучал в его дверь. Сначала стук был легким, а потом стали стучать все сильнее и быстрее. Нежившемуся в постели Лэй Бо пришлось встать. Он открыл дверь, но за ней никого не было. «Кто это ерундой занимается?» — ворчал Лэй Бо. И тут он вдруг увидел силуэт женщины, быстро спускающейся по лестнице. Он решил, что это и была та, которая стучала в дверь, и помчался за ней с криком:

— Остановитесь!

Женщина остановилась, повернулась и взглянула вверх на Лэй Бо. Несмотря на то что на лестнице было темно, он узнал свою старшую сестру. Сестру, которую не видел девять лет, милую и измученную путешествием. На ней была белая футболка, черные брюки, а на плече висела огромная холщовая сумка — как будто она пришла к нему, нигде не задерживаясь и даже не умывшись.

Он не назвал ее по имени, не произнес ни слова. Сестра смотрела на него и тоже молчала. Она не осмеливалась заговорить.

Лэй Бо молча спустился к ней, подошел, взял сумку с ее плеча, затем повернулся и пошел наверх, а сестра следовала за ним по пятам.

Когда она вошла к нему в комнату, первым делом аккуратно сложила его разбросанные повсюду вещи, собрала банки-ловушки для мух и комаров, кости от мяса, положила их в пластиковый пакет и накрепко завязала его. Затем она открыла окно, чтобы все посторонние запахи выветрились, и впустила свежий воздух. Грязную одежду она отнесла в ванную, собираясь постирать.

Тут брат не выдержал и сказал:

— Не занимайся этим. Выпей сначала воды.

Он передал ей бутылку с водой. Если точнее, она была наполнена водой лишь наполовину, остальное выпил он сам, но это была единственная вода, пригодная для питья.

Она взяла бутылку и, сияя от радости, начала пить. Для нее эти полбутылки воды обладали огромной ценностью, ведь их ей дал брат, девять лет не желавший знать ее. Она села на диван и пила медленно и торжественно, растягивая удовольствие. Она отпивала глоточек, останавливалась, потом снова делала глоток.

— Ты постучалась, почему же сразу не вошла? — спросил брат.

Сестра, опустив голову, теребила в руках кружку.

— Я снизу смотрела на окна твоей квартиры, в них очень долго не было никакого движения, и на улицу ты не выходил. Я забеспокоилась, не заболел ли ты, поэтому побежала наверх и постучала в дверь. Если бы ты не открыл, я бы вызвала врача.

— Я валялся в постели. — Тут он внезапно вспомнил: — А как ты узнала, что я здесь живу?

— Я навела справки. Еще узнала, где ты работаешь. — Она оглядела его квартиру площадью примерно восемьдесят квадратных метров с двумя спальнями и гостиной. — Ты ее купил?

— Снимаю, — ответил брат. — Откуда ты приехала?

— Из Гуанси.

— Как давно ты там живешь?

— Семь лет.

Брат молчал, испытующе глядя на нее.

— Я преподаю в одной начальной школе в Гуанси. А год назад стала ее директором. — Она особенно подчеркнула свою должность, чтобы брат понял, что теперь она добропорядочная гражданка.

— Как ты стала учительницей? — спросил он, имея в виду, что для того, чтобы работать учителем, необходимо иметь определенную квалификацию, как и врачу.

Она именно так и поняла его:

— Я училась в педагогическом институте, поэтому после окончания и пошла работать учительницей.

Брат изумленно уставился на нее:

— В каком институте? Где?

— В Педагогическом институте города Юнчжоу, это в Наньнине, в провинции Гуанси. На следующий год после того, как ты поступил в Медицинский институт Сычуаньского университета, я снова сдала государственные экзамены. Но результаты были не очень. Окончив институт, я осталась работать в Гуанси, в небольшом поселке Налян на границе с Вьетнамом.

— Я никогда не был в Гуанси, — сказал он и замолчал.

Глядя на молчащего брата, сестра произнесла:

— Я увидела, что с тобой все хорошо, ты здоров, я могу быть спокойна. Ты должен заботиться о себе, питаться вовремя, отдыхать. Я пойду.

— Сестра! — позвал он вставшую с места Лун Мин.

Она не двигалась, ведь на самом деле она ждала этих слов.

— Ты давно знаешь, что я тут живу?

— Да.

— А раньше ты приходила?

— Да.

— Сколько раз?

— Когда выдавались выходные.

— Когда ты приезжала, меня не было дома?

— Был.

— А почему ты не заходила?

— Я думала, ты ненавидишь меня. Не хочешь меня знать. — Не успела она договорить, как слезы хлынули из ее глаз. — Когда ты учился в Сычуаньском университете, я ездила украдкой посмотреть на тебя. Где было твое общежитие, где проходили занятия, во что ты одевался, какую обувь носил — я все это знаю.

— А домой ты ездила? — его глаза тоже были полны слез.

— Ездила.

— А почему мама мне не рассказала?

— Потому что я так же на улице, в толпе, украдкой смотрела на нее.

— Сестра! — выкрикнул Лэй Бо, не в силах сдержать свои чувства. Он подошел к сестре и разрыдался.

Она обняла его. Они не обнимались больше девяти лет, которые прошли с их последней встречи. Лишь до того, как ему исполнилось три годика, она каждый день обнимала его.

— Сестра, не уезжай сегодня!

— Хорошо, я не уеду, — слезы радости капали, как дождь после долгой засухи. Словно свежие лепестки цветка, она склонилась к любимому брату.

Через сорок минут, совершенно обновленные, они вышли из дома, поймали машину и отправились в лучший, по мнению Лэй Бо, ресторан города. Там они ели, пили и болтали.

— Сестра, ты вышла замуж? Кто твой муж?

— Нет. Я даже ни с кем не встречалась, какая уж тут свадьба.

— Почему?

— А ты? Встречался с кем-нибудь? — ответила она вопросом на вопрос.

— Один раз, но все разрушилось.

— Почему?

— Она не была такая красивая, как моя сестра, не любила меня так, как сестра, не так…

— У меня девять лет не было возможности любить тебя, мы девять лет не виделись, мне уже скоро тридцать, где ж я красивая-то?

Брат уставился на нее:

— Сестра, пообещай мне как можно скорее найти себе мужа, а мне — зятя. И мы все вместе поедем навестить маму.

— Как можно скорее… Боюсь, это не так легко…

— В Гуанси нет хороших мужчин? Тогда я здесь тебе найду, познакомлю! — Он крепко задумался. — У нас в администрации есть один доктор наук, недавно вернувшийся из Германии, тридцать… пять или шесть лет. Чуть ниже меня ростом. Примерно метр семьдесят пять. По характеру нормальный, не злоупотребляет алкоголем, и я не заметил, чтобы он вел развратный образ жизни.

— Не стоит утруждаться ради меня, лучше возьмись за свою личную жизнь, — сказала сестра. — А я верю, что в Гуанси есть хорошие мужчины, просто они мне еще не встретились.

— В общем, если ты не выйдешь замуж, то и я не женюсь!

— Я не такая, как ты. У меня презренная жизнь и тяжелая судьба, мне многое пришлось пережить. — Она выпила вино. — Я думала, что поступлю в институт, найду приличную работу, буду учительницей и директрисой, и моя судьба изменится, жизнь станет спокойной… — Она махнула рукой. — Ладно, не будем об этом…

Брат смотрел на нее во все глаза:

— Сестра! Ты должна мне рассказать! Обязана рассказать!

— Нет.

— Если не расскажешь, я выпрыгну в окно! — Он резко вскочил и указал на открытое окно.

— Нет!

Брат сел.

— Сестра, я прошу тебя. Скажи, в чем дело? Что случилось? Скажи мне. Я помогу — кто знает, может быть, я смогу помочь.

— Нет, ничего. Со мной все хорошо. Я наговорила лишнего.

Брат сердито отбросил палочки:

— Все, не буду больше есть, едем домой!

В тот вечер сестра осталась на ночь в квартире брата. Они лежали, разделенные стеной, двери в комнаты были открыты, потому что сестра думала, что брат напился, а он то же самое думал о ней, и они проявляли внимательность и заботу друг о друге.

В глубокой ночи раздался плач сестры, разрывающий душу и сердце, и, словно бурный прилив или цунами, накрыл переживающего за нее брата и вынес его в ее комнату.

Он встал перед ней на колени.

— Вставай!

Брат продолжал стоять, не шевелясь.

— Братишка, вставай, говорю.

— Если не расскажешь, я не встану.

Сестра держалась довольно долго, глядя на стоящего на коленях брата, но все-таки не выдержала:

— Расскажу, я все тебе расскажу.

И она рассказала ему все перипетии своей судьбы, абсолютно все.

Выслушав ее рассказ, брат произнес:

— Я убью этого ублюдка! — Он поднялся и начал ходить взад-вперед по комнате. — Сестра, я поеду с тобой в Гуанси и убью его.

Она покачала головой:

— Братишка, я ни в коем случае, ни за что не разрешаю тебе вмешиваться. Твоя жизнь — это самое дорогое, что есть на свете, никто не сможет заменить.

— А если я убью его и не заплачу́ за это жизнью?

— Разве такое бывает? За плохой поступок всегда наступает возмездие. А вот за добрые дела не всегда дается воздаяние, и хороший человек вовсе не обязательно получает награду за добро.

— Я что-нибудь придумаю. Я проходил тест на коэффициент умственного развития, у меня он — сто шестьдесят! Я уверен, что что-нибудь придумаю, сделаю так, что не будет ни крови, ни следов, никто об этом не узнает, и жизнью платить не придется.

— Нет, я не…

— Я уже принял решение, — оборвал ее на полуслове брат. — Не препятствуй мне, впрочем, у тебя это и не получится. То, что я убью этого ублюдка Линь Вэйвэня — это вопрос времени, вопрос выбора средств и способа.

Сестра уставилась на него:

— Как же ты сможешь убить его, защитить себя и гарантировать, что с тобой все будет в порядке?

— Я же врач, специалист по сердечно-сосудистым заболеваниям. Уверен, я смогу использовать ту сферу, которой владею в совершенстве, и разработать идеальный план. В принципе, я и сейчас уже четко представляю, как действовать, надо только произвести конкретные расчеты, все обдумать и поэкспериментировать.

— Что бы ты ни придумал, я должна буду это одобрить! Ничего не предпринимай без моего разрешения.

— Естественно! Я же даже не знаю, кто такой Линь Вэйвэнь и как он выглядит — об этом ты должна будешь мне рассказать.

— Я говорила не о том, что просто скажу тебе, как он выглядит, и все, а имела в виду вопрос безопасности. Вот это — самое важное. Я разрешу тебе действовать так или иначе только при условии твоей безопасности и наличия абсолютно надежного, безупречного плана.

— Не беспокойся, сестра. Я скажу тебе сразу, как придумаю план. Без твоего разрешения не буду ничего предпринимать и в Гуанси пока не поеду, — успокоил ее брат, глядя на изможденную рыданиями сестру с красными, опухшими глазами. — Ты поспи немного. Я разбужу тебя, когда придет время, и отвезу в аэропорт.

Сестра взглянула на своего любимого и любящего ее брата:

— Я не смогу заснуть. Хочу подольше посмотреть на тебя и пообщаться.

Брат вышел и вернулся с полотенцем, которое протянул сестре.

Полотенце было влажное и горячее, оно лежало на лице сестры, но согревало ее сердце.

В комнате для допросов полицейского управления Цзинлиня сидели Лэй Бо и два полицейских. Это были те полицейские, которые арестовали его и доставили из Чэнду в Гуанси. Сейчас они оба были в форме, но Лэй Бо узнал их, особенно молодого высокого полицейского: он проявлял заботу о Лэй Бо, под наручники подвязал толстую ткань, чтобы не терли руки, во время похода в туалет снимал ему черный мешок с головы, чтобы тот мог нормально подышать. Он не осмеливался смотреть в глаза Лэй Бо, как будто преступник тут был не Лэй Бо, а он сам. В комнате для допросов уже не было нужды в мешке, его красивое и умное лицо было обращено к такому же красивому и умному лицу. Облысевший полицейский постарше заметно проигрывал им обоим.

Но совершенно очевидно, именно он тут был главным.

Полицейский постарше представился:

— Я заместитель начальника полицейского управления уезда Цзинлинь и начальник угрозыска Хуан Инъу. — Он посмотрел на молодого полицейского, сидевшего рядом. — А это — следователь угрозыска уезда Цзинлинь Вэй Цзюньхун.

Лэй Бо пристально посмотрел на Вэй Цзюньхуна. Поскольку тот не осмеливался смотреть на него, Лэй Бо начал буравить его глазами.

— Лэй Бо, я снова задам вопрос, на который вы в Чэнду, когда вас спросили, не ответили честно, — путаясь в словах, произнес Хуан Инъу. — Сейчас мы в Гуанси. На земле полицейского управления Цзинлиня. Надеюсь, вы не будете строить иллюзии, но у нас тут проявляют великодушие к тем, кто признает свою вину, и строго наказывают тех, кто вину не признает.

— А вопрос-то какой? — спросил Лэй Бо.

Хуан Инъу остолбенел:

— Вы убили Линь Вэйвэня при соучастии вашей сестры Лун Мин?

— Нет, я все сделал один. К тому же мою сестру зовут не Лун Мин.

— Вашу сестру звали Лэй Янь, сейчас ее имя — Лун Мин, — произнес Вэй Цзюньхун, сидевший рядом с Хуан Инъу.

Лэй Бо пристально посмотрел на молодого полицейского:

— Кто из вас ведет допрос — вы или он?

Вэй Цзюньхун и Хуан Инъу переглянулись:

— Я, — ответил Хуан Инъу.

Лэй Бо перевел взгляд на него:

— Тогда вы и задавайте вопросы.

— Лэй Бо, вы с вашей сестрой, Лэй Янь или Лун Мин — неважно, все равно это один человек, так ведь? Мой вопрос таков: вы с вашей сестрой убили Линь Вэйвэня, кто из вас был инициатором, а кто соучастником?

— Вы уже задавали этот вопрос, и я на него уже отвечал: я все сделал один.

— Вы убили… врага вашей сестры, неужели она об этом не знала?

— Я не знаю, знает она или нет.

— Хорошо, ну а когда вы приехали в Цзинлинь, чтобы убить Линь Вэйвэня, вы встречались с вашей сестрой?

— Не знаю, не помню.

— Поставить вам записи с камер наблюдения?

— Давайте!

Хуан Инъу подал знак Вэй Цзюньхуну. Тот подошел к стене и поставил запись.

На видео было видно, как Лэй Бо и его сестра Лун Мин обнимаются на западной стороне площади.

Когда закончилась первая запись, Лэй Бо сказал:

— Не надо, я вспомнил. Мы с сестрой встречались. И что из этого? Я не могу встречаться с собственной сестрой?

— После того как вы с сестрой встретились и все обсудили, она пригласила Линь Вэйвэня на встречу в VIP-зал V2 на третьем этаже отеля «Меконг», где вы, переодевшись официантом, подали им вино. Вы воспользовались моментом и подмешали в вино яд, которым отравили Линь Вэйвэня. Так все было? — спросил Хуан Инъу.

— Я отравил Линь Вэйвэня, к сестре это не имеет отношения, вот так. Не задавайте больше этот вопрос. Ответ будет такой же. Все, не буду больше отвечать! — Лэй Бо отвернулся и теперь сидел с отрешенным видом.

Хуан Инъу действительно перестал задавать вопросы и, ничего не говоря, просто сидел, как и погруженный в свои мысли Вэй Цзюньхун.

Вэй Цзюньхун достал пачку сигарет, протянул одну Хуану, сам взял одну и потом, помедлив, встал, подошел и поднес пачку ко рту Лэй Бо. Тот ртом ухватил сигарету, а Вэй Цзюньхун прикурил ему зажигалкой.

Все трое молча курили, как будто им было ужасно скучно и они просто убивали время.

Внезапно зазвонил чей-то мобильник.

Перевод с китайского Е. И. Митькиной

Ответственный редактор А. А. Родионов

Редактор Е. П. Мирошникова

Корректор Н. М. Казимирчик

Художник П. П. Лосев

Оригинал-макет М. А. Василенко

Издательский Дом «Гиперион»

195269, Санкт-Петербург, пр. Просвещения, 69-263.

Тел./факс +7 (964) 611-8961, +7 (812) 591-2853

E-mail: hyp55@yandex.ru

www.hyperion.spb.ru

Интернет-магазин: www.hyperion-book.ru

«Начало» — фильм Кристофера Нолана (2010), главные герои которого используют особые приемы для извлечения нужной им информации путем внедрения в сны других людей, а также для воздействия на них.

Символ Инь-Ян представляет собой круг, разделенный волнистой линией на две половины — черную и белую, внутри круга также находятся две точки, расположенные симметрично (черная на белом фоне и белая — на черном). Белая часть символа — это активное мужское начало Ян, а черная — пассивное женское начало Инь. Данный знак — символ единства противоположностей, которые и дополняют друг друга, и не могут существовать отдельно.

Серебряный юань имел хождение в начале XX в. По размеру был больше современного китайского юаня.

Наперстянка — травянистое растение, используется для изготовления препаратов, воздействующих на сердце, систему кровообращения и функцию мочеотделения.

Сяо Янь можно перевести как «Ласточка».

Бомбакс — другое название — хлопковое дерево. В природе в высоту может достигать 30 м.

Китайско-вьетнамская война 1979 г. — вооруженный конфликт между Китаем и Вьетнамом в феврале-марте 1979 г. Эту войну иногда называют «Первая социалистическая война», т. к. обе участвовавшие в конфликте страны были социалистическими государствами.

Алкогольный напиток, который производят в Гуанси.

Карл Маркс (1818–1883) — немецкий философ, экономист, общественный деятель. Автор знаменитого труда по политической экономии «Капитал. Критика политической экономии». Его идеи в совокупности называются марксизмом, они стали основой для революционных движений XX в.

Женни Маркс (Женни фон Вестфален, 1814–1881) — жена Карла Маркса, его соратница. Еще в детстве их семьи были соседями, детская дружба переросла в любовь и впоследствии — в брак. Некоторые соратники Маркса утверждали, что без нее Маркс не стал бы тем, кем стал.

Ма Или (род. 1976) — китайская актриса. Получила известность после роли Цзывэй в популярном сериале «Моя прекрасная принцесса».

Вэнь Чжан (род. 1984) — китайский актер. Получил известность после сериала «Борьба», в котором сыграл вместе со своей женой Ма Или.

Битва при Ватерлоо (18 июня 1815 г.) — последнее крупное сражение Наполеона, в котором французские войска потерпели сокрушительное поражение от войск союзников.

Цзунцзы — традиционное китайское блюдо, по обыкновению употребляемое во время празднования Дуаньуцзе (Праздник двойной пятерки, то есть пятый день пятого лунного месяца, что примерно соответствует концу мая — середине июня). Представляет собой клейкий рис с начинкой, завернутый в лист тростника или бамбука, обычно имеет форму тетраэдра.

Лю Юйси (772–842) — известный китайский литератор эпохи Тан. Написал более 800 стихотворений. Цитируемое стихотворение — одно из нескольких произведений цикла «Песни о ветке бамбука», написанное в подражание народным песням.

Поэзия эпохи Тан / пер. c кит. А. Сергеева. М., 1987. С. 285). В последней строке присутствует игра слов. «Погожий день» созвучен слову «чувства», таким образом, фразу можно интерпретировать так: «Ты говоришь, что чувств нет, но они на самом деле есть!»

Золотой отрок (Цзиньтун) и Нефритовая дева (Юйнюй) — по преданию, входят в свиту даосских бессмертных.

Чэнь Гуанбяо (род. 1968) — китайский предприниматель, владелец компании, занимающейся переработкой отходов. Он известен своей благотворительной деятельностью. Во время землетрясения в Сычуани в 2008 г. он организовал спасательную операцию и пожертвовал более 15 миллионов долларов на устранение последствий. Его состояние оценивается в 750 миллионов долларов, которые он завещал на благотворительность.

В 2012 г. генеральный секретарь Коммунистической партии Китая Си Цзиньпин ввел «Восемь правил», направленных на улучшение стиля работы партии и установление связи с народом. Эти правила призваны, в первую очередь, устранить так называемые «четыре стиля»: формализм, бюрократизм, гедонизм и расточительство.

Фань Бинбин (род. 1981) — знаменитая китайская актриса и певица. Снималась в таких кинофильмах, как «Сотовый телефон» (2003), «Телохранители и убийцы» (2009), «Сирота из рода Чжао» (2010), «Люди Икс: Дни минувшего будущего» (2014), «Я не мадам Бовари» (2016).

Ли Чэнь (род. 1978) — китайский актер. Снимался в таких фильмах, как «Землетрясение» (2010), «Основание партии» (2011), «Давай поженимся» (2015), «Я не мадам Бовари» (2016).

Сычуань — провинция в Китае. Сычуаньская кухня является одной из восьми главных кулинарных школ, славится своими острыми и пряными блюдами.

Операция «Шанганьлин» (1952) — эпизод Корейской войны, в котором принимали участие китайские добровольцы. Им удалось успешно отбить атаки американских войск. В честь этого сражения назван район в провинции Хэйлунцзян.

Район Чаоян — самый крупный в Пекине, здесь находится деловой центр Пекина, посольства иностранных государств, знаменитый своими дорогими барами и ресторанами Саньлитунь, элитные апартаменты. В этом районе распространена наркомания и проституция, о чем неоднократно докладывали в полицию добровольцы и активисты, проживающие здесь. «Жители Чаояна» стало именем нарицательным, обозначающим людей, которые информируют о случаях, связанных с наркотиками и проституцией.

«Троецарствие» — один из четырех классических романов Китая. Автор — Ло Гуаньчжун (ок. 1330–1400). Роман повествует о событиях, происходивших в Китае в конце II–III вв., когда империя Хань (206 до н. э. — 220 н. э.) распалась на три царства: Вэй, Шу и У, поэтому данный период называется периодом Троецарствия.

В одном из эпизодов романа «Троецарствие» полководец Чжугэ Лян (181–234) сделал строгий выговор сановнику Ван Лану, у которого от его слов остановилось сердце (глава 93).

Лонган (другое название — «Глаз дракона») — вечнозеленое дерево, его сочная мякоть имеет сладкий вкус.

Китайские шары здоровья (другое название — Баодин шары) используются для тренировки кисти и пальцев в восстановительной медицине.

Панголины — единственные млекопитающие, тела которых покрыты ромбовидными чешуями. При опасности сворачиваются в клубок. Их употребляют в пищу в Африке и некоторых странах Азии, из-за чего их численность падает. Международный союз охраны животных считает два вида панголинов исчезающими животными. Существует международный запрет на торговлю ими. Тем не менее, так как их чешуя считается лечебной, на них охотятся браконьеры из Азии.

Во времена «культурной революции» (1966–1976) существовал популярный антинаучный метод лечения — путем инъекций крови курицы (лучше всего — молодого петушка). Якобы это могло сделать пациента энергичным и сильным.

Вэй Боцюнь (1894–1932) — уроженец провинции Ганьсу, был одним из командующих в Китайской рабоче-крестьянской Красной армии.

Вэй Гоцин (1913–1989) — уроженец провинции Ганьсу, китайский генерал и политик, член Политбюро ЦК КПК 10–11-го созывов (1973–1982).

Кровавая яшма (другое название — гелиотроп) — минерал группы кварца, темно-зеленого цвета с ярко-красными пятнами и полосами.

Здесь присутствует игра слов. Слово, обозначающее «покупку акций» по условиям продавца, в настоящее время в Интернете означает также безоговорочное принятие мужчиной женщины, которая беременна от другого.

Нури Шахин (род. 1988) — родившийся в Германии турецкий футболист. На данный момент — полузащитник команды «Боруссия» (г. Дортмунд) и сборной Турции.

Строки из книги Рабиндраната Тагора «Садовник».

Строки из стихотворения Пьера де Ронсара «Кроме тебя я никого не полюблю».

Рабиндранат Тагор (1861–1941) — индийский писатель, поэт, композитор, художник, общественный деятель. Он был первым среди неевропейцев, получивших Нобелевскую премию по литературе (1913). Его творческое наследие включает в себя лирические произведения, эссе, романы. Герой данного романа читает его стихотворение из цикла «Садовник».

Пьер де Ронсар (1524–1585) — французский поэт. Возглавлял объединение «Плеяда», которое считало стимулом для развития национальной литературы античное наследие. Темы любви и природы занимали большое место в его творчестве.

Анри де Ренье (1864–1936) — французский писатель и поэт. Ему был близок символизм, также часто экспериментировал со свободным стихом.

Шу Тин (род. 1952) — китайская поэтесса. Является представительницей «туманной поэзии». Любовная тема — одна из самых важных в ее творчестве.

Гу Чэн (1956–1993) — китайский поэт. Один из самых известных представителей «туманной поэзии».

Хай Цзы (1964–1989) — китайский поэт. Он писал стихи о деревенской жизни, о природе и о любви. По его собственным словам, на него оказал большое влияние С. Есенин.

Чжай Юнмин (род. 1955) — китайская поэтесса.

Крепкий алкогольный напиток, получивший свое название в честь города Маотай, провинция Гуйчжоу, где он производится. Стоит дорого и используется в особо торжественных случаях.

Отсылка к словам из стихотворения поэта эпохи Сун (960–1279) Су Ши (1037–1101) — «В каком уголке земли нет ароматной травы?» В настоящее время данная фраза используется в значении «впереди еще будет много возможностей».

Отсылка к строке из стихотворения поэта эпохи Сун (960–1279) Юй Вэньбао (ок. 1240) — «Та башня, что у воды, первой встречает луну». В настоящее время эта фраза используется в значении «занимать выгодное положение, близкое к чему-либо».

Праздник весны — китайский Новый год по лунному календарю. Обычно празднуется в конце января — начале февраля.

Как правило, выражение служит эвфемизмом для обозначения свадьбы.

Папильон (фр. «бабочка») — декоративная порода собак, карликовый спаниель, распахнутые ушки которого напоминают крылья бабочки. Собаки этой породы были очень популярны среди европейских монархов. Самой знаменитой владелицей папильона была Мария-Антуанетта. По преданию, такая собака была с ней до самой гильотины.

Во времена Чуньцю, после того как царство У уничтожило царство Юэ, правитель Юэ по имени Гоуцзянь всем сердцем жаждал смыть позор. Он решил подарить правителю У самых красивых девушек, чтобы тот, пленившись ими, отказался от своих высоких устремлений, и тем самым цель отмщения была бы достигнута. В это время в деревне Чжило жила красавица по имени Си Ши. Каждый день она ходила на берег речушки полоскать пряжу. Рыба, обитавшая в реке, завидев красоту Си Ши, устыдилась и не отважилась всплывать к поверхности, а вместо этого залегла на дно. Именно эту прекрасную девушку преподнесли в дар правителю У, который действительно не смог устоять перед ее красотой и проводил все время с ней, забыв об управлении страной, в результате чего Гоуцзяню удалось вернуть власть.

Во времена ханьского Юань-ди (49–33 до н. э.) со всей Поднебесной во дворец императора свозили красавиц. В числе прочих была и красавица по имени Ван Чжаоцзюнь. Не получив от нее взятку, придворный художник Мао Яньшоу специально изобразил девушку на портрете непривлекательной, а настоящий портрет подарил правителю хунну. Тот увидел, что Ван Чжаоцзюнь прекрасна, и потребовал выдать ее. Юань-ди не хотел войны, и ему пришлось отдать Чжаоцзюнь хунну. Когда девушка выехала за пределы укреплений, пролетавший в небе гусь настолько поразился ее красе, что забыл, как летать, и камнем рухнул в рощу.

«Затмевающей луну» называют красавицу периода Троецарствия (220–280) Дяо Чань. Однажды, когда Дяо Чань прогуливалась по императорскому саду, внезапно подул легкий ветерок, облако закрыло ясную луну. Это увидел ее приемный отец Ван Юнь и, чтобы похвастаться ее красотой, при встрече говорил всем: «Моя дочь и луна мерились красотой, луна не выдержала сравнения и тут же спряталась за облаком».

«Посрамившая цветы» — прозвище Ян Гуйфэй (719–756), наложницы танского императора Сюань-цзуна (685–762). Однажды она любовалась цветами в императорском саду Юйхуаюань; увидев, как прекрасны цветы, девушка протянула руку, чтобы прикоснуться к ним, но это оказалась так называемая «мимоза стыдливая», лепестки которой закрываются при прикосновении. Те, кто видел это, рассказали всем, что Ян Гуйфэй так прекрасна, что цветы от смущения склоняют перед ней бутоны.

Хуаиншань — горы в провинции Сычуань. Главный пик достигает 1704 м в высоту.

«Красный утес» — роман Ло Гуанбиня и Ян Ияня (1961), действие которого разворачивается в 1948 г. на территории, подчиненной Гоминьдану, и рассказывает о деятельности одной подпольной партийной ячейки. Роман считался образцовым произведением в КНР в 1960-е гг.

Вымышленный персонаж из романа «Красный утес», собирательный образ партизанки из отряда, действовавшего в горах Хуаиншань. В 2007 г. установили статую тетушки с двумя пистолетами высотой 25,8 м.

Даяошань — горная цепь в центральной и восточной части Гуанси-Чжуанского автономного района.

Мелия азедарах — древесное растение с лиловыми цветками, собранными в метелки. Отвары из коры, плодов и листьев применяются в народной медицине.

Традиционная игра, популярная в Гуанси, Юньнани и Гуйчжоу.

Цзинь — китайская мера веса, равная примерно 500 г.

Странствующие рассказчики (шошуды) появились в Китае примерно в IX–X вв. Они пересказывали народные сказания, которые позднее легли в основу китайских классических романов. Прозаический рассказ перемежался со стихотворными вставками, а также сопровождался игрой на музыкальных инструментах.

Река Хуншуй — протекает в северо-западной части Гуанси-Чжуанского автономного района.

Таблетки традиционной китайской медицины, которые в настоящее время производятся в основном в Гонконге. Применяются как средство для облегчения проблем с пищеварением, от изжоги, рвоты, диареи и вздутия живота.

Провинция на юге Китая.

Международный аэропорт г. Чэнду.

«Тройное сопровождение» — девушки, которые работали в ночных развлекательных заведениях и должны были пить с клиентами, петь караоке и оказывать интимные услуги.

Лэй Фэн (1940–1962) — китайский герой, символ бескорыстной помощи, альтруизма и верности коммунистическим идеалам.

Город в провинции Фуцзянь, крупнейший порт провинции на побережье Тайваньского пролива.

Китайская азартная игра. Ведется игральными костями, напоминающими кости домино. Как правило, участвуют четыре игрока.

Цзян Цин (1914–1991) — китайская актриса, жена Мао Цзэдуна, политический деятель. Играла большую роль во время «культурной революции». После смерти Мао Цзэдуна ее причислили к «Банде четырех» и приговорили к смертной казни, которую заменили на пожизненное заключение. Позднее из-за рака горла ее освободили, и на свободе она покончила с собой.

Город в провинции Шэньси. С 1937 по 1948 г. здесь находилась ставка ЦК КПК. Цзян Цин после вступления в партию поехала в Яньань в 1937 г., где познакомилась с Мао Цзэдуном и стала его четвертой женой.

Иероглиф со значением «большой» (大) напоминает человека, раскинувшего руки и ноги.

Иероглиф со значением «двойное счастье» (囍) состоит из двух одинаковых частей, каждая из которых означает «счастье». Связанные вместе, они являются символом супружеского счастья.

Название Тяньдэншань дословно состоит из трех иероглифов: «Небо», «ждать», «гора». Можно понять двояко — «Гора, ждущая небо» или «Небо ждет гору».

Дословно можно перевести двумя способами: «верхний горный хребет» или «подниматься на горный хребет».

Ян Липин (род. 1958) — знаменитая китайская танцовщица. Прославилась благодаря исполнению знаменитого танца «Душа павлина», впервые представленного в 1986 г.

«Лун Ху Фэн» (дословно — «дракон», «тигр», «феникс») — кусочки змеиного, кошачьего и куриного мяса.

Иероглифы состоят из более простых символов — иероглифических ключей. По ним ищут иероглифы в словарях. Принято выделять 214 основных ключей. В данном случае имя девушки — Мин (茗). Данный иероглиф состоит из нижней части, которая также читается мин 名 и имеет значение «имя», и верхней части, являющейся ключом 艹 со значением «трава»

См. примеч. 47.

Французское красное вино. Считается одним из самых лучших и дорогих вин в мире.

Му — мера площади, равная приблизительно 667 кв. м.

Эвфемизм для обозначения менструального цикла.

Ципао — традиционное китайское платье.