Ван Чанчи прибыл к условленному месту на десять минут раньше. Он никогда в жизни не опаздывал, поэтому ему не хотелось в этот последний раз заработать славу «опоздальщика». Он оделся в чистое, постригся, гладко выбрился. Сначала у него еще была мысль прикупить хорошие кожаные туфли, но, прикинув, что за пятьсот юаней его отец в деревне может вставить в доме окно, он сглотнул слюну, помял пальцы и от этой затеи отказался. Поэтому сейчас Ван Чанчи стоял у ограждения посреди моста через реку Сицзян в старых армейских кедах. От того места, где он стоял, расстояние до воды было максимальным, что обеспечивало сильный шум при падении. Человек, прожив жизнь, может покинуть этот мир тихо или громко, выбрать нужно что-то одно. Удивительно синяя высь, необычайная белизна облаков. Небеса, казалось, специально подарили ему хорошую погоду, и, может быть, ради того, чтобы он все-таки одумался. Залитая солнцем река, поддаваясь ветерку, то и дело посылала ему блики с разных сторон. Гул от машин отнюдь не раздражал, как раньше, а, напротив, ласкал слух, и даже выхлопные газы казались благоуханием. Глядя на шеренги многоэтажек, растянувшихся по обоим берегам, он представлял, что в одном из окон спрятался человек и в бинокль наблюдает, как договор приводится в исполнение…

Когда новость уже стала отдавать тухлятиной, Ван Чанчи сообщил ее Ван Хуаю. Ван Хуай в этот момент как раз выпивал. Услышав ее, он тут же с отвращением выплюнул все обратно, словно проглотил тухлое яйцо. Но новость есть новость, как ее выплюнешь? А потому Ван Хуаю оставалось только ее перетерпеть — перетерпеть, как терпят боль. Выдохнув, он наконец спросил:

— Ты разве не отсылал документы? А если отсылал, то почему тебя не зачислили?

Ван Чанчи опустил голову.

— Они сказали, что я неверно расставил приоритеты.

— А как ты их расставил?

— Пекинский университет, Университет Цинхуа, а дальше в любой вуз по разнарядке.

Следом раздался звонкий хлопок — Ван Хуай разбил рюмку.

— Ну, ты замахнулся! Во всем нашем уезде с сорок девятого года[1] и поныне никто еще не выдерживал экзамены в эти университеты.

— Я ведь написал, что готов идти и по разнарядке, так что меня с моими баллами должны были взять в любой захолустный вуз.

— Не каждому дано под ногами находить деньги. Совершенно ясно, что твоя судьба — учиться в каком-нибудь низкосортном заведении, к чему было вообще мечтать о ведущих вузах?

— Мне просто хотелось над ними приколоться.

— Кроме своего шанса, больше ты никого не приколол! Ты из числа лиц, не имеющих трех вещей: у тебя нет ни прав, ни власти, ни денег. Такие, как ты, живут, словно идут по канату, выверяют каждый свой шаг, а ты осмелился взять и пошутить над судьбой.

«Лицо, не имеющее трех вещей» склоняло свою голову все ниже и ниже, словно созревающий рисовый колос. За весь вечер он так и не решился поднять головы, точно хотел доказать, что, как и рисовый колос, растущий в поле, находится в процессе созревания. Он видел, как шатается на ногах Ван Хуай, как робко ступает его мать, Лю Шуанцзюй, как сверкают осколки от разбившейся рюмки, как выползает из-под стола и снова прячется собака. Разгоняя духоту, в комнату самовольно ворвался ветер. Он подарил Ван Чанчи ощущение прохлады, словно к его шее прилепили обезболивающий пластырь. Ни Ван Хуай, ни Лю Шуанцзюй с ним не разговаривали, каждый из них в душе понимал, что молчание будет самым жестоким наказанием. В голове Ван Чанчи промелькнула мысль о самоубийстве, он придумал даже, где и как именно сделает это. Но все-таки это была всего лишь мысль, которую тут же стер невидимый ластик.

Ночь становилась все глубже, он услышал, как родители помылись, как закрыли дверь, но не услышал, как заскрипела их кровать. Сегодня вместо ее жалобного лепета доносилось лишь гробовое молчание, словно кто-то ради него решил устроить траур и отменить всякие развлекательные мероприятия. Когда раздался храп Ван Хуая, Ван Чанчи присел на корточки и стал собирать осколки рюмки. Он порезал указательный палец на правой руке, пошла кровь, но он не чувствовал боли.

На следующее утро Ван Хуай протрезвел. Он потребовал, чтобы Ван Чанчи отправился вместе с ним оспаривать отказ. Ван Чанчи, не смея выйти, продолжал прятаться в комнате. Ван Хуай вышиб дверь ногой, и это было последнее эффектное действие, сделанное его ногой. Плечи Ван Чанчи то и дело вздымались, он по-бабьи всхлипывал, прижимая к себе мокрое от слез полотенце. Ван Хуай сказал, что слезами горю не поможешь. Ван Чанчи, разумеется, об этом знал, но слезы помогали ему снять напряжение. Он попробовал успокоиться, но чем больше старался не плакать, тем судорожнее становились его всхлипывания. Тогда он плотно прижал полотенце к лицу, надеясь таким образом остановить слезы, однако плотину все-таки прорвало, и его всхлипы переросли в рыдания. Ван Хуай, стоя в дверях, смотрел на все это как на какой-то спектакль. Ван Чанчи, вдоволь порыдав, решил, что этого более чем достаточно для потери лица, и понемногу сбавил обороты. Плач его становился все тише, пока он усилием воли окончательно его не остановил. Но, успокоившись, он все еще не мог отделаться от страха, поэтому тело его продолжало конвульсивно вздрагивать.

— Можешь идти? — спросил Ван Хуай.

— У меня порезан палец.

— Тебе не пальцем шагать.

— Я не спал целую ночь.

— Когда мать тебя рожала, я двое суток глаз не смыкал.

Ван Чанчи вытер слезы и сказал:

— Я же сам неверно заполнил анкету, кого теперь винить?

— Их. За то, что глумятся над людьми.

Ван Чанчи попросил разрешения умыться. Ван Хуай вышел его ждать на пороге. Ван Чанчи стал медленно умываться. Раз за разом он с силой проводил руками по лицу ото лба до подбородка и обратно, точно женщина, делающая массаж лица. Как же ему хотелось всю жизнь заниматься только этим. Но уже совсем скоро до него донеслось звучное покашливание Ван Хуая, который, словно будильник, сообщал, что время истекло и его терпению пришел конец. Ван Чанчи подумал, что лучше удрать, чем идти с ним позориться. Он направился к задней двери, но неожиданно обнаружил там Ван Хуая. Тот буквально секунду назад перешел сюда. Только было Ван Чанчи собрался убрать занесенную через порог правую ногу обратно, но не успел — от взгляда Ван Хуая его словно парализовало.

— Может, тебе еще понадобилось в туалет? — спросил Ван Хуай.

Ван Чанчи помотал головой.

Они отправились в сторону трассы. Ван Хуай шел впереди, Ван Чанчи — сзади. Ван Хуай тащил матерчатую сумку, из которой при каждом его шаге доносилось звучное «бульк-бульк». Полная фляга таких звуков не издавала, а вот неполная булькала. Еще из его сумки доносился сильный запах кукурузных початков. Пройдя какое-то расстояние, Ван Чанчи весь взмок.

— Жарко? — спросил Ван Хуай.

— Нет, — ответил Ван Чанчи, который весь покрылся холодным по́том.

Тут же Ван Чанчи подумал: «Как он узнал, что я вспотел, если даже не поворачивался?»

— Пить будешь? — спросил Ван Хуай.

— Нет, — ответил Ван Чанчи.

— Проголодался?

— Нет.

На самом деле Ван Чанчи уже восемь часов не ел, не пил и не спал, сейчас он просто врал, поступая так назло Ван Хуаю.

Оба хранили молчание. Их долгий путь сопровождался лишь гулким звуком шагов. Ван Чанчи увидел над собой стайку птичек в небесной лазури, которые кунжутным семенем сыпанули в рощу, а после, словно мальки, устремились в океан. Ван Хуай все прибавлял шаг и только через двадцать с лишним метров заметил, что Ван Чанчи от него отстал. Он остановился и, вынув флягу, сделал глоток. Ван Чанчи еще издали учуял запах спиртного. Оказывается, внутри фляги была не вода. Дождавшись, когда Ван Чанчи подойдет ближе, Ван Хуай протянул ему флягу и предложил сделать глоток. Ван Чанчи помотал головой. Только сейчас он заметил грязную нечесаную шевелюру Ван Хуая. На его вороте проступили бурые следы пота, а на сумке красовалась заплата размером с ладонь. Ван Чанчи подумал: «Неужели мне придется идти в приемную комиссию с этим немытым, растрепанным пьяницей, который не умеет даже правильно разговаривать?»

Глядя на крошечный силуэт Ван Хуая, Ван Чанчи шел все неохотнее, его мысли о будущем становились все более размытыми. Проходя мимо рощицы с чайными кустами, он вдруг бросился туда и как сумасшедший помчался вперед, словно хотел сбежать с земного шара. Ветки деревьев, будто давая пощечины, хлестали его по лицу. Когда у него уже не осталось никаких сил, он привалился к дереву, чтобы перевести дух. Жадно глотая воздух, он слышал, как откуда-то сверху доносится брань Ван Хуая: «Ван Чанчи, да ты тряпка, не моя кровь! Ты просто слюнтяй! Раз боишься доказать свою правоту, так пусть тебя тогда сожрут…» Какое-то время эта фраза покрутилась в воздухе, после чего дунул ветер, и она, задрожав, испарилась, оставив после себя торжественно-печальное молчание. Ван Чанчи все сильнее прижимался к стволу так, как прижимаются к матери, пока не почувствовал боль в руках. А потом взял и уснул прямо в этой позе. Очнувшись, он не чувствовал ни рук, ни ног. Они словно покинули его тело, превратившись в дерево. Сидя на земле, он постепенно приходил в себя, пока к нему не возвратилось ощущение собственных конечностей. После этого он встал и пошел обратно домой.

Когда он подошел к дому, на пороге его встретила Лю Шуанцзюй.

— Почему ты вернулся?

— Я не взял документы.

Лю Шуанцзюй бросила взгляд в конец улицы и спросила:

— И ты спокойно дал ему пойти одному? Ведь он со своим характером устроит там драку.

— Сам будет виноват, — ответил Ван Чанчи.

— Какой же ты добрый, он ведь ради тебя пошел.

— Стыдоба.

Лю Шуанцзюй остолбенела и еще долго не могла прийти в себя.

Когда наступил следующий день, Ван Чанчи думал, что Ван Хуай вернется. Однако уже стемнело, а тот все не показывался. Наступила ночь, но шагов Ван Хуая он так и не дождался. Ван Чанчи весь обратился вслух, но начинало уже светать, а он так и не услышал того, что хотел услышать. Лю Шуанцзюй не находила себе места и побуждала Ван Чанчи пойти и морально поддержать Ван Хуая. Ван Чанчи делал вид, что не слышит ее. На пятый день Лю Шуанцзюй объявила, что если он не заберет отца обратно, у них в поле сгниет весь рис. Ван Чанчи сидел на стуле перед домом и смотрел на горный хребет вдали. Лю Шуанцзюй пихнула его, а он, словно тяжелая кубышка, только качнулся и снова вернулся в исходное положение. Лю Шуанцзюй подходила к нему с разных сторон, пихала все сильнее, но его задница, словно намазанная универсальным клеем, намертво приросла к стулу.

— А вдруг твоего отца уже схватили? Почему тебе так трудно поднять свой зад, неужели ты камень? Хорошо, ты можешь его и не поддерживать, но ты должен пойти и забрать его, а если не его самого, то его труп.

Пока Лю Шуанцзюй взывала к сыну, она все чаще терла свои глаза, которые уже совсем покраснели, готовые вот-вот излиться слезами. Ван Чанчи оставался безразличным. Лю Шуанцзюй взвалила на спину рюкзак и сказала:

— Не пойдешь ты, пойду я.

Ван Чанчи наконец шевельнулся. Перспектива остаться одному на таком большом хозяйстве его испугала. Он встал, двумя руками прижав к своему заду стул, точно тот к нему и вправду прирос. В таком положении он сделал несколько шагов, после чего, почувствовав неудобство, переместил его на плечи. Так он и пошел со стулом на плечах. Лю Шуанцзюй спросила:

— Зачем тебе с собой стул? Хочешь засесть в другом месте?

— Раз ничего не понимаешь, так и молчи, — огрызнулся Ван Чанчи.

Лю Шуанцзюй повесила ему на шею сумку, и он большими шагами отправился в путь — со стулом на плечах и сумкой на шее.

Горная тропа извивалась. Леса вокруг становились все бескрайнее. Ван Чанчи походил на маленького муравья, а тропа — на тонкий седой волосок.

Выйдя из автовокзала, Ван Чанчи направился прямиком в отдел народного образования. Там на спортплощадке он увидел Ван Хуая, который сидел, скрестив ноги, и держал в руках картонку с надписью: «Не приняли в вуз по проходному баллу, кто восстановит справедливость?». Кроме одинокого силуэта Ван Хуая, на площадке не было ни души. Яркое солнце палило так нещадно, что Ван Хуай опустил голову и теперь напоминал торчащий из сухой земли переломанный пополам увядший колос или неподвижный пень. Ван Чанчи поставил стул и пошел поднимать отца. Тот оказался тяжелым, гораздо тяжелее, чем представлял себе Ван Чанчи. Поднять его с первой попытки не удалось. Ван Чанчи поднатужился, но вторая попытка тоже оказалась неудачной. Несколько дней тому назад Ван Чанчи и сам был в похожем состоянии, он сообразил, что Ван Хуай отяжелел из-за того, что у него затекли руки и ноги, и теперь ему требовалась помощь, поэтому Ван Чанчи стал растирать его затекшие члены. Спустя полчаса Ван Хуай, опершись на руки, перебрался на стул и сказал:

— Такой огромный город, и не нашлось ни одной лишней скамейки.

Ван Чанчи передал ему сумку. Ван Хуай вытащил оттуда стеклянную бутыль, открутил с нее крышку и тут же с шумным бульканьем опустошил на треть. То была рисовая бражка[2] его собственного приготовления. Глотнув ее, он сразу ожил.

— Рис поспел, мать зовет тебя на жатву, — сказал Ван Чанчи.

— Что такое зерно? Тут судьба решается. — Большим пальцем правой руки Ван Хуай вытер мокрые уголки рта.

— Тут можно хоть дыру в цементе просидеть, толку от этого все равно не будет.

— Не было бы толку, зачем бы я тогда сидел? Мне что же, совсем делать нечего? Говорю тебе, эта проблема привлекла внимание руководства, они уже ею занимаются. Если бы ты посидел тут со мной еще несколько дней, авось бы что-нибудь из этого и вышло.

— Лучше вернуться домой и быть крестьянином, чем терять здесь лицо.

— На каком основании ты должен быть крестьянином, если набрал проходной балл? Твое место, как и их, — в кабинете!

В этом административном здании было четыре этажа, сверху донизу опоясанные открытой галереей. На каждом из этажей размещалось по двенадцать кабинетов, их двери и окна были выкрашены в зеленый цвет. От старости краска поблекла и теперь выглядела обшарпанной и полинявшей. На цоколе здания, на стенах снаружи галереи, а также кое-где на кровле рос мох и виднелись дождевые потеки. Перед зданием аккуратной изгородью вытянулись подстриженные кусты бирючины. Ван Хуай стал показывать на окна и перечислять:

— Начальник управления в пятом кабинете на третьем этаже, два его зама — в третьем и четвертом кабинетах. Приемная комиссия в первом кабинете на четвертом этаже.

Ван Чанчи заметил, что кто-то высунулся из окна и тут же скрылся обратно.

— Я буду ждать за воротами, как только надумаешь, мы тут же поедем обратно, — сказал он.

— Я ничего не надумаю, пока они не предоставят тебе места! — заорал Ван Хуай во все горло.

Из множества окон высунулись головы, они долго взирали куда-то вдаль, словно надеясь увидеть источник необычного шума.

— Знаешь, почему они волнуются? — спросил Ван Хуай. — Потому что им стыдно. Каждый раз, как я начинаю кричать, первым высовывается человек из окна приемной комиссии. Когда твой отец чувствует себя на коне? Когда на его стороне правда, когда он добивается справедливости.

Из окон все еще торчали головы: кто-то наблюдал за ними, попивая чай, кто-то чокался рюмками, кто-то наставил на них камеру. Ван Чанчи как можно тише процедил:

— Может, мне отбить тебе земной поклон?

Ван Хуай громко ответил:

— Нет уж. Это они пусть нам земной поклон отбивают.

— Я подготовлюсь и на следующий год снова сдам экзамены, хорошо? — чуть ли не умолял отца Ван Чанчи.

— Раз они в этом году тебя не взяли, то и в следующем точно так же срежут тебя, как лук, — по-прежнему звонко проголосил Ван Хуай.

Откуда-то сверху раздался хохот, кто-то свистнул, кто-то прищелкнул пальцами. Ван Чанчи чувствовал себя между молотом и наковальней. Ему очень хотелось убежать, но он боялся, что его высмеют из-за отсутствия солидарности. Поэтому ему пришлось, стиснув зубы, принимать все эти насмешливые, презрительные и злорадные взгляды. Скорее всего, если бы на ближайшие полчаса воцарилось молчание и бездействие, они бы избавились от этого пристального внимания. Ван Чанчи стоял, не смея шелохнуться, и боялся даже чихнуть, чтобы не нарушить баланс. Сейчас на площадке протянулись две косые тени: одна — стоячая, другая — сидячая. Солнце жарило с запада, да так, что кровь замирала в жилах. Постепенно наблюдатели один за другим попрятались. Ван Чанчи решил воспользоваться моментом и ускользнуть, но тут раздался звонок. То был звонок, возвещавший о конце рабочей смены. Служащие захлопали дверьми и окнами, со смехом и гомоном покидая коридоры здания. С минуты на минуту они должны были пройти прямо перед ними. Но неожиданно все как по команде стали их обходить и делать крюк, словно натолкнулись на невидимое препятствие или на какую-то заразу. Ван Хуай встал на стул и высоко поднял над собой картонку. Ван Чанчи, не в силах вынести это зрелище, уперся подбородком в грудь, напоминая опаленного взглядами молочного поросенка. Едва многочисленные шаги с двух сторон утихли, он поднял голову, развернулся и побежал прочь. Ван Хуай спрыгнул со стула и крикнул сыну, чтобы тот его подождал.

Они спустились под цементный мост. Ван Хуай вскарабкался по его опоре, вытащил из-под пролета свернутую циновку и сбросил вниз. Ван Чанчи ее поймал. В циновку был завернут полиэтиленовый пакет. Ван Хуай соскользнул вниз, развязал пакет, вытащил оттуда пампушку и передал ее Ван Чанчи. Тот замотал головой. Тогда Ван Хуай целиком запихал пампушку себе в рот. Его щеки тотчас раздулись. Судя по тому, как долго и с каким усилием он жевал, пампушка затвердела, проведя в пакете не один день. В носу у Ван Чанчи защипало, ему стало жалко и Ван Хуая, и себя.

— Ты все это время жил под мостом? — спросил он.

Поскольку Ван Хуай жевал пампушку, ответить он не мог. Ван Чанчи казалось, что его громкое чавканье длилось целую вечность, этот звук переполнил его уши. Наконец, закончив жевать, Ван Хуай глотнул бражки и сказал:

— Здесь и денег платить не надо, и воздух свежий.

— Прямо как нищий бродяга.

— Разумеется, раз ты приехал, мы переедем.

— Куда?

— Даю слово, тебе понравится.

Ван Хуай снял номер в гостинице. Попружинив руками матрас на кровати, он сказал:

— Какая мягкая и белая постель! Сегодня ляжем спать пораньше.

Умывшись, они погасили свет и улеглись каждый в свою постель. Только Ван Чанчи закрыл глаза, как в его голове словно запустили мощный двигатель, который стал туда-сюда таскать его измученное тело. И тело, и мысли колыхались в невесомости, не в силах опуститься на землю. Пока его так мотало, он ощутил распирающую головную боль. Пять дней назад Ван Чанчи мог заснуть стоя, просто обняв дерево, зато сегодня, как бы он ни старался, уснуть не получалось. Среди ночи его терпение лопнуло, он поднялся с кровати, зажег свет и тут обнаружил, что Ван Хуай куда-то пропал. Внимательно приглядевшись, он нашел его на полу за кроватью. Ван Хуай заслонил рукой глаза от резкого света и сказал:

— Вот что значит несколько десятков лет спать на досках, мягкая кровать не по мне.

— Поедем домой, к чему все эти мучения? — сказал Ван Чанчи, попутно натягивая на себя одежду. Совсем скоро он полностью оделся и обулся, после чего уселся на принесенный с собой стул.

— Сколько времени? — спросил Ван Хуай.

— Два часа.

— Два часа, до утра еще долго, сейчас автобусы домой все равно не ходят.

Ван Чанчи отдернул штору. Повсюду, куда ни глянь, разливалась чернильная ночь. Он подвинул стул к окну и неподвижным взглядом уставился на восток, точно хотел поторопить небо с рассветом. Ван Хуай поднялся с пола, прошел в санузел и там медленно и долго мочился. Потом он вернулся, сел на прежнее место у кровати и сказал:

— Более того, я не согласен, чтобы ты сейчас взял и отступил. То же самое происходит на войне, когда исход сражения определяют последние пять минут боя. В решающий момент атаки нам ни в коем случае нельзя проявлять слабость.

Ван Чанчи не верил ни в какую атаку, а потому продолжал отупело взирать в окно, надеясь, что небо вот-вот просветлеет и они на первом же автобусе вернутся домой. Ван Хуай, похоже, его раскусил.

— Если не поступишь в университет, всю жизнь проведешь в деревне. Какая необходимость возвращаться так срочно? Двадцать с лишним лет назад я участвовал в отборе на цементный завод, но, несмотря на проходной балл, меня не взяли. И только спустя десять лет я узнал, что на мое место приняли племянника заместителя волостного старосты. Если сейчас ты не окажешь сопротивления, они поступят с тобой точно так же. Более того, взять, к примеру, Я Дашаня: у него на двадцать баллов меньше, но его же зачислили. У Чжан Яньянь и вовсе не набралось проходного балла, но ее тоже зачислили. Так с какой стати не зачислили тебя?

Ван Чанчи с шумом задернул штору. Поскольку он сделал это слишком резко, один крючок соскользнул на пол, со звоном прокатившись по комнате.

— Если тебе противно, — продолжал Ван Хуай, — можешь возвращаться домой, но я останусь. Ведь уже с детства было понятно, кем ты станешь. Я знаю, что тебе предначертано быть чиновником, ты просто не можешь не поступить в университет…

— Откуда вся эта чушь? — откликнулся Ван Чанчи.

Он резко поднялся и, забросив стул на плечо, направился к выходу.

— Самый ранний автобус отправляется в семь, сейчас автовокзал все равно закрыт, — сказал Ван Хуай.

— Тогда можно я просто выйду проветриться?

— Скажи своей матери, что я не вернусь, пока не получу для тебя места.

Ван Чанчи открыл дверь и ступил за порог, по пути ударив своим стулом о дверной косяк. Ван Хуай закрыл за ним дверь, снова завалился на пол и уже очень скоро захрапел.

Наутро Ван Хуай повесил на руку свою флягу, забросил на спину гостиничный стул, купил внизу несколько пампушек и направился к отделу народного образования. Он никак не ожидал, что увидит там смирно сидящего Ван Чанчи. Довольный Ван Хуай поставил свой стул рядом, похлопал сына по плечу и тоже уселся, подняв вверх свою картонку. Как бы там ни было, а отец и сын теперь добивались справедливости бок о бок. Так они сидели от зари до зари без перерывов на выходные. Они продержались пять дней подряд, пока не начался новый учебный год. Звонки, то и дело доносившиеся из ближайшей школы, словно иглы впивались в нервы Ван Чанчи. Когда по радио начиналась физкультминутка, Ван Чанчи вставал и под счет «один-два-три-четыре, два-два-три-четыре, три-два-три-четыре…» выполнял комплекс упражнений. Точно так же он выполнял и гимнастику для глаз. На просторной площадке он один-одинешенек размахивал руками-ногами и массировал определенные точки на теле. Видя, как он одинок, к нему иногда присоединялся Ван Хуай. Но его движения выходили неуклюже и неверно, напоминая обезьяньи ужимки, что частенько вызывало чей-нибудь смех с верхних этажей. Ван Чанчи больше не боялся ничьих насмешек. Ему казалось, что пока он стоит на площадке и выполняет все эти упражнения, он такой же студент, как и все.

Как-то раз после обеда над их головами появились облака, которые постепенно заслонили собой солнце. Небосвод стремительно потемнел, и по затылкам Ван Чанчи и Ван Хуая застучали мелкие капли дождя. От бетонного покрытия начал волнами подниматься жар, в ноздри ударил смешанный запах пыли, лака, извести и чего-то еще. Дождь усиливался, народ вокруг бросился врассыпную, убежала даже собака, которая до этого прохлаждалась в тени под деревом. А Ван Чанчи и Ван Хуай остались неподвижно сидеть на своих стульях. Вода лилась им прямо за шиворот, все запахи куда-то исчезли, сменившись солоноватым вкусом дождевой воды, которая стекала с их голов в рот. Надпись на картонке в руках Ван Хуая расплылась, после чего от влаги развалилась и сама картонка. Дождь накрыл их сплошной стеной: не стало видно ни административного здания, ни изгороди из бирючины всего в нескольких метрах от них. Их сандалии уже ушли под воду. Кроме мыслей, которые единственные оставались сухими, все остальное вымокло насквозь. Ткань одежды намертво прилипла к коже. Волосы на их головах слиплись, а отсыревшие пальцы побелели и обмякли. Ливень шумел во всю мощь, пока через полчаса не начал слабеть и наконец не превратился в обычный дождь. Еще через полчаса дождь сменился моросью. Перед глазами Ван Чанчи и Ван Хуая восстановились прежние детали пейзажа. Дождь прекратился, но с их одежды продолжала стекать вода, они замерзли до дрожи. У Ван Хуая так сильно тряслись руки, что он далеко не с первого раза смог открыть свою флягу с бражкой. Он сделал несколько больших глотков, и дрожь постепенно ушла. Но Ван Чанчи продолжал трястись, да так сильно, что у него клацали зубы. Ван Хуай протянул ему флягу. Ван Чанчи немного помедлил, потом взял флягу и сделал сначала маленький, а потом и большой глоток. Он почувствовал, как в его желудке словно развели огонь — ему стало намного теплее. Ван Хуай негромко сказал:

— Какие же мы с тобой бедолаги.

— У них к нам пропал всякий интерес.

— Должен признать, что наш протест провалился.

— Поедем уже домой.

— Что же мы зря сидели здесь десять с лишним дней?

— Неужели ты бы обращал внимание на двух ползающих у порога муравьев?

— Надо сразиться еще разок!

— Да будет уже, нам их не одолеть.

— Эх ты, слабак! — Ван Хуай шлепнул Ван Чанчи по затылку, встал и направился к галерее, оставляя за собой мокрый след. Поднявшись на второй этаж, он обернулся: Ван Чанчи по-прежнему сидел на площадке. Ван Хуай направился на третий этаж. Ван Чанчи думал, что отец пойдет в кабинет начальника отдела народного образования, и никак не ожидал, что тот вдруг заберется прямо на ограждение галереи.

— Па!.. — громко крикнул Ван Чанчи и ринулся к зданию.

Показался начальник, а за ним и его заместители. С четвертого на третий этаж бегом спустился работник приемной комиссии. Перед Ван Хуаем собралась целая толпа чиновников. Начальник сказал: «Если спустишься, сыну будет предоставлен целый год бесплатных подготовительных курсов». Ван Хуай не согласился и спросил: «Готовы ли вы ради сохранения моей жизни дать сыну место в университете?» Начальник поочередно обменялся взглядами со свои ми замами и дал утвердительный ответ, но при условии, что сначала Ван Хуай слезет с ограждения. Ван Хуай, заметив их перемигивания, заподозрил обман и потребовал принести письменное извещение о зачислении. Начальник объяснил, что для этого им нужно связаться с учебным заведением, чтобы выяснить, имеются ли свободные места. Ван Хуай на это сказал: «Значит, договаривайтесь прямо сейчас». Начальник подпер кулаком подбородок. Работник приемной комиссии развернулся и побежал на четвертый этаж. Поторопившись, он немного поскользнулся, и в этот же самый момент поскользнулся и Ван Хуай. Начальник сказал: «Завсектором пошел договариваться, так что давай, спускайся». Ван Хуай замотал головой. Начальник предложил ему сигарету. Ван Хуай снова замотал головой. Все молчали, не смея заговорить, время словно остановилось. С четвертого этажа четко долетало каждое слово завсектором, который с кем-то общался по телефону. Сигарета в руках начальника растерлась в крошку.

Спустя десять с лишним минут завсектором прибежал с четвертого этажа и сказал:

— Очень сожалею, но я позвонил в несколько знакомых вузов, и ни в одном мест нет.

— Я слышал, что еще вчера одно место было, — ответил Ван Хуай.

— Но сегодня уже не вчера.

— Почему же вы не договорились вчера? Может потому, что я еще не додумался спрыгнуть отсюда?

Завсектором осекся. Начальник сказал:

— Я слышал, что свободное место появилось потому, что какой-то студент просто не явился на учебу. Такие случайные места в провинции расхватывают как горячие пирожки, нашей глухомани до них не дотянуться.

— Да вы и не думали схватить это место, для вас двое сидящих внизу значат не больше, чем два куска копченого мяса! А ведь мы тут коптимся уже десять с лишним дней, или вы ослепли?

— Во всей это ситуации виноват только твой сын. Когда его заявление попало к нам в руки, проделав круг после Пекинского университета и Университета Цинхуа, места во всех других вузах были уже заняты. Если задница маленькая, ни к чему мастерить большую лавку, — сказал на это завсектором.

У Ван Хуая перехватило дыхание. Он хотел было ответить, что у его сына было на целых двадцать баллов больше проходного минимума, но не успел. В глазах его вдруг потемнело, и он соскользнул вниз. Раздался всеобщий крик ужаса. Ван Хуай попытался было исправить положение и, похоже, ему даже удалось зацепиться руками за ограждение, но бетонные перила оказались слишком широкими и скользкими, к тому же на них рос мох, поэтому уцепиться у него не получилось, и он полетел вниз. Под крики ужаса Ван Чанчи попытался поймать отца на руки, но удержать его не смог, и оба тяжело рухнули в кусты. Раздался громкий треск, вокруг разлетелись брызги, после чего наступила гробовая тишина.

Ван Чанчи сел и увидел, что вокруг собрались люди, но среди них не было ни одного знакомого доброжелательного лица, окружающие сплошь выражали лишь холодное любопытство. Ван Чанчи придвинулся к Ван Хуаю и потрогал его ноздри, тот, похоже, еще дышал. Тогда Ван Чанчи что было мочи заорал: «Па! Па!..» — и продолжал кричать все отчаяннее и отчаяннее. Примерно после десяти с лишним таких воплей Ван Хуай его услышал: он вдруг приподнял и тут же опустил веки. Толпа от страха отпрянула назад, похоже, то, что Ван Хуай остался жив, напугало всех больше, чем если бы он умер. Ван Чанчи осторожно поднялся на ноги, он не ожидал, что у него это получится. Осмотрев себя, он заметил, что вся его одежда от падения на ветки порвалась, и сквозь дыры проступает кровь. Едва он увидел кровь, его тут же обдало волной жара. Он наклонился и обеими руками ухватил отца за плечо, чтобы поднять его с земли. Но при каждой попытке сдвинуть Ван Хуая с места тот начинал истошно вопить. Тогда Ван Чанчи решил его не трогать и оставил лежать как есть. Он спросил, кто может помочь вызвать скорую. Никто не откликнулся, треть зевак словно ветром сдуло. Ван Чанчи сверху вниз пошарил по всем карманам Ван Хуая, пока из кармана брюк не вытащил какой-то пакетик. Развернув его, он нашел там деньги. Ван Чанчи вынул мелкую купюру и еще раз обратился с просьбой помочь вызвать скорую помощь. Из толпы вышел какой-то мальчишка, взял деньги и тут же куда-то побежал. Ван Чанчи повернулся к отцу: «Па, нам сейчас вызовут скорую, ты только держись!» Ван Хуай стиснул зубы и осторожно закивал, весь его лоб покрылся испариной. Ван Чанчи крепился изо всех сил, но все-таки не сдержался, и из глаз его хлынули слезы, капая прямо на лицо Ван Хуая.

Наконец приехала скорая. Двое санитаров в белых халатах поднесли к Ван Хуаю носилки. Один из них спросил: «За вызов скорой кто-то платить собирается?» Ван Чанчи протянул деньги, и санитар засунул сотенную купюру себе в карман. После этого санитары с двух концов подхватили Ван Хуая и, точно дохлую собаку, закинули на носилки. Ван Хуай завопил, все его лицо перекосило от боли. Санитары погрузили носилки в машину, Ван Чанчи залез следом.

Из-за отсутствия денег на лечение носилки с Ван Хуаем оставили в коридоре. Вдруг Ван Чанчи вспомнил про одного своего одноклассника и сказал отцу: «Па, потерпи немного, я сбегаю за деньгами». Ван Хуай кивнул.

Ван Чанчи пришел на улицу Сяохэцзе к однокласснику Хуан Кую, который, так же как и он, не поступил в университет. Услышав, что Ван Чанчи требуются пять тысяч юаней, Хуан Куй вопросительно посмотрел на отца. Его отец держал лавку с товарами первой необходимости.

— Как к тебе относился Ван Чанчи? — спросил он сына.

— Всегда давал мне списывать.

— А ты сможешь вернуть пять тысяч? — обратился отец Хуан Куя к Ван Чанчи.

— Смогу. У нас дома две коровы и две свиньи.

— Тогда пиши расписку.

Ван Чанчи написал расписку. Отец Хуан Куя сказал, что ему нужно сходить в банк.

Втроем они подошли к банку. Отец Хуан Куя вдруг остановился и вытащил сигарету. Он делал такие глубокие затяжки, что несмотря на ясный день, можно было увидеть, как вспыхивает огонек на конце его сигареты. Он с головой ушел в процесс курения, и только когда огонь обжег его пальцы, он наконец бросил окурок и как следует шаркнул по нему ногой, оставив на земле след в виде запятой.

— Это была лишняя сигарета, — сказал он.

Ван Чанчи почуял неладное. И точно: отец Хуан Куя вытащил из кармана и протянул ему две купюры с головой старика[3].

— Парень, дарю тебе эти двести юаней, а крупную сумму я одолжить не могу, — сказал он.

Хоть Ван Чанчи морально и был готов к такому повороту событий, все же на какое-то время он впал в ступор. Тут в разговор вмешался Хуан Куй:

— Двести юаней его отца не спасут.

— Я только что вспомнил, что на сберкнижке нет денег, их сняла твоя мать на открытие магазина.

Ван Чанчи отвесил поклон, развернулся и пошел вон. Он шел и рвал расписку, что была в его руках. Отец Хуан Куя засунул двести юаней в карман сына:

— Деревенским ох как тяжко приходится. Иди и купи им что-нибудь поесть.

Хуан Куй догнал Ван Чанчи и сказал:

— Я спросил отца, у него на сберкнижке правда нет денег, надеюсь на твое понимание.

— Верно говорят: «Если прихватило живот, то винить в этом, кроме себя самого, некого», — ответил Ван Чанчи.

С этими словами он разжал кулак, из которого, точно ритуальные деньги, посыпались клочки разорванной расписки.

Купив ящик бутилированной воды, пакет с пампушками и упаковку туалетной бумаги, Хуан Куй сложил все это у носилок Ван Хуая. Ван Хуай то и дело скрежетал зубами и морщил лоб, изо всех сил пытаясь перетерпеть свою боль. Его губы побелели и пересохли. Ван Чанчи открыл одну бутылку воды и стал осторожно его поить. Ван Хуай несколько раз шевельнул губами. Вдруг он закрыл глаза и свесил голову на бок. Ван Чанчи, решив, что отец умер, провел рукой у него под носом: тот еще дышал. Тогда он принес ведерко с горячей водой, намочил в нем полотенце, хорошенько его отжал и стал обтирать лицо Ван Хуая. Он медленно продвигался вниз, с лица переходя на шею, с шеи — на грудь. Но когда он стал обтирать ему живот, Ван Хуай не удержался и завопил. Тогда Ван Чанчи обошел область живота и стал обтирать отца ниже. Сидевший рядом Хуан Куй спросил:

— У тебя нет денег. Что ты собираешься делать?

— Ограблю банк.

Вдруг Ван Хуай чуть приподнял свою правую руку и мертвой хваткой вцепился в два пальца Ван Чанчи.

— Па, ты чего? — спросил Ван Чанчи отца, который сжал его пальцы еще сильнее. — Ты испугался, что я пойду на грабеж? Успокойся, я этого не сделаю, просто сказал сгоряча.

Рука Ван Хуая тут же ослабла и соскользнула на пол.

Ван Чанчи переодел Ван Хуая в чистое, купил и закрепил над ним полог от комаров.

— Па, потерпишь пару дней? — спросил он отца.

Тот тихонько кивнул. Ван Чанчи попросил Хуан Куя присмотреть за Ван Хуаем, а сам на вечернем автобусе отправился в деревню.

До деревни Ван Чанчи добрался только к полуночи. Все окна в домах уже погасли. Он не стал сразу стучать в дверь, а задержался на пороге, подбирая слова. Радостно гавкая, у его ног закрутилась собака. Ее лай разбудил Лю Шуанцзюй. Она включила свет, открыла дверь, увидела стоящего на пороге Ван Чанчи и тут же спросила:

— Что-то случилось? Сегодня во время ливня меня словно несколько раз пырнули ножом в сердце.

Ван Чанчи сперва думал ее обмануть, но, не имея актерских талантов, разрыдался горючими слезами. Лю Шуанцзюй запричитала:

— Твой отец такой упрямый, я так и знала, что что-нибудь случится.

Тут же, словно от боли, она скрючилась пополам и, как стояла в проеме, сползла вниз, пока не уселась на порог. Тяжело вздыхая, она правой рукой не переставая била себя в грудь. Ван Чанчи подошел к ней и присел рядом.

— Он хотя бы жив? — спросила она.

— Пока да, — ответил Ван Чанчи.

Лю Шуанцзюй завыла в голос, по звуку было не определить, радуется она или убивается, ее вой, то тихий, то громкий, то краткий, то продолжительный, взвился ввысь, привлекая собак.

На следующий день они продали корову и быка Второму дядюшке. Второй дядюшка зашел в коровник, открыл стойло и принялся было выводить быка, но тот уперся четырьмя копытами и подался назад, ни за что не желая покидать стойло. Тогда Второй дядюшка, потеряв терпение, с силой потянул за веревку. Казалось, что он соревнуется с быком в перетягивании каната, но, как он ни старался, бык не двигался с места. Кончилось тем, что у быка из ноздрей, где крепилось кольцо для веревки, выступила кровь. В стойло вошел Ван Чанчи и уперся быку в зад, пытаясь вытолкнуть того наружу. Но сколько быка ни тянули с одной стороны и ни толкали с другой, тот по-прежнему стоял, как вкопанный. Тогда Второй дядюшка бросил Ван Чанчи палку и сказал:

— Чанчи, а ну-ка, поддай ему.

Ван Чанчи взял палку и легонько ударил ею быка.

— Так не пойдет, огрей его пожестче.

Ван Чанчи замахнулся и треснул быка снова, но тоже слегка.

— Чему ты вообще учился? Даже быка нормально огреть не можешь, чего ты его чешешь?

Ван Чанчи закрыл глаза, поднял палку и что было сил опустил ее на круп быка. Раздался глухой звук, но бык по-прежнему не шевелился. Тогда к быку подошла Лю Шуанцзюй и заговорила:

— Кастратик, иди уже, не можем мы больше содержать тебя. Папка твой разбился, нужны деньги на лечение. Иди уже, будь добр, домой ко Второму дядюшке. Он все-таки свой человек, и фамилия у него такая же, так что у него ты по-прежнему останешься быком семейства Ван.

Бык, словно все понял, перестал упрямиться и спокойно вышел из стойла, глаза его заволокло слезами. А Лю Шуанцзюй продолжала:

— Это касается и нашей девушки, ты пойдешь вместе с Кастратиком.

Глаза коровы тоже наполнились слезами, она немного помедлила, но потом покинула стойло и пошла следом за быком.

— Ни в коем случае не продавай их забойщику, — обратился Ван Чанчи ко Второму дядюшке. — Я заработаю и выкуплю их.

— Хорошо, — ответил Второй дядюшка.

Ван Чанчи был у Лю Шуанцзюй единственным ребенком, поэтому быка и корову она тоже воспринимала как своих детей.

Продав быка и корову, они продали в соседнюю деревню Гуан Шэну двух свиней. Гуан Шэн пришел с двумя клетками и попросил в помощь четырех человек. Свиньи верещали всю дорогу, пока Гуан Шэн с помощниками нес их через горное ущелье. За обедом Лю Шуанцзюй отупело уставилась в пиалу с рисом.

— Путь неблизкий, если не поешь, как доберешься до трассы? — сказал Ван Чанчи.

Лю Шуанцзюй переложила рис в собачью миску и спросила, где собака. Ван Чанчи несколько раз позвал ее, но та не показывалась. Лю Шуанцзюй сказала:

— Увидела, что мы продаем весь скот, и наверняка испугалась, что ее тоже продадим.

— У них чутье развито куда лучше, чем у нас, — откликнулся Ван Чанчи.

К вечеру Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй добрались до уездной больницы. Ван Хуай по-прежнему лежал в коридоре. го глаза были открыты и напоминали две искусственные виноградины. Как только появился Ван Чанчи, отец попытался закрыть глаза, но не смог. Кожа век еле сдвигалась из-за отсутствия слезной смазки. Глаза Ван Хуая были настолько сухими, что на глазных яблоках образовалась пыль. Хуан Куй сказал, что с тех пор, как Ван Чанчи уехал, отец ждал его, ни разу не сомкнув глаз. Не имея возможности самостоятельно ходить в туалет, он лишь несколько раз откусил от пампушки и совсем уж чуть-чуть попил воды.

Когда за Ван Хуая внесли оплату, его определили в стационар. После осмотра оказалось, что кроме многочисленных ссадин от веток, у него был серьезный перелом в районе пятого поясничного позвонка. Врач объяснил, что если организм не справится, то возможен паралич. Ван Чанчи сказал: «То, что он упал с такой высоты и остался жив, можно считать за чудо». Врач на это ответил, что Ван Хуай не погиб лишь потому, что, во-первых, во время падения он двумя руками зацепился за перила, во-вторых, его на какое-то время поймал Ван Чанчи, и, в-третьих, удар смягчили кусты. А на вопрос, почему сам Ван Чанчи ничего себе не сломал, принимая отца на руки, врач сказал, что это благодаря тому, что Ван Хуай задержался на его руках лишь на короткий миг. Ван Чанчи испытывал силу удара не более двух секунд, но если бы это время превысило две секунды, то руки у Ван Чанчи наверняка бы сломались.

Спустя неделю к Ван Хуаю вернулась речь, и первой сказанной им фразой было: «Заберите меня домой».

— Тебя еще не вылечили, — сказал Ван Чанчи.

— Меня теперь не вылечишь, — ответил Ван Хуай.

— Даже если так, все равно нужно попытаться.

— У тебя, я смотрю, денег куры не клюют! — вдруг взорвался Ван Хуай. — На кой черт босяку шиковать в больнице? Если я здесь еще задержусь, мы останемся без гроша. А если мы останемся без гроша, ты останешься без подготовительных курсов, а если ты останешься без подготовительных курсов, то, считай, все для тебя кончено.

На лбу Ван Хуая выступили капли пота, но Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй притворились, будто не услышали его. Словно два запрограммированных робота, они каждый день в положенное время являлись к Ван Хуаю, чтобы обтереть его, помассировать ноги, накормить, напоить, помочь сходить в туалет. Прошло три дня, после чего Ван Хуай крепко сомкнул губы, отказавшись от еды и питья. Жидкая кашица стекала с его губ на шею, он не давал даже напоить себя. Лю Шуанцзюй вздохнула:

— Мне тоже жаль тратить здесь деньги, но у тебя еще не зажила спина. А вдруг, если мы прямо сейчас отправимся домой, по дороге у тебя что-нибудь отвалится, и случится повторный перелом?

Ван Хуай закрыл глаза и никак не реагировал, но его дыхание становилось все более напряженным.

— К тому же, — продолжала Лю Шуанцзюй, — врач тоже против, чтобы ты сейчас покинул больницу.

Ван Хуай разжал губы и сказал:

— Как ты можешь им доверять?

Не зная, как лучше поступить, Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй вышли посовещаться во двор. Понурые, они уселись на камень, оказавшись на самом солнцепеке. В кронах деревьев жужжали насекомые. Прохожие задерживали на них любопытные взгляды, но тут же, потеряв интерес, шли дальше.

— Сколько у тебя еще осталось с собой? — спросила Лю Шуанцзюй.

Ван Чанчи пошарил по всем карманам, вытащил горсть мелочи и положил все, что нашлось, на расправленный подол платья Лю Шуанцзюй. Побоявшись, что не до конца все вычистил, Ван Чанчи вывернул карманы, которые, словно пустые кишки, свесились вдоль его тела. Лю Шуанцзюй тоже выгребла все, что у нее было, в общую кучу. Ван Чанчи расправил все купюры и передал ей. Она дважды пересчитала деньги и объявила:

— Итого одна тысяча пятьдесят три юаня и шесть мао[4], хватит самое большее на пять дней.

— Будем смотреть по ситуации.

— За пять дней твой отец не обязательно поправится.

— Ты думаешь, лучше забрать его домой?

— Не знаю. Ты мужчина, тебе и принимать решение.

Ван Чанчи зарылся лицом в ладони, его голову наполнило жужжание насекомых, напоминая бурлящую воду или стук тысячи гладильных молотков. Только почувствовав, как затекла шея, он наконец поднял голову. Лю Шуанцзюй передала ему кучку смешанных купюр. Он их не взял и даже отстранился. Тогда Лю Шуанцзюй насильно запихала деньги ему в ладонь. Бумажки были мокрыми от пота, казалось, что Лю Шуанцзюй утирала ими свои слезы.

Тут со стороны больницы раздался чей-то крик, прислушавшись, они поняли, что зовут родственников больного со второй койки. Они вскочили и побежали. В коридоре уже собралась толпа больных. Ван Чанчи протиснулся внутрь и увидел ползущего по грязному полу Ван Хуая: он передвигался по-пластунски, подтягивая недвижимую часть тела локтями и оставляя за собой два длинных следа от ног.

— Ты куда собрался? — спросил его Ван Чанчи.

— Домой, — ответил Ван Хуай.

— И ты сможешь проползти двадцать с лишним километров?

— По крайней мере, доползу до автовокзала.

Толпа зааплодировала. Ван Хуай делал движение вперед, и следом за ним на шаг вперед, словно наблюдая за диковинным животным, продвигались зеваки. Лю Шуанцзюй поставила перед ним носилки. Ван Хуай задрал голову и уставился на нее. Он долго так смотрел, пока у Лю Шуанцзюй не покраснели глаза и в них не заблестели слезы. Тогда Ван Хуай опустил голову и заполз на носилки.

Закончив с формальностями по выписке, Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй потащили носилки с Ван Хуаем на автовокзал. Подвешенные к носилкам пластиковое ведро, контейнеры для еды, армейская фляга, пакеты с продуктами и узел с одеждой терлись и шаркали друг о друга. Ван Хуай смотрел на синее небо: оно было огромным и чистым, словно его вымыли. Через полчаса они добрались до автовокзала и купили три билета. Носилки им пришлось поставить в проходе автобуса, так что сам Ван Хуай мог лежать только на боку. Час с лишним автобус трясся по горной дороге, пока не подъехал к расположенной в ущелье деревне.

Они вытащили из автобуса Ван Хуая и осторожно переложили на носилки. Ван Хуай сделал глубокий вздох облегчения: наконец-то он мог вытянуться во весь рост. В этот момент они заметили сидевшую у дороги собаку. Это была их собака, которая заметно отощала и покрылась слоем грязи и пыли. Она спокойно наблюдала за ними, словно за незнакомцами. А может быть, столько дней бросаясь к каждому приезжему, она уже просто потеряла всякую надежду и отупела. Ван Чанчи позвал ее, и она крадучись пошла ему на встречу. Сперва она обнюхала ноги Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй, а затем бросилась облизывать лицо Ван Хуая. Ван Хуай крепко прижал ее к себе. Собака вырвалась из его объятий и закрутилась у ног Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй, потом снова бросилась к Ван Хуаю. Все трое оказались родными людьми, и теперь, не зная, к кому из них прильнуть, она бегала от одного к другому.

Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй подняли носилки, а собака побежала впереди, словно показывая дорогу. Они шли через рощу; послеполуденное солнце то появлялось, то исчезало. Они миновали водохранилище, потом деревеньку Лунцзявань, сельсовет и наконец увидели чайную плантацию и свой дом. Тут Ван Хуай сказал:

— Ничего, что я остался инвалидом, зато у меня остались здоровые почки. Если Чанчи меня послушает и решит пойти на подготовительные курсы, то на худой конец я смогу продать одну почку. Чанчи, ты меня слышал?

— Слышал, — откликнулся Ван Чанчи.

— У тебя судьба быть богатым и успешным. Когда ты только родился, твой отец нашел гадателя, который предсказал, что ты сможешь стать чиновником местного уровня и превратиться в миллионера. Если же ты меня не послушаешь, не пойдешь на курсы и не поступишь в университет, то превратишься в такого же Ван Хуая, разобьешься насмерть, и всем будет на тебя наплевать.

Пока Ван Хуай продолжал разглагольствовать, собака шла, высунув язык, а Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй пыхтели рядом. Сначала они еще вникали в речь Ван Хуая, но когда устали, потеряли нить разговора, до них доносился лишь мерный стук поклажи о носилки. Вдруг их собака припала к земле. Ван Чанчи легонечко ее пнул, собака из последних сил сделала еще несколько шагов и снова упала.

— Я поняла, что ей надо, — сказала Лю Шуанцзюй, — все эти дни она наверняка ничего не пила и не ела.

Они опустили носилки на землю. Ван Чанчи дал собаке попить и накормил пампушкой. Казалось, что сил у нее прибавилось, но идти она по-прежнему не могла. Тогда Ван Чанчи положил собаку на носилки. Ван Хуай крепко прижал ее к себе. Они снова тронулись в путь.

— Неудивительно, что она не могла сразу выказать радость, оказывается, просто оголодала, — обронил Ван Чанчи.

Едва они вернулись домой, Ван Чанчи тут же побежал на рисовое поле. Их участок находился в конце деревни на середине горного склона. Все остальные соседи свой рис уже сжали, и только на их поле, поддаваясь напору ветра, волнами бушевала рисовая нива. Позолоченная солнцем желтая полоса простиралась на сколько хватало глаз. Но, приблизившись, Ван Чанчи обнаружил, что созревшие рисовые колосья попадали вкривь и вкось, за несколько дождливых и солнечных дней покрывшись плесенью; кое-где из упавших на землю зерен стали пробиваться ростки. Из-за того, что они вовремя не убрали свой рис, весь урожай грозил прямо на их глазах превратиться в компост. Ван Чанчи присел на корточки и стал собирать упавшие колосья. И только когда стемнело, он наконец разогнулся.

Поскольку большая часть риса у них пропала, полностью срезать колосья не имело смысла. Поэтому Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй стали собирать еще не испорченное зерно вручную. Они счищали зерна в ладонь и ссыпали их в закрепленные на поясах бамбуковые корзинки; когда корзинки наполнялись, они ссыпали зерна в заплечные корзины. Стояла сильная жара, нещадно палило солнце, особенно тяжко было собирать зерно на корточках среди колосьев, куда не долетал даже слабый ветерок. Жесткие листья до крови царапали лица, шеи и руки Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй, их больно обжигал струившийся по ссадинам пот. Насекомые, кишмя кишащие в окружающей поле роще, без устали гудели над ухом, изводя душу своим назойливым жужжанием.

Прикованный к постели Ван Хуай, устав лежать в четырех стенах, за двадцать юаней нанял Лю Байтяо и Ван Дуна, чтобы те отнесли его на середину склона. Там покоилась ровная каменная глыба, вокруг которой выросла молодая поросль. Ван Хуай улегся на эту глыбу и с высоты стал взирать на свое рисовое поле. Он увидел, как Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй, словно два кузнечика, перемещаются по золотисто-желтым волнам. Они приседали и выпрямлялись, то и дело смахивая пот, и каждое их движение болью отдавалось в груди Ван Хуая, нарушая ритм сердца. Он отупело смотрел вдаль.

— Время истекло, — объявил Лю Байтяо.

— Обычно утром тебя не добудишься, а сегодня вдруг стал таким точным, — ответил Ван Хуай.

— За лишнее время требуется заплатить.

Ван Хуай еле-еле отвел взгляд, и Лю Байтяо с Ван Дуном понесли его обратно.

Ван Чанчи попросил плотника сделать для Ван Хуая деревянную коляску. Когда коляска была готова, Ван Чанчи сначала испробовал ее на себе. Она показалась ему жесткой, тогда он застелил ее ветошью и усадил в нее отца. Наконец-то Ван Хуай, который до этого только лежал, смог принять сидячее положение. Ван Чанчи выкатил коляску в коридор и дал в руки Ван Хуаю бамбуковую жердь. Тот уперся ею в пол, и коляска переместилась вправо. Ван Хуай огляделся, оттолкнулся снова, и коляска переместилась влево. Ван Хуай подумал: «Ну, хорошо, только что же я буду делать, когда доберусь до порога?» Только он об этом подумал, как заметил, что на всех порожках уже пропилены специальные выемки. Толкая коляску, он через главную дверь выехал на улицу. Окинув взором высокие и низкие дома деревни, он наконец остановил свой взгляд на карнизе дома Второго дядюшки. Ван Чанчи понял, что Ван Хуай был бы не против с ним пообщаться, поэтому, когда выдавалась свободная минутка, он расчищал путь до дома Второго дядюшки. Для этого ему понадобилось расширить дорогу, чтобы по ней свободно проходила инвалидная коляска.

Дорога была уже готова, однако Ван Хуай не спешил с визитом ко Второму дядюшке. Но как-то вечером, пока Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй с головой ушли в домашние дела, он под шумок выкатился за ворота и самостоятельно добрался до коровника Второго дядюшки. Едва его увидели бык и корова, как тотчас потянулись к нему и стали лизать его пальцы. Он хотел было их погладить, но они стояли слишком высоко. Словно поняв, чего он хочет, и бык, и корова опустились перед ним на колени. Он долго гладил их морды, так что его ладоням стало жарко. Когда на место подоспел Ван Чанчи, он как раз застал эту сцену. Ван Чанчи наблюдал за отцом издалека. Наконец Ван Хуай сказал ему:

— Чанчи, отвези меня обратно.

Ван Чанчи подошел к нему и, толкая инвалидную коляску, повез отца домой.

— Знаешь, чего мне хотелось все эти дни? — спросил Ван Хуай.

— Не знаю.

— Мне бы хотелось превратиться в булыжник и скатиться куда-нибудь в пропасть с этого склона.

— Это больно. Да и к чему? Всевышний уже послал тебе достаточно мучений и, может быть, ради твоего же блага.

— Меня одолевает тревога, я не хочу, чтобы ты повторил мою судьбу.

— Но ведь ты же повторил судьбу деда?

— Всему есть предел. Ты должен пойти на подготовительные курсы.

— Откуда у меня деньги?

— Начальник сказал, что ты можешь целый год посещать курсы бесплатно.

— А кто будет водить тебя в туалет? Кто будет обрабатывать землю?

— Это не твоя забота. Если ты поступишь в университет, я вмиг встану на ноги.

Коляска, шурша колесами, продвигалась вперед. Ван Чанчи молчал.

— С тех пор как ты появился на свет, я мечтаю о том, чтобы ты изменил свою судьбу. И это может вот-вот произойти — не смей сходить с этого пути!

— У меня нет таких больших способностей.

— Ты уже в четыре года узнавал иероглифы, в пять лет научился считать. Все говорят, что ты самородок.

— Если я уеду, мать здесь одна надорвется.

— Когда ребенку светит большое будущее, для родителей любые невзгоды награда.

— Но я вовсе не самородок, которым ты меня воображаешь.

— Ты просто ищешь отговорки. Ты не стоил того, чтобы я переломал себе кости!!

Сказав это, Ван Хуай упер в землю бамбуковую жердь, не давая коляске двигаться дальше. Прямо здесь дорога проходила мимо обрыва глубиной больше пятисот метров. Показав туда, Ван Хуай сказал:

— Раз ты не хочешь идти на курсы, мне незачем жить.

Ван Чанчи с силой толкнул коляску, чтобы двинуться дальше, но Ван Хуай намертво уперся в землю бамбуковой жердью, так, что та изогнулась дугой. Чем больше усилий прилагал Ван Чанчи, тем сильнее выгибалась жердь, рискуя вот-вот переломиться. Вдруг Ван Хуай ослабил хватку, и коляска устремилась вперед. Он одним рывком изменил ее направление, и она покатилась прямо к обрыву. Ван Чанчи ринулся следом, успев ухватить коляску у самой пропасти. Ван Хуай стал колотить сына по рукам, каждый его удар жердью попадал точно в цель, так что боль пронзала Ван Чанчи до самого сердца. Не в силах больше терпеть, Ван Чанчи, держа коляску, взмолился:

— Отец, перестань! Ладно, я тебе обещаю.

Ван Чанчи в это время устроился бетонщиком на стройку здания городского зала собраний, там платили триста юаней в месяц и предоставляли жилье и питание. На завтрак он ел пампушки, на обед — рис с овощами, на ужин — овощи с кусочками мяса. Когда мяса не было, рабочие ели спокойно, но едва оно появлялось, всех тут же охватывало радостное возбуждение. Ван Чанчи обычно зарывал мясо в самый низ, оставляя его под конец трапезы, и сначала съедал овощи с рисом. Это называлось «сперва испытать горечь, а потом познать сладость». Если есть таким образом, во рту надолго задерживалось послевкусие от мяса, напоминающее чудесную мелодию. Однако это требовало постоянной бдительности, иначе напарники могли подцепить мясо палочками и стащить его прямо из тарелки. Когда Ван Чанчи закапывал свое мясо, он испытывал радостное предвкушение. А когда в самом конце он наслаждался уже одним только мясом, у него было такое чувство, словно он накопил состояние и открыл крупное дело. Защиту лакомства от палочек напарников Ван Чанчи воспринимал не иначе как забаву. Если же за его тарелкой никто не следил, у него портилось настроение и пропадало желание смаковать мясо. Поэтому иной раз он даже специально стучал по тарелке и нарочито чавкал, только чтобы к нему начали приставать. Ночевал Ван Чанчи в бараке для рабочих, где из новых досок были сколочены двухъярусные кровати, распространявшие повсюду запах сосны. В каждом бараке размещалось по сорок человек. Ван Чанчи досталась семнадцатая кровать во втором бараке. Ночью, когда уже все засыпали, кто-нибудь из парней вдруг начинал ерзать на кровати и терзать свою «пушку». Начинал кто-то один, за ним заводился второй и в конце концов этим начинали заниматься чуть ли не все. Нещадный скрип кроватей сливался воедино, пробуждая у женатых воспоминания о родине, и те уже всю ночь проводили без сна. Но некоторые, включая Ван Чанчи, как бы там другие ни ерзали, наморившись за день, спали беспробудным сном.

В обязанность Ван Чанчи входило доставлять бетон, то есть возить тележку с цементным раствором от бетономешалки до грузоподъемника. Этой работой он занимался поочередно со своим напарником Лю Цзяньпином. Загрузив в подъемник четыре тележки цемента, они закрывали его железные створки и, нажав на кнопку, отправляли груз наверх. Подъемник, колыхая раствор, со скрипом поднимался на второй этаж, где резко останавливался, из-за чего часть цемента звучно шлепалась за края тележек. Всякий раз, когда начинал работать подъемник, Ван Чанчи замирал, навострив уши, в такие моменты ему вспоминался скрип деревянной коляски Ван Хуая.

Эту работу он нашел самостоятельно. Выйдя из автовокзала, он для начала осмотрелся по сторонам, нацелив свой взгляд на торчащие над городом строительные краны. Ван Чанчи обошел все места с этими кранами, но зря. Потом он нацелился просто на строительные леса. Обойдя их и так же оставшись ни с чем, он стал прислушиваться, откуда доносятся звуки забивания свай. Безрезультатно пройдясь по таким местам, он начал принюхиваться, силясь учуять запах бетона. В этом небольшом уездном городке Ван Чанчи обошел все десять с лишним действующих стройплощадок, и только на одной из них подрядчик согласился взять его к себе. У этого подрядчика была фамилия Хэ, звали его Гуй. У Хэ Гуя была голова с заостренной макушкой и белоснежная рубашка, разговаривал он тихим спокойным голосом и даже угостил Ван Чанчи сигаретой. В тот же день Ван Чанчи забрал оставленные под мостом вещи и перевез их на стройплощадку. Он дал себе слово, что если только выдержит физическую нагрузку, то стиснет зубы и за три месяца выплатит все накопившиеся у семьи долги.

В конце первого месяца, когда подошло время зарплаты, никто ее не получил, поэтому все рабочие отправились выяснять отношения к подрядчику Хэ Гую. Хэ Гуй с улыбкой стал заверять собравшихся, что зарплата выплачивается один раз в три месяца, и что волноваться по этому поводу не стоит. Однако некоторые заподозрили неладное и потребовали срочно выплатить им деньги. Хэ Гуй тут же вытащил пачку денег, похлопал ею об ладонь и сказал: «Тем, кто хочет получить деньги, я их выплачу, но тогда придется немедленно покинуть стройплощадку». Несколько рабочих прямо на месте получили свои деньги, собрали вещи и без сожалений ушли. Даже не став переодеваться, они так и пошли, заляпанные грязью, отчего издалека казалось, что на них камуфляжная форма. Большинство рабочих не шелохнулись, они не знали, что было на уме у Хэ Гуя. Между тем Хэ Гуй объяснил, что такие действия с его стороны называются управлением, другими словами, если он кого-то нанял, тот должен проработать у него по меньшей мере три месяца. В противном случае возникнет калейдоскопическая текучка кадров, а это серьезно сказывается на ходе всего рабочего процесса. Народ еще постоял какое-то время, а потом, ничего не придумав, разошелся по рабочим местам. Лю Цзяньпин, пока толкал тележку, без конца жаловался, называя подрядчика Хэ жуликом. Ван Чанчи успокаивал его, говоря, что на таком крупном объекте обман невозможен. Выплату зарплаты раз в три месяца Ван Чанчи рассматривал едва ли не как благо, поскольку это сдерживало его от лишних трат. Выходило, что его деньги словно лежат в банке, единственный минус — на них не набегали проценты.

Спустя три месяца Хэ Гуй взял и пропал. Рабочие взломали его кабинет. Кто-то забрал себе компьютер, кто-то — телевизор, кто-то — кулер для воды, кто-то — письменный стол, кто-то — пружинный матрац. Но большинство рабочих остались ни с чем. Одни столпились и матюгались на чем свет и даже громили строительную технику, срывая злость; другие играли в азартные игры, пытаясь хоть на время забыться; третьи сидели на корточках у забора и, не мигая, смотрели в сторону ворот в ожидании чуда. Ван Чанчи восполнял недосып, накопленный за девяносто с лишним дней изнурительной работы. Запах свежих сосновых досок уже улетучился, с улицы, то приближаясь, то удаляясь, доносился галдеж рабочих. В промежутках между сном в памяти Ван Чанчи невольно всплывал Хэ Гуй. Какой он прекрасный оратор, зубы белые, ровные, в кармане всегда пачка дорогих сигарет и одноразовая зажигалка. Встречая человека, он тут же протягивал ему сигарету, а когда тот зажимал ее в зубах, подносил ему огня. Все его движения были отработаны до совершенства и выдавали в нем курильщика со стажем, но между тем Ван Чанчи никогда не видел, чтобы сам Хэ Гуй курил. Как же мог такой предупредительный, вежливый подрядчик взять и исчезнуть без следа?

После таких дум, прерываемых сном, Ван Чанчи, чей живот от голода уже прилип к хребту, наконец слез со своей кровати. Он вышел из барака и тут понял, что проспал около полутора суток. По вечернему небу плыли багровые облака. На стройплощадке стало заметно тише. Некоторые рабочие ушли, некоторые остались сидеть у забора. Кто-то курил, кто-то чесал языком, а кто-то просто замер в оцепенении. Ван Чанчи попил из-под крана воды, в животе у него громко заурчало. Он подсел к Лю Цзяньпину и тихонько спросил:

— Ты ел?

— Ел, — ответил тот.

— Можешь одолжить мне денег? — спросил Ван Чанчи.

В ответ на это Лю Цзяньпин поднялся со своего места, отошел от Ван Чанчи на двадцать с лишним метров и уселся снова. Ван Чанчи посмотрел сначала налево, потом направо. Рабочие один за другим повставали со своих мест, отряхивая зады: кто-то направился в барак, кто-то просто отошел подальше от Ван Чанчи. В итоге пространство в радиусе пяти метров вокруг него освободилось, народ сторонился Ван Чанчи с таким видом, словно от него смердело. Тогда до него дошло, что с людьми можно говорить о чем угодно, но только не о займе денег. Опустив голову, он стал рассматривать выбившуюся из щелей траву и снующих туда-сюда муравьев. Одного из них он подсадил к себе на тыльную сторону ладони и стал наблюдать, как тот по ней ползает. Когда муравей добрался ему чуть ли не до плеча, Ван Чанчи снова пересадил его на тыльную сторону ладони. Муравьишка усердно карабкался вверх, силясь найти выход, ему было невдомек, что все пути для него закрыты. Забавляясь с муравьем, Ван Чанчи на какое-то время забыл о своем голоде. Постепенно стемнело, электричество на стройплощадке отключили. Ползавшего по руке муравья поглотила тьма. Теперь Ван Чанчи не мог его видеть, но чувствовал. В животе у него снова заурчало, к горлу подступила тошнота. Он наощупь прихлопнул муравья, оставив на руке мокрый след. Ван Чанчи отряхнул руки, поднялся со своего места и вышел за пределы стройки.

Ван Чанчи все это время думал, что Хуан Куя давно уже отправили за решетку. Тем не менее, решив, что попытка не пытка, он все-таки пришел на улицу Сяохэцзе. К его удивлению, прежняя громкая вывеска не только не исчезла, но стала еще ярче. Дверь заведения была открыта нараспашку, свет изнутри освещал улицу вплоть до самой реки. Теперь здесь уже не продавали мелкие товары — все помещение было очищено под офис. Хуан Куй вместе с двумя мужчинами пил пиво. Чайный столик перед ними был уставлен тарелками разной величины, в нос Ван Чанчи ударили ароматы соленого свиного окорока и маринованных утиных лапок. Словно увидев родственника после долгой разлуки, он импульсивно выкрикнул: «Хуан Куй!» Трое человек тут же обернулись, на их лицах застыло удивление. Больше всех был удивлен Хуан Куй, он вдруг перестал жевать и нахмурил брови. Потом его губы шевельнулись, и он заговорил:

— Ты разве не собирался поступать в университет? Ты же не хотел больше со мной путаться? Твои родители разве не считают меня негодяем? В прошлый раз ваша семейка уходила отсюда с таким видом, словно вы, чистые и не от мира сего, соприкоснулись со скверной. Вас так переполняла гордыня, что вы предпочли бы врезаться в стену, но только не смотреть в мою сторону.

— Клянусь, я несколько раз поворачивался к тебе, показывая, что виноват, — стал оправдываться Ван Чанчи.

— А я человек злопамятный, и то, с каким выражением ты осадил своего коня на краю пропасти и якобы встал на праведный путь, глубоко, ох, как глубоко отпечаталось вот здесь. — С этими словами он ткнул пальцем себе в висок.

Ван Чанчи, сглотнув, сказал:

— Я хочу помогать тебе отрубать пальцы.

— Поздно. Теперь я отрубаю их сам.

— Ну, может быть, я пригожусь чем-то еще?

— У тебя кишка тонка, чтобы мне помогать.

— Смелыми не рождаются, а становятся.

— Хорошо сказано. Раз ты такой смелый, сними штаны.

Ван Чанчи взял и действительно стянул с себя штаны. Его ягодицы и ляжки тут же обдало ветром. Взгляды Хуан Куя и сотоварищей стрельнули по нему, словно прожектора. Вся нижняя половина туловища Ван Чанчи была чернее ночи, белой оставалась только та часть, которую обычно закрывали трусы. Его «хозяйство», словно испытывая стыд, едва ли не полностью втянулось внутрь. Хуан Кую неожиданно вспомнилась школьная пора, когда они голышом вместе купались в реке. В те времена кожа у Ван Чанчи была такой же белой, как у него, и без одежды было не отличить, кто из них городской, а кто из деревни. Зато сейчас цвет их кожи контрастировал так же резко, как город с деревней, поэтому даже без одежды становилось ясно, кто из них откуда. В Хуан Куе пробудилась жалость, и он сказал: «Заходи». Ван Чанчи как был, со снятыми штанами, проследовал внутрь. «Одевайся», — злобно приказал Хуан Куй. Наевшись досыта, Ван Чанчи забыл про свою панику. Его ноги больше не дрожали, в пот его не бросало, он весь внутренне расслабился. Тут, почувствовав на себе взгляды Хуан Куя и его сотрапезников, Ван Чанчи вытер рот и сказал:

— Я извиняюсь, очень проголодался.

— Тебе не слабо посидеть в тюрьме? — спросил Хуан Куй.

— Если это не будет связано с убийством, то над этим можно подумать.

— Вчера одного человека арестовали за избиение и посадили на пятнадцать дней за решетку. Если ты его завтра подменишь, то за каждый день будешь получать по сто юаней, всего за четырнадцать дней заработаешь тысячу четыреста юаней.

— Но раз он уже сидит, как его подменить? — спросил Ван Чанчи.

— Это не твоя забота. Главное — громко откликайся на имя Линь Цзябай и все будет окей.

— А кто такой этот Линь Цзябай? — не унимался Ван Чанчи.

— Неважно. Важно, что ты сможешь заработать.

Вернувшись в барак, Ван Чанчи лег спать пораньше. Однако, не в силах уснуть, он ворочался с боку на бок. Когда пища переварилась и чувство голода исчезло, вместе с ним исчезло и ощущение суеты. Сытого его как будто подменили. Голодный он был готов на все: потеряв всякий стыд, он, наплевав на приличия, даже прилюдно вывалил свое «хозяйство». Но едва он насытился, как сразу уподобился среднему классу. Проявляя осторожность, Ван Чанчи стал задаваться вопросами, что он из себя представляет: он просто ничтожество? Преступник? Негодяй? Ван Чанчи? Линь Цзябай? И чем больше он думал, тем сильнее раскаивался и тем большее презрение испытывал к самому себе. А когда его скорбь достигла крайней точки, он почувствовал себя тем самым муравьем, которого прибил на своей руке. Вроде бы ему и было куда податься, но все эти пути вели в никуда.

Пока он был погружен в свои мысли, начало рассветать. Взяв сумку, Ван Чанчи бросился в сторону родной деревни. Вот перед ним показались водохранилище, чайная плантация, клен, деревня и, наконец, плотно закрытые ворота дома. Он постучался. Дверь с грохотом отворилась, и он увидел стоящего на пороге заспанного Хуан Куя.

— Ты чего так рано? — спросил он. — Только шесть утра.

Ван Чанчи испуганно вздрогнул; подобно лунатику, все это время он видел свое возвращение домой, в то время как ноги сами привели его сюда.

Хуан Куй организовал утренний чай, заставив стол всевозможными угощениями.

— Чем больше ты всего предлагаешь, тем меньше мне хочется есть.

— Переживаешь из-за денег? — спросил Хуан Куй.

— Ты меня прямо как смертника на убой кормишь.

— Ты слишком мнительный, там вполне нормальные условия, к тому же безопасно, считай, что отправился в отпуск.

— У меня со вчерашнего вечера голова деревянная, если бы я не дал честное слово, то уже давно бы улизнул.

— Не волнуйся, там тебя и воспитают, и закалят, и испытают. Тюрьма будет получше плавильной печи, это своего рода школа.

«Школа для нищих», — подумал про себя Ван Чанчи, но вслух ничего не сказал. Он попробовал взять что-нибудь в рот, но так и не смог ничего проглотить. Он вытащил бумажку, на которой был записан его домашний адрес.

— Пошли тысячу юаней моему отцу, — сказал он. — А остальные четыреста пока храни у себя. Только не пиши на бланке перевода свой адрес, чтобы мой отец к тебе снова не заявился. Если вдруг со мной что-нибудь случится… Пожалуйста, позаботься о моих родителях… чтобы у них было что поесть, что надеть, и чтобы похоронили их в гробах.

— Какие важные поручения, такое ощущение, словно мы расстаемся навсегда. Если с тобой и правда что-нибудь случится, я заберу твоих родителей в город и буду заботиться, как о родных. У них будет и дом, и машина, и медицинское обслуживание, и страховка, они будут ходить по спа-салонам, ресторанам и на танцы. Я позабочусь, чтобы они сполна вкусили радости настоящей жизни.

Ван Чанчи понимал, что Хуан Куй так говорит потому, что не верит ни в какой плохой исход, но все-таки он переспросил:

— Ты и правда сделаешь это?

— Я крайне редко бросаю слова на ветер, — ответил Хуан Куй.

— Если бы у них был такой замечательный сын, как ты, я бы умер с легкой душой.

Прежде чем отправиться за решетку, Ван Чанчи потратил минут десять на то, чтобы, словно какой-нибудь шпион, запомнить некоторую информацию: Линь Цзябай, мужчина, тридцать три года, не женат, сын некоего чиновника, председатель правления компании по операциям с недвижимостью «Великолепие», проживает в жилом комплексе «Парящий дракон» в доме № 1, подъезде № 2, квартире № 508. Первого числа в десять часов вечера, будучи за рулем «мерседеса» с номерным знаком 8888 и проезжая улицу Миншэнлу, снес фруктовый лоток Сунь Ипина. Вместе с Линь Цзябаем в машине находилась его подруга по имени Ван Яньпин, с которой они направлялись в бар. Линь Цзябай не только не возместил ущерб Сунь Инпину, но еще и избил его, сломав ему два ребра. Поскольку вокруг оказалось много возмущенных свидетелей, избежать ареста Линь Цзябаю не удалось. Девушка Ван Яньпин: двадцать три года, актриса уездного театра, дочь начальника Вана.

Хуан Куй на джипе подвез Ван Чанчи к воротам следственного изолятора. Всю дорогу Ван Чанчи настраивал свою психику на нужный лад. Поэтому, увидев медленно раскрывающиеся ворота изолятора, он уже мысленно перевоплотился в Линь Цзябая. Всего за каких-то полчаса он превратился из нищего в богача с полагающимися тому папашей-чиновником, крутой тачкой, роскошной квартирой и девушкой-красоткой.

Ван Хуай получил денежный перевод на тысячу юаней из административного центра провинции от лица компании «ПиЭй». Он громко позвал жену.

— Что случилось? — откликнулась та.

— У тебя сейчас давление в норме?

Подозрительно посмотрев на Ван Хуая, Лю Шуанцзюй ответила вопросом на вопрос:

— У тебя, что ли, не в норме?

— Ты себя как сейчас чувствуешь? — не унимался Ван Хуай.

Лю Шуанцзюй изменилась в лице и спросила:

— Что-то случилось с Чанчи?

Ван Хуай передал ей перевод на тысячу юаней. Лю Шуанцзюй приняла бланк и долго изучала его, пока у нее не поплыло перед глазами. Она смахнула слезы и сказала:

— Вот уж не ожидала, что Чанчи так быстро оправдает наши надежды.

— Я тут подсчитал, — подхватил Ван Хуай, — Чанчи нужно было получать хотя бы пятьсот юаней в месяц на еду, жилье и мелкие расходы, а у него получилось еще и нам отослать такие деньги.

— Но он же не директор какой-то, чтобы получать так много? — засомневалась Лю Шуанцзюй.

Тогда Ван Хуай ткнул пальцем в бланк, где было написано «ПиЭй».

— Видишь? Это иностранные буквы. Если в этой иностранной компании сидят какие-нибудь идиоты, то очень возможно, что они свои доллары перепутали с нашей валютой.

Лю Шуанцзюй растянула рот в усмешке:

— Ну, раз они там законченные идиоты, то нашему Чанчи привалила большая удача.

Едва по деревне разнеслась новость о том, что Ван Чанчи прислал деньги, народ один за другим повалил в дом к Ван Хуаю со своими поздравлениями. Сначала Ван Хуай предлагал гостям чаю, но потом понял, что одним чаем и сигаретами их не выпроводишь. Так что Лю Шуанцзюй пришлось задуматься над угощением. Она пошла к Чжану Пятому, чтобы купить у него в кредит солонину. Чжан Пятый испугался, что не сможет получить от нее деньги, но Лю Шуанцзюй вытащила бланк перевода и показала ему. Этот бланк уже кто только не трогал, он весь пропитался слезами, грязью, отпечатками пальцев и копотью. После того, как она побывала в руках Чжана Пятого, проверившего бумагу на подлинность, на ней прибавилось еще одно жирное пятно. Когда Лю Шуанцзюй поджарила для гостей мясо, Ван Хуай рассудил, что под него хорошо бы угостить людей водочкой. Тогда Лю Шуанцзюй вместе с бланком перевода пошла ко Второму дядюшке и пообещала ему вернуть долг, как только получит деньги, заодно прибавив к этой сумме счет за рисовую водку. Второй дядюшка тоже рассмотрел бумажку, оставив на ней очередные следы, теперь уже от винной барды. Бланк перевода уподобился кредитной карточке, которую Лю Шуанцзюй предъявляла всем, кому ни попадя, наморившись до сердечной боли. Гости, что приходили поздравить Ван Хуая и Лю Шуанцзюй, уплетая мясо, хвалили Ван Чанчи и за водочкой строили предположения, куда же все-таки тот устроился работать. Одни говорили, что компания «ПиЭй» занимается сотовыми телефонами, другие — что она делает телевизоры, третьи — что она производит компьютеры. «Кто знает, — отвечал Ван Хуай, — может, она даже выпускает автомобили».

Но какие бы догадки они ни строили, никому из них и в голову не пришло, что Ван Чанчи в данный момент сидит в тюрьме. Каждый день он сидел, съежившись в углу, и вживался в образ Линь Цзябая. В тот день, когда Хуан Куй подвез его к изолятору, он думал, что обмен будет похож на обмен военнопленными, однако он и подумать не мог, что его запустят через одни ворота, а Линь Цзябая выпустят через другие, так что Ван Чанчи не увидел его даже мельком. Как-то раз Ван Чанчи вдруг вспомнил, что подрядчиком той стройки, на которой он работал, значилась как раз компания «Великолепие». Оказывается, именно Линь Цзябай задолжал ему зарплату. И хотя в этот раз он получил от Линь Цзябая тысячу четыреста юаней, если из этой суммы вычесть девятьсот юаней причитавшейся ему на стройке зарплаты, выходило, что сейчас Ван Чанчи получил от него лишь пятьсот юаней. Так что на самом деле он оказался внакладе. Он считал, что таких, как Линь Цзябай, которые не отдают денег, заработанных по́том и кровью, нужно отправлять на пожизненное заключение или на расстрел, но сейчас в тюрьме вместо него сидел он, Ван Чанчи. И если Линь Цзябая и правда отправят на расстрел, то расстреляют лишь его имя. Как оказалось, вместо себя можно даже отправить на смерть другого, надо лишь согласовать цену вопроса. И только представляя себе подружку Линь Цзябая, Ван Яньпин, Ван Чанчи получал хоть какое-то удовлетворение. Он представлял себе, как она поет, какие у нее пышные формы и белоснежные ноги; представлял, как занимается с ней любовью…

Пока Ван Чанчи предавался пустым мечтаниям, в дом к его родителям приехала младшая сестра Лю Шуанцзюй вместе с одной девушкой. Эту девушку звали Хэ Сяовэнь, выглядела она настоящей красавицей. Едва она переступила порог, как взяла у Лю Шуанцзюй коромысло и отправилась за водой к колодцу, который находился в пятистах с лишним метрах от их дома. Возвращаясь обратно с полными ведрами, она одной рукой поддерживала коромысло, а другую отвела в сторону. Хэ Сяовэнь шла скользящей походкой, коромысло колыхалось вверх-вниз; ее косы раскачивались в такт, создавая впечатление, будто она танцует. Дорожка длиной в пятьсот с лишним метров напоминала подиум. Все деревенские смотрели на нее, и Ван Хуай тоже. Сестра Лю Шуанцзюй спросила Ван Хуая, пришлась ли девушка ему по вкусу. Ван Хуай на это ответил:

— Девушка-то хорошая, но необразованная, а без образования в городе не задержишься. А раз так, то у нее нет шансов жить с Ван Чанчи в административном центре. Чанчи устроился в иностранное предприятие, зарплата у него высокая, так что возвращаться в деревню, чтобы жениться, у него нет необходимости.

— Но таких красавиц, как Сяовэнь, нынче в деревнях днем с огнем не сыщешь. Если бы она была еще и образованной, так уже давно бы вышла замуж за кадровика.

— Деревенский кадровик вряд ли может тягаться с рабочим из административного центра, — упорствовал Ван Хуай. — Так что забирай ее, откуда привезла.

— Ты с головой ушел в свои мечты, а реальных трудностей, с которыми столкнулась ваша семья, не замечаешь. Моя сестра столько вкалывает, что ее того и гляди паралич хватит. Если у нее в помощницах появится Сяовэнь, она хоть дух переведет, да и тебе полегче станет.

— Не нужно эксплуатировать человека и создавать ему трудности. Мы со своей стороны не можем такое дело решать без Чанчи.

Пообщавшись с Ван Хуаем и получив от ворот поворот, она пошла обрабатывать свою сестру. Посовещавшись, женщины решили, что Сяовэнь на какое-то время задержится, чтобы пройти испытательный срок, по истечении которого Ван Хуай убедится, насколько она хороша.

В ярмарочный день Лю Шуанцзюй с личной печатью и удостоверением личности сходила на почту и получила перевод от Ван Чанчи. На ярмарке она накупила всего, чего хотела, в том числе легкое платьице для Хэ Сяовэнь. Хотя девушка еще не вошла в их семью, Лю Шуанцзюй уже воспринимала ее как невестку. Оставшиеся деньги были пущены на уплату долгов. Ван Дун, получив свои деньги, вернул Ван Хуаю его гроб, Чжан Сяньхуа разорвала расписку с гарантийным письмом. Второй дядюшка получил все свои деньги, включая последний долг за водку. Чжану Пятому вернулись его деньги за мясо. На оставшиеся деньги Лю Шуанцзюй и Ван Хуай, посовещавшись, купили двух поросят.

Хэ Сяовэнь готовила, носила воду, кормила поросят, во всех делах проявляя образцовую расторопность. Ван Хуай заметил, что всякий раз, когда поросят кормила Сяовэнь, те принимались за еду с двойным рвением, их аппетитное чавканье было для Ван Хуая как бальзам на душу. Вечером, покончив с делами по хозяйству, Сяовэнь мылась, надевала купленное Лю Шуанцзюй платье и усаживалась у порога за шитье. Она залатала все дыры на одежде Ван Хуая, пришила все оторванные пуговицы. Женщины непрерывной чередой наведывались к ним в гости, а за ними потянулись и мужчины. Ван Хуай и Лю Шуанцзюй прекрасно понимали, что наведывались они исключительно, чтобы поглазеть на Хэ Сяовэнь и поговорить с ней.

Как-то раз Сяовэнь налила тазик горячей воды, чтобы помыть Ван Хуаю ноги и подстричь ногти.

— Почему ты не училась? — спросил Ван Хуай.

— В нашей семье в школу ходил только старший брат, а меня родили, нарушив закон о планировании рождаемости. На нашу семью наложили большой штраф, поэтому учиться я не могла. Потом в нарушение того же закона родилась моя младшая сестра, жить стало еще тяжелее, и я стала помогать родителям в поле.

— А ты видела Чанчи? — спросил Ван Хуай.

Сяовэнь помотала головой и сказала:

— Только на фотографии.

— Я сполна ощутил, какая ты хорошая, но тебе лучше вернуться домой. Чем дольше ты у нас остаешься, тем больше меня мучает совесть.

— Мой старший брат и его жена сильнее всего переживают, что я не смогу выйти замуж.

— Они тебя недооценивают.

— Ко мне уже несколько раз сватались. Но меня никто не устроил, то на лицо гадкие, то безработные, а мне хотелось бы выйти замуж за такого, как братец Чанчи, и уехать из деревни в город.

— Ты ведь безграмотная, как же ты поедешь?

— Я тайком ото всех выучила больше сотни иероглифов, имя свое я писать умею, указатели на улицах тоже читаю, я и телефоном умею пользоваться, и считать.

— А что если Чанчи не согласится?

— Я смирюсь.

— Тогда ты нас возненавидишь.

— Пока я помогаю вам по хозяйству, вы меня и кормите, и одеваете, так что я все равно что уехала на заработки.

Вечером, когда зарево на горизонте подрумянило склон горы и над каждой из крыш вился белый дымок, Чжан Пятый в новой рубашке, насвистывая мелодию, возвращался в деревню. Вдруг у самой околицы он заметил Хэ Сяовэнь, которая на участке Ван Хуая заготавливала кормежку для поросят. Чжан Пятый в нерешительности остановился, а потом направился к ней, ступая меж грядок с картофельной ботвой. Хэ Сяовэнь поздоровалась с ним.

— Сможешь сохранить тайну? — спросил ее Чжан Пятый.

— Какую тайну?

— Которую я тебе расскажу.

— Если это никому не навредит, то сохраню, — ответила Сяовэнь.

Тогда Чжан Пятый вынул какой-то бланк и показал ей.

— Видала?

— Денежный перевод, это от Чанчи?

— А ты посмотри, чье здесь имя указано.

Хэ Сяовэнь, догадавшись, что к чему, спросила:

— Это вам?

— А теперь посмотри на сумму, — не унимался Чжан Пятый.

— Три тысячи, — озвучила Сяовэнь.

— Это от моей младшенькой дочки Чжан Хуэй из административного центра, только никому не говори.

— Зачем вы сказали про это мне?

— Я сегодня в поселке разговаривал с Чжан Хуэй по телефону, заодно рассказал ей про тебя. Если захочешь работать вместе с ней, то в месяц будешь зарабатывать не меньше трех, а то и пяти тысяч юаней.

— А чем она занимается? — спросила Сяовэнь.

Чжан Пятый закурил и снова спросил:

— Сохранишь тайну?

Сяовэнь кивнула.

— Она работает в одном отеле, моет клиентам ноги, делает массаж, ну и всякое такое.

— Меня как-то уже зазывали в город делать массаж, я наотрез отказалась.

Чжан Пятый вздохнул и, указывая на склон горы, сказал:

— Как правило, все красивые девушки из деревни, подобно вон тем деревьям, рано или поздно продаются в город. Увидав, какая ты красавица, и зная, какое положение у вас дома, я просто хотел тебе помочь.

— Спасибо, дядюшка Чжан, — сказала Сяовэнь.

— Зарплата Чанчи не идет ни в какое сравнение с деньгами, которые получает Чжан Хуэй. Чем выходить замуж за него, ты бы больше заработала сама.

— Пусть бы сестрица Чжан зарабатывала еще больше, но вам лучше не рассказывать об этом другим.

— Да, но, между прочим, я в долине самый богатый человек. Так что если все-таки захочешь заработать, обращайся.

— Разве что если Чанчи не захочет на мне жениться.

— Дуреха, неужто ты боишься, что если у тебя будут деньги, на тебе никто не женится?

— Подождем возвращения Чанчи, посмотрим, что он скажет, тогда и решим.

Выйдя из следственного изолятора, Ван Чанчи пошел на речку и уселся на камень. Солнце нещадно палило, готовое вот-вот испепелить его коленки. Размяв руки и ноги, Ван Чанчи плюхнулся в речку. Купаясь, он стянул с себя одежду и стал стирать. Постирав одежду, он положил ее сушиться на камень, а сам снова голышом запрыгнул в воду. Он помыл голову, отскреб грязь с пальцев ног. Поскольку все было залито солнцем, он видел, как на поверхности воды плавают отставшие от него хлопья грязи, похожие на пыль. Почувствовав, что отмылся дочиста, он лег отдохнуть на выступавший из-под воды булыжник. Как только ему становилось жарко, он тут же окунался. Так он и развлекался: то окунаясь, то обсыхая. Когда лежавшая на камне одежда наполовину высохла, он выбрался на берег и вывернул ее наизнанку. От одежды волнами исходил пар. Еще какое-то время Ван Чанчи окунался в воду и обсыхал, пока наконец его одежда не высохла окончательно. Тогда он уселся на берегу, подождал, когда и на нем высохнут все капли, и только тогда оделся в чистое. Понюхав рукава, он почувствовал запах нагретого солнцем белья.

Когда он пришел на улицу Сяохэцзе, Хуан Куя на месте не оказалось, в офисе дежурил его подчиненный. Ван Чанчи прождал до самого вечера, пока наконец не увидел Хуан Куя. Будучи навеселе и держа в руках большой, словно кирпич, мобильник, тот шаткой походкой зашел внутрь. Похлопав Ван Чанчи по плечу, он спросил:

— Ну что, никто тебя не обидел?

— В любом случае я теперь отсидевший и на мне стоит клеймо. Считай, это как лишенная невинности девушка, которой трудно выйти замуж.

— Ты еще думаешь о репутации? — спросил Хуан Куй, выдвигая ящик стола.

— Неужели, если я бедняк, всем наплевать на мою репутацию?

— Мне не наплевать, — с этими словами Хуан Куй достал из ящичка конверт и швырнул его Ван Чанчи.

Тот взял его, раскрыл и, убедился, что внутри лежат четыреста юаней и корешок от квитанции за денежный перевод. Бросив взгляд на адрес отправителя, Ван Чанчи спросил:

— А что это за компания «ПиЭй»?

— А я откуда знаю? Это придумал мой подчиненный, который отправлял деньги.

Теребя в руках корешок от квитанции, Ван Чанчи сказал:

— Спасибо.

— Что собираешься делать дальше? — спросил Хуан Куй.

— Для начала вернусь на стройку.

— У меня нет подходящей для тебя работы. Предложения отсидеть за кого-то в тюрьме появляются не каждый день. Но если такой вариант подвернется, я тебе сообщу.

Ван Чанчи еще раз поблагодарил Хуан Куя и, забросив на плечо сумку, вышел вон. Придя на стройплощадку, он почуял ужасную вонь. Дурной запах появился здесь из-за длительного отключения воды и электричества. Грязь на подъездной дороге уже затвердела, рытвины от строительной техники покрылись коркой. На пустующем пространстве все поросло бурьяном, комаров тоже прибавилось. Когда Ван Чанчи вошел на территорию стройки, у забора еще продолжали сидеть десять с лишним рабочих. То ли оттого, что Ван Чанчи находился против света, то ли просто у рабочих была замедленная реакция, но они признали его далеко не сразу. Они спросили, где он пропадал десять с лишним дней. Ван Чанчи не ответил. Тогда они стали шарить в его сумке, надеясь найти что-нибудь съедобное, но там, кроме одежды, ничего не было. Затем они стали шарить у него по карманам, рассчитывая найти какие-нибудь деньги. Предугадав это, Ван Чанчи, прежде чем заявиться на стройку, запрятал деньги в маленький кармашек, зашитый в трусах. Не найдя ничего в его карманах, рабочие разочарованно уселись на прежние места. Лю Цзяньпин стал его корить:

— Когда люди возвращаются, они приносят с собой хотя бы несколько клубней батата или, совсем уж на крайний случай, — горсточку арахиса. А ты пришел с пустыми руками, зачем ты вообще вернулся?

— Чтобы одолжить денег, — ответил Ван Чанчи.

Едва он произнес эти слова, все тотчас отодвинулись от него подальше. На самом деле он пришел сюда в поиске места для ночлега. Хорошенько отоспавшись, на следующее утро Ван Чанчи пошел в придорожную забегаловку, где съел шесть больших пампушек с тарелкой яичного супа. Насытившись, он снова вернулся в барак спать дальше. Он сделал одно открытие: примерно за полчаса до еды только что болтавшие друг с другом рабочие вдруг заканчивали говорить — именно столько требовалось для того, чтобы свои в доску люди превратились в чужаков. Они незаметно отстранялись друг от друга и по одному исчезали в ближайших харчевнях, закусочных и ресторанчиках. Прежде чем зайти туда, каждый из них оборачивался и глядел по сторонам, больше всего опасаясь того, чтобы за ним никто не увязался. Набив животы, они так же по одиночке возвращались обратно, а потом, как ни в чем не бывало, снова кучковались у забора, чтобы поболтать. Ван Чанчи тоже старался всячески избегать кого бы то ни было, однако на третий день вечером, когда он втихаря уединился в закусочной, перед ним вдруг нарисовался Лю Цзяньпин.

— Какой же ты бесстыжий, — сказал он. — Оказывается, ты прячешь деньги в трусах.

Ван Чанчи выглянул на улицу, убедился, что там больше никого нет, и заказал для Лю Цзяньпина тарелку рисовой лапши с мясом. Они уселись на улице и стали есть.

— Где ты взял деньги? — спросил Лю Цзяньпин.

Ван Чанчи ничего не ответил. Склонившись над тарелкой, он в несколько глотков прикончил свою порцию рисовой лапши. Сначала он думал, что закажет добавку, но поскольку теперь вместе с ним был Лю Цзяньпин, он оставил эту идею.

— А почему ты никуда не идешь зарабатывать деньги? — спросил Ван Чанчи.

— Я отработал тут больше ста пятидесяти дней. За это время я износил три комплекта одежды, истоптал две пары башмаков, сменил четыре слоя кожи. Как же я могу теперь взять и молчком уйти?

— То есть ты ждешь, что у Хэ Гуя проснется совесть? А я вот не верю, что он вернется и выплатит нам деньги.

— Тут столько рабочих протестует, значит, в соответствующих структурах это дело так не оставят.

— Я уже ходил в соответствующую структуру, — подхватил Ван Чанчи. — Сначала у них на входе было не протолкнуться, а сейчас — практически никого и нет. После того как схватили нескольких погромщиков, все перепугались, стали умнее и успокоились. Теперь сидят себе тихонечко под деревьями у дороги и осторожно напоминают шныряющим туда-сюда служащим, что, мол, кое-кто задерживает зарплату рабочим-мигрантам. Но служащих это не волнует. На входе или выходе из учреждения большинство из них просто ускоряют шаг. Те, кто ездит на машинах, поднимают стекла, а те, кто на велосипедах, — изо всех сил крутят педали. Если не будет проверки сверху, этим вопросом никто серьезно не займется. Их вполне устраивает, что рабочие сидят под деревьями, они там никому не мешают. Говорят, что кто-то там из руководства показывался, пытался все разъяснить, даже сказал, что они как раз занимаются этим делом и вот-вот примут какое-то решение. Однако прошло уже двадцать с лишним дней, а решение почему-то так и не принято. Либо проблема сложная, либо возникли какие-то препоны. Чем больше они тянут время, тем меньше к ним приходит рабочих, ведь среди них нет людей зажиточных. Кому не на что жить, тот вынужден отступить. Если же к концу останется три-четыре человека, то проблема разрешится сама собой.

— А зачем ты тогда вернулся на стройку, раз так настроен? — спросил Лю Цзяньпин.

— Чтобы накопить сил, — ответил Ван Чанчи.

Спустя неделю, когда Ван Чанчи смог поднять кирпич одной рукой, он почувствовал, что его силы восстановлены. В тот вечер он направился в жилой комплекс «Парящий дракон». Заметив, что у подъезда номер два на пятом этаже с двух сторон горит свет, он осторожно поднялся наверх. Подойдя к квартире номер пятьсот восемь, он остановился, набрал полную грудь воздуха и нажал на звонок. Через минуту дверной глазок на железной двери сверкнул и снова померк. Не дождавшись последующей реакции, Ван Чанчи еще несколько раз нажал на звонок. Дверь чуть приоткрылась, за ней показался молодой парень в пижаме и спросил:

— Тебе кого?

— Линь Цзябая, — ответил Ван Чанчи.

— А ты кто?

— Я вместо него сидел в тюрьме.

Парень нахмурился и, сказав, что Линь Цзябая нет дома, закрыл дверь. В тот момент, когда закрывалась дверь, Ван Чанчи хотел было толкнуть ее и войти внутрь, но ему помешала висевшая на двери цепочка. Ван Чанчи снова несколько раз нажал на звонок, но никто ему больше не открыл. Усевшись на пол, он уставился на железную дверь, словно переживал, что она от него сбежит.

Не прошло и получаса, как сюда подоспел Хуан Куй. Он отдал приказ двум своим подручным, те взяли Ван Чанчи, спустили вниз, запихали его в джип и привезли к офису на улице Сяохэцзе. Дверь машины открылась, Ван Чанчи втолкнули в помещение.

— Тебе жить надоело? — напустился на него Хуан Куй.

— Та стройка, на которой я работал, принадлежит Линь Цзябаю? — спросил в свою очередь Ван Чанчи.

— И что с того?

— Он оставил сотню с лишним рабочих без денег, которые те заработали своими потом и кровью. Он не собирается их возвращать?

— Не забывай, что мы подписывали соглашение о конфиденциальности.

Тут Ван Чанчи вытащил свой договор и сказал:

— Я тоже подписывал бумагу, когда устраивался на работу.

Хуан Куй взял у него документ, посмотрел на него и одним резким движением разорвал. Ван Чанчи потянулся было за договором, но успел схватить лишь одну половину, он ринулся за оставшейся половиной, но Хуан Куй его оттолкнул.

— Речь идет о девятистах юанях, так? — спросил Хуан Куй. — Босс тебе их выплатит, но ты должен гарантировать, что уберешься с его глаз.

— Я отстаиваю свои интересы, тебе-то до этого какое дело?

— А какое у тебя вообще есть основание утверждать, что кто-то должен тебе денег?

Ван Чанчи поднял свой договор.

— Тогда присмотрись хорошенько, стоит ли там какая- нибудь печать или подпись?

Ван Чанчи взглянул на договор и обнаружил, что печать и подпись остались на оторванной половине документа. Тыча в Хуан Куя, он сказал:

— Ты… ты возместишь мне эти деньги.

Хуан Куй вытащил девятьсот юаней, положил их на стол и сказал:

— Если ты кое-что напишешь, то заберешь эти деньги.

— Что писать?

— «Обязуюсь убраться из этого города».

— Тут что, его личные владения?

— Побеждает сильнейший, разве не так?

— Тогда мне не нужны эти деньги.

— Чего же ты хочешь?

— Я позову рабочих и вместе с ними пойду к нему домой за нашими деньгами.

С этими словами Ван Чанчи развернулся и пошел прочь. Хуан Куй приказал двум своим подручным задержать его и привести обратно. Ван Чанчи вырвался, те схватили его снова и ослабили хватку лишь тогда, когда Ван Чанчи перестал сопротивляться.

— Отсидев в тюрьме, ты получил то, что тебе причиталось, — сказал Хуан Куй. — Тем не менее ты пошел и побеспокоил человека. Как можно тебе доверять?

— Раз уж речь зашла о доверии, тогда надо спрашивать со всех, а не только с меня.

— Можешь забирать свою зарплату.

— Без всякого гарантийного письма?

— Линь Цзябай тебе ничего не должен, будем считать, что он сдержал свое слово. А раз свое слово сдержал он, сдержи и ты.

— А как быть с возвратом долгов остальным?

— А не много ли ты на себя берешь?

Ван Чанчи тотчас закрыл рот, в его памяти возникли Ван Хуай и Лю Шуанцзюй — его одетая в лохмотья, измученная трудностями семья. По правде говоря, ему хотелось тут же схватить эти девятьсот юаней, но он все-таки не мог смириться.

— На каком основании он смеет забывать про свои долги? — спросил Ван Чанчи.

— На том, что его отца зовут Линь Ган[6].

Ван Чанчи заколебался. Было ясно, что Линь Цзябаю он не соперник, защитить интересы других он не мог, для этого у него было слишком мало денег. Его рука потянулась к деньгам.

— Если возьмешь деньги, тебе придется отсюда убраться, — напомнил Хуан Куй. — В противном случае никто не сможет гарантировать твою безопасность.

Ван Чанчи вздрогнул, словно от ожога, и тотчас отдернул руку.

Когда Ван Чанчи подошел к стройплощадке, уже наступила глубокая ночь. Света там не было, вокруг стояла непроглядная тьма. Едва он миновал ворота, как на него набросились двое молодчиков и начали избивать. Пытаясь дать отпор, Ван Чанчи стал звать на помощь. Кому-то из нападавших он раз пять зарядил по переносице и даже услышал треск сломавшегося хряща, но в тот же момент его самого пару раз ударили палкой по голове и столько же пырнули ножом в живот. Его силы мгновенно иссякли. Пока Лю Цзяньпин вместе с другими рабочими выбежали с фонариками из барака, Ван Чанчи уже валялся в луже собственной крови.

Лю Цзяньпин вызвал полицию. Полицейские доставили Ван Чанчи в больницу, где ему оказали срочную медицинскую помощь. Тогда же сельскому участковому Вану позвонил дежурный из городского полицейского участка. Той же ночью полицейский Ван поспешил в деревню, что располагалась в горной долине, и ворвался в дом Ван Хуая. А на следующее утро Ван Хуай попросил Второго дядюшку и Лю Байтяо донести его до автотрассы, где все семейство, включая Хэ Сяовэнь, погрузилось в автобус, который шел в город.

Ван Чанчи проснулся от того, что услышал чей-то плач. Вот уже целую неделю до его ушей то и дело доносились прерывистые рыдания. Их звук походил на завывание ветра, журчание воды или пение цикад; он то появлялся, то исчезал, то усиливался, то ослабевал. На седьмой день Ван Чанчи наконец явно различил, что это плакала Лю Шуанцзюй. Он окликнул мать. Глаза его покраснели, из них полились слезы и покатились по лицу до самой шеи. Хэ Сяовэнь, отвернувшись, украдкой смахнула слезу. Ван Хуай, который крепился изо всех сил, тоже не сдержался. Палату поглотил единый плач. Устав, они сделали передышку, а потом стали плакать по новой. Кроме рыданий у них не нашлось лучшей формы выражения своих чувств. Они могли лишь утирать друг другу слезы. Лю Шуанцзюй вытирала слезы Ван Чанчи, Ван Хуай вытирал слезы Лю Шуанцзюй; Ван Чанчи вытирал слезы Ван Хуаю, Хэ Сяовэнь вытирала слезы Лю Шуанцзюй, а Лю Шуанцзюй — Хэ Сяовэнь, так что все их пальцы пропитались солью от слез.

Толкая перед собой коляску с Ван Хуаем, Лю Шуанцзюй направилась в полицейский участок на улице Сяохэцзе. Там они спросили полицейского, удалось ли схватить злодеев. Им ответили, что так быстро это не делается. Тогда Ван Хуай и Лю Шуанцзюй сели в дежурной комнате и просидели там вплоть до конца рабочего дня. Когда началась вечерняя смена, они тоже остались сидеть там. За целый день они съели лишь по чашке рисовой лапши. В конце концов полицейский их спросил:

— Неужели вы решили устроить здесь гостиницу?

— У нас нет денег, чтобы оплатить лечение Чанчи, поэтому мы просим, чтобы вы поскорее поймали преступников.

— Если мы до сих пор не выяснили, что это за преступники, как их поймать?

— Чанчи их знает.

— Он пришел в сознание? — спросил полицейский.

— Уже несколько дней как пришел, — ответил Ван Хуай.

На улице стемнело, зажглись фонари, а они так и продолжали сидеть в дежурке.

— Вы все-таки возвращайтесь к себе, — сказал полицейский. — Как только появятся какие-то новости, мы сразу вам сообщим.

— Нам некуда идти, мы подождем здесь, — ответил Ван Хуай.

— Ну, тогда ждите за дверью, поскольку моя смена окончена, — отрезал полицейский.

Лю Шуанцзюй выкатила коляску за порог, и полицейский с грохотом захлопнул дверь.

На следующий день в палату к Ван Чанчи пришли два полицейских, у одного фамилия была Лу, у другого — Вэй. Полицейский Лу задавал вопросы, а полицейский Вэй составлял протокол. Ван Чанчи описал, при каких обстоятельствах его избили, а кроме того, основываясь на личных ощущениях, определил, что это сделали двое подручных Хуан Куя. За два часа до нападения он уже имел с ними дело в офисе Хуан Куя, поэтому его голова, плечи, ноги и нос сохранили о них весьма живые воспоминания. Полицейские попросили его не делать преждевременных выводов, тогда Ван Чанчи признался, что одному из них сломал нос.

— Вам достаточно просто проверить подручных Хуан Куя, — сказал Ван Чанчи. — Если вы увидите, что у кого-то из них сломан нос, все сразу станет ясно.

Полицейский на это никак не отреагировал, а стал допытываться, имелись ли у Ван Чанчи враги среди рабочих, занимал ли он у кого-то деньги, уводил ли у кого-нибудь подружку? Задавая эти вопросы, полицейские стали коситься на Хэ Сяовэнь. Они поинтересовались у нее, откуда она взялась, был ли у нее до этого парень. Их допрос оказался настолько обстоятельным, что коснулся даже Лю Байтяо, Ван Дуна, Чжан Сяньхуа, Второго дядюшки и даже старшего брата Хэ Сяовэнь, а заодно и его жены. Ван Чанчи показалось, что полицейские намеренно покрывают Хуан Куя, а потому отказался продолжать разговор.

— Если ты откажешься давать показания, дело будет сложно раскрыть, — сказал полицейский.

— Все, что нужно, я уже рассказал, — ответил Ван Чанчи. — Единственное, что осталось, — это только назвать имена преступников.

Тогда полицейский Лу поднялся со своего места, а полицейский Вэй закрыл свой блокнот.

Ван Хуай и Лю Шуанцзюй день-деньской обивали порог полицейского участка, и всякий раз спрашивали, поймали ли преступников. Но их голоса были для полицейских не более, чем привычный уличный шум, а потому не вызывали никакой ответной реакции, хотя бы просто поднятия век, изменения выражения лица или кивка. Подобные вопросы они слышали постоянно, а потому, привыкнув к ним, автоматически их игнорировали. Между тем Ван Хуай и Лю Шуанцзюй не переставали надеяться на решение их дела. Когда полицейские начинали что-то обсуждать за закрытыми дверями, Ван Хуай и Лю Шуанцзюй тотчас задерживали дыхание, обращаясь в слух. Но долетавшие до них из окна обрывки фраз не имели никакого отношения к делу Ван Чанчи. Они так ни разу и не услышали, чтобы полицейские обсуждали их проблему. Как-то посреди рабочего дня Ван Хуай ухватился за штанину полицейского Лу и спросил у того, когда наконец раскроют их дело? Полицейский Лу ответил, что у них пока нет никаких зацепок. Тогда Ван Хуай выбросился из своей коляски на землю и принялся отбивать поклоны. Полицейский Лу спросил: «Неужели это поможет найти преступников?» Но Ван Хуай, не обращая на его слова никакого внимания, продолжал звучно биться лбом об землю, которая, казалось, уже едва переносила боль. Между тем полицейский Лу освободился от цепкой хватки Ван Хуая, сел на свой мопед и уехал. Лю Шуанцзюй потянулась к Ван Хуаю, чтобы погладить его, но тот ее отстранил. Так он и лежал лицом вниз до тех пор, пока кто-нибудь снова не показывался на пороге полицейского участка, и тогда он начинал отбивать поклоны и просить: «Прошу вас, помогите нам!» Лоб Ван Хуая весь покрылся кровавыми ссадинами. Лю Шуанцзюй промокала их бумажным платком, при каждом ее прикосновении лицо Ван Хуая передергивалось.

У Ван Хуая не осталось иного выхода, и тогда он указал своей жердью в самый конец улицы Сяохэцзе. Лю Шуанцзюй прекрасно его поняла и направила коляску к офису Хуан Куя. Хуан Куй оказался на месте, оба его подручных тоже. У одного из них на носу виднелся синяк, который явно указывал на недавний перелом. Ван Хуай пристально посмотрел на Хуан Куя и сказал:

— Даже с одноклассником горазд расправиться, какой же ты жестокий.

Хуан Куй не отозвался, лишь холодно посмотрел на него.

— За что? — спросил Ван Хуай.

— А вы у него сами спросите.

— Он перед тобой чем-то провинился?

— Хуже, чем провинился.

— Поэтому ты отправил своих подручных убить его?

— Почему же он тогда не убит? Это было просто предупреждение.

— Ты вообще знаешь, что такое закон?

— Знаю. Полицейский участок вон там, давайте, зовите их, чтобы меня схватили.

— Твою мать! Таких самодуров, как ты, еще поискать!

В порыве гнева Ван Хуай схватил свою бамбуковую жердь и запустил ее в Хуан Куя. Тот уклонился. Шест раскололся на щепки, а Ван Хуай, не рассчитав свои силы, кувыркнулся с коляски на пол.

— Раз шея слаба, подопри хером голову, если тебе не слабо, так вставай на ноги.

Лю Шуанцзюй посадила Ван Хуая обратно в коляску. Ван Хуая всего колотило от злости, от досады у него даже челюсть свело. Намереваясь встать, он уперся руками в подлокотники, но ноги не слушались его. С того момента, как он разбился, его мышцы полностью атрофировались, ляжки теперь выглядели как голени, а голени стали такими же тонкими, как руки. Пожелай он сожрать своего противника, его прежде крепкие зубы не выдержали бы; пожелай он избить его, он бы до него не дотянулся. В считанные секунды гнев Ван Хуая вдруг резко сошел на нет, печаль и безысходность будто ножом перерезали ему горло. Руки его обвисли, зад грузно опустился на сиденье коляски, грудь заходила ходуном, Ван Хуай тяжело задышал и зашелся в кашле.

— Я бы на вашем месте не рыпался, — сказал Хуан Куй. — Будьте паинькой и забирайте своего Ван Чанчи обратно в деревню.

Ван Хуай с силой отхаркнулся и плюнул прямо в физиономию Хуан Куя. Тот матюгнулся и отвесил Ван Хуаю подряд несколько пощечин. Лю Шуанцзюй ринулась на Хуан Куя, но двое его подручных оттащили ее и грубо вытолкнули за порог. Не успела Лю Шуанцзюй подняться на ноги, как увидела вылетающую на улицу коляску, которая, описав дугу, приземлилась прямо перед ней, развалившись на кучу щепок. Ван Хуай приземлился сверху.

— Убийцы, выродки, сукины дети, бесстыдники, скоты, чтоб вас разрубили на тысячу кусков!.. — ругалась Лю Шуанцзюй, в то время как дверные жалюзи с шумом опускались вниз.

Ван Хуай поднял руку и показал на дальний конец улицы Сяохэцзе. Лю Шуанцзюй закинула его на спину и потащила туда. Так они проделали путь сначала от полицейского участка сюда, потом обратно. На их счастье они успели застать полицейского Лу и полицейского Вэя.

— Хуан Куй признался в злодеянии, помогите схватить его, — попросил Ван Хуай.

В ответ на это полицейский Вэй вытащил свой блокнот, раскрыл на нужной странице и сказал:

— Мы допрашивали Хуан Куя, он своей вины не признал, никаких улик против него нет.

— А тот тип со сломанным носом — это разве не улика?

— Его мы тоже допрашивали, он объяснил, что сломал нос раньше, чем избили Ван Чанчи. А поскольку Ван Чанчи видел его со сломанным носом, он дал ложные показания.

— Но зачем ему это? — спросил Ван Хуай.

— По его словам, Ван Чанчи боится, что если не поймают преступников, его лечение некому будет оплатить, — ответил полицейский Вэй.

— Твою мать, какая же это чушь!

— А еще они сказали, что Ван Чанчи страдает манией преследования, — заявил полицейский Лу.

— Чанчи избили по-настоящему? — спросил Ван Хуай.

— Ну да, он до сих пор лежит в больнице, — подтвердил полицейский Вэй.

— У него действительно два ножевых ранения?

— Его раны мы засвидетельствовали, — подтвердил полицейский Лу.

— И что? Разборка с ним действительно была или он все выдумал?

— Действительно была, — в один голос ответили полицейские.

— Клянусь небесами, Чанчи никогда не врал! — сказал Ван Хуай.

— Проблема в том, что мы не можем доказать, что нос тому человеку сломал Ван Чанчи, — ответил полицейский Вэй. — Сейчас у каждой из сторон имеется своя версия, и нам сложно вынести окончательное решение.

— Хуан Куй только что все признал, — не унимался Ван Хуай.

— А кто это слышал? — спросил полицейский Вэй. — У вас есть запись разговора?

— Что еще за шуточки? Неужели у такого, как я, найдутся деньги на диктофон? — возмутился Ван Хуай.

— К тому же, — добавил полицейский Вэй, — если бы даже у вас и была такая запись, Хуан Куй вряд ли бы с ней согласился.

Ван Хуай показал на Лю Шуанцзюй и сказал:

— Она может все подтвердить, она только что все слышала.

— Вы семья, — опроверг его довод полицейский Лу. — И поскольку интересы у вас общие, ваши показания не учитываются.

— Так, значит, это дело закрыто? — спросил Ван Хуай.

— В настоящий момент у нас нет никаких зацепок, — ответил полицейский Вэй.

— Если повезет, то, может быть, по вашему делу что-нибудь всплывет в ходе других расследований, — добавил полицейский Лу.

В голове Ван Хуая будто что-то щелкнуло. Все кончено. Когда надежды потеряны, иные готовы биться об стену, но он не мог себе этого позволить. Его семья ждала от него решения проблемы.

Накануне отъезда в город Ван Хуай занял у Второго дядюшки и Чжана Пятого две тысячи юаней на спасение сына. Все эти деньги Лю Шуанцзюй зашила в своем кармане, чтобы без крайней надобности не тратить. Больница каждый день торопила их с оплатой лечения, но Ван Хуай и Лю Шуанцзюй всякий раз отвечали, что денег у них нет и они ждут, когда поймают преступника, который и расплатится. В результате на них обозлились и перестали давать Ван Чанчи лекарства. Тогда Лю Шуанцзюй, переживая за состояние сына, тут же распорола свой карман и, точно кормящая мать, в спешке вынимающая грудь, достала причитающуюся сумму. Но Ван Чанчи на это сказал:

— Едва вы внесете эти две тысячи, как в больнице поймут, что мы платежеспособные, а как только они это поймут, то больше не отстанут, пока все не высосут.

Не понимая, о чем говорит Ван Чанчи, Лю Шуанцзюй повернулась к Ван Хуаю.

— Чанчи лишь хочет, чтобы ты как следует хранила деньги и ничего не платила, — объяснил Ван Хуай.

— Но вытерпит ли Чанчи? — спросила Лю Шуанцзюй.

— Раны уже затянулись, да и боли сейчас не такие сильные, — ответил Ван Чанчи.

Ван Хуай задрал на нем рубашку и осмотрел две его раны.

— Воспаление уже спало, — продолжал успокаивать Ван Чанчи, — все зарубцевалось, так что никакое заражение мне не грозит.

Ван Хуай кончиком пальца легонько провел по ранам. Ван Чанчи тайком стиснул зубы.

— Ты точно сможешь вытерпеть без обезболивающего? — спросил Ван Хуай.

— Но ведь в детстве все мои раны всегда заживали сами? — ответил Ван Чанчи.

— Твой отец не в силах тебе помочь, так что ты должен научиться терпеть.

Ван Чанчи кивнул.

После того как Хуан Куй и его подручные разбили деревянную коляску Ван Хуая о землю, его повсюду таскала на своей спине Лю Шуанцзюй. Ее спина промокала насквозь и практически не просыхала с утра до вечера. Ей казалось, что Ван Хуай с каждым днем становится все тяжелее и неподъемнее, превращаясь в настоящую обузу, поэтому она достала из своего кармана еще три купюры и купила ему металлическую инвалидную коляску. У этой коляски были колеса с резиновыми шинами, сидение из искусственной кожи и тормоз, к тому же, сидя в ней, человек мог самостоятельно крутить колеса руками. Поскольку коляска стоила больших денег, Ван Хуаю теперь казалось, будто он уселся на кактус, который так сильно колол его своими иглами, что он начал даже страдать запорами.

Каждый вечер Лю Шуанцзюй расстилала на полу в палате Ван Чанчи две циновки: на одной из них спал Ван Хуай, а на другой — она вместе с Хэ Сяовэнь. Поначалу им не разрешали ночевать в больнице и выгоняли из палаты. Но идти им, несмотря на огромный земной шар, было совершенно некуда, поэтому в полночь они незаметно возвращались обратно. И поскольку повторялось это неоднократно, в больнице просто закрыли на это глаза. С тех пор как Ван Чанчи перестали давать лекарства, по ночам они часто просыпались от его бреда. Чаще всего Ван Чанчи выкрикивал: «Хуан Куй, я убью тебя!» Услышав от него такое, спать дальше уже никто не мог. Лю Шуанцзюй поднималась и давала Ван Чанчи что-нибудь попить или поесть, обтирала его лицо и тело мокрым полотенцем. Уже несколько дней у него держалась небольшая температура, что беспокоило Лю Шуанцзюй. Она даже хотела тайком внести плату за лечение, но всякий раз, когда она переступала порог, Ван Чанчи обязательно просыпался, словно нутром чувствовал ее поступь. «Если внесешь деньги, перестану называть тебя матерью», — говорил он. Так что у Лю Шуанцзюй не оставалось другого выхода, как облегчать его боль влажными компрессами. В конце концов постоянные компрессы сделали свое дело, и температура отступила. Но даже с нормальной температурой Ван Чанчи продолжал разговаривать во сне, словно эти бредни исполняли роль анальгетика и жаропонижающего. Ван Хуай, не в силах уснуть, переместился в инвалидное кресло и стал прислушиваться к этим разговорам. Чаще всего Ван Чанчи выкрикивал: «Хуан Куй, я убью тебя!», и эта фраза повторялась, словно заевшая пластинка. Иногда его угрозы сопровождались соответствующими движениями. Ван Хуай, которому показалось, что Чанчи проснулся, потряс его, но, убедившись, что тот продолжает спать, забеспокоился и стал изо всех сил его тормошить. Тот открыл глаза и, глядя на сидевшего в коляске Ван Хуая, спросил:

— Ты почему не спишь?

— Ты знаешь, что ты только что говорил?

— Знаю, иногда я просыпаюсь от своего же бреда.

— Больше не кричи, смирись.

Ван Чанчи показалось, что эти слова говорит не Ван Хуай, а кто-то другой. Ведь его отец никогда не сдавался, никогда ни перед кем не склонял головы, а теперь он сидел, низко опустив голову. Ван Чанчи не мог разглядеть его лица, он видел лишь его макушку, которая уже побелела от седых волос.

— Спи, — сказал Ван Чанчи. — Я больше не причиню тебе хлопот.

С этими словами он закрыл глаза. Ван Хуай знал, что Ван Чанчи только притворился спящим, желая его успокоить. Тогда он погасил лампу, сполз со своей коляски на пол и улегся на циновку. Они еще долго притворялись, будто, равномерно посапывая, постепенно погружаются в царство снов, и все ради того, чтобы просто снять напряжение друг у друга. Но на самом деле в душе у них словно мчался паровоз, рвущий на части воздух оглушительным шипением: «Чух-чух, чух-чух…» Спустя какое-то время Ван Чанчи осторожно перевернулся на бок и украдкой посмотрел на пол, где лежал Ван Хуай. Тот хоть и лежал с закрытыми глазами, чувствовал на себе обжигающий взгляд сына, но тем не менее он даже не шевельнулся, делая вид, что предался полному спокойствию. Ван Чанчи пролежал больше минуты, глядя на три расположившиеся на полу фигуры, прежде чем перевернулся на другой бок. Тогда Ван Хуай незаметно открыл глаза и уставился в тусклое окно. Мерцающий свет уличных фонарей падал на деревья, на которых смутно различались листья. Вдруг Ван Чанчи повернулся обратно. Встретившись в темноте взглядами, отец и сын тотчас их отвели, стараясь уберечь друг друга от неловкости.

— Если будешь мечтать о возмездии, то еще не скоро восстановишь силы, — сказал Ван Хуай.

— Я клянусь, что отныне перестану разговаривать во сне, — ответил Ван Чанчи.

Однако его угрожающие бредни не прекратились, — то был голос его подсознания. Еженощно Ван Хуай усаживался у кровати сына, и как только у Ван Чанчи вырывалось во сне «Хуан…», отец тотчас его будил. Ван Чанчи пристально смотрел на Ван Хуая, сглатывал слюну, закусывал губу и закрывал глаза, будто обещая попробовать снова. А Ван Хуай, словно верный ночной страж, продолжал сидеть, временами засыпая прямо в своей коляске. Ван Чанчи, пусть бы он даже прикусил язык, не мог перестать разговаривать во сне. Но Ван Хуай раз за разом его тормошил и прерывал эти разговоры. Постепенно таких случаев становилось все меньше, а потом они и вовсе прекратились. День за днем здоровье Ван Чанчи улучшалось, и сон у всех остальных стал крепче. Как-то ночью Ван Чанчи вдруг позвал во сне Сяовэнь. «Сяовэнь, Сяовэнь…» — повторил он несколько раз, отчего сердца всех троих возликовали. Хэ Сяовэнь тотчас уселась на циновке и, всхлипывая, запричитала: «Я так долго ухаживала за ним, и он наконец произнес мое имя».

Днем, когда Лю Шуанцзюй и Хэ Сяовэнь вышли из палаты, Ван Хуай хорошенько закрыл дверь и спросил сына, что он думает о Сяовэнь. Глядя в потолок, Ван Чанчи ответил:

— Хорошая девушка.

— Хочешь на ней жениться?

— Как я могу ей приглянуться в таком жутком виде?

— Если бы не приглянулся, она бы уже давно смылась.

— Чем же я ей приглянулся? Своими передрягами?

Какое-то время Ван Хуай, глядя в окно, выдерживал паузу. Там под деревом росла густая трава, над которой порхали две пестрые бабочки. Наконец он сказал:

— Дай ей хоть какую-то надежду.

— Но у меня ничего нет.

— Поговори с ней про компанию «ПиЭй». Скажи, что как только выздоровеешь, заберешь ее с собой в город, ей нравятся города.

— Компании «ПиЭй» не существует.

— Если бы я в свое время не одурачил твою мать, она бы тоже не вышла за меня.

— Я не такой подлый.

— Неужели ты собрался всю жизнь прозябать в этом маленьком уездном городишке? — спросил Ван Хуай, поворачиваясь к нему.

Ван Чанчи, боясь пересечься с ним взглядом, отвернулся к окну. Порхавшие над травой бабочки теперь летали у кроны дерева. Он подумал: «Будь у меня крылья, я бы тоже мог улететь, и тогда не пришлось бы оплачивать лечение».

— Сяовэнь могла бы вместе с тобой поехать в центр на подработку. Вы бы зажили одной семьей и встали на ноги, — продолжал Ван Хуай.

— Ну ты и выдумщик.

— Ну тогда хотя бы относись к ней чуть-чуть получше. Кто бы еще согласился спать тут с нами на полу?

Ван Чанчи попросил Лю Шуанцзюй купить маленькую доску и привесить ее на стене у кровати. И теперь каждый день он учил Хэ Сяовэнь десяти новым иероглифам. Хэ Сяовэнь, широко раскрыв глаза, повторяла иероглифы вслед за ним, начав изучение с самых азов: вертикальной, горизонтальной и откидных черт. Она выучила иероглифы «есть», «одеваться», «жить», «ходить». Некоторые иероглифы, сколько бы Ван Чанчи их ни повторял, на письме ей никак не давались, и тогда он обзывал ее тупицей. Но она не сдавалась. Наклонив голову, Хэ Сяовэнь полдня вспоминала иероглиф, после чего, ошибаясь на какой-нибудь один элемент или черточку, писала вместо одного иероглифа другой. Иногда и она начинала злиться и, ковыряя мелом пол, говорила: «Мне далеко до тебя, я умею лишь готовить да кормить свиней». С этими словами она садилась на корточки и начинала, рыдая, причитать, жалуясь на то, что голова у нее плохо соображает, что из-за бедности ее не отправили в школу.

— Если хочешь уехать в город, нужно выучить хотя бы тысячу иероглифов, — говорил ей Ван Чанчи.

В ответ Хэ Сяовэнь разевала рот и удивлялась:

— Так много?

— Это как положить деньги в банк: сначала ты кладешь десять юаней, а уже через сто дней на твоем счету одна тысяча.

— У меня не такая большая голова.

— Если ты не освоишь тысячу иероглифов, то в городе тебя тут же станут притеснять.

— Ну и пусть я не буду знать этих иероглифов, ты же их знаешь.

— А ты будешь постоянно держаться за меня?

Тогда, рассудив, что Ван Чанчи прав, Хэ Сяовэнь снова вставала и, закусив губу, начинала раз за разом повторять вслед за Ван Чанчи:

— Я…

— Я.

— Должен…

— Должен.

— Отомстить…

— Отомстить.

— Врагам…

— Врагам.

На день Ван Хуай и Лю Шуанцзюй всегда уходили из палаты, целиком и полностью предоставляя это пространство Ван Чанчи и Хэ Сяовэнь. Они даже подумывали наклеить на окне иероглиф «двойное счастье»[7]. И только к ночи Ван Хуай и Лю Шуанцзюй, толкающая перед собой его коляску, возвращались обратно. Утомившийся и осоловелый Ван Хуай, не дожидаясь, когда Лю Шуанцзюй оботрет его перед сном, засыпал прямо в своей коляске. Ван Чанчи как-то раз стыдливо спросил:

— К чему вам уходить на целый день?

— Если мы будем тут сидеть, Хэ Сяовэнь не запомнит ни одного иероглифа, — объяснила Лю Шуанцзюй.

— Ничего страшного, — откликнулась Сяовэнь. — Здесь вы или нет, на мою учебу это никак не влияет.

— У нас с Сяовэнь нет никаких секретов, — сказал Ван Чанчи.

— У нас тоже есть свои дела, — ответила Лю Шуанцзюй.

— Вы ходили к Хуан Кую?

Ван Хуая словно током ударило, он вдруг встрепенулся и затараторил:

— Нет, не ходили, мы ходили в полицейский участок.

Ван Чанчи и Сяовэнь посмотрели на родителей, словно на два незнакомых иероглифа, пытаясь расшифровать запрятанный в них смысл. Тогда Ван Хуай сказал:

— Если мы не будем на них наседать, они попросту забросят это дело. А если они это дело забросят, то никто его уже не раскроет, и в таком случае оплачивать лечение будет некому.

— Есть какие-то подвижки? — спросил Ван Чанчи.

— Я им уже и поклоны земные отбивал, но они только головами качают.

Ван Чанчи, едва держась на ногах, тайком ото всех покинул больницу и пришел на улицу Сяохэцзе, где спрятался под деревом и стал изучать обстановку. Наискосок через дорогу он видел широко распахнутые ворота офиса Хуан Куя, а перед ними — его джип. Несмотря на осень, солнце продолжало жарить с такой силой, что тень джипа напоминала растекшийся мазут. Спертый летний воздух норовил высосать из людей все соки. По улице туда-сюда шнырял народ, раздавались выкрики торговцев и звуки их нехитрых зазывных инструментов. Взгляд Ван Чанчи был прикован к джипу. Его снедало желание приблизиться к машине, хорошенько рассмотреть и даже кое-что подпортить, но сейчас он пока не решался этого делать, тут необходимо действовать незаметно, сохраняя все в строжайшей тайне. Едва Ван Чанчи представлял себе результат своей задумки, как кровь его начинала течь веселее, он освобождался душой и испытывал глубокую радость. За два с лишним часа он довел себя этими мыслями до учащенного сердцебиения, его мучали слабость и головокружение, он насквозь промок от пота, земля под ним словно колыхалась, так что было трудно даже сидеть. Прислонившись к дереву, Ван Чанчи на какое-то время прикрыл глаза, и когда ему полегчало, встал, опираясь о ствол, принял устойчивое положение и медленно поплелся в сторону больницы.

Улегшись в постель, он начал думать о джипе, в деталях представляя себе его двери, покрышки, руль, бампер, фары, двигатель и тормоза… Думал до тех пор, пока у него не распухла голова, но все-таки так и не придумал, каким именно способом ему осуществить задуманное. Ван Чанчи был слишком далек от такой продвинутой техники, поэтому он снова выскользнул из больницы и направился к автомастерской, что находилась у автовокзала. Присев на камень, он стал наблюдать за тем, как выпачканные в мазуте мастера снимают с машин колеса, как вытаскивают из автомобилей двигатели и тормозные колодки, а потом ставят отремонтированные детали на место. Ван Чанчи наблюдал за всем этим два вечера подряд, пока к нему не пристал мастер по окраске:

— Что тебе здесь надо?

— Хочу пойти к вам в ученики.

— Это можно устроить, — отозвался мастер. — Но сможешь ли ты одновременно поднять две покрышки?

Ван Чанчи сложил покрышки вместе, попробовал их поднять, но едва они оторвались от земли сантиметров на тридцать, как он задохнулся от натуги.

Мастер отпихнул его.

— Катись-ка ты отсюда.

Проглотив обиду, Ван Чанчи сказал:

— Мне просто нужно набраться сил.

Мастер в ответ и ухом не повел. Тогда Ван Чанчи заварил ему чай, привел в порядок его стол и даже помог кое-что постирать.

Теперь каждый день после обеда, прежде чем выскользнуть из больницы, Ван Чанчи говорил Сяовэнь, что отправляется к учителям или одноклассникам в надежде занять у кого-нибудь денег. Теперь в палате оставалась лишь Сяовэнь, которая никуда, кроме как в уборную, отлучиться не могла. Медсестры то и дело проверяли, есть ли кто в палате, в противном случае они могли заподозрить, что Ван Чанчи убежал, не заплатив за лечение. Превратившись в заложницу, Сяовэнь, сталкиваясь с медсестрами, объясняла, что Чанчи ушел добывать деньги. Но хоть она так и говорила, в душе ее поселилось беспокойство, потому как всякий раз, когда Ван Чанчи возвращался, его карманы были пусты. Сяовэнь охватили сомнения, и тогда, покинув палату через окно, она пошла следом за Ван Чанчи, пока не пришла к автомастерской. Там она увидела, как Ван Чанчи помогает мастеру: он подавал ему то гайки, то тросики, то кусочек резины, а иногда просто сидел рядом и молча наблюдал за его работой.

На следующее утро, едва Ван Хуай и Лю Шуанцзюй вышли из палаты, Сяовэнь стала собирать свои вещи. Она аккуратно свернула одежду и уложила ее в сумку. Закончив с одеждой, она пошла за зубной щеткой, пастой, расческой, зеркальцем и резинками для волос. Ван Чанчи напомнил ей про полотенце. Сяовэнь сняла его с крючка и засунула в пакет. Ван Чанчи вынул двести юаней и протянул ей. Сяовэнь уже хотела было взять деньги, но тут увидела его перепачканные мазутом руки. Сердце ее дрогнуло, на глаза навернулись слезы. Ван Чанчи протянул было руку, чтобы смахнуть слезы с ее лица, но на полпути остановился.

— Слишком ты уж у нас задержалась, — сказал он. — Тебе и правда пора возвращаться домой.

Сяовэнь вытерла слезы и, отвернувшись от него, спросила:

— Ты хочешь быть механиком?

Ван Чанчи испуганно спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Я следила за тобой.

Ван Чанчи вмиг побледнел.

— Ты кому-нибудь говорила об этом?

Сяовэнь помотала головой.

— Никому не говори.

— Ты ведь такой умный, почему бы тебе не уехать на работу в большой город?

Ван Чанчи начал что-то мямлить, не находясь с ответом.

— Ну почему? — Сяовэнь снова повернулась к Ван Чанчи и посмотрела на него полными слез глазами.

Она была так хороша: пылающие щеки, белая кожа, смоляные волосы, ясные глаза, длиннющие ресницы… Сяовэнь стояла, закусив губу и, похоже, ждала ответа. У Ван Чанчи язык не повернулся ее обманывать.

— Ты умеешь хранить тайны? — спросил Ван Чанчи.

— Почему мужчинам так нравится доверять мне свои тайны?

— Потому что они хотят рассказать тебе правду.

Сяовэнь кивнула. Тогда Ван Чанчи стал ей рассказывать:

— Я устроился в мастерскую, чтобы немного разобраться, как работает техника. Моя цель — повредить джип Хуан Куя, я устрою ему аварию, и тогда мы будем квиты.

Сяовэнь напряженно втянула носом воздух и спросила:

— И ты не боишься, что тебя поймает полиция?

— Я буду все отрицать.

— Но они устроят допрос мне.

— Ты тоже будешь все отрицать.

— А что если они перейдут к пыткам?

— Именно поэтому тебе лучше всего уехать прямо сейчас, чтобы ты ни о чем не узнала.

Сяовэнь опустила голову и сказала:

— Если ты сделаешь это, то не выполнишь сыновний долг, не сможешь жениться, не сможешь спокойно жить на этом свете. Дядюшка Ван и тетушка Лю и так уже настрадались, одни кожа да кости, неужели ты настолько жесток и желаешь, чтобы от них и вовсе ничего не осталось? Рассуди сам: если вдруг с тобой случится беда, кто будет заботиться о них? Кто будет ухаживать за ними на смертном одре?

— Но я не в силах проглотить обиду.

— А так легче? — схватив его за причинное место, спросила Сяовэнь.

Ван Чанчи весь затрясся и быстро проговорил:

— Прости, Сяовэнь, прости…

Сяовэнь вынула влажное полотенце и повесила его обратно на крючок. Ван Чанчи стал отпрашиваться у нее, чтобы выйти из палаты, обещая, что на этот раз точно пойдет за деньгами. Сяовэнь напросилась пойти вместе с ним. Они пришли в офис Хуан Куя. Не ожидая вновь увидеть Ван Чанчи, тот оторопело спросил:

— Ты еще не сдох?

— Почти сдох.

— А девушка у тебя — отменная красотка.

— Если вернешь мне невыплаченную зарплату, я тут же уберусь с твоей дороги, — сказал Ван Чанчи.

— Кто задолжал тебе деньги, к тому и иди.

— К кому мне идти, если ты порвал мой контракт?

— Что же ты раньше-то скромничал? Ради какого-то гребаного авторитета ты взял и так жестоко подставил меня.

Ван Чанчи и Сяовэнь никак не ожидали такой реакции. Сяовэнь задрала рубаху Ван Чанчи и, тыча в его шрамы на животе, спросила:

— Настолько же жестоко?

Хуан Куй в ответ выставил свою пятерню и сказал:

— Чтобы уладить твое дело, я лишился пяти фаланг. Вот и ответь, кто из нас более жесток?

Вскипев от злости, Ван Чанчи кинулся было на Хуан Куя с кулаками, но в него мертвой хваткой вцепилась Сяовэнь.

— Не всем дано ненавидеть. Если ты хочешь ненавидеть, то для этого необходим соответствующий капитал.

Ван Чанчи вырвался из рук Сяовэнь и схватил скамейку, но в тот момент, когда он собирался обрушить ее на Хуан Куя, вдруг раздался крик отца: «Чанчи!..»

Рука Ван Чанчи дрогнула, он обернулся и увидел, как Лю Шуанцзюй бойко закатывает через порог коляску с Ван Хуаем. Зажав в руках несколько пачек новеньких купюр, Ван Хуай сказал:

— Оставь его, компания «ПиЭй» оплатила твое лечение.

Зная, что никакой компании «ПиЭй» не существует, Хуан Куй холодно усмехнулся. Ван Чанчи грохнул скамейку об пол, да с такой силой, что от четырех ее ножек целой осталась лишь одна.

— Если у тебя есть страховка на мебель, то ломай сколь ко угодно, — огрызнулся Хуан Куй.

Родители и Сяовэнь стали уговаривать Ван Чанчи успокоиться. Словно замешивая тесто, они понемногу довели его до податливой консистенции, и наконец все четверо понуро вернулись в больницу. Ван Хуай передал деньги Сяовэнь и попросил, чтобы она вместе с Лю Шуанцзюй отнесла их в бухгалтерию для оплаты больничных счетов. Ван Чанчи и Ван Хуай остались в палате наедине. Ван Чанчи сидел на кровати мрачнее тучи.

— Я уже перед ним сдался, что за штурм ты еще устроил? — спросил Ван Хуай.

— Но это противоречит всем нормам морали.

— Их не существует. С того дня, как я родился, мы уже проиграли, проиграли на самой линии старта.

— Если меня будут бить, а я еще и платить за это буду, то это, черт побери, все равно что стимуляция внутреннего спроса[8].

— Не все так плохо, — ответил Ван Хуай. — Нашлись добрые люди, которые дали нам деньги.

— Откуда эти деньги? — спросил Ван Чанчи.

— Сможешь сохранить это в тайне от Сяовэнь?

— Неужели кого-то ограбил?

— Эти деньги я накопил, каждый день выпрашивая милостыню.

Ван Чанчи вдруг изменился в лице и испуганно, точно пойманная на месте преступления проститутка, спросил:

— Ты попрошайничал?

— Мне давали одну лишь мелочь, поэтому, чтобы Сяовэнь ни о чем не догадалась, я пошел в банк и обменял деньги на крупные купюры.

— Тебе не кажется, что ты потерял лицо?

— Чтобы потерять лицо, нам следовало бы работать в высшем руководстве больницы. Ты знаешь, сколько они там зашибают?

Ван Чанчи стыдливо опустил голову.

— Это я вовлек вас во все это.

— Если кого и винить, так лучше вини своего деда, который в свое время почему-то не примазался к революции.

Вступив в свои права, осень сверху донизу раскрасила горы и долины в желто-красный цвет. На каждое дуновение ветра роща отвечала шуршанием обильного листопада. Купол неба поднялся, температура спала. Молочно-белыми струйками размеренно струился в высь дымок над крышами. Коровы, разбившись на группы по двое-трое, бродили по склону в поисках травы. На рисовом поле резвился черный скакун Чжана Пятого. Ван Дун вместе со своей женой сидели на крыше и обдирали кукурузу. Золотистые початки возвышались перед ними огромной кучей, доходящей до их подбородков. Перед окнами Чжан Сяньхуа, глухо хлопая и заворачиваясь от ветра, сушилась одежда. Воды в колодце хоть и убавилось, зато звук проточной воды в нем стал более завораживающим, словно кто-то играл на музыкальном инструменте. Огород Ван Хуая весь зарос бурьяном, а на огороде Второго дядюшки осталась лишь грядка с капустой, чьи кочаны, снаружи зеленые, а внутри белые, стояли, точно выточенные из нефрита. Все окна в доме Ван Хуая затянуло паутиной. Прямо на двери виднелась надпись: «Ван Хуай, куда ты сбежал?» Эти слова были написаны белым камнем, ветер, солнце и дождь оставили на ней свои следы, сделав почти незаметной. Судя по почерку, эту надпись сделал Гуан Шэн из соседней деревни.

Они вошли в ворота, вымели двор, накололи дров, наносили воды, развели огонь, перемыли посуду, высушили одеяла, забрали двух своих попросят, которых пристроили у Второго дядюшки, и жизнь их началась с новой страницы. На ветках сливы, что росла у дома, Ван Чанчи нашел несколько уже засохших плодов, он слазил наверх, сорвал их и дал попробовать Сяовэнь. Та, едва откусив, почувствовала кисло-сладкий, прямо как в той рекламе, «сказочный вкус».

Ван Хуай попросил деревенских выкроить для них один денек и организовал свадебное угощение на двадцать столов. Таким образом Ван Чанчи и Хэ Сяовэнь, можно сказать, скрепили свои отношения. В тот же вечер они вместе уселись на свое брачное ложе.

— Ты правда заберешь меня с собой в большой город? — спросила Сяовэнь.

— А если я скажу, что мы никуда не поедем?

— Тогда ты станешь обманщиком.

— Зачем ты вышла замуж за обманщика?

Какое-то время Сяовэнь не могла найтись с ответом. Она сидела на краешке кровати и прикрывала руками застежку на платье.

— Может статься, что, поселившись в этой комнатке для новобрачных, нам никуда ехать больше не захочется.

— Нет, не может.

— Ты не пробовала, откуда тебе знать?

Сяовэнь залилась краской. Ван Чанчи отстранил ее руки от пуговиц.

— Свадьба свершилась, все запреты улетучились, так что жалеть тебе уже поздно.

Сяовэнь ткнула своим пальчиком ему в нос и сказала:

— Ах ты, дрянной мальчишка.

— В этой жизни я буду дрянным мальчишкой только для тебя.

— Но ты обманщик.

Тогда Ван Чанчи в знак клятвы поднял руку. Сяовэнь сняла одежду. По правде говоря, если бы даже Ван Чанчи не принес ей эту клятву, она все равно бы разделась, так что, дожидаясь от Ван Чанчи этих слов, Сяовэнь просто набивала себе цену. Ван Чанчи догадывался, что будет впечатлен, но увиденное зрелище превзошло все его ожидания. Ее белоснежная кожа осветила комнату, а роскошные формы вмиг уменьшили эту комнату в размерах. Ван Чанчи долго любовался Сяовэнь, не в силах погасить свет.

Каждый раз, когда за стеной раздавался скрип кровати, Ван Хуай тормошил Лю Шуанцзюй, чтобы она послушала эти звуки вместе с ним, точно боялся наслаждаться этим единолично, не поделившись. Посреди глубокой ночи эти двое лежали, навострив уши, и считали: один раз, два раза, три раза… Это будоражило их гораздо сильнее, чем подсчет денег. Эти звуки возродили в них надежду, они мечтали побыстрее обзавестись внуками, дошло даже до того, что каждое утро Лю Шуанцзюй осматривала фигуру Сяовэнь, проверяя, не наметились ли в ней какие-то изменения. Сяовэнь во время таких осмотров не смела поднять головы. Ван Хуай как-то раз потихоньку напомнил Лю Шуанцзюй: «Неужто забыла? Сначала не живот растет, а рвота начинается». Лю Шуанцзюй ударила себя по ляжке и сказала: «Я так волнуюсь, что забыла обо всем, что испытывала сама».

Собрав денежные подношения на свадьбу, они вернули долг и Чжану Пятому, и Второму дядюшке. Второй дядюшка от денег отказался, взамен попросив, чтобы Ван Чанчи помог ему отстроить дом. Каждый день Ван Чанчи работал у Второго дядюшки каменщиком, и дом понемногу рос. В свободное время к нему присоединялась Сяовэнь, она заваривала и подавала чай, а также подносила кирпичи. Едва наступал вечер, Сяовэнь задавала все тот же вопрос: «Когда мы поедем в город?» Ван Чанчи на это отвечал: «Для начала нужно хотя бы отстроить дом Второму дядюшке».

— Я целыми днями торчу дома, уже сто лет не видела машин, — жаловалась Сяовэнь.

Тогда Ван Чанчи, мучимый угрызениями совести, попросил у Второго дядюшки один день отгула и вместе с Сяовэнь отправился на сельскую ярмарку за покупками. Они купили масло с солью, а также одежду, мыло, кое-что из косметики, стиральный порошок и спортивную обувь, а потом уселись на краю улицы понаблюдать за проезжающими мимо машинами. Пока Сяовэнь, словно одержимая, смотрела на машины, Ван Чанчи сходил на почту и сделал один звонок. После этого они съели по тарелке рисовой лапши и, напевая популярные песни, отправились домой.

На третье утро, занимаясь кладкой кирпичей, Ван Чанчи и Второй дядюшка вдруг увидели, как из-за стоявшего в ущелье клена показались фигуры двух полицейских. Оценив их внешний вид и походку, Ван Чанчи показалось, что где-то он с ними уже встречался. Они подходили все ближе и ближе. Дойдя до колодца на околице деревни, они наклонились, чтобы попить, после чего прошли мимо домов Чжана Пятого и Ван Дуна с его женой. На какое-то время их силуэты скрылись за домами, после чего они вынырнули из-за угла дома, в котором жила Чжан Сяньхуа. Теперь Ван Чанчи уже точно опознал полицейского Лу и полицейского Вэя. Решив, что они раскрыли его дело, Ван Чанчи стремительно спустился со строительных лесов и направился прямиком к ним. Сделав строгие лица, они долго испытывали Ван Чанчи своим взглядом, точно искали на нем вшей. Наконец Ван Чанчи, извинившись, нагнулся и принялся отряхивать свои штаны. Строительная пыль взвилась вверх и накрыла его с головой, точно облако смога. Прикрыв носы, полицейские отстранились от него, и только дождавшись, когда ветер, наконец, развеет эту пыль, приблизились снова.

— Надо где-нибудь поговорить, — сказал полицейский Лу.

— Пойдемте ко мне домой, — предложил Ван Чанчи.

Полицейский Вэй кивнул, соглашаясь. Ван Чанчи привел их домой. Ван Хуай, Лю Шуанцзюй и Сяовэнь тоже подумали, что полицейские принесли им хорошую весть и поспешили на кухню готовить угощение.

Полицейские попросили найти для разговора какое-нибудь спокойное место. Ван Чанчи пригласил их в спальню. Проверив двери и окна, они обнаружили, что здесь нет никакой звукоизоляции, к тому же в дом набивалось все больше деревенских, все взоры были обращены к спальне, причем некоторые уже приложили свои уши к стенной перегородке. Полицейский Лу попросил подыскать другое место. Тогда Ван Чанчи повел их за дом на чайную плантацию. Они уселись под большой чайный куст, но любопытный народец стал толпиться за домом. Полицейский Вэй прогнал любопытных, и начался разговор. Они стали спрашивать Ван Чанчи, чем он занимался в последнее время, куда ходил, с кем общался. Ван Чанчи отвечал на каждый из этих вопросов. Но, похоже, полицейских это не удовлетворило и тогда они по новой стали уточнять, ездил ли он в уездный город, или нет. «Если я сказал нет, то значит нет, я ничего не сочиняю», — ответил Ван Чанчи.

По правде говоря, уже на половине допроса Ван Чанчи догадался, что приехали они вовсе не затем, чтобы их обрадовать. Отвечая на вопросы, он старался понять, куда они клонят, а потому выглядел озабоченным. Он хотел предупредить Лю Шуанцзюй и Сяовэнь, чтобы те прекратили готовить угощение, но не успел — из дома уже доносился аромат риса и мяса. Запах мяса подействовал на полицейских расслабляюще. Один из них повел носом и сказал: «До чего же, твою мать, вкусно пахнет в деревне!» Его напарник Вэй закрыл свой блокнот и объявил, что на сегодня допрос окончен.

— А что вы, в конце концов, хотите выяснить?

— Придет время — узнаешь, — ответил полицейский Лу. — А пока настоятельно просим сохранить сегодняшний разговор в тайне. В противном случае за последствия будешь отвечать сам.

— Вы задержали тех, кто на меня напал? — спросил Ван Чанчи.

Полицейские, словно сговорившись, отрицательно помотали головами.

Ван Чанчи пригласил полицейских отобедать. Он думал, что после этого они уйдут, но те по отдельности устроили допрос Сяовэнь, Ван Хуаю, Лю Шуанцзюй и Второму дядюшке. Они допросили всех членов семьи Ван, но этого им показалось мало, и тогда они пошли допрашивать Чжана Пятого, Чжан Сяньхуа, Ван Дуна и Лю Байтяо. Их интересовало только одно — находился ли все это время Ван Чанчи в деревне. Все деревенские, как один, отвечали, что после своего возвращения Ван Чанчи деревни не покидал. Второй дядюшка, боясь, что ему не поверят, показал на отстроенный наполовину новый дом. Тут полицейские заметили на стенах сделанные мелом метки, около каждой была обозначена дата. То был объем работы, который Ван Чанчи и Второй дядюшка обозначали для себя на день. Пересчитывая эти метки, полицейские обнаружили, что один из дней остался неотмеченным. Тогда они пошли допрашивать Ван Чанчи заново. Ван Чанчи объяснил, что в тот день он вместе с Сяовэнь ходил на сельскую ярмарку. Полицейский Лу рассерженно спросил:

— А почему ты про это ничего не рассказал? Ты намеренно хотел утаить этот факт?

Ван Чанчи, тоже рассердившись, ответил:

— Неужели мне нужно отчитываться перед вами за каждый пук?

— Никто из тех, кого мы допрашивали, не сказал нам, что ты был на ярмарке, — заметил полицейский Вэй.

— Про это все умолчали лишь потому, что никто не знает, какую связь может иметь ярмарка с делом, которым вы интересуетесь, — ответил Ван Чанчи.

— Вполне определенную, — заявил полицейский Лу.

— И какую же? — спросил Ван Чанчи.

— На следующий день, после того, как ты побывал на ярмарке, кто-то совершил покушение на жизнь Хуан Куя, — ответил полицейский Вэй.

Ван Чанчи словно огрели палкой по голове, он даже почувствовал боль, но это длилось лишь несколько секунд. Он вдруг захохотал и сказал:

— Наконец-то он сдох! Вы его к своим рукам не прибрали, зато прибрал Всевышний.

— Ты имеешь к этому отношение? — спросил полицейский Вэй.

— Мне бы очень этого хотелось, — ответил Ван Чанчи, — но у меня, черт побери, нет таких талантов, у меня, черт побери, нет такой смелости. Я, черт побери, слишком труслив, слишком слаб, и, черт побери, слишком ничтожен!

Наблюдая за его реакцией и словами, полицейский Лу, похоже, ничего подозрительного не заметил. Полицейский Вэй полистал свой блокнот и заявил:

— Хэ Сяовэнь рассказала, что у тебя были мысли его убить.

— И не только мысли, — подтвердил Ван Чанчи. — Если бы меня не остановили и если бы я не переживал за родителей, я бы и правда с ним расправился.

— А ты придумал, как именно ты бы с ним расправился? — спросил полицейский Лу.

— Придумал. Я бы повредил ему тормоза, чтоб он убился насмерть.

— А ведь с Хуан Куем именно это и произошло, откуда взяться такому совпадению? — спросил полицейский Вэй.

— Это за добро отплачивают каждый по-своему, а мстят все одинаково, — ответил Ван Чанчи.

По горизонту плыли белые облака, солнце уже клонилось к западу, и тени от чайных кустов становились все длиннее. Глядя вдаль на горную цепь, полицейский Лу сказал:

— Он подослал к тебе подручных, которые нанесли тебе два ножевых ранения, разбил инвалидную коляску твоего отца, унизил и обидел тебя. Любой бы человек за это отомстил.

— Это лишь объясняет, что я не человек, — огрызнулся Ван Чанчи. — Я даже не животное, у животных хотя бы есть злоба, не испытывают злобы только деревья, да и то неживые. Так что, твою мать, можете считать меня мертвым чурбаном.

— Твоя бурная реакция говорит о том, что ты не чурбан, а одержимый маньяк, — сказал полицейский Вэй. — Такого можно запросто посылать на захват островов Дяоюйдао[9].

— Жаль, что вы остудили мою горячую кровь, — ответил Ван Чанчи.

— Интересно, каким образом? — спросил полицейский Лу.

— Вы никогда не признавали, что Хуан Куй преступник и всегда заявляли, что у вас недостаточно улик для его ареста. Зато сейчас, чтобы доказать мою причастность к его убийству, вы наконец признали, что за теми, кто учинил расправу надо мной, стоял именно он. Раз вы знали, что он преступник, почему сразу не схватили его?

— Мы могли лишь догадываться об этом, — ответил полицейский Вэй.

— Силы небесные и те не согласились с вашими умозаключениями.

В это самое время налетел сильный вихрь, от которого скрипуче застонали ветки чайных кустов. Казалось, этот ветер несет с собой холод, уныние и леденящий ужас. Все трое затряслись от озноба.

На самом деле полицейский Лу и полицейский Вэй тоже находились под давлением. Они знали, что Хуан Куй конфликтовал с Линь Цзябаем и с теми, кому когда-то отрубал пальцы. Но у каждого из них имелся тыл, поэтому их было сложно не только задержать, но даже допросить. Таким образом, чтобы раскрыть преступление, у полицейских осталась одна-единственная возможность — обвинить во всем Ван Чанчи. Пошептавшись между собой и поразмыслив над превратностями человеческой жизни, они приняли решение взять под арест Ван Чанчи.

Ван Чанчи никуда идти не собирался, обеими руками он крепко уцепился в стоявший в главной комнате столб. Полицейские принялись его отцеплять, казалось, что столб не выдержит и вот-вот повлечет за собой черепичную кровлю. Разозлившиеся полицейские стали по одному отцеплять пальцы Ван Чанчи, но едва они отсоединяли один палец, как Ван Чанчи цеплялся другим. Когда их терпение лопнуло, один из них схватил табурет и запустил прямо в столб. Ван Чанчи от боли тотчас разжал пальцы. Полицейские надели на него наручники, после чего взяли его с двух сторон под руки и силой потащили за дверь. Лю Шуанцзюй рванулась к ним и ухватила Ван Чанчи за левую ногу, Сяовэнь последовала ее примеру и ухватила его за правую ногу. Раздираемый с двух сторон Ван Чанчи напоминал канат, который с одного конца тянули двое мужчин, а с другой — двое женщин. Ван Хуай же что есть мочи кричал: «Второй дядюшка, скорее сюда, на нашего Чанчи возвели поклеп! Чжан Пятый, прошу тебя, спаси Чанчи, я тебе в ноги за это поклонюсь… Ван Дун, ты много чего в жизни повидал, прошу, вразуми ты их! Байтяо, если ты сегодня не поможешь нашему Чанчи, то завтра они придут за тобой… Родичи и соседи, прошу вас, выходите, чтобы установить справедливость, не дайте им увести Чанчи! Если его уведут, то начнут пытать, и тогда, рано или поздно, его назовут убийцей. Земляки, я, Ван Хуай, готов встать перед вами на колени!..» С этими словами Ван Хуай выпростался из коляски и опустился на землю.

Деревенские по двое-трое выбежали из своих домов и стеной преградили дорогу. Полицейский Лу вытащил револьвер и со словами «Кто будет препятствовать, того пристрелю» направил его на людей. Он навел дуло на Чжана Пятого, потом на Ван Дуна, потом на Лю Байтяо, после чего пошел в обратном направлении, словно делал перекличку, не забыв отметить каждого. Тут подал голос Второй дядюшка:

— У Чанчи не было времени, чтобы совершить преступление, это может понять даже тупица.

— Однако он успел сделать кое-какой звонок по телефону, — ответил на это полицейский Вэй.

— Я звонил старосте группы и просил его вернуть мне мой стул, который я оставил в школе, — откликнулся Ван Чанчи.

— Неужели стул может представлять такую важность? — спросил полицейский Лу. — Это явная ложь, вы все тут врете, да здесь целая деревня лгунов.

Задетые за живое некоторые из деревенских мужиков приготовились развязать драку. Полицейские встали спиной к спине и подняли пистолеты.

— Давайте все успокоимся и поговорим здраво, без рук, — призвал Ван Хуай.

— Чтобы узнать, врет он или нет, надо лишь вернуться в город и допросить старосту группы, — предложил Второй дядюшка. — К чему сразу кого-то арестовывать?

— Боюсь, что к тому времени, как мы допросим старосту и вернемся обратно сюда, Ван Чанчи куда-нибудь сбежит, — откликнулся полицейский Вэй.

— Я никаких законов не нарушал, к чему мне убегать? — ответил Ван Чанчи.

Тут кто-то крикнул:

— Уберите свои пушки, а не то я сейчас с вами разделаюсь!

В ответ на это полицейский Лу выстрелил в небо, пуля с силой прошила воздух. Деревенских это очень разозлило: набросившись на полицейских, они отобрали у них оружие и сняли с Ван Чанчи наручники.

— Подлецы! — выкрикнул полицейский Лу. — Рано или поздно я сведу с вами счеты!

Мужики сжали кулаки, собираясь броситься на него, но Ван Хуай громко закричал:

— Прекратите! Отстояли Чанчи — и то хорошо, только не задирайте их.

Полицейские выбрались из толпы. Ван Хуай попросил Второго дядюшку вернуть револьверы. Кто-то выкрикнул: «Не надо!» Но Ван Хуай сказал, что это вызовет новые проблемы. Второй дядюшка, поразмыслив, швырнул два револьвера на землю. Полицейские тут же их подобрали и стали обтирать.

— Вон отсюда! — крикнул Лю Байтяо.

Полицейские уставились на него, пытаясь испепелить взглядами, после чего развернулись и зашагали прочь.

Деревенские, насупившись и выкатив грудь колесом, кипели от злобы, ругая Ван Хуая за мягкотелость. Но Ван Хуай сказал, что настоящую твердость не всегда стоит понимать дословно, иной раз ее можно распознать в струе мочи. Мужики, подумав, с ним согласились. Вытянув шеи, они смотрели вслед полицейским, пока те не вышли за околицу и не скрылись в ущелье.

К этому моменту небо почти потемнело, а деревня в отсветах вечернего заката стояла, словно залитая кровью.

Никто даже не сомневался, что полицейские вернутся с подмогой и отомстят. Ван Чанчи подготовил сумку, в которую сложил одежду, обувь, карманный фонарик, печенье и деньги. Он приготовился к тому, что в случае чего тут же схватит сумку и сбежит, не привлекая внимания. Новый дом Второго дядюшки с каждым днем становился все выше, Ван Чанчи то и дело распрямлялся во весь рост и смотрел вдаль, словно радар, выслеживая опасность. Больше всего он боялся неожиданного нападения.

Все деревенские жили в некотором напряжении. Второй дядюшка теперь часто бывал рассеян и уже много раз ронял из рук кирпичи, едва не калеча своих помощников. Пока Ван Чанчи, опустив голову, занимался кладкой, Второй дядюшка был на стреме, и наоборот, когда Ван Чанчи распрямлялся, тот мог расслабиться и опустить голову. Глядя на их манеру работы, сидевший за домом Ван Хуай начинал их подбадривать: «Что вы так нервничаете? У меня все под контролем!» Ван Хуай хоть и бодрился на словах, но в душе тоже очень переживал. Его глаза и уши были нацелены увидеть и услышать больше, чем кто-либо. Каждый день он усаживался в свою коляску и обращал взор в сторону горной долины, точно так же он когда-то сидел в ожидании Ван Чанчи. Дошло даже до того, что он одолжил у Чжана Пятого гонг и положил его рядом с коляской, чтобы в случае чего дать знать, что кому-то надо убегать, а кому-то, наоборот, прибегать на помощь — только так все они могли избежать беды.

Как-то ночью в дверь Ван Хуая громко постучали. Ван Чанчи спрыгнул с кровати и, схватив собранную сумку, выбежал из дома через заднюю дверь. Лю Шуанцзюй и Сяовэнь усадили Ван Хуая в коляску и направились вместе с ним в большую комнату.

— Кто? — спросил Ван Хуай.

— Байтяо, — послышалось из-за двери.

Лю Шуанцзюй открыла дверь.

— Вот паршивец, на дворе глухая ночь, ты нас чуть до смерти не напугал.

Лю Байтяо, белый как полотно, заговорил:

— Ван Хуай, помнишь, я тогда их послал?

— Ну, послал и послал, чего ты боишься?

Лю Байтяо залепил себе пощечину и сказал:

— Пришел час расплаты. Только что мне приснилось, как они меня арестовали. Одним щелчком застегнули на мне наручники и прямо на месте объявили, что я приговорен к десяти годам тюрьмы с пожизненным лишением политических прав.

— Не думал, что из-за какого-то сна ты так перебздишь, — отозвался Ван Хуай.

— Честно говоря, мне каждую ночь снятся кошмары, у меня от этого уже волосы поредели.

Ван Хуай попросил Лю Шуанцзюй принести стакан рисовой водки. Лю Байтяо жадно приложился к стакану, потом, вытерев рот, вдруг сказал:

— Ведь я ради Чанчи старался. Если они вдруг явятся, ты уж молчи, что это я их послал.

— Успокойся, — сказал ему Ван Хуай. — Можешь сказать, что это я их послал, и делу край.

— Ну, хорошо, иначе в следующий раз помощи от меня не ждите.

— Мы все оценили твою заботу, — откликнулся Ван Хуай.

Лю Байтяо выпил содержимое стакана до последней капли и сказал:

— Водка наполняет трусов смелостью, налейте-ка еще сто грамм.

Сяовэнь взяла из его рук стакан и наполнила до краев. На этот раз он пил, не торопясь, потягивая по глоточку. Однако в присутствии сразу трех наблюдателей Лю Байтяо чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому предложил Ван Хуаю:

— Что толку, что я один тут пью, давай и ты пропусти стаканчик.

— Я не хочу, — откликнулся Ван Хуай. — Лучше позову к тебе Чанчи.

Сяовэнь вышла на задний двор и трижды хлопнула в ладоши. Тут же со стороны чайной плантации к ней со своей сумкой подошел Ван Чанчи. Он поджарил тарелочку арахиса, налил чайничек водки и стал не спеша выпивать с Лю Байтяо. Остальные разошлись по своим комнатам. Лю Байтяо с каждым глотком распалялся все больше:

— Как, как тебе поступок дяди Лю, хорошо он поступил?

— Хорошо, хорошо… — кивал ему в ответ и кланялся Ван Чанчи.

— А если когда-нибудь разбогатеешь, вспомнишь про дядю, дядю Лю? Если не вспомнишь, можешь и в аварию попасть… И как, как ты меня тогда отблагодаришь?

— Так и быть, сигареты с водкой — твои.

Лю Байтяо хмыкнул и, словно экзаменатор, довольно кивнул головой. От выпивки его лицо и шея раскраснелись, голова отяжелела. Ван Чанчи предложил проводить его домой, но Лю Байтяо никуда идти не хотел. Изменившись в лице, он упал грудью на стол и пустил по щеке слезу.

— Чанчи, ты меня совсем погубил. Что мне теперь какие-то сигареты с водкой? Если меня арестуют, жена тут же найдет мне замену, и тогда мои дети сменят фамилию.

— Ты не нарушал закона, за что тебя арестовывать?

— Но ведь разве я их не послал?

— Мы ведь только что приписали это моему отцу.

— Это не в счет. Они сверлили меня своими глазами минуты две. Неужто не запомнили, кто их послал?

Ван Чанчи намочил полотенце, чтобы обтереть Лю Байтяо лицо, но тот отшвырнул полотенце на пол и заявил:

— Если ты и правда хочешь сделать доброе дело, так езжай в город и явись к ним с повинной. Если ты явишься с повинной, они к нам уже не приедут, в противном случае все тебя в деревне возненавидят, ведь ты всех держишь в опасности.

Ван Чанчи про себя рассудил, что, раз он ни к чему не причастен, каяться ему не в чем. Однако уже через несколько дней он понял, что эта фраза Лю Байтяо вовсе не относилась к разряду пьяных бредней, она стала той закваской, которая от постепенного брожения в среде деревенских обернулась правдой.

Первый звоночек поступил от Чжана Пятого. Он позвал Ван Чанчи к себе домой и, закрыв двери и окна, принялся осторожно прощупывать почву.

— Чанчи, — начал он, — ты ведь знаешь, что наша Чжан Хуэй занимается в городе массажем, работа эта сложная. Пусть одни считают это занятие полезным, другие — по стыдным, но как ни крути, пока тебя не поимеют, это не противоречит закону, а способов поиметь очень много. Деревенским в городе заработать непросто, и особенно тяжело приходится молодым девчонкам.

— Дядюшка, если хотите что-то сказать, говорите прямо.

Чжан Пятый открыл окно. Ван Чанчи решил было, что тот сейчас с ним заговорит начистоту, но тот проверил, что за окном никого нет, снова хорошенько его закрыл и загадочным шепотом сообщил:

— Они точно отомстят Чжан Хуэй, и это будет ужасно.

— Но разве она не в административном центре?

— Одного их звонка туда будет достаточно.

— Неужели обычный массаж можно считать преступлением?

— Кто знает, какие места она там массажирует.

— Дядюшка, вы слишком мнительны.

Чжан Пятый стал нарезать по комнате круги; он бродил туда-сюда, доводя себя до бешенства.

— Чего вы, в конце концов, от меня хотите? — спросил Ван Чанчи.

Чжан Пятый вдруг остановился и сказал:

— Ты прекрасно знаешь.

— Я не знаю.

— Я не то чтобы что-то выдумываю, но ведь в тот вечер именно я отобрал у них револьверы, и хотя я их вернул, это уже погоды не сделает, они точно мне отомстят. Лучше всех они запомнили меня и Второго дядюшку. Ты-то в этом, конечно, не виноват, это все мой дурацкий характер, но пока в этом деле не поставлена точка, я даже спать не могу. Которую ночь подряд глаз не смыкаю, словно кто спички вставил, или мучаюсь то от кашля, то от запора. Если тебе не наплевать на мои мучения, сходил бы ты к ним, покаялся, склонил бы голову, поговорил по-хорошему. Только тогда все станут спать спокойно, и в наши дома снова вернется храп. Раньше я из своего дома мог услышать, как храпят Лю Байтяо, Ван Дун, Дайцзюнь и твой Второй дядюшка. А сейчас нет, и все тут. Разве может спокойно житься в деревне, в которой не слышно храпа?

Ван Чанчи было сложно не считаться с мнением Лю Байтяо и Чжана Пятого, в то же время у него не было желания сдаваться и подхалимничать, поэтому душу терзали сомнения. Днем, пока он занимался стройкой, эти терзания ослабевали, но едва наступала ночь, его мозг начинал работать в полную силу, стараясь найти выход из положения. Чем больше Ван Чанчи шевелил мозгами, тем сложнее ему было уснуть. Боясь потревожить Сяовэнь, он еле слышно ворочался с боку на бок. При этом каждый раз кровать издавала тихий скрип. Этот скрип, который в иное время можно было и не заметить, сейчас воспринимался как жуткий скрежет, поэтому Ван Чанчи удвоил осторожность, изо всех сил стараясь не двигаться. Однако без движения он чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Все его мышцы напрягались до предела, отчего он тут же покрывался испариной. Он пытался представить, на что похожа бессонница. Он представил себя подвешенным в воздухе и почувствовал, как на его лбу вращалось острие ножа, с неприятным скрежетом вонзаясь в кость. Физически он уже совсем измотался, однако его мозг этого не замечал и, заваленный мусором, продолжал загружать в себя все новые порции грязи…

Решив, что Сяовэнь уже крепко уснула, Ван Чанчи осторожно слез с кровати и пошел на кухню, где зачерпнул полковша холодной воды и стал ее пить с такой жадностью, словно хотел потушить внутренний пожар. К его удивлению, за ним на кухню пришла попить Сяовэнь, оказывается, спящей она только притворялась. Утолив жажду, они услышали какой-то шум в большой комнате. Подумав, что к ним пробрался воришка, они вооружились ножами и резко включили свет, но вместо вора увидели Ван Хуая и Лю Шуанцзюй. Те сидели в темноте с широко открытыми глазами, словно ночные стражники.

— Почему не спите? — спросил их Ван Чанчи.

— А мы уже несколько ночей сидим так до самого рассвета.

— Так, значит, и у вас бессонница?

— Не только у нас. Ван Дун с его женой, Дайцзюнь, Сяньхуа и твой Второй дядюшка — в общем все, кто там был, потеряли свой сон, — ответил Ван Хуай.

— Вот уж не думал, что у всех окажется кишка тонка.

— Не стоит никого винить, у каждого в голове свои тараканы. К примеру, у твоего Второго дядюшки страх, что полицейские, вернувшись в город, начнут копать под него. Ты ведь знаешь, что твои двоюродные брат с сестрой заплатили деньги, чтобы пролезть по блату в уездный центр, если полицейские что-нибудь пронюхают, то брату с сестрой придется вернуться на учебу в село. Что до Сяньхуа, так та боится, что полицейские натравят на нее налоговую службу, ведь торговать она торгует, а налоги зачастую не платит, более того, ее подозревают в краже коров. Если они начнут наводить справки об украденных у Дайцзюня коровах, то может статься, что Сяньхуа придет конец… Дальше, возьмем Ван Дуна. Из-за болезни жены он уже давно с ней не спит, взамен чего частенько наведывается в уездный город, где забавляется в салонах. Он боится, что полицейские проведут какой-нибудь рейд по борьбе с проституцией и выведут его на чистую воду. Что до Дайцзюня, то и он не святой, часто развлекается в городе азартными играми. Кстати некоторые считают, что своих коров он втихаря от жены просто отдал в погашение долга. Если полицейские накроют эту лавочку, то Дайцзюнь в любую минуту попадет в кутузку…

— То есть мне лучше съездить в город? — спросил Ван Чанчи.

— А ты не боишься, что тебя арестуют? — спросила Лю Шуанцзюй.

— Арестуют так арестуют. Иначе меня проклянет вся деревня.

Немного подумав, Ван Хуай предложил:

— Ты просто съезди в город на пару дней, а после возвращения объявишь, что поговорил с полицейскими и все уладил. Тогда у всех словно камень с души упадет.

— А что если они потом все-таки приедут для дальнейших разборок? Ведь тогда все всплывет наружу.

— Раз они за столько дней не собрались приехать, то уж наверняка больше не приедут.

Спозаранку Ван Чанчи и Сяовэнь тронулись в путь. Провожая их, Лю Шуанцзюй очень просила Ван Чанчи, чтобы тот не вздумал отправиться в полицию по-настоящему, ведь в противном случае он мог накликать на себя неприятности. Для надежности она незаметно подговорила Сяовэнь, чтобы та глядела за ним в оба и не позволяла делать глупости.

— Считай, что для всех вы поехали в город, чтобы явиться с повинной, а на деле это будет ваше свадебное путешествие, — добавила Лю Шуанцзюй.

Сяовэнь все кивала и кивала, пока Лю Шуанцзюй наконец не успокоилась. Ван Чанчи через каждые несколько шагов выкрикивал:

— Дядюшка Чжан! Дядюшка Лю! Второй дядюшка! Брат Дун! Сестрица Сяньхуа! Брат Дайцзюнь! Я отправился в го род, чтобы добровольно явиться в полицию, можете теперь спать спокойно…

Деревенские, которые потеряли сон, один за другим распахивали окна и двери, и, глядя на удаляющихся Ван Чанчи и Сяовэнь, вздыхали с облегчением.

Ван Хуай возжег три благовонных свечи и поставил их перед входом. Дымок, воскурявшийся от этих трех свечей, выражал три чаяния Ван Хуая: первое — чтобы не случилось беды; второе — чтобы не случилось беды; и третье — чтобы не случилось беды.

Сяовэнь предложила прогуляться по универмагу, Ван Чанчи последовал за ней. Они обошли все четыре этажа, просмотрели практически все товары, потратив на это почти три часа, однако Сяовэнь купила лишь пять пуговиц. Потом Сяовэнь предложила сходить сфотографироваться, Ван Чанчи согласился. Они зашли в фотосалон в виде деревянного терема у реки и заказали там три фото, фоном для которых выбрали ворота Тяньаньмэнь, Великую стену и шанхайскую набережную Вайтань. Выйдя из фотосалона, Сяовэнь поинтересовалась, где они будут ужинать. Ван Чанчи пригласил ее отведать речных деликатесов. Сяовэнь, жалея деньги, предложила перекусить в обычной закусочной, но Ван Чанчи не соглашался и настойчиво приглашал ее в ресторан.

Оказавшись в ресторане, Ван Чанчи заказал полуторакилограммового белого амура, тарелку тушеной свинины, блюдечко арахиса и блюдечко битых огурцов[10], а кроме того, бутылку водочки и четыре чашки риса. Эти двое чуть не лопнули, но съели и выпили все подчистую. Пока они ели, то ничего не ощущали, зато отвалившись, поняли, что переели так, что им даже трудно было встать из-за стола.

— Я впервые в жизни так объелась, — сказала Сяовэнь.

— А мне всю жизнь чаще всего снились сны про еду, и чем больше я голодал, тем больше мне хотелось есть. Иногда даже снилось, что мое пузо разошлось, как у спелого граната.

С этими словами Ван Чанчи с довольной физиономией похлопал себя по животу.

— Я теперь похожа на беременную, — отозвалась Сяовэнь, поглаживая свой живот.

На следующий день они долго валялись в постели и встали только к полудню.

— Чего бы тебе хотелось еще? — спросил Ван Чанчи.

В ответ Сяовэнь лишь помотала головой и предложила просто сходить и забрать фотографии. В салоне им сказали, что следует подождать еще три часа. Тогда они встали у входа в салон и стали наблюдать за протекавшей рядом речкой. На ее яркой синеве то и дело появлялись одна-две воронки, вода в реке была настолько прозрачной, что на дне виднелись камни. На водной поверхности отражались горы и деревья, на синей глади покачивались красные и желтые листья. Взгляд Ван Чанчи и Сяовэнь то задерживался на горах, то следовал за каким-нибудь листочком, уплывающим вдаль, и только когда желтая или красная точка окончательно растворялась, они переключались на новый листок и следили уже за ним. Устав наблюдать за листьями, они легли на перила и стали изучать свои отражения. В какой-то момент Ван Чанчи прицелился и плюнул аккурат в свое отражение, словно выражая презрение к себе.

Сяовэнь заметила, что у них еще много времени, и тогда Ван Чанчи повел ее в видеозал на оживленном перекрестке посмотреть какой-нибудь фильм. Перед входом в видеозал висел толстенный, в два слоя, занавес, защищающий помещение от проникновения всякого света и звука. Они вошли внутрь, и день тут же сменился ночью. В зале сидело четверо зрителей, фильм наполовину уже прошел, здесь крутили гонконгскую ленту эротического содержания. Чтобы никому не загораживать экран, Ван Чанчи и Сяовэнь уселись в последнем ряду. На героях фильма одежды было меньше, чем на нищих, их бесконечные стоны и вздохи довели Сяовэнь до того, что, покраснев до корней волос, она приподнялась с места, намереваясь уйти. Но Ван Чанчи крепко придавил ее к сиденью и сказал:

— Два билета стоили четыре юаня, считай, это моя зарплата за день. Если ты это посмотришь, то деньги окупятся, а если нет — считай, мы их просто выкинули на ветер.

Не в силах высвободиться из его хватки, Сяовэнь пришлось остаться на месте. Глядя на откровенные сцены, Ван Чанчи шептал ей на ухо: «Все не так, мы все делаем не так». Сяовэнь, устав слушать пошлости, ударила его по губам. Досмотрев фильм, они из темноты снова вынырнули на свет. Словно сделав что-то постыдное, теперь они не смели посмотреть в глаза друг другу и всю дорогу назад шли молча. Забрав фотографии, они вернулись в гостиницу. И тут, не в силах обуздать себя, Ван Чанчи решил опробовать один из только что увиденных в фильме приемчиков. Сяовэнь податливо раскрыла рот и стала громко стонать, причем получалось это у нее не хуже, чем у героини фильма. Когда все закончилось, Ван Чанчи, разгибая поочередно пальцы, подытожил:

— В этом свадебном путешествии я впервые сфотографировался с женщиной, впервые объелся, впервые выспался, впервые посмотрел эротику и впервые занимался любовью средь бела дня. Итого — целых пять вещей, сделанных впервые.

Сяовэнь казалось, что некоторые вещи, которые делаются в этой жизни, нельзя вносить в список побед, иначе это выглядит омерзительно. Однако Ван Чанчи не жалел усилий и уже в который раз пересчитывал все по новой. Сяовэнь потянулась, чтобы ущипнуть его, но он обвил руки вокруг нее и крепко обнял сзади, так что Сяовэнь уже не могла шевельнуться. Похоже, усталость взяла над ней верх, и вскоре она ровно засопела. Тогда Ван Чанчи разжал руки, посмотрел на уснувшую Сяовэнь, тихонько встал с кровати, оделся, засунул одну из фотографий в левый нагрудный карман, оставил записку и осторожно вышел из номера.

Когда он явился в полицейский участок на улице Сяохэцзе, дежурный ему сказал, что полицейского Лу и полицейского Вэя перевели в отдел уголовного розыска уездного управления. Ван Чанчи что было сил побежал в уездное управление, тамошний дежурный велел ему присесть, а сам кому-то позвонил.

Примерно через две минуты в кабинет с великолепной выправкой вошел полицейский Лу. С каменным лицом и в полном молчании он уставился на Ван Чанчи. У того от его взгляда душа ушла в пятки.

— Я пришел извиниться, — сказал Ван Чанчи.

— Не может быть! Такие, как вы, на это способны? — спросил полицейский Лу.

— Надо отвечать за свои ошибки.

— А как же они? Почему сюда не явились те двое, что отобрали у нас оружие?

— Все это вышло из-за меня, так что я пришел вместо них.

— А под арест ты тоже пойдешь вместо них?

Ван Чанчи кивнул.

— Ну, хорошо, как разгружусь со своими делами, так за тобой и явлюсь.

— А нельзя ли сделать это сейчас?

— Кто тут главный, ты или я?

— Я хотел бы с вами до-договориться, — заикаясь, промямлил Ван Чанчи.

— А ты думаешь, что тут можно договориться?

— Ду-думаю, можно. Раз уж рано или поздно вы все равно меня арестуете, то лучше сделать это раньше. К тому же… после Праздника весны[11] я хотел со своей женой уехать на заработки в провинциальный центр, и, боюсь, это время будет неподходящим. Вы не могли бы мне помочь и арестовать меня сейчас, пока у меня есть время?

— Ты так сильно этого хочешь?

— Иначе у меня неспокойно на душе, словно я не вернул какой-то долг. Я ни есть, ни спать нормально не могу, каждый день трясусь, что за мной придут и арестуют.

— А что если я тебя отпущу?

— Это невозможно, неужели вы можете быть таким чутким?

— Твою мать, да за кого ты нас держишь?

— Вы лучше так не шутите, а то мое сердце не выдержит.

— Тупица, я бы на твоем месте уже бы смотался отсюда.

Ван Чанчи уставился на полицейского Лу. Тот отвернулся к окну. Ван Чанчи встал со своего места и спросил:

— Я правда могу идти?

Полицейский Лу не двигался.

— А дело Хуан Куя закрыто? — спросил Ван Чанчи.

— Закрыто или нет, к тебе оно отношения не имеет.

— То есть вы хотите сказать, что больше меня не подозреваете?

— Откуда ты такой болтливый взялся?

— Если бы тогда вы не надели на меня наручники, никто бы не отобрал у вас оружия.

— Еще одно слово, и я снова их на тебя надену.

— Нет-нет… — поспешно сказал Ван Чанчи и выбежал из кабинета.

Смахивая пот, он обернулся, боясь, что за ним вдруг кто-то погонится или крикнет «Вернись!» Однако ни того, ни другого не случилось. Путь позади него оставался чистым и безмолвным. И даже когда он уже выбежал из здания, он все никак не осмеливался поверить, что это правда.

Вернувшись в гостиницу и убедившись, что никакой погони за ним нет, Ван Чанчи осторожно открыл дверь в номер. Разбуженная его приходом Сяовэнь, ничего не понимая, спросила, куда он ходил. Тогда Ван Чанчи пересказал ей все, что с ним только что случилось.

— Если ты такую небылицу расскажешь в деревне, Второй дядюшка и Чжан Пятый окончательно потеряют свой сон, — отреагировала Сяовэнь.

— Но это правда.

Сяовэнь приложила ладонь к его лбу и нарочито удивилась:

— Жара нет.

Отстранив ее руку, Ван Чанчи передал ей оставленную на подушке записку. Останавливаясь на каждом иероглифе, она прочла: «Я пошел сдаваться, возвращайся домой». Дочитав записку, она спросила:

— Ты правда ходил туда?

Ван Чанчи утвердительно кивнул.

— Но это невозможно, как же они тебя отпустили?

Вернувшись в деревню, Ван Чанчи каждому встречному объявлял: «Все улажено, никаких расследований больше не будет». Однако никто ему не верил, включая отца. Чтобы успокоить всех потерявших сон, Сяовэнь подтвердила, что Ван Чанчи говорит правду. Но поскольку сама Сяовэнь не верила в это, каждый раз ей не хватало уверенности, чтобы убедить людей. Говорила она бойко, но глаза при этом отводила в сторону, углубляясь в детали, то и дело сбивалась. Из-за этого подозрения деревенских только усилились, они ни в какую не желали верить в такое великодушие полицейских, не верили, что те могли оказать Ван Чанчи такую любезность. Да за кого они его приняли?

Деревня по-прежнему не спала, теперь все гадали, что именно скрывает от них Ван Чанчи. Ван Хуай все ночи напролет не смыкал глаз. Как-то утром он вдруг услышал доносившийся из спальни храп Ван Чанчи, это было сродни благодатному весеннему дождю. Но Ван Хуай тотчас насторожился, заподозрив, что Ван Чанчи храпит специально, чтобы успокоить его, ведь в свое время в больнице они именно так обманывали друг друга. Тогда он распихал Лю Шуанцзюй, и та тоже обратилась в слух. Спустя какое-то время Ван Хуай, не в силах улежать на месте, попросил Лю Шуанцзюй посадить его в коляску, а также потихоньку позвать в их дом Второго дядюшку и Чжана Пятого. Вчетвером они, навострив восемь ушей, тихо уселись в большой комнате, не включая света и не разговаривая друг с другом. Вид у них был такой, будто они засели на какой-нибудь сторожевой башне или, как прежде, перед репродуктором, вещающим указания вождя. Из-за щели в перегородке до них доносились уже давно забытые звуки. Слушая их, они испытывали и ностальгию, и зависть одновременно, желая похрапеть точно так же.

— Не похоже, чтобы он притворялся, — обронила Лю Шуанцзюй.

— Такие подъемы и спады специально не изобразишь, — отметил Второй дядюшка. — Да и перерывы между всхрапываниями очень убедительны.

— Коли он смог так долго продержаться, то, даже если он врет, я уже готов ему поверить, — добавил Чжан Пятый.

— Этот парень не может притворяться целых полчаса кряду, — сказал Ван Хуай. — Если бы он был не чист, то не смог бы спать так крепко.

Они еще долго продолжали слушать его храп, не желая никуда уходить. Храп Ван Чанчи словно растворял их гнетущее состояние, излечивая от напряжения, тревог и малодушия.

Каждое утро деревенские слышали, как Второй дядюшка, стоя на кирпичной стене нового дома, звонко кричал: «Чанчи, за работу!» Словно крик петуха или трезвон будильника, его голос прорезал предрассветные сумерки и пробуждал всех спящих вокруг. Поначалу Ван Чанчи являлся на его зов сразу, но после поездки вместе с Сяовэнь в город в его организме произошел какой-то сбой. Видя, что Ван Чанчи долго не появляется, Второй дядюшка принимался звать его снова. Поначалу Ван Чанчи являлся тотчас после повторных криков, но постепенно таких криков становилось все больше и больше. Сперва Второй дядюшка звал его по два раза, потом — по три, а потом и счет потерял своим призывам. Ван Чанчи выходил на работу все позже, иногда солнце уже поднималось над горизонтом, а иногда и стояло в зените. Каждый раз, слыша крик Второго дядюшки, Ван Хуай начинал специально греметь посудой, чтобы поскорее разбудить Ван Чанчи. Но тот лишь отвечал: «Знаю», — и снова проваливался в сон. Его затылок чуть-чуть отрывался от подушки и тут же падал обратно, словно его голова весила как целая груда кирпичей.

Лю Шуанцзюй думала, что Ван Чанчи, помогая Второму дядюшке на стройке, не иначе как надорвался. Ван Хуай был другого мнения:

— Ты лучше послушай, что они по ночам вытворяют, и посчитай, сколько раз, сразу поймешь, где он надорвался.

Лю Шуанцзюй, приняв совет и посчитав количество раз на пальцах, признала, что Ван Чанчи и Сяовэнь занимаются этим действительно много. Их рабочая норма почти в три раза превышала ту, что в свое время была у нее с Ван Хуаем после свадьбы.

— Если такое продолжится, — сказал Ван Хуай, — тут и алмазный меч загубить впору.

Лю Шуанцзюй попросила Ван Хуая поговорить с сыном. Но Ван Хуай, чувствуя, что это ему не по силам, предложил самой Лю Шуанцзюй поговорить с Сяовэнь. Но та, залившись краской, лишь сказала: «Как о таком вообще можно говорить?»

Дом Второго дядюшки рос все выше и выше. И теперь Ван Чанчи занимался кладкой, стоя на уровне, выше второго этажа. Ван Хуай, наблюдая за ними с порога дома, время от времени выкрикивал: «Осторожнее!» После каждого такого крика Ван Чанчи тотчас взбадривался. Но Ван Хуай понимал, что его постоянные окрики могут вызвать неудовольствие Ван Чанчи и смех соседей, поэтому он рвал свою глотку деревенскими песнями. Пел он на свой лад, где-то вставляя матерные выражения, где-то забираясь на самые высокие ноты и перевирая всю мелодию… Устав распевать песни, он начинал бросать в кур камешки, вызывая среди дворовой живности полную сумятицу. Люди неосведомленные думали, что Ван Хуай повредился рассудком, но Ван Чанчи понимал, что все эти сумасбродные действия отца направлены исключительно на то, чтобы вывести его из ступора и не дать слететь со строительных лесов.

Ван Чанчи похудел, почернел, глаза его ввалились. Всякий раз, накладывая еду, Лю Шуанцзюй старалась положить в его тарелку побольше, изо всех сил утрамбовывая рис. Если в их семье случалось пожарить яйца или мясо, то самую большую порцию Лю Шуанцзюй опять-таки предлагала Ван Чанчи. Однако тот продолжал усыхать, к тому же он постоянно зевал и никак не мог подняться вовремя. Лю Шуанцзюй забила тревогу:

— Ест и спит он хорошо, почему же тогда худеет?

— Организм, он как сберкнижка, не важно, сколько денег ты туда кладешь, важно, сколько тратишь, — ответил Ван Хуай.

— Если ты не найдешь случая с ним поговорить и наш единственный сын вдруг сляжет, то замены ему уже не будет.

И вот как-то вечером, когда Сяовэнь пошла к колодцу стирать одежду, Ван Хуай вручил Ван Чанчи одну коробочку. Размером она была чуть больше спичечного коробка. Покрутив ее в пальцах, Ван Чанчи спросил:

— Что это?

— Десять лет назад нам это выдавал забесплатно служащий по контролю рождаемости, а я как засунул на дно сундука, так и не использовал.

Ван Чанчи открыл упаковку и обнаружил в ней презервативы старого типа. Попытавшись их растянуть, он увидел, что те потеряли всякую эластичность, и поэтому собрался их выбросить. Однако Ван Хуай задержал его руку и сказал:

— Лишь бы не было протечки, а истекший срок не помеха.

— Неужели ты не хочешь поскорее понянчить внуков?

Ван Хуай отрицательно замотал головой и сказал:

— Если уж что-то засевать, то сперва надо, согласно фэн-шуй, выбрать подходящее для этого место. Твой дед зачал меня здесь, я тоже зачал тебя здесь, и в итоге все мы стали неудачниками. Раз мы неудачники, то ничего с этим уже не попишешь, но я не должен допустить, чтобы неудачником стал еще и мой внук. Я мечтаю, чтобы он учился и работал в городе, чтобы он не терпел лишений и обид, чтобы на нем уже не было этой отметины.

— Даже Сяовэнь и та уже не поднимает тему переезда в город, а ты все продолжаешь, — сказал Ван Чанчи.

— Я смотрю, вы — два сапога пара, тянете друг друга все ниже и ни о чем не мечтаете.

— А какие мечты могут быть у провалившегося на экзаменах каменщика из деревни?

С этими словами Ван Чанчи выбросил коробочку в окно.

— Неужели ты хочешь застрять в этой глуши на всю жизнь?

— Ты же здесь живешь, а я почему не смогу?

— Тогда ты никогда не выбьешься в люди.

— Если ты так печешься об этом, почему сам не родил меня в городе?

— Если бы во время вербовки на работу моим именем тайно не воспользовались, ты бы появился на свет как минимум в уездном городе.

— «Если бы, да кабы» мешает.

Ван Хуаю нечего было возразить, он, смутившись, развернул свою коляску и выехал за порог. Уже стало смеркаться, деревья, что росли в горах, было не различить, вдоль черного горизонта зависла полоска света — последняя агония уходящего дня. Ван Хуай отвел взгляд от неба и стал искать под окном выброшенные Ван Чанчи презервативы. Пошарив глазами там и сям, он ничего не нашел. Темнота становилась все гуще: камни, деревья, земля — все кругом постепенно сливалось в размытое месиво. С бамбуковой корзиной на плечах к дому подошла Сяовэнь. Увидав Ван Хуая, она спросила:

— Папа, что вы ищите?

— Ищу… ищу причину, — ответил тот.

Перед сном Ван Чанчи вдруг обнаружил в изголовье ту самую коробочку с презервативами.

— Что это? — поинтересовалась Сяовэнь.

— Семейная реликвия моего отца, — ответил Ван Чанчи.

С этими словами он открыл коробочку, чтобы показать ей, что внутри. Отцы небесные! Все презервативы склеились в одну кучку и стали похожи на пластилин или какие-нибудь липкие клецки. Ван Чанчи скорее бы поверил, что их можно съесть, но только не использовать по назначению.

— Выбрось это скорее, — попросила Сяовэнь.

Ван Чанчи еще долго смотрел на коробочку, словно в ней заключались все чаяния Ван Хуая. Этой ночью их кровать не издала ни звука. Лежавший через перегородку Ван Хуай облегченно выдохнул и сказал Лю Шуанцзюй:

— Похоже, этот разговор вызвал в организме Чанчи необходимую реакцию.

— Я эту коробку с фонариком искала и то не нашла, где ты ее нашел?

— На дереве, застряла на ветке. Все-таки Небо хранит род Ванов.

— Ах ты, чертяка, — ущипнула его Лю Шуанцзюй.

Строительство нового дома Второго дядюшки завершилось. Ван Чанчи спал три дня подряд, чтобы дать уставшему организму восстановиться. А потом он уселся сиднем на пороге собственного дома. На улице становилось все холоднее, у Ван Чанчи краснел нос, всю горную долину обволокло леденящим холодом. Кругом воцарились серость и мрак. Словно сделанные из проволоки, ветки деревьев ощетинились и выпустили свои когти, на них не осталось даже намека на листочки. Завывающий северный ветер проникал через все щели в окнах, дверях и стенах, так что дом за его спиной, словно какой-нибудь музыкальный инструмент, завывал и свистел на все лады. Во всей деревне их дом продувался сильнее всех.

Ван Хуай и остальные члены семейства сгрудились в комнате и грелись у огня. Сяовэнь высунулась из окна и крикнула Ван Чанчи:

— Ты что там, закаляешься?

Ван Чанчи сидел, не шевелясь.

— Заходи в дом! — позвала Лю Шуанцзюй. — У тебя уже все руки обветрились.

И только Ван Хуай никак его не беспокоил, он был уверен, что сын думает, как жить дальше. В свое время, когда у Ван Хуая не получилось устроиться на работу, он точно так же сидел на этом же самом месте, подставив себя холодному ветру, имея лишь одно желание — окоченеть. На самом деле Ван Чанчи любовался на новый дом Второго дядюшки. Теперь это был лучший дом в деревне, который переплюнул даже дом Чжана Пятого. Особенно красивой вышла стена, что смотрела на дом Ван Чанчи, ее он выкладывал собственноручно: все линии ровные, на отвесной поверхности ни единой выпуклости, оконные рамы без перекосов — ни одного ляпа. Дом выглядел идеально, как начерченный по линейке рисунок. Ван Чанчи даже засомневался: а не оттого ли дом кажется ему таким красивым, что он сам его строил? Но он тут же отбросил сомнения и, поверив в собственное мастерство, в душе себя похвалил: «Ну, молодца! Кто бы еще так смог!» А вдогонку подумал: «Когда же я смогу отгрохать такой же красивый дом для своей семьи?» Ответ напрашивался только один — «никогда», ведь у них не было денег. Ван Чанчи мог сидеть и дальше, пока ветер не превратит его в ледяную глыбу, но денег от этого не прибавится. Он мог сколько угодно любоваться на стену нового дома Второго дядюшки, но лично для него это была лишь нарисованная лепешка, и не более того.

Перед самым Праздником весны северный ветер утих, температура воздуха поползла вверх. Стоило яркому солнцу появиться на безоблачном небосводе и посветить несколько дней подряд, как обогретые лучами ветки деревьев оттаяли и засверкали, словно увешанные золотыми слитками. Солнце поджаривало оставшуюся на земле сухую траву и опавшую листву, от которых волнами исходил кисловатый аромат. Все вокруг словно стало чище, будь то человеческие внутренности или вывешенные на просушку одеяла, постельное белье и одежда. Сидевший перед домом Ван Хуай, глядя в сторону ущелья, то и дело громко выкрикивал: «Баоцин вернулся! Цзянпо вернулся! Илун вернулся!» Его крики были полны такой неподдельной радости, точно он встречал родню. Соседи, едва услышав очередной выкрик, тоже выбегали поглазеть. Взволнованные родители начинали окликать своих детей, и, сбившись с размеренного шага, кто с чемоданом, кто с баулом, а кто и с ребенком на руках, опрометью летели к родному дому. Некоторые от спешки, не добежав какую-то малость, даже падали перед самым порогом. Ван Хуай не умолкал до тех пор, пока из ущелья не показалось семейство Синцзэ. Его выкрики словно подчеркнули наступившую вдруг тишину. По просьбе Ван Хуая Лю Шуанцзюй отнесла его к дому Синцзэ, которого он упросил непременно как-нибудь зайти на домашний обед.

Синцзэ был сыном Тянь Дайцзюня и в свое время учился вместе с Ван Чанчи в средней школе. Теперь он работал на заводе электроники в административном центре, где занимался сборкой комплектующих к телевизорам. На следующий день Синцзэ вместе с женой и ребенком пришел в гости к Ван Чанчи. Жена Синцзэ была не из местных и работала на том же заводе. Их прелестный пухленький малыш настолько очаровал Сяовэнь, что та не могла от него оторваться.

— Только городские дети могут быть такими чистенькими, — отметил Ван Хуай.

За обедом Ван Чанчи спросил у Синцзэ совета:

— Как мне все-таки быть, уезжать из деревни или нет?

— Уедешь — будет шанс изменить жизнь к лучшему, — ответил Синцзэ. — А не уедешь — так тут уже без шансов.

За такой совет Ван Хуай от радости осушил три рюмки подряд.

Чжан Хуэй вернулась домой на два дня позже, чем Синцзэ. Оставив дома сумки, она тут же наведалась к Сяовэнь. В тот самый миг, когда они встретились, Чжан Хуэй первые пять секунд выдерживала паузу. Сяовэнь даже покраснела под ее взглядом.

— Профукала ты все, — сказала Чжан Хуэй. — Свежий цветок застрял в коровьей лепешке.

Сяовэнь от испуга тут же прикрыла рот, словно эту фразу произнесла не Чжан Хуэй, а она сама. Ван Чанчи, который тоже все слышал, попросил уточнить, кто — цветок, а кто — коровья лепешка.

— Стоит ли спрашивать? — откликнулась Чжан Хуэй. — Она — цветок, ну а ты… Ну разумеется, это только фигура речи, коровья лепешка — просто отстойное место. Ну, как бы тебе объяснить, это не конкретно ваша семья, это вся наша деревня, собственно, и не только наша, а деревня вообще, понимаешь? Любая деревня.

— Ну, тогда ладно, а то я уж подумал, что ты на меня бочку катишь.

— Кто посмеет на тебя бочку катить? — ответила Чжан Хуэй, хлопнув Ван Чанчи по плечу. Этот ее жест так заворожил Сяовэнь, что она была готова боготворить Чжан Хуэй. Преисполненный женственности, жест этот выглядел одновременно нежно и грубо, ласково и злобно, игриво и строго. Изящно изогнув кисть с чуть напряженными пальчиками, Чжан Хуэй тут же отдернула свою руку, и все ее тело откликнулось на это движение. А сколько очарования было в ее голосе! Сяовэнь подумалось, что если бы она сама могла выдавать нечто подобное, то запросто свела бы Ван Чанчи с ума.

Видимо, для того чтобы доказать, что Сяовэнь — это свежий цветок, Чжан Хуэй, едва у нее выдавалась свободная минутка, учила ее наносить макияж. Кроме того, она сделала ей короткую стрижку и стала примерять на нее свою одежду. Сяовэнь менялась день ото дня: сперва она смахивала на учительницу частной школы, потом — на преподавательницу рангом повыше, потом — на работницу из поселковой администрации, потом — на актрису уездного масштаба, потом — на шпионку из фильма. Наконец ее последнее перевоплощение сделало ее похожей на городскую офисную служащую. Глядя на себя в зеркало, Сяовэнь обронила:

— Жаль, что я недостаточно грамотна.

— Здесь грамотность не нужна, только красота стоит денег, — ответила ей Чжан Хуэй.

Сяовэнь, уставившись на свое отражение, подумала: «Если бы свежий цветок не застрял в коровьей лепешке, то где бы он был сейчас?» От размышлений над этим ее чуть не стошнило.

Перед сном она сказала Ван Чанчи:

— Мне кажется, я беременна.

Ван Чанчи едва не лишился чувств.

— А почему ты сделала это без моего ведома? — спросил он.

— А ты когда спал со мной, разве как-то предохранялся?

Ван Чанчи задумался: «Все верно, если никаких мер мы не принимали, то о чем тут можно было договариваться? Рано или поздно она должна была забеременеть».

— Я еще не готов к тому, чтобы стать отцом.

— Неужели ты не хочешь стать отцом?

— Хочу. Но если ребенок родится в этой развалюхе, я буду чувствовать себя несколько виноватым.

— А где же его тогда рожать?

Ван Чанчи стал поглаживать живот Сяовэнь, ему вдруг показалось, что рука его стала больше, причем настолько, что теперь он мог объять ею сразу весь живот Сяовэнь. Вместе с тем он почувствовал, что ее живот потерял былую гладкость, теперь его рука словно цеплялась обо что-то, что оставляло на ладони болезненные ощущения.

— Дети должны рождаться в комнатах без сквозняков, нужно, чтобы лампочки светили ярче, чтобы двери лучше всего были стеклянными, чтобы на окнах висели занавески, чтобы у ребенка была колыбелька, деревянная лошадка, чтобы детское одеялко было набито новым хлопком, чтобы пол сверкал чистотой, чтобы его покрывала отражающая все и вся керамическая плитка.

— Ты — мечтатель, ты…

— А еще у него должно быть много всяких игрушек: кукол, машинок, трансформеров, футбольных мячей, пистолетов, велосипедов, собачек с котиками, а еще разных мозаик, детских книжек, комиксов, всякой музыки — в общем, всего, чего душа пожелает.

— Может, ты уже спустишься с небес на землю? — попросила Сяовэнь, посмотрев на потолочные перекрытия. Ван Чанчи проследил за ее взглядом и увидел старые дешевые доски в дождевых подтеках, углы которых оплетала паутина. Сверху доносилась беготня мышей, за окном свистел холодный ветер. Ван Чанчи возвратился в реальность и закрыл фанерой окно, чтобы через щели дуло не так сильно.

— А ты можешь какое-то время хранить беременность в тайне? — спросил он.

— Почему от меня вечно требуется что-то скрывать?

— Потому что я хочу вытащить тебя отсюда.

— Чтобы вообще положить зубы на полку? Так я их уже положила.

— Но ведь у тебя есть я?

Сяовэнь помотала головой. Она была уверена, что в городе Ван Чанчи не сможет в одиночку прокормить их двоих, а если говорить точнее — троих. Она не понимала, с какого перепугу, но он вдруг поклялся, что непременно устроит все наилучшим образом: чтобы ее вовремя поставили на учет, чтобы она ела три раза в день, чтобы она могла гулять, слушать музыку, есть фрукты — словом, наслаждаться всеми радостями, которые приходятся на долю городских беременных. Сяовэнь его слушала-слушала и вдруг заплакала:

— Я ведь не принцесса, чтобы жить в таких условиях.

— Горожанки, у которых водятся деньги, так вообще уезжают рожать в Штаты или в Гонконг. Если мы сейчас не переберемся в город, то в будущем наш ребенок не только останется за линией старта, он просто останется без штанов, у него не будет даже штанов!

— А деньги? — спросила Сяовэнь. — Без денег все эти разговоры, что холостой выстрел.

Не найдясь с ответом, Ван Чанчи принялся бродить по комнате, делая семь шагов в одну сторону и столько же обратно, словно пытаясь «сложить стихи за семь шагов»[12]. Сяовэнь ждала, что он вот-вот что-нибудь придумает, но прошла минута, потом десять, а Ван Чанчи все бродил туда-сюда, словно маятник, в конце концов усыпив Сяовэнь своим хождением.

Лю Шуанцзюй заметила, что Ван Чанчи вдруг стал проявлять о Сяовэнь повышенную заботу. Раньше он никогда не помогал Сяовэнь носить воду для мытья ног, а теперь он не только стал носить воду, но еще и осторожно перекладывал в ее тарелку кусочки мяса, пожалованные ему Лю Шуанцзюй. Он не разрешал ей носить воду, запрещал ходить к колодцу стирать, а еще вместе с Чжан Хуэй купил шаль, чтобы Сяовэнь как следует обматывала голову и шею. Если же им случалось одновременно выйти за порог дома, Ван Чанчи непременно вставал с ветреной стороны, чтобы защищать ее от холода. Лю Шуанцзюй ничего не могла понять и даже немного расстроилась. Тогда она обратилась к Ван Хуаю:

— С чего вдруг Чанчи превратился для Сяовэнь в маменьку?

— Может, Сяовэнь забеременела? — ответил Ван Хуай.

— А ведь и правда, — стукнула себя по лбу Лю Шуанцзюй.

— Это судьба, — вздохнул Ван Хуай. — Так хотелось, чтобы они завели ребенка в городе, но вопреки всему они завели его в деревне. Ну, точно, как у плешивых с богатой шевелюрой на лобке — все делается наоборот.

После Праздника весны Ван Чанчи и Сяовэнь стали собирать сумки, готовясь к отъезду в город. Ван Хуай отвел Ван Чанчи в сторонку и спросил:

— Правда, что Сяовэнь ждет ребенка?

— Разве не ты мне говорил, что у нас здесь неподходящий фэн-шуй, к чему испытывать судьбу?

Ван Хуай пристально уставился прямо в глаза сыну, точно пытался распознать, правду ли тот говорит.

— Она точно не беременна, — подтвердил Ван Чанчи.

— Если ты поедешь в город с женой на сносях, тебе будет в два раза тяжелее: и ты будешь уставать, и Сяовэнь исстрадается. Если скажешь правду, мы еще можем что-нибудь придумать.

— Уже все решено, назад дороги нет.

— А может, лучше дождетесь, пока родится малыш, а уже потом поедете работать?

— Но ведь тогда это будет еще один Ван Чанчи, разве не так? Тут речь даже не о том, где родится ребенок, а о том, что даже пердеть я хочу только в городе!

В ответ на это Ван Хуай показал ему большой палец.

Ван Чанчи и подумать не мог, что Сяовэнь может проплакать все глаза. Когда они покидали дом, ее мама плакала, Лю Шуанцзюй плакала, у Ван Хуая и ее отца глаза, похоже, тоже были на мокром месте, но она, точно не родная, улыбалась и смеялась во весь рот, приговаривая: «Мы же не мошенники какие-нибудь и едем не для того, чтобы строить всякие финансовые пирамиды, к чему все эти слезы?» В таком приподнятом настроении она прошла через все ущелье, села на рейсовый автобус и даже ни разу не сомкнула глаз: смотрела по сторонам и тараторила всю дорогу, точно ей впрыснули куриную кровь[13]. Но когда они приехали в город, не прошло и недели, как у нее случилась истерика.

Произошло это под вечер, Ван Чанчи в это время еще занимался поиском работы, а она готовила на кухне ужин. Где-то вдали раздавались взрывы петард, под окнами грохотали машины, из отверстия рисоварки со свистом вырывался пар. Смешавшись вместе, эти звуки вдруг вызвали у Сяовэнь тоску по дому. Она заскучала по новогоднему шуму в деревне, по маминому ворчанию, по луку, по капусте и поросятам, она заскучала даже по холодному горному ветру и студеной колодезной воде… Думая обо всем этом, она занималась нарезкой. Она уже построгала мясо, морковку, помидоры, зеленый перец, а когда принялась за лук, на разделочную доску одна за другой вдруг закапали слезы. Она вытирала их и вытирала, а они все текли и текли, тогда она отложила нож и зарыдала во весь голос. Ее рыдания поглотили свист рисоварки, дом за окнами напротив потонул во мраке, нарезанные овощи постепенно слились в расплывчатую массу, в комнате стало трудно разглядеть какие-либо предметы. В этот момент, когда на город спустилась ночь, незнакомые пейзажи перестали мозолить глаза, различия между городом и деревней стерлись, и ей даже показалось, что она снова вернулась домой. Именно поэтому она не стала включать свет, а осталась сидеть в темноте, рыдая и всхлипывая, всхлипывая и рыдая, словно ее организм был способен выполнять лишь две эти функции. За этим занятием ее и застал вернувшийся домой Ван Чанчи. Еще не успев увидеть Сяовэнь, а только услышав ее плач, он спросил:

— Что с тобой?

— Я хочу домой, — ответила она.

В этот день Ван Чанчи как раз удалось заключить трудовой договор. Напевая под нос песенку, он в радостном настроении поднялся на второй этаж, никак не ожидая, что его встретят слезами. Включив свет, он протянул Сяовэнь договор и сказал:

— Ведь ты всегда мечтала переехать в город, почему же сейчас, еще не успев нагреть место, вдруг засобиралась назад?

Сяовэнь разглядывала договор, тщетно пытаясь понять хоть какую-нибудь фразу. Ван Чанчи крепко обнял ее и стал утешать:

— Не плачь, ну не плачь. Будешь продолжать плакать, малыш начнет дрожать.

Сяовэнь подавила рыдания, но ее плечи продолжали подергиваться, словно она еще не выплакалась и не удовлетворилась сполна.

— Я давал клятву, что наш ребенок родится в нормальном месте, где не будет протекать крыша и задувать в щели ветер, где будут окна с нормальными стеклами и занавесками, где будет кафельный пол. И все это у нас почти уже есть, а когда я получу первую зарплату за месяц, я свожу тебя на УЗИ.

— Каждый раз, когда я вижу лук, я начинаю скучать по дому. Помню, как в деревне мы раздавали этот лук пучками за просто так, а тут каждый стебелек кладут на весы, куда это годится?

— Тогда впредь просто не покупай лук, и все.

— Но когда я вижу капусту, со мной происходит то же самое.

— Значит, и капусту не покупай.

— А что мы тогда будем есть?

— То, что не вызывает у тебя тоски по дому.

— Таких овощей нет, и вообще я скучаю даже по северному ветру.

— Тогда будем есть мясо. Если перейдем на мясо, перестанешь скучать по дому?

— Нет. Я как сажусь есть, так сразу вспоминаю своих и твоих родителей, вспоминаю брата с его женой, которые недоедают. А мы-то на какие шиши будем шиковать?

Ван Чанчи оторопел, он и подумать не мог, что Сяовэнь обуревает целое море чувств. Она столько всего наговорила, что он не знал, куда ему деваться от стыда. Тяжело вздохнув, он сказал:

— Если мы сейчас вернемся, то отбросами станем не только мы, но и наш ребенок. А если в отбросах окажется наш ребенок, то на что нам тогда вообще надеяться?

— А может, будет лучше приехать сюда, когда ему наступит пора идти в школу?

— Тогда ему будет трудно адаптироваться.

— Но мне здесь невыносимо, с утра до вечера мне даже не с кем поговорить.

— Разговаривай с малышом, он все понимает.

— Я совсем не так представляла себе город, здесь совсем неинтересно.

— Без денег нигде не интересно, — сказал Ван Чанчи, массируя плечи Сяовэнь.

Наконец Сяовэнь встала и пошла в ванную умываться, а Ван Чанчи занялся приготовлением овощей. За ужином Сяовэнь спросила:

— А кем ты устроился на работу?

— Каменщиком.

— Самая тяжелая, утомительная работа.

— За другую работу меньше платят, — ответил Ван Чанчи.

Стройплощадка, на которой работал Ван Чанчи, оказалась рядом с домом, где они снимали жилье, буквально через два квартала. Каждое утро Ван Чанчи уходил на работу, пока Сяовэнь еще спала. Внизу он покупал три большие, с пылу с жару, пампушки и шел на стройплощадку. Пока он до нее добирался, как раз успевал прикончить все три пампушки. В дежурке он выпивал стакан воды, после чего надевал каску и отправлялся на объект. Он занимался кирпичной кладкой — выкладывал стены коридоров и комнат будущих квартир. Поскольку, помогая Второму дядюшке, он приобрел определенный опыт, стены у него, в отличие от других каменщиков, выходили ровные и гладкие, за что его неоднократно ставил в пример подрядчик Ань. На стройплощадке кормили два раза в день: в обед и вечером. Каждый вечер Ван Чанчи возвращался домой с пайком, который делил вместе с Сяовэнь. Сяовэнь варила суп, жарила овощи, и вместе с едой, принесенной Ван Чанчи, на их небольшом столике появлялось сразу три блюда. Молодые люди приступали к трапезе, сопровождая ее разговорами, что постепенно рождало атмосферу настоящей семьи. Если на стройплощадке выдавали добавку, то Ван Чанчи все принесенное в контейнере мясо перекладывал в тарелку Сяовэнь. Сяовэнь, не смея принять такое подношение, перекладывала мясо обратно. Вот так вот мясо и перекочевывало из тарелки в тарелку, и каждому было жалко его есть. При этом одна говорила: «У тебя тяжелая работа, не будешь есть мяса, надорвешься», а другой возражал: «Ты вынашиваешь ребенка, не будешь есть мяса, малыш родится хилым». В такого рода спорах уступала в основном Сяовэнь, соглашаясь, что ребенок — превыше всего.

Постепенно Ван Чанчи стал говорить все меньше. По вечерам у него хватало сил лишь поужинать и помыться, после чего он сразу принимал горизонтальное положение. Когда Сяовэнь, вымыв посуду, подходила к кровати, он уже вовсю храпел. Она его и тормошила, и щипала, но он никак не реагировал. Все его мышцы были словно налиты железом. Не в силах его добудиться, Сяовэнь присаживалась рядом и просто смотрела на него. Она рассматривала его глазные впадины, задубелую кожу и чуть подрагивающие волосы в ноздрях. Порой она подстригала ему отросшие ногти или чистила уши. Удивительное дело: Ван Чанчи не просыпался, даже когда Сяовэнь чистила ему уши, словно его тело покидали всякие ощущения. Когда он приходил совсем уставший, его хватало лишь на три фразы: «Все нормально?», «Поешь хорошенько» и «Я пошел спать». Сяовэнь вообще не могла с ним поговорить и поэтому все невысказанное копила в душе, пока не накопила по самое горло.

Выходить ей никуда не хотелось, единственным привлекательным местом для нее была стройплощадка, где работал Ван Чанчи, только там она ощущала хоть какую-то связь с собой. Она подходила к стройплощадке, усаживалась в тени деревьев, что росли напротив, и наблюдала, как рабочие возводят дом. Здание было очень высоким, его уже отстроили до пятнадцатого этажа. На лесах, закрепленных на уровне десятого этажа, висела растяжка: «Время — деньги, скорость — эффективность». Здесь во всю мощь грохотала строительная техника, высоко вверх вздымалась пыль, крутился в разные стороны подъемный кран. Когда стрела подъемника оказывалась над ее головой, она всякий раз думала, не свалятся ли подвешенные на ее крюк панели. А если свалятся, то не приземлятся ли они аккурат на ее голову? Поначалу она очень трусила. Едва стрела крана начинала перемещаться в ее сторону, сердце Сяовэнь сжималось от страха, но постепенно она перестала обращать на кран внимание и, соответственно, бояться его. Где-то далеко на самой верхотуре иногда показывалось семь-восемь силуэтов, но Ван Чанчи среди них не было, она бы его точно узнала.

Как-то после обеда, когда Ван Чанчи понадобилось купить сигареты для подрядчика Аня, он вышел из ворот стройплощадки на улицу. Сяовэнь подумала, что он заметил ее откуда-нибудь сверху и решил специально выбежать к ней, поэтому она встала, замахала ему рукой и радостно позвала: «Чанчи, Чанчи!» Ван Чанчи перебежал улицу и спросил:

— Что ты здесь делаешь?

— Меня тоска заела, вот я и вышла поглазеть.

— Здесь холодно, пыльно, шумно. Ты что же, хочешь, чтоб наш ребенок в будущем тоже стал каменщиком?

— А почему бы ему не стать каким-нибудь подрядчиком? А то и вовсе застройщиком?

— Тогда имей в виду, что застройщики редко приходят на стройплощадку. Ты бы лучше побольше времени проводила у школ, чтобы наш ребенок слушал, как учатся школьники.

— Но я хочу быть поближе к тебе.

— Нельзя, чтобы ребенок был похож на меня, чем дальше ты будешь отсюда, тем лучше. Быстрее уходи.

С этим словами Ван Чанчи замахал на Сяовэнь рукой, отгоняя, словно муху.

— Да ты больной, даже не видишь, как скучает по тебе твоя жена. Учти — больше я о тебе и думать не стану.

Ван Чанчи продолжал ее отгонять, приговаривая:

— А ну, быстро отсюда, здесь нечем дышать, если скучаешь по мне, дожидайся моего прихода вечером.

— Так это еще целых два часа ждать!

— Сходи пока в парк, погуляй по площади, по магазинам.

— Какой прок гулять по магазинам без денег?

— В общем, иди хоть куда-нибудь, лишь бы там было чисто, но только не сюда.

Сяовэнь никуда уходить не собиралась, она смотрела на своего мужа, словно собачонка на хозяина, который пытается ее прогнать. Ее жалобный взгляд смягчил сердце Ван Чанчи, всю его усталость как рукой сняло, в этот момент он подумал: «Ведь это же, черт побери, настоящее счастье, когда есть человек, которому ты так нужен». Но вслух он сказал:

— Мы все работаем в респираторах, чтобы не испортить здоровье.

Тут же он погладил Сяовэнь по волосам, и ощутил на руке легкий слой строительной пыли, той самой мелкодисперсной пыли PM2.5, которую спустя двадцать лет некоторые умники будут активно обсуждать в своих микроблогах. Сяовэнь тоже провела по своим волосам, и ее рука тоже стала грязной. Ван Чанчи повторил:

— Возвращайся, иначе пострадают и твои легкие, и легкие малыша.

— В деревне воздух чистый, позволь мне вернуться туда.

— Это плохо, когда люди здоровые, но безграмотные.

— Не лучше, когда они грамотные, но больные, — парировала Сяовэнь.

Ван Чанчи вытащил из кармана респиратор и надел его на Сяовэнь. Та попробовала через него подышать, но тут же сняла и проворчала: «Задохнуться можно!»

Поужинав, Ван Чанчи снова завалился спать, он лежал навытяжку, точно какая-нибудь хворостина. Сяовэнь взяла бальзам «Звездочка» и немножко втерла в уголки его глаз. От нестерпимого жжения Ван Чанчи тотчас проснулся и уселся на кровати.

— Я хочу встретиться с Чжан Хуэй, — сказала Сяовэнь. — Если я с кем-нибудь не поговорю, то просто свихнусь.

Ван Чанчи вымыл лицо, нашел старую газету и принялся рисовать схему. Он чертил и одновременно проговаривал маршрут:

— Как выйдешь, повернешь направо, через пятьдесят метров будет остановка «Ваншань». Там сядешь на автобус номер двадцать два. Запомни, номер двадцать два будет написан как две двойки.

Сяовэнь кивнула.

— Проедешь пять остановок и выйдешь перед перекрестком Циянлу.

Сяовэнь не помнила иероглифа «ци», поэтому несколько раз повторила его вслух, пока не запомнила, после чего спросила:

— А дальше?

Ван Чанчи нарисовал на газете улицу и продолжил:

— Потом перейдешь на другую сторону дороги, найдешь табличку с остановкой «Циянлу», там сядешь на автобус номер семь, поняла?

Сяовэнь снова кивнула.

— На семерке проедешь три остановки до пересечения улиц Чаоянлу и Миньчжулу. Там выйдешь, пройдешь триста метров по улице Миньчжулу и увидишь справа высокое здание, на нем будет вывеска «Отель Хундоу[14]». Войдешь внутрь, поднимешься на лифте на третий этаж, там увидишь спа-салон «Феникс». Скажешь, что ищешь Чжан Хуэй и тебя проведут к ней. Все поняла?

Сяовэнь, тыча в газету, спросила:

— Что ты тут вообще накалякал?

Ван Чанчи взглянул и увидел, что вся газета испещрена беспорядочными линиями. Тогда он порвал ее и стал шарить сначала в большом ящике, потом в выдвижных ящичках, потом под матрасом, но нигде так и не нашел самого обычного листа бумаги. Наконец Сяовэнь вытащила с верхней полочки серванта приходно-расходную книгу. Ван Чанчи вырвал из нее два листочка и заново нарисовал весь маршрут: на одном листе он изобразил дорогу туда, а на другом — дорогу обратно.

На следующее утро, позавтракав, Сяовэнь прихватила с собой те два листочка и отправилась в путь. А ближе к обеду Ван Чанчи, который как раз в это время выкладывал стену, услышал, что его зовут. Выглянув вниз с пятого этажа, он увидел секретаршу Жунжун, которая пыталась докричаться до него в мегафон. Ван Чанчи быстро спустился вниз, и Жунжун ему сообщила, что Хэ Сяовэнь доставили в отделение скорой помощи при Первой больнице и что оттуда позвонили и просили Ван Чанчи срочно приехать. Ноги Ван Чанчи тотчас стали ватными.

— Ее сбила машина? Ребенок жив?

— Я ничего не знаю, мне ничего не сказали, — ответила Жунжун.

Ван Чанчи похлопал себя по карманам и ринулся в больницу. Прибежав на место, он увидел откинувшуюся на спинку скамейки Сяовэнь, она сидела с закрытыми глазами. Слава тебе, Господи, похоже, она была цела и невредима. Ван Чанчи окликнул ее. Сяовэнь открыла глаза и тут же их закрыла.

— Чанчи, у меня обморок, — только и сказала она.

Он ощупал все ее тело, а потом, поглаживая ее живот, спросил:

— Ты чем ударилась?

— Я не ударялась, — ответила она. — Это обычный обморок. У меня перед глазами словно все поплыло: автобус, улицы, даже здания, лица вокруг стали как в тумане…

— Кто тебя доставил сюда?

— Не знаю.

— Что сказал врач?

— Надо провести обследование.

Ван Чанчи ощупал карманы и сказал:

— Тогда пойдем.

Сяовэнь замотала головой. Ван Чанчи попытался ее приподнять.

— Не надо, — попросила она. — Я лучше просто посижу, может, мне полегчает.

Ван Чанчи послушался.

— Наверное, это от недоедания, — предположил он. — Пойду куплю чего-нибудь перекусить.

Сяовэнь согласно кивнула. Через некоторое время Ван Чанчи вернулся с тарелкой куриного бульона и стал потихоньку скармливать его Сяовэнь.

— Поешь тоже, — сказала она.

Ван Чанчи оттопырил губы и вроде как шумно втянул в себя бульон.

— Ты просто втягиваешь воздух, не думай, что я ничего не слышу, — отозвалась Сяовэнь.

— У меня же нет обморока, чтобы есть куриный бульон, — стал оправдываться Ван Чанчи.

Отдохнув какое-то время, Сяовэнь открыла глаза. Поддерживаемая Ван Чанчи, она попробовала сделать несколько шагов, но тут же поспешила сесть обратно, по-прежнему чувствуя сильное головокружение. Тогда Ван Чанчи усадил ее на кресло-каталку, попросил закрыть глаза и покатил по коридору.

— Куда мы едем? — спросила она.

— На осмотр.

— У нас денег осталось только на неделю.

— О деньгах не беспокойся, — отчеканил Ван Чанчи.

Ван Чанчи свозил ее к гинекологу, неврологу, в кабинет УЗИ. Врачи установили, что и ребенок, и мать в полном порядке.

— Почему же тогда случился обморок? — спросила Сяовэнь.

— На ранних сроках у некоторых беременных такое случается, но ведь ты из деревни, тебе нельзя быть такой изнеженной, — ответил ей доктор.

Услышав такое, Ван Чанчи тут же вспылил:

— То есть беременные из деревни не должны падать в обморок? А я вот позволяю ей быть изнеженной, бледной и постоянно жаловаться на боли в пояснице.

Тут врач принял серьезный вид и сказал:

— Вы чересчур восприимчивы, я всего лишь сказал правду.

— Деревенские — такие же люди, — продолжал настаивать Ван Чанчи. — И болеть они могут точно так же, как и городские.

— Конечно-конечно… — согласился доктор, после чего вдруг махнул рукой и попросил: — Уходите.

Толкая перед собой каталку с Сяовэнь, Ван Чанчи, вышел из кабинета.

— С таким деревенским хайлом тут можно всех беременных распугать, — донеслось ему вослед.

— Слышала? — спросил Ван Чанчи.

— Оставь их в покое, ведь придется еще сюда обращаться, — ответила Сяовэнь.

Ван Чанчи довел Сяовэнь до скамейки в холле и предложил прилечь. Она легла и заснула. Переживая, что Сяовэнь замерзнет, Ван Чанчи снял с себя верхнюю одежду и укрыл ее. Сам Ван Чанчи, чтобы не вспотеть на работе, ничего теплого под низ не надевал, поэтому сейчас, сняв с себя куртку, он промерз до костей. Пытаясь согреться, он стал быстро ходить взад-вперед, пока не почувствовал легкую испарину. Едва Ван Чанчи начинал замерзать, он вставал подвигаться, а как только согревался — отдыхал. Так он и провел все это время до самого вечера, пока Сяовэнь не проснулась. Народу в холле больницы уже поубавилось, за окнами стемнело, Сяовэнь почувствовала, что дышится ей намного легче, да и голова уже не гудела.

Сяовэнь так и не встретилась с Чжан Хуэй, она пыталась доехать до нее несколько раз, но в автобусе ей постоянно становилось так плохо, что она едва добиралась назад. Как только ей начинало казаться, что она сбилась с дороги, ее охватывала паника, а чем больше она волновалась, тем больше у нее мутилось в голове. Обмороки случались у нее и во время покупок по хозяйству. Но чем больше у нее случалось таких приступов, тем лучше она была к ним готова. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Сяовэнь тут же искала место, куда можно было бы приткнуться. Усевшись и подождав, когда ей полегчает, она продолжала путь дальше. Теперь первое, что спрашивал ее Ван Чанчи, возвращаясь с работы, кружилась ли у нее голова. Боясь его расстроить, Сяовэнь обманывала его и говорила, что нет. Но такие обморочные состояния сильно нарушили ее сон. Каждый вечер, когда она ложилась спать, ей казалось, что все вокруг нее вращается: и кровать, и потолок. Ей представлялось, что она то куда-то взлетает, то падает вниз, из-за этого она полностью потеряла сон, как в свое время его потеряли Ван Хуэй и Второй дядюшка, когда ждали, что в их деревню нагрянут полицейские. Из-за бессонницы ее мучали не только головокружения, но и головные боли. Ван Чанчи заметил, что она похудела. Она старалась его успокоить, мол, ничего страшного, все беременные мучаются точно так же.

Спустя десять с лишним попыток добраться до Чжан Хуэй однажды вечером Сяовэнь до нее все-таки добралась. Словно напуганный до смерти ребенок, она стала плакать и изливать ей свою душу.

— Ах ты, бедняжка-бедняжка, — приговаривала Чжан Хуэй. — Твоей бы красоте да правильное применение.

— Какое еще применение? — спросила Сяовэнь.

— Если бы ты устроилась сюда разминать клиентам ступни, то зарабатывала бы в месяц по четыреста-пятьсот юаней.

— Не может быть! — Сяовэнь раскрыла от удивления рот: — Чанчи зарабатывает пятьсот юаней в месяц каменщиком.

— А если перестанешь ломаться, то за вечер сможешь заработать юаней двести-триста.

— Это как понять «перестанешь ломаться»?

— Это значит переспишь…

Сяовэнь удивленно втянула носом воздух и покраснела. Чжан Хуэй похлопала ее по щекам и сказала:

— Клиентам нравятся такие тонкокожие, застенчивые милашки. Они считают это признаком целомудрия. Чем целомудреннее ты кажешься, тем дороже стоишь.

Сяовэнь заколотило от страха так, словно только что до нее дотронулся какой-то незнакомый мужик.

— Об твою кожу можно пальцы поранить, — вдруг за метила Чжан Хуэй. — Ты давно за ней ухаживала?

— Нам на овощах и то экономить приходится, тут уж не до косметики.

— Так ты заработай.

Сяовэнь, пытаясь увильнуть от ответа, проговорила:

— Я… я беременна.

Чжан Хуэй попросила ее оголить живот. Сяовэнь расстегнулась.

— Всего-то месяц с небольшим, ничего не заметно. Просто не говори никому, и все.

— А вдруг случится выкидыш?

— Случится так случится, зато заработаешь. А когда заработаешь побольше, снова забеременеешь.

— Чанчи меня прибьет.

— А кто тебя просит ему рассказывать?

— Но меня мучают обмороки.

— У бедняков нет права диктовать свои условия. Ты знаешь, откуда взялись деньги на твое обследование?

Сяовэнь помотала головой.

— Когда Ван Чанчи поехал в больницу, по пути заехал ко мне и занял двести юаней. Деньги — это не главное, но без денег точно не проживешь.

Сяовэнь тяжко вздохнула и спросила:

— А можно просто массировать ноги, чтобы при этом ни с кем не спать?

— Будь я на твоем месте, то сделала бы аборт, заработала бы как следует, пока молодая, а потом жила бы в свое удовольствие.

Сяовэнь плотно прижала к себе расстегнутую блузку и в страхе посмотрела по сторонам, точно боясь, что кто-то может отнять у нее ребенка.

В десять вечера, когда Сяовэнь обычно ложилась в постель, уже уснувший Ван Чанчи вдруг проснулся. Раньше, когда Сяовэнь начинала с ним спящим разговаривать, зажимать ему нос, тормошить и дразнить его, он продолжал спать как убитый, а тут, когда ничего из этого не произошло, он, наоборот, проснулся. Включив свет, Ван Чанчи понял, что Сяовэнь нет дома. Он инстинктивно бросился к окну — на улице все было чисто, лишь изредка мимо проходили чьи-то фигуры. По дороге туда-сюда шныряли автомобили, городской шум, который Ван Чанчи раньше пропускал мимо ушей, сейчас казался в два раза громче, почти оглушающим. Ореолы ламп вытянувшихся по стойке смирно уличных фонарей вырывали из тумана вездесущие пылинки. Недалеко от дома, над лавкой, где что-то жарили на открытом огне, еще клубился дымок, в воздухе чувствовался аромат мяса. За пластмассовыми столами выпивали и разговаривали несколько кучек посетителей, которые то и дело сотрясали воздух громкими ругательствами.

Ван Чанчи оделся, сел в автобус и заявился в спа-салон «Феникс». Чжан Хуэй приоткрыла ему занавеску, и Ван Чанчи увидел за работой Сяовэнь и еще пятерых девиц. Сжав руки в кулаки, Сяовэнь разминала ступни одному из клиентов — мужчине лет сорока. Ее кулачки проходились по его ступням вверх-вниз, словно каменный валек, и по расплывшемуся в улыбке клиенту было видно, что это доставляет ему удовольствие. Ван Чанчи хотел было зайти внутрь и окликнуть Сяовэнь, но Чжан Хуэй его остановила. Она проводила его в офисное помещение и закрыла за собой дверь.

— Ты знаешь, что она беременна? — спросил Ван Чанчи.

— Если беременна, то ей тем более нужны деньги, иначе она не сможет даже обратиться в роддом.

— Но это может навредить малышу.

— Какая деревенская баба не работает вплоть до самых родов? Ведь и тебя твоя мать родила прямо на кукурузном поле, разве не так?

— Поэтому я и не выбился в люди.

— Если бы в свое время ты меня не отверг, то, может быть, и поступил бы в университет, — злорадно усмехнулась Чжан Хуэй.

— Но ведь ты тогда только-только окончила среднюю школу первой ступени.

— Зато сейчас ты женился вообще на безграмотной.

— Сяовэнь — хорошая девушка.

— А я, что же, плохая?

Не желая сдаваться, Чжан Хуэй игриво ущипнула Ван Чанчи за щеку. Тот отпрянул. Это его машинальное движение неприятно уязвило Чжан Хуэй. Ей показалось, что Ван Чанчи до сих пор ее презирает. Этот заскорузлый, замызганный каменщик презирает ее. Она приперла его к стене и, обхватив его лицо руками, повернула к себе, точно хотела, чтобы он внимательно посмотрел, кто перед ним находится. Ведь перед ним стояла не какая-нибудь деревенская девка, а женщина, у которой было все: стильная укладка, легкий макияж и ароматный шлейф духов. Ее кожа теперь стала белой и нежной, фигура приобрела фактурную стройность. Она носила брендовые вещи, говорила, деликатно извлекая звуки, в ее сумочке были карточки четырех крупнейших банков, при этом на каждой лежали суммы с пятизначными числами. Однако Ван Чанчи, похоже, ослеп. Ничего из перечисленного выше он не увидел и больше напоминал живой труп. Чжан Хуэй подалась вперед, вплотную прижавшись к нему грудью. Это, похоже, привело его в чувство. Им овладела давно забытая животная похоть, тем не менее он пересилил себя. Он задержал дыхание, прямо как в детстве, когда ему приходилось плавать наперегонки, или будто улегся на одну кровать с тестем. Чжан Хуэй потянулась к нему за поцелуем, но он в ответ плотно сжал губы. Тогда она стала его гладить, тут же вызвав в нем спазм возбуждения.

— Неужели ты совсем не хочешь меня? — спросила Чжан Хуэй.

— Хочу, но не могу, — ответил он.

Чжан Хуэй прильнула носом к его груди и глубоко втянула в себя его запах.

— Только твое тело все еще пахнет родными краями.

Ван Чанчи шевельнул ноздрями, но ничего кроме запаха ее пудры не учуял. Продолжая свои поглаживания, Чжан Хуэй приговаривала:

— Здесь горный склон, здесь поле, здесь деревенька Янсивань…

Чуя, что вот-вот сдастся, Ван Чанчи оттолкнул ее и сказал:

— Перестань, у меня нет денег.

Она дала ему легкую пощечину.

— Деревенщина, ты за кого себя принимаешь?

— А сама-то ты кто? — парировал Ван Чанчи.

Чжан Хуэй громко засмеялась.

— Я полностью переродилась.

С этими словами она вынула новенькое удостоверение. Ван Чанчи заметил, что на нем значилась городская прописка. Имя и возраст остались прежними, а вот в строке «Место проживания» значилась улица Цзяньчжэнлу, дом номер восемь.

— Видел? — спросила она. — Так что я теперь горожанка и тебе не чета. Я могу соблазнять тебя бесплатно, потому как сегодня у меня много клиентов и, соответственно, хорошее настроение. Ты думаешь, что я все та же дуреха, которая закончила среднюю школу первой ступени? Это раньше ты мог не считаться со мной, а теперь я могу не считаться с тобой.

— Раз так, зачем ты меня соблазняешь?

— Катись отсюда, — проговорила Чжан Хуэй.

Ван Чанчи ждал в холле отеля до тех пор, пока к нему после работы не спустилась Сяовэнь. Ван Чанчи не терпелось все выяснить прямо здесь и сейчас, но Сяовэнь не дала ему сделать это: она направилась прямиком к выходу из отеля, где тут же тормознула велорикшу. Усевшись внутрь, Ван Чанчи хотел уже было начать разговор, но Сяовэнь уснула у него на плече. Был уже час ночи, когда они вернулись в свою съемную квартиру. Сяовэнь так устала, что, повалившись на подушку, тут же отключилась. Ван Чанчи не терпелось с ней поговорить, но добудиться ее он не смог. Он вытянулся рядом, но в душе у него все клокотало от злости, и пусть глаза его были закрыты, сон не шел. В полузабытьи Ван Чанчи кое-как протянул до рассвета. Когда он отправился на работу, Сяовэнь все еще спала. Тогда он решил перенести разговор на вечер, но за ужином, побоявшись перебить аппетит, все-таки придержал язык за зубами. После ужина Сяовэнь попросила:

— Помой посуду, мне нужно привести себя в порядок.

Ван Чанчи стал мыть посуду, посматривая в сторону Сяовэнь. Она нарядилась во все новое и стала прихорашиваться перед зеркалом, хотя до этого долгое время не пользовалась косметикой.

— Уже поздно, для кого ты красишься?

— Для клиентов, неужели ты не знаешь, что слово клиента — закон?

— На дворе глубокая ночь, тебе разве не тяжело?

— Мне бы хотелось жить легко, но сможешь ли ты содержать меня в одиночку?

— Будешь экономнее — смогу.

— А как же ребенок? Когда малыш появится на свет, деньги будут улетать ежеминутно.

— К тому времени я что-нибудь придумаю.

— Что ты можешь еще придумать, кроме как занять?

— Тут плохо то… что некоторые, занимаясь утробным воспитанием, слушают музыку, а ты массируешь ступни. Вот и подумай, что из этого выйдет?

Сяовэнь бросила на кровать помаду и сказала:

— Отлично, тогда отныне я буду сидеть дома и слушать музыку.

— Вот и правильно, — поддержал Ван Чанчи. — Ни к чему больше утомлять ребенка и обрекать будущее поколение на очередные страдания.

— А как насчет музыки? Ты сможешь мне все это обеспечить? Откуда возьмутся плеер или те же диски?

Ван Чанчи усадил Сяовэнь на кровать, а сам взял низенькую скамеечку и присел рядом, так что живот Сяовэнь оказался прямо перед его лицом. Она вся кипела от гнева. А Ван Чанчи прищелкнул пальцами и произнес:

— Да будет музыка!

Сяовэнь, ничего не понимая, закрутила головой. И тут Ван Чанчи запел. Он пел популярный хит под названием «Лишь бы тебе жилось лучше, чем мне». «Лишь бы тебе жилось лучше, чем мне, все трудности я пережил бы вполне…» — снова и снова повторял он слова песни. Слушая его песнопения, Сяовэнь несколько смягчилась.

— Раньше после ужина ты засыпал мертвецким сном, с чего это сегодня вдруг ожил?

— Это был мой промах, отныне каждый вечер я буду петь для нашего малыша.

— Ты и кормить его будешь своими песнями?

— По крайней мере, так он хотя бы станет умнее.

— Учить его этим сентиментальным соплям ничуть не лучше, чем учить разминать ступни.

— Даже не думай об этом.

С этими словами Ван Чанчи поднялся, запер дверь на замок и прицепил ключ на ремень. Глядя на раскачивающийся на его поясе ключ, Сяовэнь сказала:

— Надо быть совсем дураком, чтобы не разрешать заработать, когда есть такая возможность. Мы просто обречены всю жизнь страдать от бедности.

— Таланты сортируют уже на этапе зародышей. Больше не появляйся в том злачном месте.

Сяовэнь пришлось принять душ и лечь спать. Но в отличие от Ван Чанчи уснуть она не могла. Они походили на две плавающие в воде тыквы-горлянки: пока одна уходит на дно, другая всплывает, и наоборот. Словно Всевышний намеренно заставил их поочередно нести ночной караул. У Сяовэнь в очередной раз случился приступ головокружения, она почувствовала, как завертелись кровать и потолок. Висевшая над ее головой лампочка, которая тоже начала вертеться, вдруг превратилась в чью-то ногу, потом эта нога разделилась на множество других ног, и чем больше их становилось, тем больше ее это вдохновляло, словно перед ней мелькали не ноги, а крупные купюры. Однако ключ от закрытой двери был крепко зажат в руке Ван Чанчи, и пусть он уже вовсю храпел, его хватка не ослабевала. Тогда Сяовэнь принялась по одному разгибать его пальцы, пока наконец не высвободила ключ. Тогда она осторожно слезла с кровати и посмотрела на часы, они показывали половину десятого, можно было поработать еще целых три часа. Она как следует оделась и потихоньку выскользнула из дома.

На следующий день после ужина Ван Чанчи хотел устроить Сяовэнь взбучку, но, переживая за ребенка, он лишь натянуто улыбнулся и спросил:

— Тебе так необходимо уходить?

— Иначе у меня начинает кружиться голова, и я не могу уснуть. А поработав, я сплю себе спокойно до полудня.

— Почему так происходит?

— Когда я зарабатываю, на душе становится спокойнее.

— То есть твои головокружения связаны не с беременностью, а с нехваткой денег?

— По правде говоря, это просто синдром бедности.

Ван Чанчи пришлось уступить. Каждый вечер после ужина он ехал с ней в спа-салон, где оставался ждать ее в холле на первом этаже. Как-то раз он прямо там и уснул. Его разбудил охранник и объяснил, что спать у них в холле запрещено.

— Но ведь диваны все равно свободны, — заметил ему Ван Чанчи.

— Твоя морда распугает всех наших постояльцев.

— Я вижу, ты тоже приезжий, может хоть немного войдешь в положение?

В ответ на это охранник указал ему на коридор. Ван Чанчи пошел туда и уселся, притулившись к стене. Охранник, видимо, не доверяя ему, выглянул в коридор и лично убедился, что все в порядке. Ван Чанчи его попросил:

— Скажи моей жене, когда она будет уходить с работы, что я здесь.

Охранник оставил его в покое, и через несколько секунд Ван Чан снова провалился в сон.

Увидав спящего в коридоре Ван Чанчи, Сяовэнь предложила ему:

— У Чжан Хуэй есть свой кабинет, почему бы тебе не попроситься поспать у нее?

— Это раньше она была нашей землячкой, а теперь она босс. Обстоятельства изменились, так что здесь мне будет спокойнее.

Во время перерыва Сяовэнь рассказала Чжан Хуэй о том, что бедному Ван Чанчи каждый день приходится ждать ее в коридоре.

— Он сам создает себе проблемы. Ты что, не знаешь, как сюда добраться? Чего он каждый день мотается за тобой?

— Он переживает, как бы со мной чего не случилось в дороге.

— Если он продержится так целый месяц, это будет означать, что он и правда тебя обожает.

Всякий раз, когда заканчивался сеанс массажа, Сяовэнь выходила из спа-салона, чтобы проветриться, и заодно спускалась на первый этаж, чтобы проведать Ван Чанчи. Для нее это была своеобразная зарядка, которая помогала размять мышцы и разогнуть спину. Заслышав ее шаги, Ван Чанчи тотчас просыпался. Он обнимал ее и целовал, аккуратно хлопал по животу, обращаясь к малышу: «Будь паинькой, мамочка зарабатывает для тебя денежку». После нескольких минут таких нежностей от усталости Сяовэнь не оставалось и следа.

— Спи давай, а то завтра на работу, — говорила она и возвращалась к себе.

Ван Чанчи закрывал глаза. Сяовэнь еще не успевала подняться наверх, а Ван Чанчи уже снова проваливался в сон. Из-за постоянного недосыпа он должен был ловить любую возможность, используя для сна каждую секунду.

Чтобы облегчить нагрузку Сяовэнь, Ван Чанчи перебрался с первого на третий этаж. Теперь, когда Сяовэнь выходила в коридор, он уже был тут как тут. Ван Чанчи носил с собой сумку с контейнером, в котором стоял термос с теплым куриным бульоном, заранее сваренным Сяовэнь. Как только жена подходила к нему, он тут же начинал ее кормить. В одном из отсеков контейнера всегда наготове имелась маринованная редька, кроме того, в сумке лежали конфеты и печенье, и он протягивал Сяовэнь то, что ей хотелось. Если у нее появлялось свободное время, то Ван Чанчи сам начинал разминать ей плечи и руки. Сначала он делал массаж ей, а потом она шла делать массаж клиентам; Ван Чанчи был словно заправочная станция, после которой Сяовэнь, принимая эстафету, переносила свою энергию на ступни клиентов.

В один из вечеров Чжан Хуэй вызвала Сяовэнь к себе в кабинет и выдала ей конверт с зарплатой за полмесяца. Пощупав толстый конверт, Сяовэнь поблагодарила Чжан Хуэй. Та спросила ее:

— На каком ты месяце?

— Уже почти на втором.

— Не будешь делать аборт?

Сяовэнь помотала головой.

— Подумай хорошенько, — сказала Чжан Хуэй.

— Я уже подумала, — ответила Сяовэнь.

— Если ты оставишь ребенка, то через два месяца клиенты станут замечать твой живот. Другими словами, на заработки у тебя осталось лишь два месяца. Я объясню, что это значит. Этих денег тебе самое большее хватит на осмотр и анализы. Но как ты ляжешь в роддом и что будешь делать, когда ребенок уже родится?

— Чанчи тоже получает зарплату.

— Зарплату, которой хватает только на аренду квартиры и еду?

— На худой конец, не поеду в роддом, а рожу, как это делают в деревне, прямо дома.

— И ты можешь дать гарантию, что с тобой и ребенком все будет в порядке? Что ты не подхватишь никакой инфекции? Ведь разве не за тем ты приехала в город, чтобы твой ребенок получил городские привилегии?

— Что же мне тогда делать?

— Подумай сама.

Сяовэнь, не проронив ни звука, покинула кабинет. Она спустилась на лифте на первый этаж, вышла из отеля и только тогда вспомнила, что в коридоре на третьем этаже ее ждет Ван Чанчи. Тогда она вернулась, снова поднялась на лифте на третий этаж и позвала Ван Чанчи домой.

— Мы ведь только пришли, — удивился Ван Чанчи. — Ты сегодня не будешь работать?

Тут Сяовэнь наконец-то пришла в себя:

— Мне показалось, что у меня закончилась смена.

Ван Чанчи пощупал ее лоб и обеспокоенно спросил:

— С тобой все в порядке?

— Все в порядке, только на душе как-то муторно.

— Если так, то бросай уже это дело.

— Бросай, а как растить ребенка? — Сяовэнь вдруг перешла на повышенный тон. — Зачем он нам вообще, если ты не представляешь, как его растить? Если ты прекрасно знал, что мы поедем в город, к чему была эта спешка с ребенком? Что же ты, не знал, что нужно предохраняться?

— Да, я виноват, недооценил все трудности.

— Понимаешь ты все прекрасно, но ничего не предпринимаешь.

— Я постоянно думаю над этим.

— И что же ты придумал?

— Много чего. Можно продать почку, кого-нибудь ограбить, обокрасть или обмануть. Но реально можно сделать лишь одно.

— Что же?

— Продать почку.

— Да кто позарится на твою почку?

— У меня возрастные преимущества.

— Вообще-то прокаженных обходят стороной, больной испугается, что с твоей почкой превратится в бедняка. Ты не задумывался, можно ли в машину поставить запчасти от какой-нибудь телеги?

Ван Чанчи оторопел, он не ожидал от Сяовэнь такой жестокости. С тех пор как он научился понимать человеческую речь, это были самые жестокие слова. Ему не терпелось отвесить ей пощечину, но, подумав о ребенке, он только крепко стиснул зубы. Сяовэнь ударила себя по губам и сказала:

— Прости, раньше я такой не была, мой характер становится все ужаснее.

— Это все из-за бедности.

Опустив голову, Сяовэнь какое-то время кусала себе губы, после чего сказала:

— Чанчи… Раз уж мы оказались не готовы, зачем нам рожать этого ребенка?

— Даже не думай об этом, я его уже полюбил, даже имя ему придумал.

— Какое?

— Дачжи[15].

— А может, мы оставим это имя для следующего?

— Нет. Чем раньше у нас появится малыш, тем быстрее мы обретем счастье.

— Твой отец, воспитывая тебя, обрел счастье?

— По крайней мере, я подарил ему мечты.

— А я вот абсолютно ни о чем не мечтаю.

— Доверься мне, доверься ребенку.

— А на каком основании я должна тебе довериться?

— Я дам клятву.

— Что еще за клятву?

— Что наш ребенок будет сыт и одет, получит хорошее образование, поступит в университет, у него появится работа и статус. Он будет в корне отличаться от своего отца.

— И как ты все это обеспечишь?

— Деньгами.

— Где ты их возьмешь?

— Заработаю.

Сяовэнь поняла, что это очередной треп Ван Чанчи, во всяком случае, он говорил так уже не раз. Он мог трепаться сколько угодно, Сяовэнь от этого легче не становилось. По правде говоря, она день-деньской проводила в расчетах, занимаясь этим чуть ли не каждые полчаса. Она подсчитывала расходы на питание малыша, на его одежду, учебу, медицину… И чем больше она считала, тем меньше становилась ее уверенность. В итоге как-то утром она решила, что одна сходит в больницу и сделает аборт.

Ван Чанчи в тот день, едва придя на стройплощадку, ощутил беспокойство. У него словно было предчувствие, что должно случиться что-то плохое, все вокруг выглядело не таким, даже воздух казался каким-то противным. В момент, когда Сяовэнь приступила к завтраку, у него вдруг обмякли ноги, так что он с трудом забрался на строительные леса. В момент, когда Сяовэнь стала мыть посуду, он вдруг вспылил и наорал на своего напарника за то, что тот криво выложил стену, и в результате между ними началась перепалка. В момент, когда Сяовэнь взяла с собой деньги, у Ван Чанчи что-то кольнуло в груди, это было похоже на удар электрическим током. Когда Сяовэнь, повесив сумку через плечо, вышла из квартиры, у Ван Чанчи пересохло во рту: его язык словно положили в раскаленную печь, и он вот-вот был готов зашипеть, исходя паром. Ван Чанчи очень хотелось пить, но было лень спускаться вниз. В момент, когда Сяовэнь добралась до Первой больницы, у Ван Чанчи вдруг закружилась голова, потемнело в глазах и он полетел с лесов вниз, а сверху его засыпало кирпичами.

Когда Сяовэнь зашла в отделение гинекологии, у двери дежурного врача оказалась целая очередь из беременных. Спустя почти час Сяовэнь наконец вошла в кабинет. Она объяснила врачу свою ситуацию, тот выписал ей несколько квитанций, попросил сходить оплатить их в кассе, а потом вернуться. Выйдя в холл, чтобы внести деньги, она вдруг услышала вой сирены. У нее неприятно сжалось сердце, она повернула голову на звук и увидела, что к воротам больницы подъехала скорая помощь. Дверь скорой открылась и оттуда, поддерживая носилки с Ван Чанчи, спустились подрядчик Ань и еще трое рабочих, которые тут же направились в кабинет скорой помощи. У Сяовэнь подкосились ноги, и она осела на пол. Собравшись с духом, она все-таки поднялась и по следам крови на полу добралась до носилок с Ван Чанчи. Не успела она произнести его имя, как из глаз ее хлынули слезы. Наконец-то Ван Чанчи услышал плач. Это были первые слезы, которые он услышал после своего падения, и в этом городе это были единственные слезы, которые проливались из-за него. Он поморщился, изо всех сил напрягая мышцы век и стараясь открыть глаза, но они не открывались, похоже, его сил не осталось даже на это. Он пошевелил губами, пытаясь что-то сказать. Сяовэнь приблизила к нему свое ухо и уловила, как он еле слышно сказал: «Нам понадобятся деньги, но умоляю, не делай аборт. Сделаешь аборт — у нашей семьи не будет будущего». Сказав это, он снова отключился. Сяовэнь заметила, что вся его нижняя часть туловища была в крови, а область между ног представляла сплошное месиво из брюк и израненной плоти.

Осмотр показал, что Ван Чанчи обошелся без переломов, все его травмы были телесными, но самое ужасное, что его главный детородный орган превратился в битые огурцы, а левое яичко напоминало раскрошенный чеснок. Врачи поставили ему мочевой катетер, что нужно убрали, где нужно подлатали и, можно сказать, что в целом его детородному органу вернули надлежащую форму. Когда действие анестетиков стало проходить и к Ван Чанчи вернулось сознание, его правая рука невольно потянулась к месту между ног. Но Сяовэнь, которая караулила рядом, каждый раз ловила и останавливала его руку. Ему представлялось, что там у него теперь совсем пусто, как будто все вырубили или снесли, приготовив пространство под огромный стадион. Еще ему грезилось, что отныне он превратился в евнуха, поэтому ему срочно хотелось убедиться, что это не так. Когда Сяовэнь поймала его правую руку, он потянулся туда левой, но когда она в очередной раз перехватила его левую руку, он бессильным голосом спросил:

— Он на месте?

— На месте, — ответила Сяовэнь.

Ван Чанчи с облегчением выдохнул, чувствуя, что вроде как сохранил свое достоинство, хотя его достоинство уже давным-давно было разбито вдребезги.

— У меня определенно было какое-то предчувствие, — сказал он. — Ватные ноги, боль в груди, сухость во рту, головокружение — все было вызвано каким-то предчувствием. Это Всевышний постарался, чтобы я таким образом удержал тебя от аборта.

— Бесчеловечный способ выбрал Всевышний, — ответила Сяовэнь.

— Зато он помог нам сохранить одну жизнь.

— Один разбился, другой вот-вот родится, на мне ноша не хуже той кучи кирпичей.

— Всегда можно найти какой-нибудь выход.

— Все выходы закрыты, я все дальше от той жизни, о которой ты мне рассказывал.

— Поскольку ребенок все-таки остался жив, должно было случиться и что-то плохое. Ведь не может же быть все хорошо.

Сяовэнь вздохнула, ничего другого, кроме как вздыхать, ей не оставалось. Чтобы успокоить ее, а еще больше — себя, Ван Чанчи сказал:

— Иногда плохое оборачивается хорошим.

— Я уже так давно не видела этого хорошего.

— Может быть, мне выделят хоть какую-то материальную помощь за производственную травму.

— В свое время тебе даже твой одноклассник Хуан Куй отказал, а ты все еще надеешься на чужих?

— Я же сказал — может быть.

Сяовэнь снова вздохнула, с каждым вздохом ее отчаяние нарастало все больше. Однако спустя несколько дней в больницу вместе с директором стройки заявился подрядчик Ань. Они принесли с собой букет цветов, высказали самые добрые пожелания и оставили бумажный сверток. Не успели они еще выйти из коридора, как Сяовэнь нетерпеливо развернула сверток и обнаружила внутри него двадцать тысяч юаней. Не поверив своим глазам, Сяовэнь вынула одну купюру и поднесла ее к окну. Через свет она тотчас разглядела и голограмму, и защитные нити.

— Чанчи, деньги настоящие! — воскликнула она.

Ван Чанчи засмеялся:

— Двадцать тысяч — это будет побольше, чем прибыль от продажи почки.

Словно не услышав его, Сяовэнь стала осторожно засовывать купюру обратно. Поскольку пачка была перевязана бумажной лентой, Сяовэнь потребовалось изрядно потрудиться, чтобы сделать это. Справившись с пачкой, она снова стала заворачивать ее в газету, но сделать это так же аккуратно, как было, у нее не получалось, бумага то свободно болталась, то топорщилась в разные стороны, никак не желая принять прежний вид.

— Не заворачивай. Отнеси деньги в банк и положи их на счет, — сказал Ван Чанчи.

Но Сяовэнь, не собираясь сдаваться, развернула газету и стала заворачивать пачку по новой, однако у нее снова вышло не так, как ей хотелось.

— Тот, кто заворачивал эту пачку, делал это годами, а ты захотела с первого раза научиться, — прокомментировал Ван Чанчи.

В итоге Сяовэнь оставила свою затею, подняла голову и сказала:

— Раз у нас появились такие деньги, то получается, мне можно бросить работу массажистки?

— Я же говорил, что смогу сделать так, чтобы ты жила как горожанка, — ответил Ван Чанчи.

С языка Сяовэнь уже были готовы сорваться слова благодарности, но она почувствовала что-то неладное, словно раскрыла какую-то страшную тайну, она даже изменилась в лице.

— Ты ведь не нарочно?

— В смысле?

— В смысле покалечил себя.

— Я что, больной? — ответил Ван Чанчи.

Но что бы там ни говорил Ван Чанчи, у Сяовэнь закрались подозрения, что он сделал это специально, иначе чем объяснить его недавнюю клятву? Откуда у него была такая уверенность при его мизерной месячной зарплате в пятьсот юаней?

— И вообще, — продолжал Ван Чанчи, — какая разница, нарочно или нет, главное, что у нас появились деньги. Как любят твердить начальники, не важно, какого цвета кошка, лишь бы мышей ловила.

Сяовэнь, подумав, рассудила, что он прав, по-всякому это было гораздо лучше, чем продажа почки. Поэтому она пошла и положила деньги в банк.

Между тем Ван Чанчи, несмотря на свою внешнюю уверенность, стал в себе сомневаться. Раз за разом он пытался восстановить момент своего падения. Сначала ему казалось, что все произошло случайно, на что указывали все детали. Но мысль о том, что он сделал это нарочно, все сильнее крепла в его сознании и в итоге подавила мысль о «непреднамеренности» действий. Из-за этого Ван Чанчи в своих мыслях о несчастном случае уходил все дальше от реальности, и чем больше он думал об этом, тем больший стыд испытывал. Он даже стал думать, что, когда той ночью Сяовэнь вынимала у него ключ, он специально разжал свои пальцы, потому как хотел, чтобы она пошла зарабатывать деньги. Это, конечно, было совсем не так, но почему же правда в его голове вдруг превращалась в домыслы? Почему ему приходилось убеждать самого себя? Виной всему была нехватка денег. Откуда безденежному человеку было еще рассуждать о правде? «Нарочно так нарочно, — успокаивал он себя, — ведь в противном случае скоро я бы уже не смог тянуть эту лямку городской жизни».

Размышляя таким образом и успокаивая себя, он потихоньку шел на поправку. Как-то раз, ухаживая в больнице за Ван Чанчи, Сяовэнь сходила в отделение гинекологии и сделала УЗИ. Врач сказал, что плод в порядке, и что у него появились признаки мальчика. Ван Чанчи, услышав эту новость, возликовал: «Сын? Черт побери, это стоило того!» Он в очередной раз запретил Сяовэнь приходить в больницу ухаживать за ним и попросил, чтобы она больше отдыхала дома, чтобы спокойно вынашивала малыша, не забывала варить себе куриный суп или бульон на косточке, прилагая все усилия для того, чтобы у них родился гений. Увидев, что Сяовэнь не уходит, он объявил голодовку.

— Ну, тогда я пошла? — спросила Сяовэнь.

В ответ он нетерпеливо вытаращил глаза, и только когда она, прихватив с собой его грязное белье, вышла за дверь, он наконец взял стоявшую рядом чашку и довольный приступил к еде. У него уже вполне получалось подниматься с кровати и ходить, и пусть ему еще было больно, по крайней мере, он уже мог обслуживать себя. Тем более что если у пациента имелся предварительный заказ, то и воду, и еду ему приносили прямо в палату. Туалет находился буквально в пяти метрах слева по коридору, так что по стеночке он туда доходил, хотя сам процесс мочеиспускания все еще причинял ему режущую боль. Время от времени Сяовэнь приходила в больницу, чтобы принести чистое и забрать грязное белье. Она не успевала произнести и пары фраз, как на нее нападала зевота, казалось, что единственное, чего ей не хватало в этом мире, так это сна. Когда Ван Чанчи спросил, как она себя чувствует, Сяовэнь ответила, что теперь ей на удивление всегда хочется спать, и чем больше она спит, тем больше ей этого хочется. «Это происходит со всеми беременными, — ответил Ван Чанчи. — Чем лучше ты будешь спать, тем здоровее будет наш малыш».

Как-то ночью у Ван Чанчи вдруг закололо в груди. Он очнулся ото сна и вспомнил, что точно такие же ощущения испытывал тогда перед падением на стройке. Его словно ударило током, боль как пришла, так и ушла, но легкий отзвук остался. Он то и дело ворочался на койке, но сон к нему больше не шел. Тогда он поднялся и, опираясь на костыли, вышел в коридор. Каждый сделанный шаг причинял ему жуткую разрывающую боль, словно одна из мышц в паху вдруг стала короче. Но он, стиснув зубы, спустился на лифте на первый этаж и направился к выходу из больницы. От холодного порыва ветра все в его промежности сжалось, и ему полегчало, как от обезболивающего. Он поймал такси и поехал на их с Сяовэнь съемную квартиру. Осторожно открыв дверь, Ван Чанчи надеялся увидеть на кровати сладко спящую Сяовэнь, но к его ужасу кровать оказалась пуста — Сяовэнь дома не было. Он уселся на краю кровати, взял в руки подушку Сяовэнь и понюхал ее, от нее удушающе пахло духами. Ван Чанчи погасил лампу и остался сидеть в темноте, но, посидев так какое-то время, он решил, что может напугать Сяовэнь, когда та вернется, поэтому снова встал и зажег лампу.

Свет, падая на макушку Ван Чанчи, очертил на полу его тень. В его поле зрения попали шлепанцы у кровати, деревянный ящик в углу комнаты, стоявший в некотором отдалении сервант, зонт, обеденный стол и чайник на нем… Не отрывая взгляда, он смотрел на все это, пока предметы перед его глазами не стали терять свои реальные очертания и не превратились в сплошное пятно. Без фокусировки предметы расплылись. Не представляя, сколько времени он просидел в таком состоянии, но, по-видимому достаточно долго, Ван Чанчи заметил движущуюся в этой пелене маленькую точку. Тогда он сосредоточил на ней свой взгляд и увидел, что это таракан. Тот медленно заполз на чайник, сделал круг по его крышке и снова пополз вниз, пока не оказался на столе. Сделав круг по столу, он по его ножке спустился на пол. Так он полз-полз, пока не очутился у пальцев ноги Ван Чанчи. Похоже, он хотел испробовать новое пространство и в то же время колебался. Таракан замер и не двигался с места. Наконец он забрался на стопу Ван Чанчи. Тот чувствовал легкое щекотание, но тем не менее сидел как истукан, больше всего на свете боясь спугнуть насекомое, словно этой ночью таракан был его единственным другом. Таракан дополз до его лодыжки и остановился, точно раздумывая, стоит ли ему взбираться дальше. Ван Чанчи затаил дыхание и немигающим взглядом следил за тем, какое решение тот примет.

Вдруг раздался звук открывающейся двери, и Ван Чанчи вздрогнул. Сяовэнь замерла на пороге, от удивления широко раскрыв глаза. В руках она держала небольшой матерчатый сверток, судя по тому как она перебирала пальцами, там лежало что-то твердое. На ней был молочного цвета плащ и обмотанное вокруг шеи розовое кашне. Легкий макияж дополнял густой слой помады — настолько густой, что при ежедневном применении грозил расплющить ее полные губы. «Вернулась», — произнес Ван Чанчи. Промямлив что-то в ответ, Сяовэнь зашла внутрь, закрыла за собой дверь и переобулась в тапочки. Только тут Ван Чанчи заметил, что туфли, которые сняла Сяовэнь, были на высоком каблуке. За несколько дней, что они не виделись, ее стиль одежды стал полностью городским и даже считался модным.

— Ты снова ходила туда? — спросил Ваг Чанчи.

— И что с того?

С этими словами Сяовэнь вынула из матерчатого свертка пачку денег и бросила ее на кровать.

— Это я заработала за сегодняшний вечер, считай, твоя зарплата за полмесяца.

— И кто же проявил такую щедрость, причем за обычный массаж ног?

— Это называется чаевые. Если клиент остается доволен, он сам дает, иногда сотню, иногда две, а иногда десять юаней.

Сказав это, она открыла ящичек и, вынув оттуда еще одну пачку денег, тоже бросила ее на кровать.

— Это то, что я заработала за последнее время. Если все сложить, получится больше двух тысяч.

— То есть в среднем по двести юаней за вечер. Эти деньги достались тебе так же легко?

— Что ты имеешь в виду?

— Да ничего.

— Некоторые зарабатывают еще больше.

— Разве мы уже не получили компенсацию в размере двадцати тысяч?

— Ты боишься денег?

— Ты должна позаботиться о честном имени для ребенка.

— А будет ли у него честное имя без денег?

— Надо думать, грязные эти деньги или нет.

— То есть деньги, которые ты заработал на симуляции — чистые, а те, которые зарабатываю я в спа-салоне, — грязные?

— Неужели все это ты получила за обычный массаж?

— А за что же еще?

— А мне почем знать?

— Тогда и не клевещи на людей.

Хотя Сяовэнь ответила ему весьма категорично, Ван Чанчи заметил, как в ее глазах промелькнула нерешительность. И это убедило его в том, что она ему лжет. Однако он больше не стал мучить ее вопросами, потому как глаза ее налились слезами, а промелькнувшая в них нерешительность постепенно превратилась в обиду.

И хотя в этот момент ему не хотелось обнимать и успокаивать ее, он все-таки сделал это. Он просто представил, что обнимает ребенка, которого она носит в своем чреве.

— Через каких-то полмесяца мой живот будет уже не скрыть, — произнесла Сяовэнь. — Так что на заработки у меня осталось всего десять с лишним дней.

— Тебе нужно срочно бросить это дело, пока я кого-нибудь не убил, — ответил Ван Чанчи.

— К чему такая жестокость?

— Перебью всех, любой бы сделал так же, — повторил Ван Чанчи.

— Ну, хорошо, тогда отныне о заработке я больше не думаю.

— Думай только о ребенке.

Как-то вечером Сяовэнь принесла Ван Чанчи сменную одежду. Начиная с того момента, как она появилась в палате, ее лицо словно застыло, она не разговаривала и не улыбалась. Похоже, она все еще злилась, что Ван Чанчи запретил ей ходить на заработки. Тогда Ван Чанчи стал осторожно прощупывать почву, точно тот таракан, что остановился тогда у его ноги. Он попробовал даже рассказать анекдот: «Черепаха получила травму и попросила улитку сходить за лекарством. Прошло два часа, улитка не возвращается. Черепаха ругается на чем свет, мол, я уже вот-вот сдохну. Вдруг за дверью раздается голос улитки: „Еще раз вякнешь, вообще никуда не пойду“». Закончив рассказывать, Ван Чанчи ждал, что Сяовэнь улыбнется, что на ее лице появится хоть какая-нибудь мимика, но ее лицо словно залили воском. Для приличия он посмеялся над своей шуткой сам. Сяовэнь села на край кровати и, опустив голову, уставилась в пол. Между ними повисло молчание, атмосфера стала напряженной, словно натянутая нить, грозившая вот-вот лопнуть. В конце концов Ван Чанчи как мужчина первый нарушил молчание:

— Что тебя беспокоит?

— У меня пошла кровь, и вообще я жутко себя чувствую.

Ван Чанчи резко уселся на кровати.

— Вдруг это выкидыш?

— Это даже к лучшему, хотя бы не будет мучиться, как мы.

— Что за чушь!

Ван Чанчи взялся за костыли, собираясь отвести ее на осмотр. Она замотала головой и сказала:

— Скорее всего, через пару дней полегчает.

Они начали препираться, решая, идти или не идти к врачу, каждый стоял на своем.

— В городе беременные проверяются каждый месяц, выкидыш — это тебе не в туалет сходить. Если плод разместится не так, как положено, то помрете оба.

Сяовэнь молчала. Опираясь на костыли, Ван Чанчи вышел из палаты и позвал медсестру. Медсестра объяснила, что небольшие кровянистые выделения могут считаться нормой, но лучше всего обратиться к врачу.

— Так, значит, кровь — это нормально? — уточнила Сяовэнь.

— В небольших количествах — да, — ответила медсестра.

— Тогда я схожу к врачу, — согласилась Сяовэнь.

Ван Чанчи с облегчением вздохнул и вызвался пойти с ней, но Сяовэнь не позволила. Тогда Ван Чанчи попросился проводить ее до дверей отделения гинекологии.

После осмотра в коридор высунулась голова врача. Ван Чанчи тотчас к ней подоспел. Врач попросила его войти, после чего закрыла дверь и обрушилась на него с обвинениями:

— Кто ты, в конце концов, отец или животное?

Ван Чанчи ничего не понимал, в голове у него застучала кровь.

— Продолжишь так тыкаться, и плод будет уже не спасти.

До Ван Чанчи наконец дошло.

— Я весь покалеченный, чем я могу тыкаться?

Тут уже ничего не поняла врач, она переводила свой взгляд с Ван Чанчи на Сяовэнь и обратно. Лицо Сяовэнь залилось краской, у нее покраснела даже шея.

— Под словом «тыкаться» вы имеете в виду… половую жизнь? — уточнил Ван Чанчи.

— А ты что подумал?

— Впредь я не буду этого делать, — пообещал Ван Чанчи.

— Это строго запрещено, — сказала врач.

— Да-да, исключим, — отозвался Ван Чанчи.

— Я понимаю, что вам, наверное, нечем заняться в свободное время, — продолжала врач, — но нельзя же развлекаться, ставя под угрозу жизнь ребенка.

— Да-да, нельзя, — повторил Ван Чанчи.

Врач хлопнула по столу.

— Ну, раз ты все знаешь, почему так поступаешь?

— Кое-чего я все-таки не знал, но сейчас все понял, — ответил Ван Чанчи.

От возмущения грудь врача ходила ходуном, как будто оскорбили именно ее. Она выписала рецепт и передала его Ван Чанчи. Тот почтительно принял листок.

— Беременная должна месяц лежать в постели и всячески ограничивать свою двигательную активность.

— Ребенка можно спасти?

— Это зависит от того, будете вы еще развлекаться или нет.

— Это как-то отразится на здоровье ребенка? — продолжал расспросы Ван Чанчи.

— Если он выживет, то не отразится.

— Амитофо[16]! Тогда я спокоен, — ответил Ван Чанчи.

Врач повернулась в сторону Сяовэнь и сказала:

— Если твой муж снова начнет непотребно себя вести, звони на телефонный номер сто десять, тебе помогут.

Сяовэнь кивнула. Ван Чанчи про себя отметил, что кивнула она без всякого зазрения совести.

Ван Чанчи выписался из больницы раньше срока специально, чтобы ухаживать за Сяовэнь. На костылях он ходил за покупками, готовил еду, стирал одежду, мыл полы, запрещая Сяовэнь делать любую домашнюю работу. Сяовэнь неоднократно делала попытки объясниться с Ван Чанчи, но тот всякий раз ее останавливал. Он разговаривал с ней лишь о погоде, о ценах, об одежде да светских сплетнях, исключая всякие щекотливые темы. На душе Сяовэнь скребли кошки, от отчаяния она была готова топать ногами. Она не понимала настроения Ван Чанчи, ей не хотелось мучиться от его лицемерия, но в то же время она не знала, с чего лучше начать разговор. Как-то ночью Сяовэнь не выдержала и разбудила Ван Чанчи. Хотя сложно было сказать, разбудила ли она его. Пожалуй, все эти дни он вообще не спал.

— Давай все-таки поговорим, — начала она.

— А без этого никак?

— Без этого я вот-вот рехнусь.

— Тогда только при условии, что ты не будешь выходить из себя, плакать и волноваться.

— Носить все это в себе гораздо сложнее.

Ван Чанчи вздохнул.

— Давай разведемся, — предложила Сяовэнь.

— Пока ты беременна, мы не можем развестись.

— Тогда я сделаю аборт, и мы разведемся.

— Ты на пятом месяце, аборт уже не сделаешь.

— Тогда… тогда я вызову преждевременные роды.

— Если у тебя остались ко мне хоть какие-то чувства, сохрани ребенка.

— Ты ведь будешь меня ненавидеть?

— Не буду.

Сяовэнь вдруг заплакала.

— Не надо переносить свое горе на ребенка, — попросил Ван Чанчи. — Если будешь веселее смотреть на жизнь, то и ребенок родится таким же. Неужели тебе не хочется, чтобы с его психикой было все в порядке?

Сяовэнь сглотнула слезы и подавила плач.

— На самом деле, — сказала она, — я делала так лишь потому, что хотела побольше заработать, хотела помочь тебе облегчить нашу ношу.

— Он, они… что это за люди? — спросил Ван Чанчи.

— У одного фамилия Хуан, у другого — Ху, еще одного звали господин Цзя, потом еще гендиректор Мо и директор Се.

— Я подам на них в суд.

— Каким образом? Я сама им давала.

— Неужели ты готова пасть так низко ради денег?

Сяовэнь снова заплакала.

— О, предки! Ты понимаешь, что своими рыданиями ты убиваешь ребенка?

— Если хочешь, чтобы я не плакала, тогда перестань ругаться, — откликнулась Сяовэнь.

Ван Чанчи вынул из коробки несколько бумажных салфеток и передал ей. Сяовэнь, утирая слезы, проворчала:

— Это все из-за нищеты, но хотя я и спала с ними… Всю свою жизнь я любила, любила лишь одного человека…

Ван Чанчи снова достал ей из коробки несколько салфеток, но она их не взяла и недовольно заметила:

— У тебя что, много денег?

Ван Чанчи понял, что ей жалко было тратить лишние салфетки, поэтому по одной засунул их обратно в коробку. Он сделал это настолько аккуратно, что было даже не догадаться, что салфетки уже вынимали. Тут Сяовэнь возмутилась:

— Ван Чанчи, ты такой скупердяй, тебе жалко на меня даже бумажных салфеток! А еще мечтаешь, чтобы я родила тебе ребенка.

Ван Чанчи тут же достал салфетки обратно, причем еще больше, чем в прошлый раз. Он положил все их перед Сяовэнь, но та их не взяла, а снова сказала:

— Заработал какие-то гроши и теперь думаешь, что можно шиковать? Да кто вообще осмелится с тобой жить?

Ван Чанчи снова запихал салфетки в коробку.

— Ты любишь ребенка, а не меня, — прокомментировала Сяовэнь.

Тогда Ван Чанчи швырнул ей на кровать уже всю коробку с салфетками.

— А раз ты меня не любишь, то почему я должна для тебя рожать? — продолжала Сяовэнь.

— Разве я говорил, что не люблю тебя?

— Если бы любил, то не только бы подавал мне эти салфетки.

— Чего ты от меня хочешь?

— Если бы ты меня любил, то помог бы вытереть слезы.

Ван Чанчи не ожидал от нее таких выкрутасов. Что было тому причиной: смена обстоятельств или беременность? Возможно, ни то, ни другое, может, она набралась этого после общения с клиентами. Ему пришла в голову мысль бросить ее. Но вдруг Ван Чанчи словно увидел перед собой своего отца, Ван Хуая, как будто тот, не разбирая дороги, гонится за ним, рассекая воздух своей жердью. И тогда Ван Чанчи смягчился, обмяк точно так же, как его раздавленный орган. Он снова вынул из коробки салфетки и стал вытирать Сяовэнь слезы.

— Ты все-таки не любишь меня? — отозвалась Сяовэнь.

Рука Ван Чанчи замерла в воздухе.

— Я разве не вытираю тебе слезы?

— Тот, кто любит, не делает это так грубо.

Ван Чанчи чуть ослабил давление и стал осторожно водить салфеткой по лицу Сяовэнь.

— И все-таки ты не любишь меня.

— Неужели я вытираю недостаточно нежно?

— Тот, кто любит, все делает без подсказок.

Терпение Ван Чанчи лопнуло, и он швырнул комок использованных салфеток в стену. Промелькнув в воздухе, салфетки распались и поочередно упали вниз, теперь на полу в беспорядке валялись бумажные клочья. Сяовэнь поднялась с кровати, оделась, обулась и направилась к двери.

— Ты куда? — позвал ее Ван Чанчи.

— В больницу.

С этими словами она потянулась к замку. Ван Чанчи подошел и преградил ей дорогу. Она толкнула его. Он двумя руками уперся в дверную раму и встал как вкопанный.

— Ты не любишь меня, ты просто используешь меня, чтобы я родила тебе ребенка. Сейчас ты притворяешься, терпишь меня, а как только я рожу, ты возьмешь и бросишь меня.

— Если я люблю ребенка, значит, люблю и его мать.

— Не верю!

— Что мне сделать, чтобы ты поверила?

— Ничто не заставит меня в это поверить.

— Клятва тебя устроит?

Сяовэнь опустила голову. Ван Чанчи произнес:

— Если ты родишь ребенка, я буду любить тебя всю свою жизнь. Если же после того, как ты родишь, я тебя брошу, то пусть меня раздавит грузовик, пусть меня засыплет насмерть кирпичами, пусть я разобьюсь, упав с высоты, пусть я умру от рака, пусть меня проколет арматурой…

Тут Сяовэнь завыла в голос и бросилась в его объятия.

Прошел еще один месяц и то, что находилось у Ван Чанчи между ног, обрело прежний нормальный вид. Это означало, что на том месте у него восстановился кожный покров, ходьба не причиняла боли, а мочеиспускание не вызывало рези. Однако его орган все еще не мог восстановить прежнюю твердость, так что другая его важная функция бездействовала. К счастью, пока это ему и не требовалось, поскольку Сяовэнь вынашивала ребенка.

Настроение Сяовэнь в целом стабилизировалось, но ее мучали частые головокружения. Ей казалось, что все предметы вокруг словно превратились в лодки: и кровать, и дома, и даже улицы. Все пребывало в качке, а сама она напоминала себе плывущего слепца, поэтому ей становилось плохо вплоть до обмороков. Всякий раз, когда у нее появлялись неприятные ощущения, она крепко хваталась руками за любой подручный предмет, иногда это была кровать, иногда — дверной проем, иногда — собственные плечи, а порой — даже солома, в которой лежали яйца. Едва в ее руках оказывалось хоть что-нибудь твердое, она с трудом, но успокаивала себя.

Ван Чанчи хотел сводить ее в больницу на обследование, но она лишь качала головой и говорила: «Если бы я хоть чем-нибудь занималась, никаких обмороков у меня бы не было». Тогда Ван Чанчи позволил ей выходить за покупками, готовить еду, складывать одежду. Но этих мелочей явно не хватало, чтобы переключить внимание, поэтому то и дело она прикладывала руку ко лбу и тут же присаживалась, чтобы остановить головокружение. Ван Чанчи беспрестанно умолял ее провериться, и в итоге привел ее к неврологу. Врач поскреб ей ладони, пощипал за ногти, попросил с закрытыми глазами развести руки в стороны, но никаких нарушений не обнаружил. Тогда он предложил ей сделать компьютерную томографию головного мозга. Она узнала о стоимости процедуры и отошла якобы в туалет, после чего словно испарилась. Прождав ее все это время в коридоре, Ван Чанчи попросился пройти в женский туалет, но и там ее не нашел. Осерчав, он бросился домой, где Сяовэнь увлеченно готовила обед, словно вовсе и не ходила ни в какую больницу.

— Ты можешь прятаться от кредиторов, от кого угодно, но только не от болячек, — сказал Ван Чанчи.

Сяовэнь, с силой строгая огурцы, ответила:

— Почему же у меня не было обмороков, пока я работала в спа-салоне?

— Точно, почему же? — Ван Чанчи это тоже показалось странным.

— Да потому, что каждый день приносил мне доход.

Подумав, Ван Чанчи рассудил, что в ее словах был смысл, тогда он достал из ящика сберкнижку, выставил ее перед носом Сяовэнь и сказал:

— Посмотри хорошенько, здесь указана сумма с пятизначным числом.

В ответ она швырнула на раскаленную сковородку ломтики огурцов, те шумно зашкворчали. Помешивая овощи, она сказала:

— Когда только тратишь, какая бы сумма ни была, она все равно рано или поздно растает.

— Успокойся, с завтрашнего дня я выйду на работу.

Ван Чанчи направился к подрядчику Аню, тот, как и прежде, взял его на стройку каменщиком. Как-то вечером после работы Ван Чанчи, прихватив паек из столовой, направился домой. Вдруг ему в голову пришла идея что-нибудь купить, чтобы порадовать Сяовэнь, это случилось с ним впервые, как они приехали в город, но, пошарив по карманам, он обнаружил, что они пусты. Поняв, что денег при себе у него нет, Ван Чанчи тут же устремил свой взгляд на все, что его окружало. Деревья, машины, одежду, продукты, торговые палатки и все остальное он видел теперь в два раза отчетливее, чем раньше, мусор и тот привлекал его внимание. Он все шел и шел, пока не увидел у дороги оброненный кем-то букет роз. Ван Чанчи нагнулся и поднял его. Большинство цветов в букете уже увяли, но две розы выглядели еще свежими. Тогда он предельно аккуратно, чтобы не облетели лепестки, вытащил эти два цветка[17].

Заходя домой, Ван Чанчи спрятал одну руку за спину, и только подойдя вплотную к Сяовэнь, он эффектным движением преподнес ей цветы. Сяовэнь от удивления раскрыла рот, глаза ее заблестели, она была так очарована, что приложилась своим носиком к цветам, словно хотела до дна испить их аромат. Однако она тут же учуяла какой-то странный запах. Приглядевшись, она заметила, что лепестки роз уже сморщились. Радость тут же стерлась с ее лица, она спросила:

— Сколько стоил один цветок?

— Угадай, — подыграл ей Ван Чанчи.

Она швырнула цветы на стол.

— Идиот, тебя просто облапошили!

— Да ну?

— Ты совсем без глаз! Эти цветы уже завоняли.

Ван Чанчи взял в руки цветы и понюхал. Хотя свежестью они и не пахли, вонючими их назвать было нельзя. Тут он признался, что цветы просто подобрал. Тогда губы Сяовэнь снова растянулись в улыбке, и она взяла цветы. Понюхав еще раз, она засунула их в пустой графинчик для уксуса и поставила у изголовья кровати. В комнате тотчас стало светлее.

— Что, теперь вдруг не воняют? — спросил Ван Чанчи.

— Все, что достается на халяву, не воняет, — парировала Сяовэнь.

Из-за этих двух роз Сяовэнь даже подложила себе за ужином добавки. Поев, она опрыскала бутоны водой. Ван Чанчи уже давно не наблюдал ее такой счастливой. Ее настроение передалось и ему. В то же время Ван Чанчи задумался: что именно обрадовало Сяовэнь? Ведь она обрадовалась не розам как таковым, а тому, что они обошлись ему даром. С тех пор каждый вечер, возвращаясь домой, он непременно приносил с собой какую-нибудь вещицу, будь то пустая картонная коробка, упаковочная лента, полбутылки клейстера, строительный мастерок, несколько картонок или облезлая ракетка для пинг-понга… Всякий раз эти подобранные либо по случаю доставшиеся Ван Чанчи предметы пробуждали у Сяовэнь аппетит и вызывали бурный восторг. И чтобы доставлять ей такое нехитрое удовольствие, Ван Чанчи постепенно расширял свое поле зрения. Он обшаривал взглядом каждый угол, что встречался ему по пути, на стройке он внимательно просматривал весь мусор, иногда у него даже рождалась мысль что-нибудь украсть, но она тут же исчезала. Это было подобно сверкнувшему в ночном небе фейерверку, и хотя такие мысли носили мимолетный характер, они будоражили его мозг так, словно он и правда что-то украл.

Бывало, что подобрать ему было нечего, и тогда он тратился по мелочам, покупая то тапки, то амулет, то сахарницу, то тряпичную куклу, то игрушечную машинку, то копилку, то детский чепчик, то пинетки, то рожок для кормления… Во всяком случае с пустыми руками он больше не возвращался. При этом что бы он ни купил, будь то новая или старая вещь, он всегда говорил, что это он подобрал или что это ему подарили. Душевное состояние Сяовэнь становилось все лучше, она заметно набирала вес, а ее головокружение унесло на чьи-то другие головы.

Как-то вечером Ван Чанчи привел с собой одного человека. Его звали Лю Цзяньпин, он был напарником Ван Чанчи на стройплощадке в уездном городе. Через каких-то знакомых он перебрался на стройплощадку в провинциальный центр и случайно наткнулся на Ван Чанчи. Встретившись, они долго хлопали друг друга по спинам, после чего Ван Чанчи пригласил его к себе. Едва Сяовэнь услышала родной говор, как тотчас признала в нем брата. Она тут же приготовила сверх обычного еще два мясных блюда и вытащила целый ящик пива. Они ели, пили, а заодно разговаривали о том, о сем. За разговором у них зашла речь о клене, что рос на околице их деревни. Лю Цзяньпин сказал:

— Я сам из Дингуаньчана, это прямо у подножия горы, где ваша деревня. Обычно сто́ит нам поднять голову, как сразу видно то дерево из вашего ущелья. Оно и правда очень большое, его за десять с лишним ли[18] видать. Однажды меня в пути застал дождь, и я спрятался под этим кленом, так у меня даже одежда не намокла.

— Неужели? — удивилась Сяовэнь.

Приятно взволнованный, Ван Чанчи не переставая потирал руки. Он потихоньку прикончил стакан пива, вытер рот и тоже стал вспоминать:

— Зимой, когда мы отправлялись в соседнюю деревню, где была начальная школа, каждый из учеников нес с со бой жаровню. Подойдя к тому дереву, мы бросали каждый в свою жаровню по охапке опавших листьев. Поскольку листья были влажными, а угольные брикеты не лучшего сорта, то листья, вместо того чтобы разгораться, начина ли дымить. Дым становился все чернее и гуще, и тогда все хватали свои жаровни и быстро бежали вперед, а дым длинным хвостом развевался за каждым из нас, словно мы были паровозами. Каждый раз, покидая дом, я непременно оборачивался, доходя до этого дерева, словно мне отдавал приказ кто-то сверху. И каждый раз, возвращаясь домой, едва я доходил до клена, как тут же переходил на бег — так мне не терпелось хотя бы на секунду раньше увидеть родителей. На самом деле дома меня не было по полгода, так что какая-то секунда тут ничего не решала, мой бег просто выражал мое настроение…

Пока Ван Чанчи делился своими воспоминаниями, глаза его увлажнились. А следом глаза увлажнились и у Сяовэнь.

— Куда это годится? — проговорил Лю Цзяньпин, и на его глаза тоже навернулись слезы.

И тут все трое заплакали — из-за обычного дерева.

Пустых бутылок у стола становилось все больше, и разговор мужчин набирал обороты. Слово за слово Ван Чанчи рассказал про свою травму на стройке. Выслушав его, Лю Цзяньпин вдруг задрал кверху левую руку. Только сейчас Ван Чанчи и Сяовэнь заметили, что у того не хватает на мизинце фаланги. Они выказали удивление, а Лю Цзяньпин в свою очередь рассказал, что палец он по неосторожности обрезал электропилой, когда помогал столярничать одному богачу. Сначала Лю Цзяньпин решил замять этот случай, но убедить себя у него не получалось: «С какой стати я вечно должен терпеть?» — подумал он и потребовал от хозяев компенсацию.

— Честно говоря, они оказались острословами еще по хлеще Лу Синя[19], каждая их фраза убивала наповал, — продолжал Лю Цзяньпин. — Тогда я со злости встал у них на пороге как вкопанный и ни с места. Хозяйка испугалась и дала мне десять тысяч, но я от них не отстал. На следующий день хозяин добавил еще десять тысяч, а я снова не отстаю. Сегодня десятка, завтра десятка, навек бы остался с этим семейством. Но они тоже были не промах, иначе как бы заработали столько денег? На третий день они вызвали полицейского. Тот сказал, что если я сейчас же уберусь, он попросит их заплатить мне еще десять тысяч. Я про себя подумал, что тридцать тысяч за какую-то фалангу это очень даже здорово. Ведь вы же представляете, что в деревнях даже целая жизнь не стоит таких денег. К тому же мне нужно было как-то уважить полицейского.

— Тридцать тысяч? Черт побери! — подскочила на месте Сяовэнь. — Выходит, половина твоего мизинца стоит больше, чем член Чанчи?

— Вот поэтому, — продолжил Лю Цзяньпин, — вы должны отважиться и пойти прямо домой к своему боссу.

— Да он и так уже и лечение мое оплатил, и двадцать тысяч выплатил беспрекословно. Я уже поправился, захотел вернуться на работу и вернулся, что я буду на ровном месте попрошайничать?

— А то, что у тебя ничего не стои́т, это нормально? — вмешалась Сяовэнь.

— Если действительно не стои́т, то ты сильно разбогатеешь, — сказал Лю Цзяньпин. — Вы что же, газет не читаете? Недавно суд впервые выплатил компенсацию за моральный ущерб, так что в случае с твоей производственной травмой можно действовать по этому шаблону.

— А сколько выплачивают за моральный ущерб? — поинтересовалась Сяовэнь.

— Несколько десятков тысяч, — ответил Лю Цзяньпин.

— Так давай потребуем, — обратилась Сяовэнь к Ван Чанчи.

— Я с Хуан Куем и то не справился, где уж мне тягаться с большими начальниками?

Лю Цзяньпин с силой хлопнул Ван Чанчи по плечу и сказал:

— Если вы согласитесь, я возьму это дело на себя. Не буду скрывать, я этим занимаюсь специально.

— Специально выбиваешь выплаты для пострадавших? — уточнил Ван Чанчи.

Лю Цзяньпин самодовольно кивнул, точно этим стоило гордиться. На лице Ван Чанчи появилось некоторое сомнение, похоже, он не мог так сразу принять этот факт. Между тем Лю Цзяньпин пустился в объяснения:

— Некоторые ради компенсации специально отрезают себе пальцы, есть такие, которые заманивают какого-нибудь человека в шахту, потом проламывают ему там лопатой голову, после чего говорят владельцу шахты, что тот был их родственником.

— А разве это не преступление?

— Богачи первые встали на эту дорожку, а мы уж потом подтянулись. Раз мы не в силах одолеть толстосумов и совершить революцию, тогда нам, по крайней мере, надо дать им понять, что у нас есть не только кости, но еще и шипы.

Тут Ван Чанчи хлопнул об пол пустую бутылку.

— Ты согласен? — спросил Лю Цзяньпин.

Раздался повторный хлопок — Ван Чанчи разбил вторую бутылку. Напуганная его поведением Сяовэнь, залепетала:

— О предки, кончай уже бить бутылки, а то придется нашему ребенку собирать в будущем пустую тару.

«Хлоп!» — раздалось в очередной раз.

— Пятьдесят тысяч юаней, ты понимаешь сколько можно провернуть с такими деньгами?

Сяовэнь растолкала заснувшего было Ван Чанчи и помахала перед ним раскрытой ладонью. Мерцание уличных фонарей за окном превратило ее пятерню в расплывчатый веер, но через некоторое время Ван Чанчи разглядел в нем пальцы. С момента визита Лю Цзяньпина Сяовэнь день-деньской компостировала Ван Чанчи мозги компенсацией за моральный ущерб, не отставая от него до самой глубокой ночи.

— Но ведь двадцать тысяч возьмет еще Лю Цзяньпин, — напомнил Ван Чанчи.

— Пусть у нас останется тридцать тысяч, — говорила Сяовэнь, убирая большой и указательный пальцы, — но даже за тридцать тысяч в нашей деревне можно и дом двухэтажный построить, и ребенка вырастить, включая садик и учебу в средней школе.

Ван Чанчи словно ударили током в сердце, потому как, заговорив об учебе ребенка и строительстве дома, Сяовэнь попала в его уязвимое место. И все-таки он колебался. Бессознательно потирая правой рукой свое причинное место, он сказал:

— А вдруг у меня это временно, вдруг через несколько дней все восстановится?

— Что за чушь ты несешь? Я уже тысячу раз его мяла, и никакой реакции.

— Неужели ты даже не надеешься, что с ним все будет в порядке?

— А к чему мне пустые надежды? Тут важна четкая позиция. Уже больше месяца, как ты выписался из больницы, если прямо сейчас не потребуешь компенсацию, то потом руководство просто забудет об этом деле.

— Ну а если по чистой случайности у меня все придет в норму, разве я не стану аферистом?

— Как вата может превратиться в железо? У нас такой случай подвернулся, а ты все что-то мешкаешь.

Ван Чанчи был не в восторге от того, что его горе превратилось в предмет для бизнеса. Он повернулся к Сяовэнь спиной. Он не верил, что его случай настолько безнадежен, поэтому в вопросе о компенсации активности не проявлял. Ему казалось, что пока он не требует денег, у него остается хотя бы ниточка надежды, и наоборот, как только он начнет их требовать, и мало того, если вдруг их получит, — выздоравливать ему будет уже совестно. Поэтому как ни уговаривала его Сяовэнь, он так и не попросил у начальства денег за свое увечье. Более того, он несколько раз втихаря сходил в клинику, где занимались мужскими проблемами, и там ему выписали целую кучу лекарств. Он их спрятал и в тайне от Сяовэнь принимал, каждый раз чувствуя себя виноватым, словно он, не делясь, втихаря съедал какое-то лакомство. С момента лечения прошло больше половины месяца, но его орган оставался мягким, как вата. На душе у него было совсем паршиво, тем не менее он не сдавался, поэтому обратился к врачу традиционной медицины, который выписал ему кучу китайских лекарств. Эти лекарства следовало заваривать, что вызывало недовольство Сяовэнь. Каждый вечер после ужина Ван Чанчи начинал готовить для себя снадобье. Запах целебных трав вырывался через отверстие в крышечке глиняного чайничка, заполняя всю квартиру и пропитывая все вокруг, включая даже постель и одежду. Сяовэнь, зажимая нос, говорила:

— Эти травы действительно тебя вылечат?

— А зачем я, по-твоему, их принимаю? — отвечал Ван Чанчи.

— Да тебя всего лишь хотели надуть, — холодно усмехалась Сяовэнь.

Ван Чанчи и сам так думал, но если всех докторов считать за шарлатанов, а все лекарства — за подделку, то у него пропадет всякая надежда. После приема китайских лекарств прошло десять с лишним дней, но никакого эффекта они не принесли. Однако Ван Чанчи не отчаивался. Он решил, что проблема не в лекарствах, а в их недостаточных дозах. Тогда он увеличил дозу и теперь взахлеб заглатывал свое варево, от чего Сяовэнь покрывалась гусиной кожей, словно лекарство принимал не Ван Чанчи, а она сама. Всякий раз перед тем, как выпить снадобье, Ван Чанчи, чтобы не раздражать своими звуками Сяовэнь, просил ее заткнуть уши. И она открывала их только тогда, когда тот выпивал лекарство. Днем он наливал настой в пластиковый термос и брал с собой на стройку. Лю Цзяньпин, заметив, что Ван Чанчи принимает лекарство, похлопал его по плечу и сказал:

— С каким бы аппетитом ты не пил это лекарство, оно тебе все равно не поможет. Лучше решительно потребовать компенсацию.

Ван Чанчи в ответ мотал головой, да так рьяно, что было слышно, как хрустит его шея.

Как-то раз Ван Чанчи получил квитанцию о денежном переводе. Деньги пришли от Ван Хуая, на бланке была указана сумма в одну тысячу юаней, а в пункте отправления значилась почта уездного городка. Эта хлипкая бумажка легла в руки Ван Чанчи таким грузом, что у него тотчас заныли от боли пальцы. С момента своего отъезда в город сам он не отослал в родную деревню ни фэня[20], зато деньги пришли в город, что выглядело более чем смешно. Ван Чанчи нашел на стройке укромное место и молча выплакался, после чего отослал полученные деньги обратно, прибавив к ним еще одну тысячу. А спустя десять дней он получил от Второго дядюшки такое известие: «Месяц назад твои родители покинули деревню и сказали, что поехали жить к тебе в город. Я понял, что они еще не с тобой, только когда получил твое письмо и перевод…»

Ван Чанчи словно обухом огрели по голове, это было даже похлеще, чем когда он свалился со строительных лесов. В тот вечер он вернулся домой с совершенно пустыми руками, забыв взять с работы даже свой паек и термос с настойкой. Пока Ван Чанчи уединился в туалете, Сяовэнь, почуяв неладное, обшарила все его карманы и в итоге нашла письмо от Второго дядюшки. Она перечитала его дважды и, в целом поняв содержание, подошла к туалету и хлопнула по двери. Та оказалась не заперта. В туалете Ван Чанчи просто стоял, он не справлял нужду и не умывался, похоже, он зашел туда, чтобы просто побыть одному. Тогда Сяовэнь, подняв перед ним письмо, заявила:

— Я знаю, где они.

Ван Чанчи хотел все сохранить в тайне от жены, а тут оказалось, что она знает даже больше, чем он. Он вышел из туалета и, отняв у нее письмо, сказал:

— Все равно ничего не понимаешь, зачем берешь?

— Они наверняка попрошайничают в уездном городе.

Ван Чанчи ударил ее по губам. Но она, вместо того чтобы замолчать, продолжала:

— У них нет других способов заработать, кроме как просить милостыню.

— Это чушь!

Только заметив, как изменился в лице Ван Чанчи, Сяовэнь поняла, что наговорила лишнего. Но сдержаться она никак не могла. Она словно обнаружила чужой недостаток, молчать о котором было невтерпеж.

— На самом деле ничего в этом зазорного нет, — добавила она. — По крайней мере они могут себя прокормить, а это всяко лучше, чем сидеть дома и ждать, когда пироги посыплются с неба.

— А может, они продают доуфу? — заикнулся Ван Чанчи. — Ты ведь знаешь, какой белый и нежный доуфу делает моя мать.

— И где бы они взяли на это деньги?

— Заняли бы.

— Уж коли им Второй дядюшка ничего не давал, у кого им еще занимать?

Как же это было унизительно! Ван Чанчи переживал, что в уездном городе жили многие из его одноклассников и учителей, если они увидят, что его родители побираются, то проклянут не только его самого, но и его последующие поколения. Неудивительно, что у него горели уши, наверняка кто-то его уже костерил. Ван Чанчи бессознательно потрогал свои уши и едва не обжегся. После ужина он все еще чувствовал, что уши его не остыли, ему казалось, словно в него тычут миллионы пальцев со всего света. Решив наведаться в родные края, Ван Чанчи взял сумку и бросил в нее кое-какую одежду.

— Даже если ты приедешь туда, что ты сможешь сделать?

— Если я их найду, то попрошу вернуться в деревню.

— Там они ничего заработать не смогут, а без денег дом не построишь.

— Разве у нас нет денег? У нас их достаточно, чтобы они выстроили двухэтажный дом.

С этими словами Ван Чанчи открыл деревянный саквояж и вытащил сберкнижку.

— Если ты заберешь эти деньги, то как быть с ребенком? Ты ведь не разрешаешь рожать его дома.

Ван Чанчи теребил пальцами сберкнижку. Раскалившись от трения, и пальцы, и сберкнижка начали дрожать. Поколебавшись какое-то время, Ван Чанчи вернул сберкнижку на место. Тогда Сяовэнь сказала:

— А если ты поедешь к ним без денег, то к чему вообще ездить? Они дождутся, когда ты снова уедешь в город, и снова начнут просить милостыню.

— Как я, по-твоему, должен поступить? — спросил Ван Чанчи, расхаживая взад-вперед.

— У меня есть один вариант.

— Какой? — замер Ван Чанчи.

— Съезди, отдай деньги со сберкнижки родителям, но по возвращении сразу сходи к застройщику и потребуй компенсации. Так мы сможем и дом в деревне выстроить, и ребенка в городе родить.

Ван Чанчи этот вариант показался весьма разумным, но в глубине души он был решительно против такого развития событий. Кроме нежелания признавать свою физическую ущербность, он также страшился судебной тяжбы. Ему не хватало уверенности, чтобы судиться с богатыми и влиятельными, и, пожалуй, именно поэтому он принимал лекарства; заведомо зная, что они ему не помогут, он просто тянул время, только чтобы не требовать компенсации. Стоя перед ящиком, Ван Чанчи долго не осмеливался протянуть к нему руку, боясь, что сберкнижка еще не остыла.

Приехав в город своего уезда, Ван Чанчи стал обшаривать улицы в поисках Ван Хуая. Он обошел все людные места: вокзалы, кинотеатры, торговые площади, закусочные, пристани, не пропустил ни одной придорожной урны, ни одного пня или столба, но следов Ван Хуая так нигде и не обнаружил. Чем дольше он не мог найти отца, тем больше радовался. Ван Чанчи надеялся, что Ван Хуай все-таки не опустился до попрошайничества, что Всевышний даст ему другой ответ на то, куда запропастился отец. Однако на третье утро, когда Ван Чанчи оказался в десяти метрах от ворот Второй начальной школы, он вдруг заметил какую-то распластавшуюся ниц фигуру. Она показалась ему до боли знакомой. Когда-то такой высокий, такой крепкий, такой отважный, такой спокойный, такой достойный, такой мудрый, такой пропитанный по́том его отец сейчас словно дохлая собака, скорчившись, валялся на земле, весь в каких-то лохмотьях, заросший, со спутанными волосами, грязный от пыли. Перед его лицом стояла погнутая и облезлая железная чашка. Взрослые безразлично проходили мимо, лишь иногда кто-нибудь из детей, выпросив у родителей мелочь, бросал деньги в чашку. Бумажные деньги падали в нее бесшумно, зато монеты издавали звяканье, от которого у Ван Чанчи тут же сжималось сердце, хотя он находился через дорогу и не мог слышать этот звук. Поскольку народ двигался сплошным потоком, у Ван Чанчи не хватало смелости подойти к отцу; укрывшись под деревом, он наблюдал за ним издалека. Ван Чанчи крепился изо всех сил, но слезы сами текли из его глаз, и он то и дело их вытирал, мечтая лишь о том, чтобы вместе со слезами стерлась картина, которую он видел перед собой. Словно повинуясь какому-то шестому чувству, Ван Хуай поднял голову и посмотрел в направлении Ван Чанчи. Ван Чанчи увидел, каким черным и худым стало лицо отца, глаза уменьшились и запали, щеки заросли щетиной. Ван Чанчи ударился головой о ствол дерева: раз, другой, третий, — так, что стала осыпаться кора. Ван Хуай на какое-то время задержал на нем свой взгляд, но, не заметив ничего необычного, снова опустил голову. Во дворе школы раздался звонок на урок, поток пешеходов заметно сократился. Ван Чанчи вытер слезы, выскочил из-за дерева, подошел к Ван Хуаю и бросил в его чашку привезенные с собой двадцать тысяч юаней. Чашка, не выдержав такого груза, накренилась и, повалившись на землю, подкатилась прямо к рукам Ван Хуая. Словно от сильного укола, пальцы Ван Хуая задрожали. Он медленно поднял голову, ошарашенно глядя перед собой, словно на него направили луч света. И буквально в ту же секунду из его запавших глаз потоком хлынули слезы, все его лицо вмиг переменилось, и было непонятно, плачет он или смеется. Слезы вытекали из глаз и скатывались по дорожкам морщин, но, докатившись до середины лица, высыхали, точно их впитывала истосковавшаяся по дождю засохшая земля. Глядя на это истощенное, потрескавшееся от нехватки влаги лицо, Ван Чанчи, который только что старательно вытер свои глаза, снова почувствовал, как они наполнились слезами. Он присел на корточки, обнял Ван Хуая и позвал: «Па…» Этот зов словно пробил невидимую плотину слезных желез Ван Хуая, и поток слез вырвался на волю.

— Где мама? — спросил Ван Чанчи.

В ответ Ван Хуай показал в сторону небольшого переулка напротив. Ван Чанчи поднял с земли Ван Хуая и понес его к указанному месту. Он не ожидал, что Ван Хуай окажется настолько легким — легким, словно ребенок. Он не ожидал, что Ван Хуай окажется таким маленьким — маленьким, словно младенец. Но чем легче казался отец, тем тяжелее было Ван Чанчи; чем меньше казался отец, тем сильнее ныла душа Ван Чанчи.

Родители сняли в переулке ветхую хибару площадью в десять квадратных метров. На выходившем на улицу подоконнике в ряд стояли стеклянные бутылки, наполненные водой самых разных цветов и оттенков, полученных из выброшенных кем-то красок. Эти бутылки украшали подоконник словно причудливые цветы. Дверь в дом была широко распахнута. На ней висели сломанные ветряные колокольчики, и поскольку они уже покрылись ржавчиной, было понятно, что их просто где-то подобрали. В комнате стояла кровать, возле нее — инвалидная коляска, у самого окна примостилась печка, углы были завалены картонными коробками и всяким хламом. Ван Чанчи опустил Ван Хуая в коляску, после чего обернулся и тут же увидел вставшую в дверях Лю Шуанцзюй. Она почти полностью закрыла собой просвет, отчего ее очертания стали словно у золотистого колоска. Поскольку в комнате вдруг стало темно, то им было плохо видно друг друга. Ван Чанчи позвал: «Ма…» Она замерла и выронила из рук плетеный мешок. Ван Чанчи его подобрал. Она вытерла рукой уголки глаз. Ван Чанчи забросил мешок сверху на коробки.

— Ты вернулся, — произнесла она.

— Вернулся, — сказал Ван Чанчи.

Она, не переставая, вытирала слезы. Ван Чанчи передал ей несколько бумажных платочков. Она приложила их к лицу, и тонкая бумага тотчас размокла. Он завел ее внутрь и усадил на кровать. Она шмыгнула носом, убрала с лица остатки бумаги и стала внимательно изучать лицо сына.

— У тебя совсем желтая кожа, ты заболел?

— Нет, — ответил Ван Чанчи.

Тогда она пощупала его руки и снова спросила:

— И ничего не ломал?

— Ничего.

— Как Сяовэнь?

— Осталось всего два месяца до родов.

— С внуком все в порядке?

— В порядке.

— Ну тогда хорошо. Мама сейчас тебя накормит. — Хлопоча у печки, Лю Шуанцзюй стала жаловаться: — Идея просить милостыню принадлежала твоему отцу.

Месяц назад Ван Хуай втихомолку продал всех домашних куриц. Лю Шуанцзюй, вернувшись с поля, подумала, что кур кто-то своровал, поэтому поставила перед их клетушкой три благовонные свечи, подожгла немного жертвенных денег и приготовилась читать заклинания. Согласно древнему преданию, в которое деревенские верили, после возжигания свечей и чтения заклинаний вора непременно будет ждать возмездие. Самым большим наказанием, которое прочила Лю Шуанцзюй вору, были боли в животе, причем не обязательно, чтобы они довели его до больницы, лучше всего, чтобы он просто осознал свой проступок и потихоньку вернул кур обратно. Но не успела еще Лю Шуанцзюй раскрыть рот, как Ван Хуай положил перед ней горсть бумажных денег. При делении всей суммы на двенадцать как раз выходила цена за одну курицу. Лю Шуанцзюй, глянув на деньги, тут же все поняла и спросила:

— Продал так продал, но почему хотя бы одной не оставил?

Ван Хуай уставился вдаль. Гребень горы переливался разными оттенками зеленого, небесную высь рассекала стая птиц, золотым диском отсвечивало вечернее солнце. Лю Шуанцзюй погасила свечи и спросила:

— Онемел, что ли?

В ответ на это Ван Хуай, продолжая смотреть вдаль, словно имел огромные виды на этот мир, сказал:

— Вырученные деньги я хотел послать Чанчи.

Услышав это, Лю Шуанцзюй тут же смягчилась.

Через неделю Ван Хуай продал двух уже подросших свиней. Стоя перед пустым свинарником, Лю Шуанцзюй всплакнула и спросила:

— И что дальше, продашь меня?

— Посмотри на мои ноги, — ответил Ван Хуай.

Лю Шуанцзюй, глянув на его ноги, заметила, что они еще сильнее похудели, теперь его голень можно было обхватить одной рукой, да и бедро, впрочем, тоже. Лю Шуанцзюй долго изучала его конечности, но так и не смогла понять, почему он продал свиней. Между тем Ван Хуай продолжал:

— Куда делись мои ноги? Их съело время. А куда делось время? Его разбазарил я. Если я и дальше буду бездействовать, то так и подохну в этой дыре. Здешний хлеб и скот ничего не стоят, даже человеку тут грош цена, я бы здесь ни на минуту не задерживался.

Лю Шуанцзюй, привыкшая к подобным жалобам Ван Хуая, подумала, что это просто очередные его выкрутасы. Она не ожидала, что он на полном серьезе примется собирать вещи. Одежда Ван Хуая, а также документы и деньги хранились в деревянном ящике, который для удобства стоял прямо у кровати. Но с того момента, как Ван Хуай начал паковать сумку, Лю Шуанцзюй переместила ящик на комод, а также поменяла на нем замок. Так что теперь без помощи Лю Шуанцзюй Ван Хуай, как ни старался, до ящика дотянуться не мог, уже не говоря о том, чтобы открыть замок и что-нибудь оттуда взять. Свой стаканчик с зубной щеткой и тому подобную дребедень он уже упаковал, а вот самое важное — одежду и документы с деньгами — нет. Лю Шуанцзюй каждый день продолжала ходить в поле, где пропалывала сорняки и занималась рассадой, ведь выжить они могли только за счет земли.

Ван Хуай по отдельности приставал то к Лю Байтяо, то к Ван Дуну с просьбой спустить ящик с комода. Но те только качали головами и говорили, что Лю Шуанцзюй их предупредила: кто будет пособничать Ван Хуаю, того она проклянет так, что мало не покажется, будет жить хуже собаки. Ван Хуай холодно усмехнулся: «Ну, с такими-то мыслями неудивительно, что вы нищие. А я вслед за Чанчи поеду за счастьем в город, он сейчас разбогател, у него появились перспективы». Однако, как бы Ван Хуай ни превозносил Ван Чанчи, Лю Байтяо и Ван Дун к ящику так и не притронулись. Ван Хуай понял, что кроме него самого ему никто не поможет. Тогда он отыскал бамбуковый шест и стал потихоньку двигать им ящик. Каждый день он двигал его совсем по чуть-чуть, надеясь, что в один прекрасный день все-таки стащит его вниз. Но пока Ван Хуай его двигал, он осознал одну вещь: пусть даже он спустит этот ящик, пусть даже взломает замок и достанет деньги, все равно это будет лишь один шаг на трудном пути. Без посторонней помощи ему все равно не добраться до трассы. И если Лю Шуанцзюй не составит ему компанию, то, даже добравшись до трассы, он без жены все равно потом не справится. Поэтому Ван Хуай изменил свою стратегию и заговорил по-другому:

— Я тут вот чего подумал. Сяовэнь уже на пятом месяце. У нее это первая беременность. Чанчи впервые выступает в роли отца. Они оба еще сами как дети, мало того, что им не хватает средств, им еще не хватает помощников.

После таких речей Лю Шуанцзюй стала мыслить шире. Ее взор устремился за горы, она словно увидела Чанчи и Сяовэнь и даже своего внука в ее животе. А Ван Хуай продолжал:

— Даже собаки и те учат своих детей ухаживать за потомством, а мы все-таки люди. У Сяовэнь еще не было материнского опыта, поэтому ты должна поехать в город и научить ее этому.

Лю Шуанцзюй мучилась три дня, пока Ван Хуай продолжал ее обрабатывать:

— Мы не можем изменить свою судьбу, но у внука такая возможность есть. Если наш внук благополучно явится на свет и будет расти здоровым, то нам ради этого и мусор собирать не зазорно.

Лю Шуанцзюй, слушая все это, наконец-то открыла ящик. Свои кукурузное и рисовое поля она оставила на попечение Второго дядюшки и его жены, а сама вместе с Ван Хуаем отправилась в город. В тот день Второй дядюшка вместе с Лю Байтяо, подняв коляску с Ван Хуаем, шли впереди, а Лю Шуанцзюй с заплечной корзиной поспешала за ними. Всю дорогу Лю Шуанцзюй то и дело оборачивалась назад, и пусть деревни уже не было видно, она все равно норовила повернуться в ту сторону. А вот сидящий в коляске Ван Хуай головы ни разу назад не повернул — похоже, он не испытывал никакой грусти, словно его дом находился не позади, а впереди.

Когда они добрались до уездного городка, план Ван Хуая изменился. Все деньги он держал у себя, взяв финансы под свой контроль, и таким образом не давал Лю Шуанцзюй возможности ни поехать в город к Ван Чанчи, ни возвратиться обратно. Лю Шуанцзюй вдруг ощутила себя заложницей и поносила Ван Хуая как последнего мошенника. Тогда Ван Хуай сказал:

— Ты думаешь, Ван Чанчи и правда разбогател? Если мы заявимся к ним с пустыми руками, то не только им не поможем, но станем для них обузой.

— Так на кой ляд ты принудил меня уехать из деревни?! — возмутилась Лю Шуанцзюй.

— Я все подсчитал: до родов Сяовэнь у нас остается еще три с лишним месяца, а за это время мы можем быстренько подзаработать деньжат в уездном городке…

— Твой отец опозорил всех: и семейство Ванов, и семейство Лю, и семейство Хэ. Когда я выходила на улицу, мне казалось, что все нас знают, от стыда я не знала, куда зарыть свою голову, — жаловалась Лю Шуанцзюй, хлопоча у печки. Она была настолько возмущена, что даже забыла посолить стряпню.

Ван Чанчи пришлось извести целый кусок мыла, чтобы начисто вымыть Ван Хуая. Скорее всего, Ван Хуай был не настолько уж грязным, просто Ван Чанчи казалось, что для приведения Ван Хуая в надлежащий вид требовалось не меньше целого куска мыла. После купания он переодел отца во все чистое и покатил его на улицу. По дороге Ван Хуай не отставал от него с вопросами: «Мы отправились на автовокзал? Но почему мы тогда не взяли твою мать? Может, ты хочешь пригласить меня выпить? Неужели ты везешь меня в крематорий? Куда мы снова свернули? Похоже, ты хочешь прикупить мне одежду? Не похоже. Неужели ты собираешься сдать меня в отделение полиции? Да нет. Тогда ты везешь меня к отцу Хуан Куя…» Ван Чанчи не издавал в ответ ни единого звука, пока не подвез отца к дверям парикмахерской на улице Сяохэцзе. Увидав парикмахерскую, Ван Хуай осекся и сказал:

— Чанчи, я сделаю что угодно, но вот стричь себя не позволю. Мои волосы — это как атрибут актера, это как товарный знак или вывеска, без них у меня не будет никакого дохода.

— То есть ты всю жизнь настроен попрошайничать? — заметил Ван Чанчи.

Ван Хуай взялся за ручной тормоз, его коляска заскрежетала, оставив на асфальте два черных следа.

— Ты ведь понимаешь, что такому, как я, в деревне уже не заработать, — сказал Ван Хуай, опустив голову.

— А кто тебя просит зарабатывать?

— Мы не можем во всем полагаться на тебя. Я поступаю так, чтобы хоть как-то облегчить твою ношу.

— От этого моя ноша только тяжелее. Ведь как ты учил меня в детстве? Лучше помереть с голоду, чем просить милостыню.

— Тогда я еще мог сохранять свое достоинство, а вот сейчас…

— А что сейчас? Разве тебе совсем нечего положить в котел?

— Я не хочу признавать, что ни на что не годен, хочу обеспечивать себя сам.

— Как бы трудно ни было, но жить за счет милостыни нельзя.

— Это… как раз то, что я хотел сказать тебе.

— Тогда почему ты не хочешь стричься?

— Свою никчемность я как-нибудь переживу, а вот потерю достоинства моего сына — нет.

— Пусть я приму тысячи невзгод, но я не позволю тебе терять лицо.

Тут Ван Хуай неожиданно поднял голову и полными слез глазами уставился на Ван Чанчи. В эту секунду они наконец-то осмелились посмотреть друг другу в глаза. Еще секунду назад один из них сидел с низко опущенной головой, а другой стоял, уставившись на речку, и оба они больше всего на свете боялись, что их взгляды пересекутся. А сейчас они жадно смотрели друг на друга, стремясь в закопченных лицах разглядеть светлые души.

— Чанчи, ты далеко пойдешь, — проговорил Ван Хуай.

В ответ Ван Чанчи вытащил отца из коляски и понес его в парикмахерскую. Удивительно, но его шаги вдруг замедлились, он шел, словно в замедленной съемке, и было непонятно, то ли он сомневается, то ли хочет подольше задержать Ван Хуая в своих объятиях.

После стрижки Ван Хуай вернул свой первоначальный облик и стал похож на себя прежнего. Всю дорогу назад он не переставал извиняться и повторял: «Чанчи, я тебя опозорил, я не достоин не только предков семьи Ван, но и ребенка, который родится…» И сколько они ехали по улице, столько Ван Хуай извинялся. Если раньше всегда именно Ван Чанчи просил прощения у Ван Хуая, то сейчас все поменялось, словно Ван Чанчи подчинил себе Ван Хуая. Однако никакого удовольствия от этого Ван Чанчи не испытывал. Он понимал, что тому, кто извиняется — легче, а тому, кто эти извинения принимает, наоборот, тяжелее. Чувствуя какую-то неловкость и смущение, он ускорил шаг, чтобы поскорее привезти Ван Хуая обратно. Лю Шуанцзюй продолжала сидеть в задумчивости у картонных коробок точно в такой же позе, в какой была, когда они уходили, — похоже, она просидела в таком положении больше часа. Ван Чанчи пришлось ее трижды окликнуть, прежде чем она вышла из ступора и произнесла:

— Чанчи, ты и правда хочешь заставить нас вернуться обратно?

— Неужели ты и дальше собираешься здесь перед всеми позориться?

— Жалобы есть не просят. На самом деле я уже понемногу привыкла.

— Привыкла подбирать мусор?

— Здесь я за месяц зарабатываю больше, чем за целый год, корячась в деревне. Ты глянь на все эти коробки, бутылки, журналы, газеты — им еще можно найти применение, я уж не говорю про лампу, ботинки, рисоварку, одежду, ватное одеяло и телевизор.

— Но ведь всем этим уже пользовались другие, даже думать об этом противно.

— Если бы мухи любили чистоту, то наверняка бы уже все передохли.

— Ты — моя мать, а не муха.

— Учитывая, как я живу, от мухи я почти ничем не отличаюсь.

— Тогда выходит, что я потомок мухи.

— Что за вздор! Ты чист. Думай о своем будущем, не нужно о нас заботиться.

— Но ведь я плоть от плоти вашей, как я могу о вас не заботиться?

Сердце Лю Шуанцзюй ёкнуло, эта фраза Ван Чанчи ее тронула. Она повернула голову в сторону Ван Хуая. Тот сказал:

— Возвращаемся. Слово «крестьянин» звучит не так ужасно, как «попрошайка».

— Но… — попробовала было возразить Лю Шуанцзюй, — крестьяне не обязательно живут лучше, чем попрошайки.

— Деньги — это еще не все, тут уже разговор о совести и об авторитете. Чанчи такой почтительный и уважительный сын. Неужели ты боишься, что он допустит, чтобы ты голодала и нищенствовала?

Лю Шуанцзюй, вздохнув, сказала:

— Я не ожидала, что после того, как мы отправили тебя в город, ты, подобно городским, возьмешь и отвернешься от нас.

— Ты все-таки знай меру, — оборвал ее Ван Хуай. — Почтительность и уважение ни за какие деньги не купишь.

Они избавились от утиля, собрали вещи, вернули ключ хозяину и поспешили на автовокзал. Когда пришла пора садиться в автобус, Лю Шуанцзюй спросила Ван Чанчи:

— Не хочешь съездить с нами?

Ван Чанчи помотал головой. На самом деле это расходилось с его истинным желанием. Ему очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на родную деревню, о которой он грезил и днем и ночью, хотелось взглянуть на родной дом, на огород, на свинарник, на Второго дядюшку, на клен, на очертания гор и рисовые поля. А еще хотелось до отвала наесться домашней едой. Но возвратиться ему не позволяла совесть: он боялся, что деревенские распознают обман его отца и узнают, чем на самом деле занимались его родители. Двери автобуса звучно захлопнулись, сидящий в коляске Ван Хуай полностью исчез из вида. Но Ван Чанчи пока еще видел прильнувшее к окошку лицо Лю Шуанцзюй. Она так сильно прижалась к стеклу, что ее нос совсем сплющился, она словно хотела вырваться из плена. Автобус трижды просигналил о своей отправке и медленно тронулся в путь. Ван Чанчи смотрел на удаляющийся автобус, и на душе у него было хуже некуда.

Выйдя с вокзала, он подошел к авторемонтной мастерской и уселся на тот самый камень, на котором сидел в прошлом году. Там работал все тот же мастер, но своего бывшего ученика он уже не признал. Глядя вдаль на уходящую в горы трассу, Ван Чанчи представлял, как автобус проезжает мимо деревенек Мацунь, Цзяли и волостного управления, представлял, как Лю Шуанцзюй берет в доме у двоюродной сестры бамбуковые шесты и просит кого-нибудь помочь дотащить Ван Хуая, минуя водохранилище, сельсовет и чайную плантацию, до самого дома. Потом представлял, как Лю Шуанцзюй вытаскивает из кармана своих брюк ключ и отпирает покрывшийся ржавыми пятнами замок.

Постепенно стемнело, автомастерская закрылась, на улицах, словно два ряда свечей, один за другим зажглись фонари. Прежде чем уйти, мастер посверлил своим взглядом Ван Чанчи, но никаких результатов это действие не дало. Ван Чанчи подошел к хибаре, в которой жили родители. На подоконнике все еще красовались стеклянные бутылки с водой самых разных цветов и оттенков, на двери печально позвякивали покрытые ржавчиной ветряные колокольчики. Он почуял оставшийся от Ван Хуая запах, увидел перед домом еще не стертые следы ног Лю Шуанцзюй. Он обошел вокруг хибары, тяжко вздохнул, после чего положил обе руки на ее стену и с силой толкнул. Стена с треском обвалилась, подняв целый столб пыли. «Если бы они не уехали, — подумал Ван Чанчи, — то рано или поздно этот аварийный дом схоронил бы их под собой. Если бы сейчас я его не разрушил, то они, возможно, сюда бы вернулись и снова стали попрошайничать». А может быть, такому его поведению была совсем другая причина. Кто знает, вдруг он таким образом просто хотел похоронить этот мрачный период своей жизни? Или искоренить его из недр своей памяти?

А Ван Хуай в этот самый момент уже сидел у себя дома. К ним заявились Второй дядюшка, его жена, Чжан Пятый, Чжан Сяньхуа, Ван Дун, Лю Байтяо и другие, даже Гуан Шэн из соседней деревни — и тот пришел. Все они стали приставать с расспросами, как там да что, их интересовало, сколько зарабатывает Ван Чанчи, они справлялись о Сяовэнь, которая уже была на сносях… Лю Шуанцзюй угощала всех водкой, чаем, сигаретами, конфетами и печеньем. После нескольких рюмок Ван Хуай раскраснелся. Раззадорившись, он освободил на штанах пояс и, вытащив две припрятанные пачки денег, положил их на стол. Все вдруг уставились на деньги, в комнате воцарилась тишина. Лю Байтяо охрипшим от удивления голосом спросил: «Откуда у тебя такая уйма денег?» — «Чанчи дал», — ответил Ван Хуай. Все пораженно заохали, стали причитать, перебивая друг друга, и спрашивать: неужели Чанчи стал большим начальником? Ван Хуай лишь молча продолжал выпивать, и лицо его, расплывшись в улыбке, покрылось сплошной сеточкой морщин.

Ван Чанчи не собирался раздувать никаких проблем, а потому хотел предупредить всякое их появление заранее. Каждый день он исправно приходил на стройплощадку выкладывать стены, надеясь, что так будет всегда. Он ничего не хотел менять, и было бы здорово, если бы возводимое здание продолжало расти вверх вечно. Лишь бы только в его правой руке был мастерок, в левой — красный кирпич, а в ноздрях — едкий запах цемента, и тогда бы его жизнь напоминала отлитую арматуру, все в ней было бы надежно и крепко. Однако Лю Цзяньпин продолжал бить его по плечу, обзывая то трусливой черепахой, то земляным червем, то муравьем, то другими бесхребетными и трусливыми существами. Каждый раз, отчитывая его, Лю Цзяньпин вспоминал какую-нибудь новую тварь из мира животных. Во время обеда на стройке Ван Чанчи обычно брал свою порцию и садился в какой-нибудь безлюдный угол, чтобы, чавкая, поесть в свое удовольствие. Но Лю Цзяньпин, словно у него был встроен датчик GPS, всегда находил Ван Чанчи, где бы тот ни спрятался. Кроме того, что Лю Цзяньпин его отчитывал, он еще высказывал ему свои сожаления, замечая, что такой шанс, словно пук, долго вонять не будет. Тогда Ван Чанчи спрашивал, откуда у него такая уверенность. Лю Цзяньпин отвечал, что он уже трижды выигрывал дела такого рода и в каждом случае получал больше десяти тысяч юаней. Ван Чанчи ему не верил. Разумеется, у него были основания не верить, потому как еще совсем недавно на стройплощадке в уездном городке Лю Цзяньпин был рохлей, который таскался за Ван Чанчи хвостом, чтобы только поесть на халяву: каким же образом теперь он мог так сильно измениться? Как-то раз Лю Цзяньпин вытащил несколько измятых листков и показал их Ван Чанчи. Развернув их, Ван Чанчи убедился, что это были расписки от людей, которые доверили Лю Цзяньпину потребовать возмещения их убытков. Там стояли подписи и отпечатки пальцев, так что это не было похоже на подделку. Рассмотрев бумаги, Ван Чанчи вернул их назад и спросил Лю Цзяньпина, почему тот решил заниматься такими делами.

По словам Лю Цзиньпина, это произошло само собой. Заработную плату задерживают на каждой стройплощадке, с ним такое уже случалось пять раз, и когда у него не оставалось денег даже на пампушку, он шел прямиком к начальникам и угрожал им кулаком и палкой. Те изначально были неправы, поэтому стоило взять их за горло, как они начинали возмещать задолженности по зарплате. Поначалу Лю Цзяньпин прятался за других и ему перепадали лишь крохи, но спустя пару таких походов он осмелел. Почему он осмелел? Да потому что понял, что за убийство платят жизнью, а долги подлежат возврату, сотни лет народ живет по этим правилам. Так на каком основании тот, кому задолжали, вдруг должен бояться должника? Чем больше Лю Цзяньпин говорил, тем больше распалялся, словно сжимал в руках ключ от успеха. Ван Чанчи пришлось посмотреть на него другими глазами. В тот же вечер он составил доверенность, а на следующий день вместе с Лю Цзяньпином сходил в больницу за справкой об импотенции. Заполучив эти две бумаги, Лю Цзяньпин исчез со стройплощадки, сказав, что отправился на большое дело. Ван Чанчи все так же продолжал ходить на работу, но только теперь из рук у него то и дело валились на землю, рассыпаясь в крошку, кирпичи, да и стены выходили не такими ровными, и работал он все медленнее, смутно предчувствуя приближение беды.

В результате его вызвал к себе в кабинет подрядчик Ань и сказал, чтобы Ван Чанчи или прекратил свои фокусы, или убрался вон. От испуга у Ван Чанчи обмякли ноги, и он обмочился. Подрядчик Ань, глядя на низ его трепещущих штанин, сказал:

— Раз у тебя нет смелости, зачем вообще взялся за такое дело?

— Моей жене скоро рожать, ей даже на роддом не хватит, а ведь ребенка потом еще и кормить чем-то нужно, — ответил Ван Чанчи.

— Разве недавно тебе не возместили двадцать тысяч?

— Я все отдал родителям.

— Это не значит, что теперь можно заниматься шантажом.

— Думаете, что двадцать тысяч компенсируют мою импотенцию?

— А кто сказал, что ты импотент?

— Врач, — ответил Ван Чанчи, доставая копию справки.

Подрядчик Ань взглянул на бумагу и вызвал из соседней комнаты свою секретаршу Жунжун.

— Прощупай-ка его своей рукой, мне надо убедиться, настоящий он импотент или нет.

Жунжун была землячкой подрядчика Аня, а также его любовницей. Услышав от него такую просьбу, она тут же залилась краской.

— Ты сделаешь это или нет? — спросил Ань.

Жунжун отрицательно покачала головой.

— В таком случае завтра же можешь проваливать. Ты тут ешь и живешь за мой счет, а в критический момент отказываешь боссу в проведении экспертизы. Ты вообще хочешь еще здесь работать?

Жунжун резко выдохнула, словно хотела избавиться от стыда. Она взяла новые перчатки, но едва собралась их надеть, как Ань отобрал перчатки и сказал:

— Если дрочить в перчатках, то ни у кого не встанет.

Жунжун снова резко выдохнула, словно хотела избавиться от стыда, и подошла к Ван Чанчи. Тот чувствовал себя еще ужаснее, чем она. Двумя руками он прикрыл свою ширинку, трясясь от страха.

— Раз ты так боишься, — заключил Ань, — значит, никакой ты не импотент.

— Врачи меня уже проверяли, — ответил Ван Чанчи.

— Да брось, в наше время такую справку можно приобрести за пачку сигарет. Кто тебе поверит?

— Раз не веришь, проверяй!

С этими словами Ван Чанчи расстегнул ширинку. Жунжун потянулась туда руками. Ван Чанчи, отстранившись, спросил:

— Ты действительно сделаешь это? Мы ведь тут все из деревенских, неужели вы не можете проявить хотя бы каплю сочувствия?

— А кто установил такое правило, что все деревенские должны сочувствовать друг другу? — спросил Ань.

Когда Жунжун уже приготовилась рывком стащить с Ван Чанчи штаны, тот в последнюю секунду не дал ей этого сделать. Тогда Жунжун протиснула свою руку прямиком внутрь ширинки. Ван Чанчи истошно заорал, словно был на пороге смерти, словно в его штаны неожиданно залезла мышь. Эта мышь оказалась горячей, она стала метаться по его причинному месту вверх-вниз. Ван Чанчи был полон желания ощутить твердость, но сил на твердость у него не хватало. Он стыдливо повесил голову и сказал:

— Ань, если когда-нибудь я тебя убью, то знай — ты сам напросился.

Жунжун, сделав свое дело, вытащила руку обратно. Ань вопросительно уставился на нее. Она отрицательно покачала головой и направилась к раковине, где зачерпнула горсть стирального порошка. Пока она тщательно терла свои руки, вся раковина наполнилась пеной. Но сколько бы ни было пены, ей все равно казалось, что руки у нее все еще грязные. Тогда она зачерпнула еще одну пригоршню порошка, словно хотела стереть верхний слой кожи, чтобы почувствовать себя чистой. Ван Чанчи застегнул свои штаны и, не в силах вынести позора, подошел вплотную к подрядчику Аню и замахнулся для пощечины. Но в самый последний момент он включил кнопку «стоп» и пошел на попятную. Он еще никогда никого не бил, и сейчас у него не хватило на это смелости.

Выйдя за ворота стройплощадки, Ван Чанчи вдруг почувствовал, что между ног у него теперь абсолютная пустота, у него появилось ощущение, что это место ему натерли бальзамом «Звездочка»; там царила такая же пустота, как на открытом поле, по которому гулял холодный ветер. Он миновал одну улицу, потом другую, за все это время ноги его ни разу не соприкоснулись, словно их отрезали друг от друга, навечно оставив между ними прорытый морской канал. Ван Чанчи, не останавливаясь, шел и шел, словно только в ходьбе мог еще почувствовать некоторое единство своих ног. Он продолжал шагать вперед, пока не пришел к тому месту, где проживал Лю Цзяньпин. Ван Чанчи постучался, Лю Цзяньпин, на удивление, оказался дома. Он пригласил Ван Чанчи пройти внутрь. Лю Цзяньпин жил в двухкомнатной квартире площадью в тридцать квадратов с кухней, санузлом и маленьким балконом. Дом был старый, но стены в квартире сияли белой краской. В гостиной висела небольшая книжная полка, на которой стояло больше десятка книг, все по юриспруденции. Чайный столик украшала цветочная композиция, и хотя цветы были искусственные, на них не было ни пылинки. На окнах, кроме тюля, висели еще и портьеры. Постель в спальне была аккуратно заправлена, с двух сторон у изголовья кровати стояли небольшие тумбочки. На левой лежала корешком вверх раскрытая книга, тоже юридического содержания. Только сейчас Ван Чанчи стало очевидно, что Лю Цзяньпин ушел далеко вперед. Он уже не был простым мигрантом, приехавшим на заработки, теперь он поднялся до уровня посредника по выплатам компенсаций. И на стройплощадку он устроился не ради подработки, а ради поиска клиентов, другими словами, чтобы разведать, кто нуждается в его услугах.

— Тебе не стоит завидовать, все это мне досталось дорогой ценой.

С этими словами Лю Цзяньпин стал закатывать на себе одежду, поочередно обнажая шрамы на руках, спине и ногах.

— Ножевых ранений, переломов и ссадин у меня не мало.

Тогда Ван Чанчи тоже приподнял рубаху, показывая на оставшиеся на животе шрамы от ножа, потом похлопал себя между ног и сказал:

— Ко всему этому еще можно добавить две переломанные ноги моего отца.

— Если нам раздеться, все мы окажемся похожи, — заключил Лю Цзяньпин.

Из-за похожих увечий доверие Ван Чанчи к Лю Цзяньпину возросло. Опять-таки книги по юриспруденции вызвали у него дополнительное уважение. Ван Чанчи взял одну из книг, по инерции перелистал ее, не вникая ни в один из иероглифов. И цветочная композиция, и сам Лю Цзяньпин обрели какие-то нереальные очертания, в голове Ван Чанчи крутились лишь кадры только что пережитого позора. Тут Лю Цзяньпин сказал:

— Твой босс скользкий, словно вьюн, я уже дважды прижимал его к стенке и каждый раз он изворачивался. Боюсь, получить от него деньги будет сложнее, чем вырвать перо у летящей птицы.

— Как бы трудно это ни было, ты должен мне помочь, пути назад уже нет, — ответил Ван Чанчи.

— Его можно выманить, только если ты изобразишь самоубийцу.

— Мой отец уже как-то показывал такой трюк, в итоге кроме инвалидности ничего не заработал.

— Это тебе не деревня, тут, если повезет, такая новость появится в СМИ. Ты не смотри, что начальники обычно корчат из себя невесть что, едва они сталкиваются с публичным обвинением, они тут же готовы обмочиться.

Но Ван Чанчи лишь помотал головой:

— Лучше придумать что-нибудь другое. Если я вдруг соскользну и разобьюсь, мою семью ждет полный крах. На мне, с одной стороны, старики, с другой — еще не родившийся малыш, это слишком рискованно. Ведь ты изучаешь законы и право, почему бы тебе не попробовать действовать в этом ключе? — С этими словами Ван Чанчи поднял книгу, которую держал в руках.

Лю Цзяньпин лишь холодно усмехнулся:

— Ты полагаешь, что я в этом и правда разбираюсь? Это все так, для апломба, такие, как мы, на безобразия можем отвечать лишь безобразием. Проще говоря, надо платить той же монетой, действовать по букве закона здесь бесполезно.

— Но как можно не считаться с доводами?

— Доводы — это хорошо, но сперва за них нужно заплатить. На тебя обратят внимание только тогда, когда ты внесешь задаток. Допустим, мы выиграем тяжбу, но нескольких десятков тысяч все равно не хватит, чтобы заручиться поддержкой чиновников. Когда придет время, ты получишь приговор, доказывающий твою правоту, а за все твои хлопоты заработаешь просто скрепленную печатью бумажку. Это то же самое, что какая-нибудь почетная грамота вместо денежной награды.

Ван Чанчи погрузился в молчание. Через некоторое время он аккуратно положил книгу на место и осторожно спросил:

— А есть еще какой-нибудь способ?

— Есть, — ответил Лю Цзяньпин, — но решишься ли ты?

— Может, и решусь.

— Речь о похищении.

Ван Чанчи снова погрузился в молчание. Выдержав долгую паузу, он наконец сказал:

— Тут бы пригодилось оружие.

— Да ты бы и с оружием сдрейфил. Знаешь, кто у вас там главный начальник?

Ван Чанчи отрицательно мотнул головой.

— Линь Цзябай.

— Снова он? Он уже оставил людей без зарплаты в уездном центре!

— Ты знаешь, кто убрал Хуан Куя?

— Неужели он?

— Поскольку в это дело вмешался отец Линь Цзябая, полиция ничего с ним не сделает.

— А за что он убрал Хуан Куя?

— Возможно, Хуан Куй слишком много знал.

— Тогда, твою мать, я рискну! — Ван Чанчи вдруг так сильно повысил голос, что Лю Цзяньпин вздрогнул.

Проснувшись рано утром, Ван Чанчи сначала хотел поваляться в кровати, но поскольку в семь часов уже сработал его биологический будильник, спать ему больше не хотелось, и он не спеша поднялся. Будь это в обычное время, он бы уже носился как сумасшедший, одевался бы, чистил зубы, умывался, собирался, потом, словно гонщик, вылетел бы из дома и помчался вниз, к закусочной, там задержался бы на секунду, чтобы купить две пампушки, и погнал бы дальше, на стройплощадку. Однако сейчас, он, похоже, перегорел, ему больше никуда не хотелось бежать, он сидел, словно приклеенный к простыне, и не двигался, точно застывшее изваяние.

Спустя час проснулась Сяовэнь. Ван Чанчи по-прежнему сидел на кровати.

— Сколько времени? — спросила Сяовэнь. — Ты еще не ушел?

Ван Чанчи ее словно не слышал, он даже не моргнул. Вдруг Сяовэнь хлопнула себя по лбу и сказала:

— Слушай, какая же я идиотка, чуть не забыла, что сегодня у тебя трюк с самоубийством.

Ван Чанчи по-прежнему сидел, не шелохнувшись, похоже, он перестал даже думать. Сяовэнь встала, разогрела рисовую кашицу, пожарила яичницу, после чего несколько раз подряд позвала мужа. На седьмой-восьмой раз он наконец поднялся с постели, почистил зубы, умылся и сел завтракать. Сяовэнь сказала:

— Помни, что все это лишь игра, наша цель — выманить змею из норы, не смей повторить прыжок своего отца.

Ван Чанчи не проронил ни звука. Сяовэнь продолжала:

— Наверху ветрено, оденься теплее, слишком высоко не лезь и долго там не торчи. Как только заберешься на леса, пока никто не видит, привяжи себя веревкой, главное — не сорвись.

Сказав это, она вытащила бечевку. Бечевка была примерно метр длиной, толстая и крепкая, с крюками на обоих концах.

— Ты где ее взяла? — спросил Ван Чанчи.

— Купила, — ответила Сяовэнь. — Такое можно найти у каждой стройплощадки. Там еще продают разные плакаты типа: «За полученное увечье требую возмещения!», «Если не заплатишь деньгами, заплатишь внуками и сыновьями!», «До празднования Нового года просим отдать зарплату народу!», «Должник, имей смелость показаться на глаза!». Там есть все, что пожелаешь, и от покупателей нет отбоя, этот бизнес вот-вот превратится в отдельную отрасль.

Когда Ван Чанчи вышел за порог, первой его мыслью было взять и удушить этой бечевкой Линь Цзябая, однако эта мысль развеялась, подобно пару от пампушечных решеток в уличной закусочной. Ван Чанчи три дня бродил по периметру стройплощадки, не находя смелости залезть на строительные леса. Каждый вечер он обессиленный возвращался домой, чувствуя себя бесконечно виноватым перед Сяовэнь. И хотя Сяовэнь его не упрекала, ее недовольство слышалось и в том, как порывисто она мешала овощи на сковородке, и в том, с каким шумом расставляла тарелки, и в том, с каким раздражением она мылась, — даже вода из-под крана лилась у нее с более мощным напором. Ван Чанчи будто сидел на иголках, ему не хотелось находиться дома. На вечер четвертого дня он снова с опущенной головой вернулся домой, где кроме Сяовэнь обнаружил еще одного человека. Кто же это был? Он никак не мог вспомнить. Напрягая изо всех сил память, Ван Чанчи вдруг смутно осознал, что это Лю Цзяньпин.

— Ну как, забрался на леса? — спросил он.

— Нет, — ответил Ван Чанчи.

— А как же ты собираешься получить компенсацию? — спросила Сяовэнь.

— Мне нужно действовать как-то иначе, чем мой отец.

— Все остальные методы могут иметь печальные последствия: или прольется чья-то кровь, или не досчитаешься денег. Все это сложно и к тому же противозаконно, зато шоу с суицидом никому не повредит, разве что вынудит начальника предпринять какие-то действия, — сказал Лю Цзяньпин.

— Нынешние начальники никого и ничего не боятся, их не испугает никакой суицид, — ответил Ван Чанчи.

— А что, если к тебе присоединюсь я? Вместе мы — сила, — предложил Лю Цзяньпин.

— Я не хочу повторять за отцом.

— Есть вещи, которые приходится делать, хочешь ты того или нет. Ты ведь не можешь, к примеру, взять и перестать отбивать поклоны перед предками? — вмешалась Сяовэнь.

— В сферу выбивания долгов сложно привнести что-то новое, тут лучше всего действовать традиционными методами.

— Я не хочу повторяться, — стоял на своем Ван Чанчи.

Спустя несколько дней он наконец придумал нечто совершенно новое, и это привело его в такое возбуждение, что он всю ночь не сомкнул глаз. Пока он рос, на всех его поступках, больших и малых, ощущалось влияние отца, и только сейчас он придумал нечто оригинальное в своем роде. Может быть, он преисполнился такого энтузиазма именно потому, что его идея ничем не повторяла идеи отца. Разумеется, она не возникла из ниоткуда, она стала плодом тщательных наблюдений и учитывала реальное положение дел. Прежде всего, он записал телефон строительной компании, который был указан на рекламе стройплощадки. Затем, представившись богатым клиентом, он позвонил туда из телефонной будки, уточнил, где эта компания находится, после чего заявился по указанному адресу. Под видом земляка Линь Цзябая он специально заговорил на диалекте, надеясь, что его к нему пропустят, но охранник его не пропустил. Выждав два дня, Ван Чанчи снова заявился в компанию, но теперь уже под предлогом, что у него там есть одно дело. Охранник принялся уточнять, что у него за дело. Ван Чанчи не смог быстро найтись с ответом и его снова не пропустили. На третий раз он сказал, что ищет некоего Лао Дэна. Охранник попросил назвать полную фамилию и имя сотрудника, и тогда Ван Чанчи выпалил первое, что пришло ему в голову: Дэн Дэчжи. Охранник никого не нашел под таким именем и снова выпроводил его. После трех визитов подряд Ван Чанчи, разумеется, уже всем намозолил глаза, поэтому шанса проникнуть в компанию у него не осталось.

Тогда Ван Чанчи устроил неподалеку от офиса компании засаду и выяснил, что Линь Цзябай каждое утро приезжает на работу на черном автомобиле, номерной знак которого содержит пять «восьмерок»[21]. Когда машина проезжала мимо, Ван Чанчи отделяли от Линь Цзябая всего каких-то пять метров, однако на этих пяти метрах располагалась преграда в виде окна машины. Они словно находились в двух разных мирах, между которыми был возможен лишь зрительный контакт, словно одного из них просто показывали по телевизору. К тому же на этом небольшом расстоянии друг от друга они находились лишь миг. Между тем вход в офис преграждали турникет и охранник, где Ван Чанчи явно ничего не светило. Тогда он отошел на пятьсот метров в направлении, откуда обычно приезжал Линь Цзябай, и там обнаружил перекресток, рядом с которым находился полицейский участок Дунбаолу.

Утром в девять часов двенадцать минут Ван Чанчи с ужасным грохотом приземлился прямо на капот машины Линь Цзябая. Он свалился на нее словно какой-нибудь труп с неба, вынудив Линь Цзябая тут же остановиться. Поскольку Ван Чанчи сильно ударился переносицей о лобовое стекло, его пронзила такая дикая боль, что в висках его нестерпимо застучало, а барабанные перепонки грозили вот-вот разорваться, он даже подумал, что ему пришел конец, но, по счастью, резкая боль скоро отступила. Вокруг стали собираться прохожие, транспортное движение вмиг парализовало. Из полицейского участка выбежали двое полицейских, один из них занял место регулировщика, другой подбежал к Ван Чанчи. Между тем Ван Чанчи уселся на капот и вытащил плакат с надписью «Требую компенсации по причине производственной травмы». Зевак собиралось все больше, их крики и возгласы стали заглушать сигналы клаксонов. Полицейский, заикаясь, обратился к Ван Чанчи:

— Да-да-давай уже спускайся.

— Мне стоило больших усилий поймать его, если я спущусь, он тут же ускользнет, — ответил Ван Чанчи.

— Ты мне условия не выдвигай, для начала надо очистить дорогу, — распорядился полицейский.

Ван Чанчи двумя руками уцепился за выемку на капоте, в то время как полицейский начал стаскивать его за ноги. В результате Ван Чанчи соскользнул на землю, поцарапав подбородок о бампер и об асфальт.

— Поднимайся, — обратился к нему полицейский.

Но Ван Чанчи изо всех сил обхватил колесо, прижавшись к нему щекой, словно то была Хэ Сяовэнь, которую он обнимал первый раз в своей жизни. Он прижался так сильно, что у него перекосило лицо. Полицейский продолжал оттаскивать его от колеса, и при каждой попытке машину, словно при землетрясении, начинало покачивать, а у Ван Чанчи уже оторвался рукав. Зеваки образовали плотное кольцо и стали ругать полицейского, обвиняя его в грубости, в том, что он служит богачам и не сочувствует бедным. Нашлись даже такие, кто засучил рукава и был готов вот-вот ринуться в драку. Полицейский окинул взглядом наступавшую со всех сторон толпу, и его высокомерие тотчас сменилось доброжелательностью. Он присел на корточки и заговорил уже по-другому:

— Дружище, ты, главное, поднимайся, я помогу тебе все уладить.

Ван Чанчи ему не поверил. Косо глянув на полицейского, он словно оценивал насколько его слова правдивы. А тот продолжал:

— Ты, главное, отцепись, я гарантирую, что не дам ему улизнуть.

Ван Чанчи продолжал сомневаться. Тогда полицейский приложил ладонь к козырьку. «Надо же, какая честь!» — подумал Ван Чанчи, ослабил хватку и поднялся на ноги. Полицейский стал отряхивать с него пыль, в точности как это делала мать Ван Чанчи, когда он был ребенком. Ван Чанчи тут же оттаял.

— Если бы не безвыходное положение, я бы никогда так не поступил, я не какой-нибудь ловкач, они вынудили меня на этот шаг, — стал оправдываться Ван Чанчи.

Полицейский постучался в дверцу машины, и только тогда ее стекло медленно сползло вниз. Полицейский дал понять, что машину следует подогнать к полицейскому участку. В ответ на это Линь Цзябай дал по газам и стрелой вылетел вон, оставив распоряжение полицейского безо всякого внимания. «Вот и все, — подумал Ван Чанчи, — все зря, мой план провалился».

Машину Линь Цзябая перехватил и сопроводил в участок полицейский мотоцикл с мигалкой. При содействии полицейского по фамилии У Ван Чанчи получил возможность встретиться с Линь Цзябаем лицом к лицу. Их отделял друг от друга лишь стол. Впервые их оценивающие взгляды пересекались так долго и на таком близком расстоянии. Линь Цзябай был белолицым и худощавым, на носу у него красовались темные очки. У него была короткая стрижка и маленькие глаза, из-под белоснежного воротничка надетой под костюм сорочки выглядывала тонкая, словно девичья, шея. Кожа Ван Чанчи выглядела черной и задубевшей, на его пальцах виднелись царапины от кирпичей, вся его одежда была насквозь пропыленной, даже волосы были в пыли, в которой он извалялся только что на дороге. Сложнее всего Линь Цзябаю было принять то, что у Ван Чанчи оказались на удивление большие красивые глаза, правильные черты лица, густые брови и ровные зубы… «Если бы этот оборванец не уродился кем уродился, наверняка стал бы каким-нибудь модником», — подумал он. «Оказывается, мошенники и убийцы тоже могут иметь привлекательную внешность», — в то же самое время думал Ван Чанчи. «Но будь то красавцы или уроды, — думал Линь Цзябай, — мысли и методы шантажа у всех одинаковые». «Какой обманчивой может быть внешность, — думал Ван Чанчи. — Но, как говорится, если правитель жесток, то сдохнут рыбы там, где он помоет руки, засохнет трава, где пройдут его ноги». «Чуть что, так начинаете то прыгать с многоэтажек, то бросаться под машины, — думал Линь Цзябай, — от вас в обществе одни только проблемы». «Именно такие, как ты, и подрывают доверие», — думал Ван Чанчи. «Именно вы портите качество китайской нации», — думал Линь Цзябай. «Именно вы выжимаете из нас силы и отбираете жирные куски», — думал Ван Чанчи. «Плюете где ни попадя, мочитесь и гадите, где вздумается», — думал Линь Цзябай. «Предлагаете и берете взятки, содержите по несколько любовниц, вступаете в сговор с чиновниками», — думал Ван Чанчи. «Да ты — оборванец», — думал Линь Цзябай. — «Да ты — гадина», — думал Ван Чанчи. «А какая вонь от твоих ботинок», — думал Линь Цзябай. «Чем ты так наодеколонился? Меня сейчас стошнит…» — подумал Ван Чанчи.

Ван Чанчи первым нарушил молчание и заговорил на диалекте. Он надеялся, что этим сможет расположить к себе Линь Цзябая, но, к его разочарованию, тот и ухом не повел. Ван Чанчи озвучил свое требование и положил на стол письменную жалобу и справку об инвалидности. Линь Цзябай, отвернувшись, смотрел в окно и не произносил ни слова. Ван Чанчи уставился на него в упор, было слышно, как он сжал кулаки, несколько раз у него возникало желание встать и врезать ему как следует, но каждый раз он себя останавливал. Линь Цзябай махнул рукой, вызывая из коридора полицейского. В комнату вошел полицейский У.

— Послушайте, сэр, — обратился к нему Линь Цзябай, — пожалуйста, объясните ему, что я вовсе не отказываюсь от выплаты компенсации, но я не собираюсь делать это бездумно. Если меня обяжут что-то выплатить, пусть это будет разумно и законно. Нужно пройти определенные процедуры, обратиться в соответствующие инстанции, вместо того чтобы действовать такими варварскими способами. У нас правовое государство, все должны соблюдать законы и дисциплину, а если каждый будет решать свои споры шантажом, то вся наша правовая система развалится.

— А если у меня нет денег на судебную тяжбу, как я смогу пройти определенные процедуры? — спросил Ван Чанчи.

— Я тебе одолжу, — сказал Линь Цзябай.

— Одолжишь мне пятьдесят тысяч? — Ван Чанчи поднял вверх свою пятерню.

— Ты мне не доверяешь?

— Не доверяю, потому как понимаю, что через суд мне тебя не одолеть.

— Откуда ты знаешь, если туда еще не обращался?

Ван Чанчи впал в ступор. Было совершенно ясно, что силой ему этих денег не выбить, к тому же в присутствии полицейского У. Судебные тяжбы складываются не в пользу бедняков. Ван Чанчи беспомощно смотрел на полицейского У, словно хотел получить от него ответ. Тот смутился, потому что не мог ни к чему принудить Линь Цзябая, равно как не мог ничем помочь Ван Чанчи. Ему оставалось лишь отвернуться, словно ответ висел на дереве за окном.

— На самом деле, есть и безденежный вариант, просто надо обратиться в управление по труду. Пусть арбитражная комиссия определит размер компенсации, и я все заплачу.

Ван Чанчи понимал, что каждое слово Линь Цзябая фальшивое, но он не находил доводов, чтобы ему возразить, а потому бесстрастно наблюдал, как тот взял и вышел из кабинета. Полицейский У похлопал Ван Чанчи по плечу и с чувством сказал:

— Ты должен верить в закон, верить, что в этом мире больше хороших людей.

Ван Чанчи вдруг покрылся мурашками, то ли оттого, что ему было неприятно его похлопывание, то ли от этих приторных слов.

По своему устройству этот город был таким же запутанным, как печатная плата радиоприемника. Его магистрали напоминали проводки, а здания — конденсаторы и резисторы. При этом Ван Чанчи не знал ни того, как эти провода соединяются, ни того, что из себя представляют эти конденсаторы и резисторы. Однако ради выплаты компенсации он все-таки нашел управление по труду. Его приняла начальница отделения, которую звали Мэн Сюань. Мэн Сюань выглядела лет на сорок, у нее были приятные черты лица, стройная фигура и ласковый, теплый голос. Внимательно изучив бумаги Ван Чанчи, она согласилась ему помочь. Однако за полмесяца она сделала несколько десятков звонков, но ни разу не дозвонилась до Линь Цзябая, в итоге ее запал постепенно угас. Ван Чанчи каждый день, согревая себя надеждой, спешил в управление по труду, чтобы заодно подстегнуть Мэн Сюань. Если в ее кабинете был кто-то из посетителей, он ждал в коридоре, пока она освободится, после чего смущенно проходил к ней. Мэн Сюань, едва завидев его, горько улыбалась, затем нажимала на стационарном телефоне громкую связь и трижды набирала все номера Линь Цзябая: номер его офиса, номер строительной компании и номер его мобильника. Однако по трем указанным номерам звучала одна и та же фраза: «Данного номера не существует…» И каждый раз, когда начинала звучать эта фраза, Мэн Сюань, извиняясь, качала головой, словно за отключение сигнала отвечал не Линь Цзябай, а лично она.

Прекрасно понимая, что ничего не добьется, Ван Чанчи тем не менее приходил снова. И все потому, что просто не знал, куда еще податься. Ему было стыдно и дальше жить в съемной квартире. Искать новую работу он тоже не хотел, к тому же, если бы он даже нашел работу, быстро получить там зарплату все равно не удалось бы. Боясь текучки рабочих, хозяева зачастую выплачивали зарплату лишь раз в три месяца или раз в полгода. Если к предполагаемому сроку родов Сяовэнь в руках у него так и не окажется денег, это будет катастрофой. Поэтому у Ван Чанчи не осталось другого выбора. Только простаивая здесь, он не чувствовал себя дезертиром и ему было не стыдно перед Сяовэнь. Иногда он приносил Мэн Сюань небольшие гостинцы типа печеного батата или небольшого пакетика с мандаринами или конфетами. Батат запекала Сяовэнь, а мандарины и конфеты ему приходилось покупать. Когда он клал эти гостинцы на стол Мэн Сюань, та расплывалась в улыбке и начинала его беспрестанно благодарить. Как-то раз Мэн Сюань уехала в командировку, а Ван Чанчи продолжал приходить к ней как обычно. Он ходил сюда как на работу, и от служащих отличался разве что отсутствием пластиковой карты для прохода через турникет. Он стоял в коридоре у стены и, не мигая, смотрел на дверь кабинета Мэн Сюань, точно собака в ожидании хозяина. Мэн Сюань отсутствовала целых десять дней. Вернувшись, она увидела, что Ван Чанчи все так же ждет ее у стены, словно никуда и не уходил, словно он уже сросся с этой стеной.

Мэн Сюань снова прониклась сочувствием к Ван Чанчи и, взяв его с собой, отправилась в компанию Линь Цзябая. Служащие, предупрежденные охранником, узнав о визите Мэн Сюань и Ван Чанчи, словно спасаясь от какой-нибудь заразы, попрятались кто куда. Кто-то укрылся в туалете, кто-то — в кабинете для совещаний, кто-то — в аварийном проходе. Двери в кабинеты одна за другой закрылись, и лишь одну из них Мэн Сюань успела на полпути остановить, быстро просунув в щель свою ногу. Она передала внутрь рекомендательное письмо, после чего створка двери, словно устыдившись, медленно распахнулась шире, открыв ненавистное Ван Чанчи лицо. Это лицо принадлежало «торговой марке» под именем Хэ Гуй. Это был тот самый подрядчик, который в свое время не выплатил ему зарплату на стройплощадке в уездном городке, к настоящему времени он уже вырос до замдиректора.

Замдиректора Хэ вытащил ключ и услужливо открыл дверь в кабинет Линь Цзябая. Внутри все было покрыто слоем пыли, каждый их шаг оставлял на полу отпечаток следа. Мэн Сюань подумала: «Если это не было задумано специально, то почему сюда не присылали уборщицу?» Ван Чанчи провел по столу рукой, оставив чистую полосу.

— Линь Цзябай уже месяц не появляется на работе и даже на звонки не отвечает, — сказал Хэ Гуй.

— А где он живет? — спросила Мэн Сюань.

— Он всегда уезжал домой на своей машине и свой адрес никому никогда не сообщал.

Тогда Мэн Сюань попросила Хэ Гуя от имени компании обсудить с Ван Чанчи компенсацию за производственную травму.

— Я же не юридическое лицо, я — обычный служащий, я не могу делать что-то от лица компании, — ответил Хэ Гуй.

Мэн Сюань далеко не в первый раз встречала такой отпор. Она нахмурила брови и попросила Хэ Гуя немедленно связаться с Линь Цзябаем.

— Я попробую, — сказал Хэ Гуй, любезно поклонился и вышел вон, после чего так и не вернулся.

Мэн Сюань и Ван Чанчи уселись в кабинете Линь Цзябая и стали ждать, словно Линь Цзябай и правда мог вернуться. Вокруг было настолько тихо, что они могли услышать дыхание друг друга. Мэн Сюань дышала еле слышно. Ван Чанчи дышал громко и тревожно. Из коридора не доносилось ни звука, казалось, что весь персонал вмиг куда-то испарился. В луче солнца, что проникал через окно, кружились пылинки. Они вели себя как настоящие хозяева этой комнаты: в то время как все остальное пребывало в состоянии покоя, лишь они были необычайно оживлены. За окном виднелись кроны росших внизу деревьев. С улицы то и дело доносился прерывающийся гул транспорта. Мэн Сюань какое-то время смотрела в окно, после чего, закрыв глаза, откинулась на диван, словно набираясь сил перед затяжной войной. Пока Мэн Сюань сидела, закрыв глаза, Ван Чанчи свои глаза, наоборот, широко раскрыл и внимательно осматривал кабинет. Диван был явно кожаным. Рабочий стол поражал своими размерами, он был таким же широким, как односпальная кровать, а по длине — даже больше кровати. Из подставки для карандашей выглядывали три карандаша, красного, синего и черного цветов, все отточенные. Рядом стоял телефон серебряного цвета, а возле телефона — перекидной календарь на подставке из натурального дерева. Тут же стояла настольная лампа с зеленым плафоном. У лампы высилась стопка газет и писем, внизу уже пожелтевших, а наверху все еще белых, напоминая годичное кольцо на разрезе дерева. В глубине кабинета в один ряд выстроились темно-коричневые стеллажи, уставленные книгами по менеджменту и шедеврами мировой литературы. Отрывки из последних входили в учебники языка и литературы в средней школе старшей ступени, Ван Чанчи их когда-то читал, поэтому, увидев знакомые названия, тотчас отвлекся и унесся мыслями в школьные годы. Он вспомнил родителей, которые так жаждали его выучить. В промежутках между книгами стояли небольшие фигурки, камни и фотографии. На всех фотографиях был запечатлен Линь Цзябай, который, улыбаясь, позировал на самом разном фоне. Ван Чанчи со злобой смотрел на эти фотографии, жалея, что не может испепелить их взглядом.

— Товарищ Чанчи.

Ван Чанчи вздрогнул и повернулся к Мэн Сюань. Он впервые услышал такое обращение к себе, это его весьма тронуло.

— Наше управление не такое всемогущее, единственное, что я могу сделать, так это составить компанию и подождать здесь еще какое-то время, — сказала Мэн Сюань.

— Неужели он не боится даже вас? — спросил Ван Чанчи.

— Если только он не объявится сам, у меня нет никаких способов воздействовать на него. Да и то, я могу лишь призвать его к справедливости, более сильных методов я применить не в праве. Полномочия нашего управления слишком ограничены, может, с этой проблемой помогут разобраться в суде?

Услышав эти слова, Ван Чанчи почувствовал, что потерял последнюю надежду. Внутри у него вдруг все закипело. Он сказал:

— Начальник Мэн Сюань, не тратьте свое время, воз вращайтесь к себе.

Но Мэн Сэань, посмотрев на часы, ответила:

— Надо подождать до конца рабочего дня. Я по-другому не могу.

Когда подошло время, Мэн Сюань наконец встала. Ван Чанчи не шелохнулся.

— Неужели ты не собираешься уходить? — спросила его Мэн Сюань.

— Я пущу здесь корни и буду ждать, пока Линь Цзябай сюда не придет.

— Это выйдет тебе боком.

— Я обещал Сяовэнь, что наш ребенок родится в роддоме, у меня уже не осталось времени тянуть с этим дальше.

— Ну, допустим, Линь Цзябай придет, и что ты будешь делать?

— Если он не выплатит компенсацию, я его удушу.

— Но это преступление! — Мэн Сюань снова уселась на диван, выказывая досаду.

— Почему ему можно нарушать закон, а мне — нет?

Мэн Сюань словно получила удар в грудь, она глубоко вздохнула, после чего сдержанно сказала:

— Ты можешь начать судебную тяжбу, но только ни в коем случае не прибегай к насилию.

— Вас это уже не касается, — ответил Ван Чанчи.

— Это я привела тебя сюда, так что если вы тут сцепитесь друг с другом, мне потом не отвертеться.

— Но я в безвыходном положении.

Ван Чанчи все видел исключительно в черном цвете. Мэн Сюань вытащила ручку и записную книжку. Она старательно вывела чье-то имя, адрес и телефон, после чего вырвала листок и передала ему в руки.

— Это Чжан Чуньянь из суда по гражданским делам, отдай свою жалобу прямо ей, она умная и хорошо разбирается в законах.

Ван Чанчи дрожащими руками взял листок. Не то чтобы Мэн Сюань как-то убедила Ван Чанчи, но луч надежды в отношении тяжбы у него появился. Спустя десять минут они вышли из офиса Линь Цзябая. Перед уходом Мэн Сюань закрыла дверь в его кабинет, еще и прижала посильнее, чтобы та не открылась. Они спустились по лестнице, прошли через двор и вышли за ворота. Вот-вот они должны были попрощаться друг с другом и, возможно, уже навсегда. Неожиданно Ван Чанчи вспомнил, что в его заплечной сумке лежит пакет с цзунцзы[22], приготовленными лично Сяовэнь. Будучи уже на последних месяцах беременности, она сходила на рынок, где купила рис, мясо и каштаны, тщательно отобрав каждый продукт. Рис ей пришлось даже поменять, потому как ей показалось, что в нем много песка. Приступив к готовке, рис для каждого цзунцзы она аккуратно отмеряла стаканчиком, чтобы все они получились одинаковыми по размеру. Она не пожалела начинки из мяса и каштанов и как следует сдобрила ее приправами. Готовя цзунцы, она засекла время и, как только сработал таймер, тотчас выключила огонь, сделав это ни секундой раньше, ни секундой позже. В итоге весь процесс приготовления цзунцзы она превратила в высокотехнологичное мастерство. Такую старательность и щепетильность она проявляла в надежде, что Мэн Сюань все-таки поможет Ван Чанчи получить компенсацию. И Мэн Сюань сделала все, что могла. Ван Чанчи вытащил приготовленные для нее цзунцзы и передал ей. Широко улыбнувшись, та приняла гостинец, по обыкновению рассыпавшись в благодарностях.

Ван Чанчи пошел направо, Мэн Сюань — налево. Сделав несколько шагов, Ван Чанчи остановился, ему вдруг стало жаль расставаться. В конце концов эта женщина была первым порядочным человеком, который встретился ему в этом городе. Ему захотелось посмотреть на нее снова, поэтому он повернулся, чтобы проводить ее взглядом. Мэн Сюань, вся подтянутая, держа в руке портфель, шла, устремившись вперед, к ней очень подходило выражение «стройная и изящная». Ее добросердечие и красота наполняли ее силуэт чем-то настолько возвышенным, что он казался даже выше, чем фигура рикши из рассказа Лу Синя «Маленькое происшествие», и еще более трогательным, чем силуэт отца из одноименного эссе Чжу Цзыцина[23]. Боясь быть обнаруженным, Ван Чанчи спрятался за дерево. Тут Мэн Сюань обернулась, убедилась, что Ван Чанчи уже ушел, вытащила из своего портфеля цзунцзы и выбросила их в ближайшую урну. Ван Чанчи словно всадили в грудь нож. Вылетев из-за дерева, он опрометью бросился к урне. Мэн Сюань обернулась на шум и обомлела. Ван Чанчи, держа пакетик с цзунцзы, смотрел на Мэн Сюань.

— Прости, мне вообще не стоило принимать твои гостинцы, но я боялась, что ты подумаешь, будто бы я отказываюсь тебе помогать.

Ван Чанчи, усмехнувшись про себя, освободил один из цзунцзы от листьев и отхватил от него большой кусок. Пережевывая его во рту, он вдруг почувствовал солоноватый привкус, продолжая жевать, он понял, что это были его слезы.

Чжан Чуньянь вызвала Линь Цзябая в суд через судебную повестку. Поскольку речь шла о небольшой сумме в пятьдесят тысяч юаней, Чжан Чуньянь решила вместо судебного слушания урегулировать вопрос с Линь Цзябаем путем обычных переговоров. Но Линь Цзябай заметил:

— Если сейчас без суда удовлетворить одного, то за ним образуется целая толпа. Если не ужесточить порядок компенсационных выплат, это скажется не только на работе предприятий, тогда и в судах начнется давка. Таких, как Ван Чанчи, не один и не два, этих мигрантов с оторванными пальцами, с переломами, с гастритами и астмой, с кашлем и с кровью в моче, с пятнами в легких и низким иммунитетом не сосчитать. И что, вы сможете каждого удовлетворить? Если мы хотим быстрого увеличения ВВП, то нам необходимы люди, которые будут приносить прибыль.

— Выбирая между камнем и яйцом, которое на него упадет, я останусь на стороне яйца, — ответила Чжан Чуньянь. — К тому же я приглашу СМИ. Если будет суд, ты точно проиграешь.

В ответ Линь Цзябай развел руки в приветственном жесте.

Поскольку адвоката Ван Чанчи нанять не мог, он явился один и занял место истца, держа в руках бумаги, подготовленные Лю Цзяньпином. В зале суда собрались журналисты, всех их пригласила Чжан Чуньянь. Она хотела предать это дело громкой огласке, чтобы припугнуть таких «недобросовестных заемщиков», как Линь Цзябай. На слушание также явились Сяовэнь, Лю Цзяньпин, подрядчик Ань, Жунжун и целая толпа рабочих. Большинство мигрантов заняли места в зале, однако были и те, кто явился сюда прямо со стройплощадки, а потому присесть они не решались. Они встали позади стульев в самом последнем ряду, стараясь не прижиматься к стенам. Поскольку их одежда местами была заляпана строительной грязью, они боялись что-нибудь испачкать. Судейская коллегия в полном составе заняла свои места, пустовала лишь скамья подсудимого. Ван Чанчи очень волновался, он решил, что Линь Цзябай снова не сдержит своего слова. Настенные часы издавали оглушительное «тик-так, тик-так»… До открытия заседания оставалась всего одна минута. Среди присутствующих пронесся неспокойный гомон, кто-то вертел головой, кто-то смотрел на часы, кто-то ерзал на месте, кто-то потирал уши, даже судейские не могли спокойно усидеть на месте. Наконец часы издали удар, возвещая о начале заседания. Ван Чанчи совсем упал духом. Вдруг у самого входа резко притормозила какая-то машина. Все головы в зале повернулись на шум. Дверь машины открылась, и из нее, в костюме с иголочки и кожаных ботинках, вышел Линь Цзябай. Он одернул костюм, расправил плечи и, словно в замедленной съемке, широким шагом проследовал в здание суда. Он все-таки пришел. На местах громко зашушукались и зашикали друг на друга.

Главным судьей по данному делу выступала Чжан Чуньянь. Дознание, предоставление доказательств проходило так же гладко, как это представлял себе Ван Чанчи, и вообще слушание дела продвигалось в благоприятном для него ключе. Единственное, что ему претило, так это то, что Линь Цзябай, все это время задрав голову, смотрел в потолок. Он мнил из себя бесстрашного героя и, не удостаивая никого своим вниманием, смотрел в одну точку. Создавалось ощущение, что все присутствующие были отделены от него огромной пропастью, причем вряд ли преодолимой, при этом он занимал куда более высокое положение. «Гордецы в конце концов всегда получают по заслугам», — подумал Ван Чанчи. «Наконец-то я поняла различие между бедными и богатыми. Бедные, проигрывая, головы опускают, а богатые — задирают вверх», — подумала Сяовэнь. «У богатых свои причуды…» — подумала Чжан Чуньянь. Во время заседания, за исключением подрядчика Ань и Жунжун, сидевших с кислыми физиономиями, все остальные были охвачены радостным возбуждением. Однако, когда подошла очередь высказаться Линь Цзябаю, атмосфера тотчас изменилась. Он заявил следующее:

— Хотя Ван Чанчи и выписали справку об утрате мужской потенции, она не может установить, когда именно он эту потенцию утратил. А вдруг это произошло еще до того, как он пришел ко мне на стройплощадку?

Возмущенная публика загалдела. Ван Чанчи поднял руку для опровержения и сказал:

— Если бы я утратил потенцию раньше, то как бы тогда забеременела моя жена?

Едва он произнес эту фразу, как со своего места, распрямляясь во весь рост, поднялась Сяовэнь. Она поглаживала округлившийся животик, словно медаль, уверенно ожидая вердикта судьи. Ее лицо светилось переполнявшей ее гордостью и даже некоторым хвастовством.

Линь Цзябай на это сказал:

— Неужели беременность жены доказывает дееспособность мужа? Многие жены вынашивают детей от других мужчин.

В зале послышался смех.

— Я бы твоего отца отымела, — огрызнулась Сяовэнь.

В зале засмеялись еще громче. Чжан Чуньянь ударила молоточком по столу, призывая всех к полной тишине. Зал успокоился. Тогда Ван Чанчи спросил Линь Цзябая:

— Может быть, твоя жена вынашивала чужого ребенка?

— Моя жена не имеет к этому делу никакого отношения, — ответил Линь Цзябай.

— Тогда я отвечаю за то, что это сто процентов мой ребенок.

— Докажи.

— Если ты ставишь под сомнение даже это, я тоже начну сомневаться, что земля круглая и что тебя родила твоя мать.

— Но ведь можно сделать генетический тест на установление отцовства.

— У меня нет лишних денег.

— Я оплачу. И если докажут, что ребенок твой, я выплачу тебе компенсацию всю, до единой копейки.

— В этом есть необходимость? — спросил Ван Чанчи, поворачивая голову к Чжан Чуньянь.

В свою очередь Чжан Чуньянь повернула голову к Линь Цзябаю:

— В этом есть необходимость?

Линь Цзябай, глядя в потолок, сказал:

— Разумеется. А вдруг он таким родился и теперь меня шантажирует? Сейчас все, кому не лень, пытаются получить компенсации, так что я должен себя защищать.

Ван Чанчи, оттолкнувшись руками, резко поднялся с места, собираясь накинуться на обидчика, но тут же вспомнил, что находится в суде и что такое поведение может ему только навредить. Хотя все, что сказал Линь Цзябай, было не более чем словесным поносом, которым он обрызгал Ван Чанчи, последнему в настоящий момент требовалось отнюдь не уважение, а компенсационная выплата, которая должна была оплатить роды Сяовэнь. Опыт подсказывал ему, что минутная бравада может испортить все дело. Кажется, кто-то когда-то говорил: «Если кто-то ударит тебя по правой щеке, подставь ему левую; если кто-то захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; если кто-то заставит тебя пройти милю, пройди с ним две…» Ван Чанчи, стиснув зубы, подавил свою ярость и сказал:

— Раз тебе так хочется потратить время на экспертизу, пожалуйста, но сколько веревочке не виться, а конец будет.

— Мне нужны доказательства, — ответил Линь Цзябай.

— А это разве не доказательство? Договорились, но расходы оплачиваешь ты.

— Окей, — согласился Линь Цзябай. — Как только суд выполнит экспертизу, я сразу оплачу тебе все издержки.

— К тому времени, я боюсь, ты снова испаришься.

— Попроси суд установить за мной надзор. Если я куда-то скроюсь, можете считать меня проигравшим.

Сказав это, Линь Цзябай передал Чжан Чуньянь номер своего телефона. Чжан Чуньянь на какое-то время оторопела, наконец она объявила перерыв. Казалось, в голове у нее воцарилась полная пустота.

Когда запустили судебную экспертизу, все участники процесса, как и на выборах, на вид выглядели невозмутимыми, но внутри каждого переполняло волнение. В тот день, когда Ван Чанчи и Хэ Сяовэнь отправились в больницу на тестирование, Чжан Чуньянь, судебный врач и Линь Цзябай не отходили от них ни на шаг. Даже когда у Сяовэнь брали околоплодные воды, дверь в кабинет оставили открытой, чтобы Линь Цзябай мог контролировать процесс. После взятия биологических образцов судебный врач в присутствии истца и ответчика их опечатал и для верности поставил судебную печать. Точно так же на выборах перед избирателями поднимают ящики для голосования, показывая, что они пусты. После этого, для пущей убедительности, на контейнер навесили дополнительный замок. Результат был вполне предсказуем, но таков был порядок.

Через десять дней Чжан Чуньянь вызвала Ван Чанчи в суд. Прежде чем войти внутрь, Ван Чанчи выждал две минуты, чтобы успокоить свою взбудораженную психику. Он так долго ждал этой минуты, фактически прошло десять дней, но ему казалось, что прошло десять лет. «Чем ближе к победе, тем хладнокровнее следует оставаться, — думал он. — Чем больше шансов за нее ухватиться, тем сдержаннее надо быть». Напустив на себя самый спокойный, отстраненный, равнодушный вид, он предстал перед Чжан Чуньянь. «Что вообще происходит?» — спросила Чжан Чуньянь, бросая на стол результаты тестирования. Ван Чанчи пробежался взглядом по заключению и тут же почувствовал, как кожа на его голове одеревенела, подобным онемением отозвалось и все его тело, Ван Чанчи словно парализовало. Тест на отцовство показал, что ребенок не его! Увидав такое заключение, спустя несколько секунд Ван Чанчи вдруг вспомнил, как в тот далекий вечер, когда они занимались с Хэ Сяовэнь любовью, он учуял, что от нее пахнет чьей-то спермой. А спустя еще несколько секунд Ван Чанчи вдруг опомнился и заподозрил во всем этом возможный заговор.

— Это ошибка, — сказал он. — Наверняка вы все это подстроили.

— Весь процесс проходил под моим личным контролем, какая тут может быть ошибка? — спросила Чжан Чуньянь.

— Если дело не в вас, значит, в лаборатории.

— Ань Япин пользуется большим авторитетом, ставя свою подпись, он несет юридическую ответственность.

— Ради денег многие плюют на законы.

— По-твоему, всех можно подкупить?

— Если его не подкупили, то откуда могло взяться такое абсурдное заключение?

— Без доказательств все твои слова — это вздор.

— Я требую повторного теста.

— Это твое дело, но судебная экспертиза уже завершилась.

С этими словами Чжан Чуньянь поднялась с места, и заперла заключение в шкафу с документами. Обернувшись, она сказала:

— Совершенно очевидно, что полученные результаты не в твою пользу, а в пользу Линь Цзябая. Хотя утрата способности к размножению — это не то же самое, что потеря половой потенции, однако на начальной стадии социализма, когда связь между ними еще не полностью утрачена, оспаривать связь между двумя этими вещами — это все равно что на черную кошку говорить, что она белая. Вот если бы ты мог доказать свою недавнюю дееспособность, к примеру, тем, что кого-то изнасиловал, или кого-то обрюхатил, или снимался в порновидео, я бы еще могла тебе помочь. Иначе я никак не смогу заставить Линь Цзябая выплатить тебе компенсацию.

— Каков делец, — процедил сквозь зубы Ван Чанчи. — Я, конечно, слышал, что народ подделывает возраст, национальность, личное дело, пол, но я даже не думал, что можно подделать тест ДНК.

— Наука порой беспощадна, — заключила Чжан Чуньянь.

— Это не наука, а вопрос нравственности.

— Ты хочешь сказать, что…

— Это заключение фальшивое.

— Не может быть.

Чжан Чуньянь снова открыла шкаф, вытащила бланк с результатами и изучила его повторно.

— Почему ты во всем сомневаешься? — спросила она.

— Я отвечаю за свою сперму.

— И ты настолько же уверен в своей жене?

— Она забеременела, когда мы еще жили в деревне, а там мы практически не расставались.

— Раз так, — Чжан Чуньянь стукнула рукой по столу, — я тебя поддержу и возбужу новое дело, но сначала мне нужно получить доказательства.

— Если я заново пройду этот тест, он будет служить доказательством?

— Ты самый умный рабочий из тех, что мне попадались, без исключений, — ответила Чжан Чуньянь и выставила большой палец в знак одобрения. — Однако для проведения теста тебе следует выбрать более влиятельное учреждение, чем наше.

«То есть придется отправиться в большой город», — подумал Ван Чанчи.

Прежде всего Ван Чанчи следовало занять денег, после чего каким-то образом уговорить Сяовэнь. Он поговорил с Лю Цзяньпином, тот вытащил две сберкнижки, в каждой из которых значилась сумма, не превышавшая трехсот юаней. Он объяснил, что за вычетом расходов на аренду и коммунальные услуги, а также расходов на жизнь, у него почти ничего не оставалось, все, что он зарабатывал, помогая выбивать долги, он отсылал домой.

Ван Чанчи ничего не осталось, как обратиться к Синцзэ. Синцзэ его приходу очень обрадовался, он стал хлопать его по спине, пригласил выпить чаю и даже хотел оставить на обед. Однако, едва речь зашла о деньгах, Синцзэ тотчас нахмурился. Он сказал:

— За последние два-три года нам с женой, конечно, удалось накопить кое-какие сбережения, но наш сын вот-вот пойдет в детский сад. А поскольку городской прописки у нас нет, для устройства в детсад понадобится завести связи. Мы тут никому ничего диктовать не можем. Если обращаться за помощью, одними благодарностями не обойдешься, тут нужны деньги, и немалые.

— А сколько в таких случаях надо давать? — спросил Ван Чанчи.

— Чтобы устроить ребенка в хороший детсад, нужно заплатить не меньше пятидесяти-ста тысяч. Даже если сад плохой, все равно потребуется десять-двадцать тысяч, — ответил Синцзэ.

Ван Чанчи никак не ожидал, что устройство в сад стоит таких огромных денег, это показалось ему немыслимым. Тем не менее он снова жалостливо стал просить денег. Не придумав ничего лучшего, как забыть про всякий стыд, он промямлил:

— Как только я выиграю судебное дело, я сразу верну тебе деньги.

Синцзэ на это ответил:

— В судах один покрывает другого, эта система сродни русской матрешке, с которой играет мой сын. Если даже ты прав, дело тебе не выиграть. Отправляя нас в город со слезами на глазах, наши родители уж точно не хотели, чтобы мы здесь кому-то что-то доказывали. Для того что бы что-то доказать, нужны связи, так что нам их никогда не одолеть. Наш конек — это физическая сила, другими словами, мы горбатимся, а они на этом зарабатывают деньги. Будь реалистичнее, найди новую работу каменщика и выбрось уже из головы эту тяжбу, которая отнимает у тебя и деньги, и время, тем более, что она не обязательно приведет тебя к победе.

Тогда Ван Чанчи пришлось переступить через себя и пойти к Чжан Хуэй. Чжан Хуэй, загибая пальцы, начала подсчитывать расходы:

— Возьмем самый ближайший от нас крупный город, Гуанчжоу. На двоих дорога на поезде туда и обратно обойдется в четыреста юаней. Взятие проб для теста обойдется на двоих самое меньшее в две с лишним тысячи юаней. Также придется заплатить не меньше тысячи за само заключение. Плюс расходы на проживание и на питание. На одну эту поездку вы истратите не меньше четырех с лишним тысяч, при этом я еще не учитывала непредвиденных расходов. Там огромные клиники, и пациентов в них как муравьев. Неужели ты думаешь, что вы сможете пройти тест в любое время, когда захотите? Вам придется отстоять очередь, а значит, придется ждать, и кто знает, как долго? И расходы будут расти пропорционально вашему ожиданию, это потраченные впустую деньги. На эту экспертизу тебе нужно потратить почти пять тысяч. Ты потратишь такие сумасшедшие деньги еще до начала тяжбы. Неужели ты думаешь, что эти расходы окупятся? На эту тяжбу ты уже потратил больше месяца, а если бы все это время ты работал, то получил бы четыреста-пятьсот юаней дохода. Так что если прибавить этот твой убыток, то выйдет уже пять тысяч пятьсот юаней. А как насчет судебных издержек, оплаты адвокату? Ты это не считаешь? Если подбить все расходы, ты увидишь, что никакой прибыли эта тяжба тебе не принесет. При этом никто тебе не даст ответа, когда она закончится. Я уж не говорю про год или два, тут месяца или двух будет достаточно, чтобы тебя доконать. В наши дни, чтобы судиться, нужны или деньги, или связи, у тебя нет ни того, ни другого. К тому же Сяовэнь уже на восьмом месяце, вынесет ли она все эти мучения? Если же с ней что-нибудь случится в поезде, то тут овчинка и вовсе выделки не стоит.

Отказываясь одолжить деньги, люди на редкость красноречивы. Еще целых два дня после этого Ван Чанчи ходил под впечатлением от речей Синцзэ и Чжан Хуэй. Они говорили с ним настолько искренне, настолько доверительно и с таким теплом, словно хотели его расплавить. Ван Чанчи просто не мог не прислушаться к их словам, а потому он встал на мосту через реку Сицзян и стал размышлять о жизни. «Если я не начну новой тяжбы, — думал он, — это будет означать, что я согласился с данным заключением. Но ведь это не заключение, а чушь собачья! Неужели я и правда не являюсь отцом Ван Дачжи? Но тогда кто, если не я?» Несколько секунд он сердился на себя, пытаясь бросить тень на себя и одновременно на Сяовэнь, у него даже мелькнула мысль опустить руки и поверить этой клевете, но он не решался, ведь даже в показаниях, выбитых силой, должна быть хоть малая, но нестыковка.

Солнце уже клонилось к западу, вечерние лучи позолотили речную гладь, возможно, поэтому она казалась кристально чистой. Вдалеке темнели зеленые горы, вдоль берега в живописном беспорядке были разбросаны высокие здания и приземистые ограды. На мосту стоял гул от машин, в который иногда вклинивались звонки велосипедов. Каждый раз, когда проезжал автобус, мост слегка вибрировал. Мимо Ван Чанчи то и дело проносились прохожие, он затылком чуял прохладный ветерок от их движения. Не отводя глаз от воды, Ван Чанчи вдруг почувствовал, как в нем зреет желание броситься вниз. Он подумал, что стоит ему стиснуть зубы, закрыть глаза, перебросить ноги через парапет и разжать руки, как уже через несколько секунд речная гладь взорвется водяными брызгами, и все его проблемы вмиг разрешатся. Вдруг ему вспомнился его отец Ван Хуай, который по неосторожности соскользнул с третьего этажа отдела народного образования, и он тут же осознал, насколько достойно оставаться живым и насколько позорно покончить с собой.

Когда Ван Чанчи вернулся на съемную квартиру, Сяовэнь уже приготовила ужин. Шутя и разговаривая, он сел за стол. Однако Сяовэнь понимала, что это лишь напускное веселье, последние несколько дней его улыбки утратили былой свет, способный растворять туман. Когда в сваренном рисе попадается песок, натянутая улыбка может означать лишь то, что человек чего-то недоговаривает.

— Из суда по-прежнему никаких новостей? — поинтересовалась Сяовэнь.

Ван Чанчи утвердительно кивнул.

— Все-таки я была права, чем выпрашивать у других, лучше полагаться на себя. Если бы притворился, что собираешься покончить с собой, возможно, мы бы уже получили компенсацию.

Ван Чанчи сидел, прикусив язык.

— Если и дальше тянуть, у нас не хватит денег не то что на роды, но и на еду, — продолжала Сяовэнь. — Неужели ты не заметил, что мяса в наших тарелках все меньше?

— Сколько у нас еще денег? — спросил Ван Чанчи.

— Если считать вместе с мелочью — девятьсот двадцать семь юаней шестьдесят восемь фэней. Я пересчитываю деньги каждый день, и каждый день эта сумма уменьшается, деньги утекают быстрее, чем вода.

Ван Чанчи похлопал себя по лбу, поднялся, убрал со стола тарелки, вымыл посуду, почистил сковороду, протер пол. Пока он занимался домашними делами, Сяовэнь приняла душ. Потом Ван Чанчи усадил Сяовэнь на край кровати, сам пристроился на скамеечку рядом и, прислонившись к ее животу, сказал, что исполнит для Ван Дачжи несколько хитов. Он уже довольно долго не занимался перинатальным воспитанием малыша, поэтому несколько утратил сноровку. Снова и снова он открывал рот, чтобы спеть какую-нибудь песню, но ему это никак не удавалось. Тогда он сказал:

— Дачжи, ты слышишь своего папу?

— Он толкает меня ножкой, — захихикала Сяовэнь.

— Дачжи, если ты меня слышишь, толкни еще.

— Он толкнул, — поглаживая живот, ответила Сяовэнь.

— Дачжи, если ты хочешь называть меня папой, толкни два раза.

— Ой-ой! Он и правда толкнул два раза, — сказала Сяовэнь.

— Если ты мой родной сын, толкни три раза.

— Что это значит? — Сяовэнь хлопнула Ван Чанчи по голове.

— Он толкнул?

— Нет.

— Значит, это не мой сын, — заключил Ван Чанчи.

— А каким же диким ветром его ко мне занесло? — Сяовэнь снова хлопнула Ван Чанчи по голове.

— Дачжи, если ты мой родной сын, толкни три раза, — повторил Ван Чанчи.

— Ой-ой-ой… — Сяовэнь двумя руками обхватила живот и сморщилась в гримасе.

— Что такое? — спросил Ван Чанчи.

— Толкается слишком сильно, ужас как больно.

— Сколько раз он толкнул?

— Три.

— Сын, мой родной сын! — Ван Чанчи уткнулся лицом в живот Сяовэнь и залился слезами.

— К чему все эти сопли? — спросила Сяовэнь.

И тогда Ван Чанчи рассказал ей про экспертизу. От возмущения Сяовэнь всю начало колотить, даже матрас на кровати вздымался вместе с ней.

— Надо провести тест заново и вернуть мне чистое имя! — выпалила она.

— На это требуется очень много денег.

— Да сколько бы ни требовалось! Иначе что обо мне будут говорить люди?

— Я им не верю. Я знаю, что это заговор.

— Раз так, то тем более нужно найти факты и заткнуть им рты.

С этими словами Сяовэнь оттолкнула от себя Ван Чанчи, встала, подошла к деревянному ящику у стены и, открыв его, сказала:

— Я здесь еще припрятала две тысячи, как думаешь, этого хватит?

Отобрав у нее деньги, Ван Чанчи положил их обратно на самое дно и сказал:

— Никаких трат, они только на это и рассчитывают.

Сяовэнь никак не могла унять свою злость, ее грудь ходила ходуном.

— Я экономила на еде, на одежде, чтобы оставить хоть какие-то деньги, при этом клялась, что ни копейки из них не потрачу, но ради такого я готова пожертвовать всей этой суммой, пусть все уйдет на этот тест, завтра же увези меня в клинику, иначе…

Едва Сяовэнь произнесла «иначе», как тут же замерла, даже рот ее остался открытым. Ван Чанчи, сжав ее в своих объятиях, несколько раз повторил: «Сяовэнь, Сяовэнь…»

— Плохо дело, — произнесла она, — похоже, начались роды.

Ван Чанчи провел рукой по ее ногам: все брюки были мокрые, у нее отошли воды. Он поднял Сяовэнь на руки и направился к двери.

— Не надо, у нас нет денег, мы не сможем оплатить роддом.

— Я что-нибудь придумаю, — ответил Ван Чанчи.

— Положи меня на кровать, я сама рожу Дачжи.

— Я обещал, что отвезу тебя в клинику, что Дачжи появится на свет в родильной палате, что ты получишь точно такой же уход, как и городские роженицы.

— Нас самих рожали не в роддоме, и мы как-то выжили.

— У тебя преждевременные роды, если что-то пойдет не так, кто-нибудь из вас умрет.

— Все равно я никуда не поеду, отпусти меня. Лучше умру как собака, чтобы никто меня больше не оскорблял.

Ван Чанчи не отозвался на мольбы Сяовэнь, а повез ее прямиком в отделение акушерства и гинекологии. Пока он ее нес, она колотила его кулаками по спине, и каждый ее удар был для него словно нож в сердце. Он так крепко прижимал ее к себе, что одежда промокла у обоих. Врач сразу сказал, что их денег хватит лишь на два дня. Ван Чанчи стал умолять, чтобы Сяовэнь оставили в больнице, пообещав назавтра достать деньги.

К полуночи Сяовэнь родила. Хотя Ван Дачжи представлял из себя совсем крошечный комочек, все у него было на месте. Медсестра вынесла его из операционной и, проходя мимо Ван Чанчи, сказала: «Скорее, посмотри на своего сына». Ван Чанчи ринулся к ней, малюсенькие глазки малыша вдруг уставились прямо на него и тут же закрылись, словно еще не привыкли к свету или еще не набрались сил. Но этого мгновения было достаточно, чтобы Ван Чанчи понял, что это его сын. Как и он, малыш тоже хотел поскорее убедиться, кто перед ним стоит. Ван Дачжи определили в инкубатор, это означало дополнительные траты. Но Ван Чанчи подумал: «Что могут значить деньги, когда речь идет о спасении жизни? Только любящие люди могут так легко тратить деньги, и чем сильнее они любят, тем легче они эти деньги тратят». Ван Чанчи вдруг улыбнулся.

На следующее утро, проведав лежащего в инкубаторе Ван Дачжи и покормив завтраком Сяовэнь, Ван Чанчи покинул больницу. Прежде чем уйти, он предупредил Сяовэнь, что идет добывать деньги, и сказал, что если задержится, то в обед медсестра поможет подогреть ей бульон, о чем он с ней договорился. Растроганная до слез Сяовэнь согласно кивнула. Выйдя из больницы, Ван Чанчи пошел куда глаза глядят, он не знал, кто бы согласился одолжить ему денег. Через какое-то время ноги сами привели его к Лю Цзяньпину. Увидев его, Лю Цзяньпин тотчас завел разговор о судебном деле.

— Если мы подадим в суд на Ань Япина, догадываешься, как он выкрутится?

Ван Чанчи помотал головой. Лю Цзяньпин продолжил:

— Он наверняка скажет, что это произошло по невнимательности, и всю ответственность переложит на помощника. А если он назовет при этом какого-нибудь внештатного сотрудника, ты и вовсе ничего не добьешься, не говоря уже об элементарном извинении. Поэтому подавать в суд на Ань Япина бессмысленно. Твоя цель — получить компенсацию, поэтому твоей мишенью должен стать Линь Цзябай. Это толстосумам можно заодно отстаивать в суде справедливость, а беднякам важно не распыляться.

Лю Цзяньпин настолько увлекся, что до лица Ван Чанчи долетали его слюни. Но чем дольше Ван Чанчи его слушал, тем сильнее чувствовал, что для него все эти события стали бесконечно далеки и вообще его не касались. Возникло ощущение, что это было личное дело говорившего. Лю Цзяньпин становился от него все дальше, все меньше, все размытее, точно его отгородили стеклом, постепенно и голос его становился все тише, пока и вовсе не перестал долетать. Ван Чанчи полностью погрузился в страну грез. Лю Цзяньпин подумал, что Ван Чанчи закрыл глаза, чтобы сосредоточить свое внимание, поэтому он не останавливался. Он заподозрил неладное, только когда обратился к Ван Чанчи с вопросом. Лю Цзяньпин трижды повторил свой вопрос, но Ван Чанчи по-прежнему не реагировал. Тогда он потряс его за плечо. Ван Чанчи вздрогнул, открыл глаза и выпалил: «Ты сказал, что мишенью должен стать Линь Цзябай…»

— Я тут уже через пять холмов перевалил, а ты все еще на равнине, — несколько разочарованно произнес Лю Цзяньпин.

Ван Чанчи сладко зевнул и сказал:

— Чтобы разбить Линь Цзябая, сперва потребуется опровергнуть проведенную экспертизу. А чтобы опровергнуть экспертизу, нужно сделать новую, а чтобы сделать новую, нужны деньги. Ты это имел в виду?

Лю Цзяньпин протянул Ван Чанчи баночку с бальзамом «Звездочка», тот ее открыл и поочередно смазал сначала виски, а потом ноздри. Бальзам был настолько жгучим и резким, что у Ван Чанчи тут же выступили слезы. Он разразился чиханием, после чего уже окончательно очнулся ото сна. Лю Цзяньпин, жалея Ван Чанчи, стал одновременно его укорять:

— Как можно отвлекаться, когда мы говорим о таких важных вещах?

— Извини, повтори, пожалуйста, — попросил Ван Чанчи.

Лю Цзяньпин, уставился в потолок и, словно включив обратную перемотку, просидел так примерно с минуту, наконец произнес:

— Вся проблема в том, что суд не призна́ет результатов экспертизы, которую вы пройдете сами.

— Тогда пусть суд сам проведет новую экспертизу, — отозвался Ван Чанчи.

— Ты хочешь дважды наступить на одни и те же грабли? Если в механизме случилась неполадка, то проверяйся хоть сотню раз, результат будет тем же.

— Неужели это ловушка?

— Здесь наверняка замешан не один человек, — Лю Цзяньпин постучал пальцами по чайному столику. — Заработав увечье на стройплощадке, ты получил и выписку из больницы, и справку об инвалидности, по сути, этих документов достаточно, чтобы заставить Линь Цзябая выплатить компенсацию. А то, что стал гнать Линь Цзябай про врожденное заболевание, так это явно уловка, которую вдруг поддержала Чжан Чуньянь.

— Оказывается, они действуют заодно…

— Разве ты не видел, что перед тем, как объявить перерыв, Чжан Чуньянь на какое-то время впала в ступор? Она колебалась, видимо, хотела посмотреть на реакцию присутствующих. А в зале тогда воцарилась мертвая тишина.

— Это и прибавило ей решимости.

— А я ведь тоже никак не отреагировал, иначе прижучил бы ее прямо на месте.

— Цзяньпин, скажи честно, ты думаешь, что это дело можно выиграть?

— Теоретически — можно, практически — не обязательно. Сам пораскинь мозгами: если им не слабо вмешаться даже в экспертизу, то что их вообще сможет остановить?

Ван Чанчи вдруг замолчал, в комнате стало тихо, как в пустыне, было лишь слышно, как из санузла то и дело доносится фырчанье воды в трубах, словно в квартире кроме них находился кто-то третий.

— Я с самого начала был против, чтобы ты с этим делом совался в суд, — сказал Лю Цзяньпин.

— Я думал мне удастся избежать участи отца. Кто знал, что выйдет то же самое… — Ван Чанчи вздохнул, большими глотками осушил стоявший на столе стакан воды и направился к выходу.

Лю Цзяньпин поспешил за ним. Бок о бок они шли по тротуару и не говорили друг другу ни слова, точно боялись растерять присутствие духа. Иногда впереди оказывался Ван Чанчи, иногда — Лю Цзяньпин, никто из них не говорил, куда идет, тем не менее оба прекрасно об этом знали. Пока они двигались вперед, у Ван Чанчи возникала мысль изменить направление или даже вернуться назад, но едва она возникала, как перед его глазами тотчас появлялся милый комочек, что лежал в инкубаторе, и растроганная до слез Сяовэнь. Поэтому останавливаться он не мог, и как бы страшно ему ни было, он должен был делать вид, что все в порядке.

Они прибыли на стройплощадку.

— Я полезу с тобой, — предложил Лю Цзяньпин.

— Лучше останься внизу. Если я вдруг упаду и разобьюсь, ребенку, Сяовэнь и моим родителям будет к кому обратиться за помощью.

Лю Цзяньпин, услыхав такие слова, несколько раз сплюнул. А Ван Чанчи тем временем стал карабкаться по строительным лесам. Лю Цзяньпин, стоя внизу, провожал его взглядом. Всякий раз, когда Ван Чанчи поднимал руки кверху, над его штанами становилась видна обмотанная вокруг талии веревка. Это была та самая бечевка с крюками на концах, которую ему приготовила Сяовэнь. Решение он принял еще до встречи с Лю Цзяньпином, иначе как бы у него при себе оказалась эта бечевка? Кроме того, Лю Цзяньпин отметил, что, прежде чем переступить порог, Ван Чанчи втихаря положил в карман брюк бальзам «Звездочка». Так что от своего отца он все-таки в чем-то отличался. Ведь его отец сорвался случайно, а Ван Чанчи шел на дело основательно подготовленным. Ван Чанчи был выше Лю Цзяньпина на полголовы, поэтому Лю Цзяньпин всегда считал его крупнее и сильнее. Но теперь чем выше карабкался Ван Чанчи, тем более жалкой казалась его крохотная фигура, он был похож на бабочку с листом железа на спине, которая вопреки огромной тяжести карабкается наверх. Из-за напряжения руки и ноги Ван Чанчи стали напоминать тонкие пластиковые трубы, грозившие оторваться в любой момент. Он лез наверх не один, на нем был груз его семьи из четырех человек. Лю Цзяньпин сложил руки в молитвенном жесте и беспрерывно взывал к милости Будды, чтобы тот ни в коем случае не дал ему сорваться.

Постепенно перед Ван Чанчи открылся вид на небоскреб Тайань, на кроны деревьев Народного парка, на мост через реку Сицзян и на саму реку. Он впервые взирал на город с высоты, а тот и правда оказался очень похож на печатную плату радиоприемника, все его дороги перекрещивались в несколько ярусов, напоминая толстые и тонкие проводки. Часть крыш была красного цвета, но большинство имели серые оттенки. На некоторых из них виднелись заросли кустарников и деревьев, на других — солнечные водонагреватели… Обзор Ван Чанчи вдруг расширился, чем выше он лез, тем дальше видел, теперь его взгляд пронзал пространство на несколько километров. Ван Чанчи даже показалось, что он увидел родную деревню, ползавших в поле родителей и даже новый дом, выросший на том самом месте, где он когда-то родился. Перед его глазами отчетливо нарисовался огромный клен у околицы деревни, потом, словно портреты павших воинов, мелькнули черные и поседевшие головы Второго дядюшки, Чжана Пятого, Лю Байтяо, Дайцзюня, Ван Дуна, его жены и других. Начальника отдела народного образования сожгли заживо, Линь Цзябай умер от огнестрельных ран, Мэн Сюань превратилась в фею-небожительницу, Чжан Чуньянь как пособница попала под арест… Весь город начисто отмыли, и он заиграл яркими красками. У Ван Чанчи появились ощущения, похожие на те, что он испытывал в голодную пору, когда посещал подготовительные курсы. Он быстро натер лоб «Звездочкой» и привязал себя бечевкой к железной стойке строительных лесов. Железо было холодным, ветер тоже, горячим оставался лишь пухленький Дачжи. Он мигал во сне своими близко посаженными маленькими глазками-горошинками, и на его спящем личике блуждала чуть заметная улыбка. Ван Чанчи вдруг вспомнил, что забыл кое-что сообщить Лю Цзяньпину, а именно, что Сяовэнь родила, что он стал отцом и что всю прошлую ночь он не смыкал глаз.

Внизу стал собираться народ, кто-то раскладывал тюфяки, кто-то просто стоял, задравши голову. Людских голов становилось все больше, на дороге образовалась пробка, и теперь отовсюду слышались нетерпеливые гудки. Ван Чанчи было стыдно перед всеми занятыми людьми, которые застряли в пробке. «Я не только помешал работе, — думал он, — но еще и вызвал панику, любопытство, нервное напряжение, кому-то поцарапали машину, кто-то впал в бешенство, у кого-то подскочило давление. Но если бы не безвыходное положение, если бы не лежащий в инкубаторе малыш, которому требуется медицинская помощь и уход, если бы не состояние Сяовэнь, которой надо восстановить силы, если бы не Линь Цзябай, который не выплатил компенсацию, я никогда бы в жизни так не поступил. Иногда мы вправе выбирать, как поступить, а иногда нас вынуждают обстоятельства. Простите».

Какой-то полицейский взял мегафон и стал выкрикивать обращения. Суть его призывов сводилась к тому, чтобы Ван Чанчи поберегся, сохранил жизнь и подумал о близких. Он обещал решить любую проблему. «Если ты отважился помереть, — кричал он, — почему бы тебе не отважиться жить дальше? Рано или поздно мы все умрем, нет необходимости так спешить…» Эти пронзительные истины, пройдя через мегафон, раздувались в размерах. Его слова напоминали порхающих воробьев: какие-то долетали до ушей Ван Чанчи, какие-то на полпути замирали и падали обратно, а какие-то и вовсе не взлетали. Что бы там ни кричал полицейский, Ван Чанчи никакой реакции не выказывал. В толпу протиснулось несколько корреспондентов; сделав пару снимков собравшихся зевак, они устремили свои объективы вверх и стали щелкать затворами, снимая панораму, средний, близкий и крупный планы. Попавший в кадр Ван Чанчи дрожал как осиновый лист, куда-то пропал один из его башмаков. Он напоминал домашнюю птицу, примостившуюся на ветке в джунглях, его лицо выражало напряжение и испуг. Лю Цзяньпина так и подмывало по просить полицейского, чтобы тот выкрикнул имя Ван Чанчи и озвучил его жалобу, может быть, это остановило бы его от прыжка. Но Лю Цзяньпин не осмеливался, он понимал, что, едва предложит такое, полицейский тотчас заподозрит в нем сообщника, и тогда планы Ван Чанчи получить компенсацию снова сорвутся.

На вахте полицейский нашел подрядчика Аня и пристал к нему с вопросами, почему самоубийца выбрал именно эту стройплощадку и не задолжал ли ему кто-то зарплату. Поначалу подрядчик Ань ото всего отнекивался, прикрываясь незнанием, но потом, не выдержав допросов и запугиваний, все-таки озвучил требования Ван Чанчи. При этом он подчеркнул, что Ван Чанчи все затеял нарочно. Тогда полицейский попросил его связаться с Линь Цзябаем, сказав, что в противном случае вся вина за гибель рабочего ляжет на Аня. Подрядчик Ань сделал несколько звонков, но до Линь Цзябая так и не дозвонился. От волнения с него градом катился пот. Полицейский тоже не смог связаться с Линь Цзябаем, поэтому послал своих людей к нему в офис. После звонка подрядчика Аня офис Линь Цзябая сразу закрылся, так что полицейские не знали, что и делать. Тогда они стали расчищать дорогу и разгонять зевак.

Машины внизу двинулись по своим делам, толпа зевак постепенно разошлась. Когда чуть-чуть выглянуло солнце, Ван Чанчи согрелся. К нему уже никто не взывал, у него появилось предчувствие, что все пошло прахом. Он стал размышлять, как долго сможет продержаться в таком положении. Руки его ныли от боли, ноги затекли, живот свело от голода, время от времени на него нападала сонливость.

«Чанчи…» Как в тумане до него долетел чей-то теплый голос. Однако его веки настолько отяжелели, что он никак не мог их разомкнуть, их словно прошили иглой. «Чанчи!» Какой знакомый голос. Глаза Чанчи еще оставались закрытыми, но из-под век уже выступили слезы. «Ну и ну, я кажется уснул, если бы не бечевка, уже бы трупом растянулся на земле». «Чанчи!» Каждый новый крик на короткий миг его отрезвлял. Закоченевшее тело Ван Чанчи напоминало застывшую реку, которая начала таять. Он снова почувствовал боль в одеревеневших членах. Он с трудом распрямил шею, его глаза залило золотое свечение, словно перед ним возникла статуя сидящего Будды или диск заходящего солнца; пока он моргал, из глаз сыпались искры. Постепенно эти искры рассеялись, и он увидел сидящего в кабине пожарной лестницы Ван Хуая. Он тут же подумал: «Это Будда послал мне моего отца, чтобы он спас меня, если бы я не проснулся, то наверняка бы погиб». И тогда он громко выкрикнул:

— Отец!

— Чанчи, только не двигайся.

— Отец… — Слезы лились по щекам Ван Чанчи. — Ты стал дедом!

— Мальчик или девочка? — вытирая влажные глаза, спросил Ван Хуай.

— С перчиком.

— Твоя мать угадала. Ей приснилось, что у Сяовэнь начались роды, и мы решили приехать раньше.

— Где мама?

— Внизу, смотрит за вещами.

— Дачжи очень похож на нее, особенно когда улыбается.

— Дом уже готов, ждет вашего приезда, чтобы отмечать Новый год.

— Сяовэнь сама родила.

— Узнав, что Сяовэнь родила, к нам вся деревня заявилась с подношениями. У твоей матери теперь карманы отвисают от тяжести.

— Отец, мы не нуждаемся в деньгах.

Докладывая только хорошее и скрывая плохое, они старались успокоить друг друга, оберегая от неприятностей. Мало-помалу их слезы высушил ветер и их лица приняли привычное выражение. Ван Чанчи заметил, что Ван Хуай коротко подстрижен, гладко выбрит и на нем новая одежда.

— Поедем домой, Чанчи, — сказал Ван Хуай.

— Не переживай, я не собирался прыгать по-настоящему, я хотел лишь припугнуть их.

— Никого ты этим не напугаешь, только себе навредишь. Твой отец уже ученый.

— Неужели невозможно доказать очевидные вещи?

— Брось.

— Я с этим не смирюсь.

— Подумай о Дачжи и сразу смиришься. Я тоже смиряюсь, когда думаю о тебе. Мои ноги вон во что превратились, но, думаешь, почему во мне еще теплится какая-то жизнь? Все из-за тебя. Если бы не ты, я бы уже сто раз сдох.

— Отец…

— Ты должен растить Дачжи, наблюдать, как он взрослеет, побуждать его учиться, постараться, чтобы у него была перспектива, чтобы он женился на красивой девушке, чтобы у него появились умные детки. А пока ты не имеешь права прыгать отсюда.

— Я залез сюда именно из-за Дачжи.

— Как бы тяжко тебе ни было, никогда не позорь своего ребенка, не допускай, чтобы на нем повисло такое тяжелое бремя. Если он узнает, что за его первую каплю молока отец заплатил своей жизнью, он тут же ее выплюнет.

— Я опозорил Дачжи.

Пожарная лестница медленно выдвинулась вперед. Ван Хуай схватил Ван Чанчи за руку. Их дрожащие руки соединились, словно шаткий подвесной мостик, но чем больше отец и сын дрожали, тем сильнее и крепче держали друг друга, пока наконец не замерли.

— Чанчи, — обратился к сыну Ван Хуай, — твои руки уже согрелись, сначала помассируй левую ногу, потом правую. Как они, отошли? Если нет, растирай еще, делай, как я.

С этими словами Ван Хуай показал ему, как надо действовать. Ван Чанчи немного потер и сказал:

— Отец, мои ноги в порядке, да и руки уже не так ноют.

— Теперь аккуратно отсоедини веревку.

— Уже освободил.

— Тогда хватайся за перекладину кабины. Вот так, держись крепче.

— Отец, кабина сейчас может покачнуться, ты только не волнуйся.

— Сначала перебрось правую ногу, потом — левую.

Едва кабина качнулась, Ван Хуай сгреб Ван Чанчи в охапку и произнес:

— Дитя мое, папка чуть не обоссался из-за тебя.

Ван Чанчи крепко обнял отца и тут же почуял резкий запах мочи. Несомненно, это был тот самый деревенский дух, который он уже давно не ощущал. Пожарная лестница медленно поползла вниз, на заднем фоне зависло заходящее солнце.

Три часа назад Лю Шуанцзюй и Ван Хуай по дороге с автовокзала проходили аккурат мимо этой стройплощадки. Их внимание привлекла толпа. Сначала они и знать не знали, что наверху находится Ван Чанчи, но когда они прислушались к разговорам и воззваниям полицейского, их дурные предчувствия подтвердились. Ван Хуай несколько раз крикнул наверх: «Ван Чанчи!» Лю Шуанцзюй сделала то же самое. Но Ван Чанчи настолько ослаб и утомился, что, обхватив стойку, уснул. Лю Шуанцзюй от волнения вертелась на месте волчком. Ван Хуай нетерпеливо наблюдал за сыном.

— Кем он вам приходится? — спросил полицейский.

— Это мой сын, — ответил Ван Хуай.

— Как вам удалось вырастить такого бесстрашного типа?

— Его наверняка вынудили это сделать, сам бы он никогда на такое не отважился, — ответил Ван Хуай.

Полицейский протянул Ван Хуаю мегафон, тот взял его в руки, собираясь крикнуть, но вдруг остановился и сказал:

— Если я крикну, он напугается и сорвется.

— А что ты предлагаешь? — спросил полицейский.

— Вы можете доставить меня наверх? — спросил Ван Хуай.

Полицейский позвонил в пожарную часть и попросил пригнать машину с лестницей. Пока машина ехала, Ван Хуай сбегал в ближайшую парикмахерскую, где его подстригли и побрили, там же он переоделся во все новое. Когда машина прибыла на место, пожарные не могли понять, как они будут крепить к лестнице Ван Хуая. Ван Хуай предложил привязать его коляску к лестничной кабине, а его самого привязать к коляске. Когда к кабине прикрепляли коляску, их увидел Лю Цзяньпин. Он осторожно дал понять Ван Хуаю, что если тот поднимется наверх, то тем самым разрушит все планы Ван Чанчи. Ван Хуай на это ответил:

— Все равно ничего не изменится. Я в свое время тоже думал просто припугнуть кого надо, а в результате сорвался вниз. Если я к нему не поднимусь, он не продержится.

Ван Хуая крепко-накрепко привязали к коляске. Лю Шуанцзюй вынула пачку денег и сказала:

— Возьми их с собой, скажешь, что это компенсация от начальника.

— Не нужно, — ответил Ван Хуай, — он поступил так не из-за денег.

— Именно из-за денег, — вмешался полицейский.

— Если так, то я тем более смогу его переубедить. Я объясню ему, что в этом мире есть вещи куда более важные, чем деньги.

Пожарный вызвался подняться в кабине вместе с Ван Хуаем, но тот запретил.

— Я ручаюсь за своего сына, — сказал он.

В итоге Ван Хуая подняли на пожарной лестнице так высоко, что он оказался в метре от Ван Чанчи. Когда пожарную лестницу опустили, полицейский, что пытался наладить контакт с Ван Чанчи, стал его вразумлять:

— Ты представляешь, сколько полицейских сил ты задействовал? Ты парализовал движение транспорта, перепугал горожан, растратил деньги налогоплательщиков. Если бы не твой бедный отец, я бы подал на тебя в суд за нарушение общественного порядка.

От стыда Ван Чанчи покраснел, опустил голову и, словно нашаливший ребенок, затаил дыхание. Ван Хуай без конца извинялся.

— Я не то чтобы не сочувствую, — распинался полицейский, — просто расплодилось слишком много жалобщиков, которые, чуть что, угрожают откуда-нибудь спрыгнуть. Кого вы все пугаете?

Ван Чанчи про себя думал: «Если бы у меня была хотя бы капля надежды, разве пошел бы я на этот шаг? Нет». Но, понимая, что полицейский все-таки старался спасти ему жизнь, он не возражал. Нахмурившись, Ван Чанчи стоял и слушал его до тех пор, пока полицейский уже сам не устал говорить, после чего, толкая перед собой коляску с Ван Хуаем, пошел своей дорогой.

Пока они шли, Лю Шуанцзюй, не унимаясь, отчитывала Ван Чанчи:

— Что за дурень, весь в отца! Каков свинарник, таковы и свиньи, каков отец, таков и сын. Вот недоумок, как до тебя не доходит, что деньги — дело наживное, а жизнь — она одна. Даже если бы ты стал попрошайкой, с жизнью шутить нельзя. Да ты знаешь, сколько я натерпелась, пока тебя вынашивала? Меня рвало желчью, я уже не говорю о своих страхах: целыми днями дрожала, переживая, чтобы ты родился здоровым, безо всяких изъянов. Ты думаешь, твоя жизнь принадлежит лишь тебе? Она еще и моя. Хорошо еще, что у меня появилось предчувствие и мне приснился сон, иначе сегодня мы с тобой и не встретились бы. Считай, тебе крупно повезло. Если бы мы тебя случайно не увидели, ты бы долго не продержался, отпустил бы руки, и мы бы потеряли сына, а Дачжи — отца. Так что как следует поблагодари свою судьбу.

— А появился бы я на свет, если бы ты не встретила моего отца? — перебил ее Ван Чанчи.

Ван Дачжи провел месяц в инкубаторе, еще месяц его лечили от астмы и два месяца — от потницы. За это время на него ушли практически все деньги, которые привез с собой его дед Ван Хуай. Откуда же у Ван Хуая взялись такие неисчерпаемые запасы? На эту тему никто разговора не заводил, словно говорить об этом было неловко и унизительно. Но Ван Чанчи и Сяовэнь прекрасно понимали, что эти деньги Ван Хуай выбил своими поклонами, а иначе чем объяснялось такое большое количество мелких бумажек и монет? Ван Чанчи всегда был против того, чтобы отец попрошайничал, но сейчас, когда он не мог отказаться от этих денег, его мучило тягостное чувство, которое было ужаснее, чем стыд проститутки или страх разоблачения после получения взятки. Как будто его поймали за воровством, связали и выставили на всеобщее обозрение, причем совершенно голым. Его стыд возрастал с каждой истраченной монетой, а каждый съеденный кусок вызывал рвотные позывы. Ему казалось, что внутри он весь, включая душу, наполнился куриным пометом, а сверху покрылся зловонной плесенью. Поэтому всякий раз, прежде чем взять Дачжи на руки, он по нескольку раз их мыл, тщательно вычищая грязь из-под ногтей, брился до блеска и полоскал рот горячей водой.

На стройплощадке, что находилась на улице Цзефанлу, Ван Чанчи заново нашел себе работу каменщика. Но пока он вкалывал, тягая кирпичи, ему смутно казалось, что этим он оказывает услугу Линь Цзябаю. Мысленно он без конца прокручивал сцену своего падения. Чем больше он это делал, тем больше ненавидел Линь Цзябая, а чем больше он его ненавидел, тем больше ощущал свою собственную чистоту. Эта ненависть освобождала его от нервного напряжения и ослабляла чувство стыда. Он не позволял Ван Хуаю выходить на улицу, потому как боялся, что тот пойдет позориться перед людьми, кроме того, он запрещал Лю Шуанцзюй собирать всякий хлам, чтобы не загрязнять квартиру. Сяовэнь, Ван Хуай и Лю Шуанцзюй, кроме заботы о Дачжи, также отвечали за готовку. Их еда была совсем простой: то рисовая кашица с соленьями да пампушками, то просто отварной рис в большой тарелке, то жареное мясо с овощами — в любом случае много времени это не отнимало. Когда же эти трое оставались без дел, они смотрели друг на друга, не зная, куда себя деть в четырех стенах.

Лю Шуанцзюй не могла сидеть сложа руки, поэтому, когда Ван Чанчи уходил на работу, она выскальзывала из дома, чтобы собирать по улицам всякое старье. Все, что ей удавалось добыть, она в тот же день старалась продать, не рискуя хоть что-то притащить в квартиру. Поскольку утиль собирали многие, Лю Шуанцзюй не перепадало ничего стоящего, в удачные дни она зарабатывала лишь несколько мао. Такие гроши она и за деньги-то не считала, тем более, что в паре с Ван Хуаем ей удавалось заработать намного больше. Прося милостыню, они могли заработать до нескольких десятков юаней в день. Поэтому можно сказать, что делала она это просто чтобы разогнать скуку. Она пропадала до обеда, после чего возвращалась на некоторое время домой, а потом снова уходила. Но постепенно в поисках старья она стала уходить все дальше, а потому возвращаться или забывала, или ленилась. Кроме того, ей было жалко тратить деньги, поэтому она экономила на обеде и терпела голод. Сама она не очень от этого страдала, гораздо тяжелее приходилось Ван Хуаю, который без ее помощи не мог сходить в туалет. Иногда Ван Хуаю приходилось терпеть так долго, что он менялся в лице. Сяовэнь не могла выносить его страданий и предлагала: «Отец, давайте отнесу вас в туалет?» Но Ван Хуай лишь мотал головой, ревностно охраняя остатки своего достоинства. Про себя он рассуждал: «Сейчас единственное, что я могу сделать для этой семьи, — это терпеть». Чтобы терпеть было проще, он меньше пил, меньше ел, меньше говорил. В итоге выходило, что не только Лю Шуанцзюй ежедневно сохраняла часть денег, предназначенную для ее кормежки, но еще и Ван Хуай процентов тридцать экономил на своей еде. «Это не что иное, как бережное ведение хозяйства, изыскание новых источников доходов за счет сокращения расходов, так поступают все нормальные родители», — думал Ван Хуай. Рассуждая таким образом, он получал удовольствие и сохранял мужество.

Однако Ван Хуай понимал, что никакое терпение не способно поднять показатели ВВП их семейства из пяти человек. Если они будут и впредь опираться лишь на доходы Ван Чанчи, Ван Хуая могло хоть перекосить от собственного терпения, но толку от этого будет ноль. Поэтому он обратился к Сяовэнь:

— Ты можешь хранить секреты? — спросил он.

Сяовэнь вдруг вспомнила родную долину и то, как Чжан Пятый, прежде чем рассказать о доходах Чжан Хуэй, задал ей точно такой же вопрос. Тогда ее переполняли мечты о городской жизни, она предавалась безграничным фантазиям на эту тему, которые сверкали и искрились, словно солнце…

— Ты меня слушаешь? — спросил Ван Хуай.

Сяовэнь очнулась от воспоминаний и сказала:

— Слушаю.

— Если бы ты дала добро, — сказал он, — я бы мог каждый день приносить семье прибыль.

— Чанчи будет меня ругать.

— Ты не говори, он и не узнает.

Сяовэнь кивнула, тем самым дав молчаливое согласие. С этого момента у Ван Хуая, Лю Шуанцзюй и Сяовэнь появилось на одну тайну больше.

Едва Ван Чанчи ступал за порог, Лю Шуанцзюй и Сяовэнь спускали коляску с Ван Хуаем вниз. Сяовэнь оставалась дома присматривать за Дачжи, а Лю Шуанцзюй вместе с Ван Хуаем отправлялись просить милостыню. Они шли на площадь, железнодорожный и автовокзалы, к воротам школы, к кинотеатру, универмагу, — в общем, туда, где было много людей. Когда время близилось к концу рабочего дня, Лю Шуанцзюй в спешном порядке катила коляску с Ван Хуаем назад. Чтобы поспеть ко времени, Лю Шуанцзюй иной раз бежала так, что ее наплечная сумка взлетала в воздух, а с головы Ван Хуая слетала шапка, в которую они собирали подаяние. Каждый день, когда Ван Чанчи возвращался, он видел одну и ту же картину: четверо домочадцев сидели на тех же местах и в тех же позах, что и утром, когда он уходил на работу. Они напоминали сидящих в гнезде голодных птенцов, но, в отличие от последних, еды они все-таки не просили, а просто улыбались. Наблюдая это изо дня в день, Ван Чанчи чувствовал неприятную тесноту, ему хотелось вдохнуть полной грудью, а потому он начал задаваться вопросом: почему бы родителям и правда не выходить на прогулку? Пусть бы они даже собирали утиль или просили милостыню, это было бы все-таки лучше, чем сидеть без дела, как истуканы.

Как-то раз Ван Чанчи вернулся домой раньше обычного. Это произошло потому, что их начальник подписал крупный договор и на радостях всем рабочим дал полдня отгула. Переступив порог, Ван Чанчи увидел лишь двух человек, а места, где прежде сидели еще двое, вдруг оказались пустыми. Он никак не ожидал, что пустота обеспокоит его гораздо сильнее, чем теснота. Он спросил Сяовэнь, куда делись отец с матерью. Та ответила, что они отправились погулять. Ван Чанчи принял душ и стал забавляться на кровати с Дачжи. Сяовэнь бросила ему сберкнижку и сказала:

— Даже богатое семейство может промотать свое со стояние, что говорить о нас, бедняках?

Посмотрев на остаток, Ван Чанчи сказал:

— И правда, до смешного мало, но у меня через не сколько дней получка.

— Есть хорошее выражение: «Чинить крышу…» — как там дальше?

— «Чинить крышу, пока нет дождя», — напомнил Ван Чанчи. — Я приводил этот пример, когда лежал в уездной больнице, не думал, что ты его еще помнишь.

— Твоя получка нас все равно не спасет.

— А что ты предлагаешь?

— Ты можешь гарантировать, что никто из нас не заболеет? Я уже не говорю, что нужно копить деньги для Дачжи, иначе на что он пойдет в школу?

Первый раз за все время, как к ним переехали родители, Ван Чанчи тяжело вздохнул.

— Единственный выход, — продолжала Сяовэнь, — выйти мне на работу.

— А как быть с Дачжи?

— А на что дедушка с бабушкой?

— Они могут плохо на него повлиять.

— Я тоже могу плохо на него повлиять.

— Снова устроишься массажисткой?

— Ничего другого я делать не умею.

— И тебе будет приятно на эти деньги отправлять Дачжи в школу?

— Как говорится, кукурузу удобряют навозом, да и цветы вырастают из грязи.

Ван Чанчи не стал возражать, Сяовэнь его практически уговорила. Он задумчиво смотрел на Дачжи, словно перед ним был чудесный цветок или кукуруза. Дачжи уродился очень симпатичным, у него были выразительные глаза и крупные уши. Когда он улыбался, на его щечках появлялись умилительные ямочки. Но он был не просто смазливым мальчуганом — в нем угадывались черты утонченного аристократа. В свои три с лишним месяца он прекрасно реагировал на все, что происходило вокруг. Едва Ван Чанчи переводил куда-нибудь свой взгляд, Дачжи делал то же самое. Ван Чанчи смотрел влево, и Дачжи смотрел влево; Ван Чанчи смотрел вправо, и Дачжи смотрел вправо. Как только взрослые меняли интонацию на более строгую, он, если даже плакал, тотчас замолкал, после чего, дождавшись тишины, начинал плакать снова. Если Ван Чанчи начинал петь какую-нибудь песню, особенно из тех, что он пел, когда Дачжи был еще в животе, тот сразу навострял свои ушки и начинал в такт махать кулачками, точно дирижировал. На это можно было смотреть бесконечно.

Неожиданно откуда-то снизу послышалось тарахтение, Сяовэнь выбежала на звук. «Дэн, дэн, дэн…» — и уже через минуту она вместе с Лю Шуанцзюй затащила внутрь коляску с Ван Хуаем. Ван Чанчи повернулся в их сторону и почувствовал что-то странное. Особенно подозрительно выглядел Ван Хуай, казалось, он намеренно отводит свой взгляд.

— Вы ходили попрошайничать? — спросил Ван Чанчи.

Ван Хуай помотал головой, а Лю Шуанцзюй сказала:

— Мы просто выходили прогуляться по парку.

— Если будете клянчить деньги, то не посмеете называться дедушкой и бабушкой Дачжи, — пригрозил Ван Чанчи.

— Говорят же тебе — не клянчили, с чего ты вообще это взял? — заступилась за них Сяовэнь.

Такое поведение Сяовэнь вызвало у Ван Чанчи лишь еще бо́льшие подозрения.

— Тогда вы будете не против, если я вас обыщу?

Ван Хуай задрал руки кверху и сказал:

— Что ж, обыскивай.

Ван Чанчи подошел к нему, присел на корточки и вывернул карманы Ван Хуая. Однако ничего, кроме половинки черствой пампушки, он в них не нашел. Тогда Ван Чанчи уставился на Лю Шуанцзюй.

— Неужели ты еще и во мне сомневаешься? — спросила та.

Ван Чанчи обыскал карманы Лю Шуанцзюй, но, кроме пачки носовых платков, тоже ничего не обнаружил.

— Теперь-то убедился? — спросила Сяовэнь.

— Мы все должны быть для Дачжи примером, а не помышлять целыми днями о том, что опорочит любого из нас.

Сяовэнь сразу поняла, что Ван Чанчи намекал на Ван Хуая, и решила за него заступиться:

— Что, кроме бедности, может нас опорочить?

Поздней ночью, когда Ван Чанчи уже крепко спал, Лю Шуанцзюй аккуратно растолкала Сяовэнь. Женщины тихонько встали, прокрались к окну и стали считать деньги: один, два, три… Итого — двадцать два юаня семь мао пять фэней.

— А куда вы дели деньги во время обыска? — поинтересовалась Сяовэнь.

— Под стельку, — ответила Лю Шуанцзюй.

— Он нас чуть не раскусил, — заметила Сяовэнь.

Радостные, что избежали беды, обе женщины захихикали. А вот Ван Хуаю было не до смеха. Уставившись в потолок, он страдал от точно таких же противоречивых чувств, как и Ван Чанчи.

Сяовэнь снова устроилась в спа-салон к Чжан Хуэй. Она уходила каждый вечер после ужина и возвращалась часа в два-три ночи. Перед уходом Сяовэнь наносила макияж, а приходя домой, смывала. Красилась она весьма небрежно, поэтому весь процесс занимал у нее не больше десяти минут. Но в эти несчастные десять минут вся семья сидела, затаив дыхание, и прислушивалась к каждому ее движению. Сяовэнь в свою очередь изо всех сил старалась, чтобы ее никто не видел и не слышал, словно ее и вовсе не было. Она не решалась заговорить или нормально вздохнуть, она передвигалась на цыпочках, бесшумно закрывая и открывая дверь, мечтая лишь о том, чтобы уменьшиться до размеров муравья или вообще стать невидимой.

Ван Хуай как-то не выдержал и спросил:

— Зачем Сяовэнь красит губы, если она просто делает массаж?

— А почему бы ей не красить губы? — вопросом на вопрос ответил Ван Чанчи.

Тогда Лю Шуанцзюй ехидно заметила:

— Хорошо, если она там только массаж делает.

— А что же ей там еще делать, как не массаж? — ответил Ван Чанчи.

Лю Шуанцзюй надеялась, что сын, что называется, ухватится за лозу и доберется до тыквы, но тот оставался непрошибаем. Мысленно напрягшись, она спросила:

— Ты правда ничего не понимаешь или делаешь вид?

— Я правда ничего не понимаю, — ответил Ван Чанчи.

Лю Шуанцзюй повернулась в сторону Ван Хуая. Тот прочистил горло и сказал:

— Если бы Сяовэнь просто делала массаж, она бы красила губы лишь один раз за вечер.

— Откуда ты знаешь, что она красит их не один раз? — спросил Ван Чанчи.

— У тебя совсем нет глаз? Иногда она уходит с красными губами, а приходит с фиолетовыми или уходит с фиолетовыми, а приходит с оранжевыми.

— Что же, она не может их подкрасить, когда захочет?

— Тогда как ты объяснишь вот это?

С этими словами Лю Шуанцзюй вытащила презерватив.

— Я нашла это у нее в сумке.

— Нас живет слишком много в одной комнате, если некоторые вещи она не будет носить с собой, то вряд ли мы будем чувствовать себя удобно, — заметил Ван Чанчи.

Ван Хуай хлопнул по поручням, он хотел что-то возразить, но промолчал. А Лю Шуанцзюй сказала:

— Вот оно что, выходит, я ее оговорила.

— Разумеется, — ответил Ван Чанчи. — Она вошла в нашу семью в самое сложное для нас время. Она и счастья-то практически не знала, испытывала одни лишь лишения, каково это? Если у иных девиц имеется специальный туалетный столик, то она, чтобы привести себя в порядок, каждый раз, крадучись, уходит в ванную. Чтобы не нарушить наш сон, она даже света не включает, моется на ощупь. Да еще и напор делает вполсилы, чтобы вода лилась не так шумно. Прикрываясь заботой о Дачжи, она могла бы и вовсе не работать, но нет, по ночам она ходит делать массаж. Сколько ног она перемяла, а вот ей такого удовольствия не доставили ни разу. И зачем она так себя истязает? Не ради ли нашей семьи? А что, собственно, ее с нами связывает? Если бы не Дачжи, то ничего серьезного бы и не связывало. Иногда я думаю и никак не могу понять, почему она все еще со мной? Почему еще не сбежала с каким-нибудь богачом?

Как-то раз поздней ночью они проснулись от того, что в дверь громко затарабанили. Ван Чанчи включил свет, открыл дверь и увидел на пороге Лао Сюя, который держал внизу мелочную лавку, а заодно предлагал телефонные услуги.

— Твоя жена, наверное, попала в беду, иначе бы не звонила так поздно, — сообщил Лао Сюй.

Ван Чанчи набросил рубашку и побежал вниз за Лао Сюем. Схватив трубку, он услышал плач Сяовэнь. Она объяснила, что ее задержала полиция, что в настоящий момент она находится под присмотром в холле спа-салона, что Ван Чанчи должен срочно принести пять тысяч юаней, чтобы заплатить штраф, и что деньги находились в клетчатой рубашке, которая лежала в ящике. Ван Чанчи застыл как вкопанный, словно ему нажали на какую-то акупунктурную точку. И хотя на другом конце провода уже повесили трубку, он продолжал стоять в той же позе, лишь накинутая на плечи рубашка, продолжая жить собственной жизнью, медленно соскользнула на землю. Лао Сюй подобрал ее и спросил:

— Ты это чего?

Только тогда Ван Чанчи очнулся, взял свою рубашку и побежал наверх. Открыв ящик, он нашел клетчатую рубаху, в кармане которой оказалось лишь две тысячи восемьсот юаней. Тогда он спросил, имеются ли деньги у Ван Хуая. Тот ответил:

— Если это жизненно важно, то есть немного, но если нет, даже забудь про это.

Ван Чанчи, ничего не ответив, снова и снова пересчитывать деньги, словно от этого их могло стать больше.

— Что, в конце концов, случилось? — спросил Ван Хуай. — Зачем понадобилась такая сумма?

Ван Чанчи, смутившись и сделав вид, что продолжает считать деньги, объяснил ситуацию. Тогда Ван Хуай уточнил:

— Ее застукали голой во время рейда?

Рука Ван Чанчи вдруг дрогнула, и несколько купюр упали на пол.

— Здесь можно договориться, — продолжал Ван Хуай, — не стоит выбрасывать такие деньги на ветер.

— Откуда ты знаешь, что можно договориться? — спросил Ван Чанчи.

— От Чжана Пятого. Когда его задержали в уездном центре, тоже потребовали пять тысяч штрафа. Он вывернул все карманы и показал, что у него при себе только тысяча, которую он выручил с продажи коровы. «Неужели вам будет недостаточно, — сказал он, — если я вам вот так с ходу возьму и отдам целую корову?» Полицейский сначала ничего не ответил, собираясь его арестовать. Тогда он стал плакаться, что на нем старая мать и маленький ребенок, мать слепая, ребенок инвалид, жена больна раком… В общем, проклял все три поколения своей семьи. Полицейский его спросил: «Раз у тебя в семье столько горя, как ты мог отправиться к проститутке?» А тот ответил: «У моей жены рак по женской части, я уже несколько лет не имел никаких постельных дел, просто хотел вспомнить молодость. Откуда вам, молодым, знать, что чем старше становишься, тем больше хочется тряхнуть стариной?» Тогда полицейский смягчился и, даже не взяв «коровы», отпустил его с миром. Раз уж Чжан Пятый, у которого и с деньгами, и со здоровьем все в порядке, смог вызвать к себе сочувствие, то неужели мы, действительно бедные и убогие, такого сочувствия не вызовем? Может, возьмешь с собой меня, пускай посмотрят на мое увечье, а я могу еще и сцену им устроить. Не верю, что после этого они не пойдут на уступки.

Ван Чанчи лишь ругнулся на отца за его готовность унижаться и, зажав в руке две тысячи восемьсот юаней, выбежал за дверь. Ван Хуай, глядя ему вслед, крикнул:

— Ну и дурак! У тебя что, денег куры не клюют? Или их так мало, что они уже и не нужны?

Подойдя к спа-салону, Ван Чанчи увидел через стекло сидевших на полу в ряд нескольких женщин и мужчин, которых охранял полицейский. Мужчины в одних трусах и кое-как прикрытые женщины, подняв головы, смотрели в сторону главного входа, словно сироты в ожидании, что за ними придут и заберут. Ван Чанчи помахал Сяовэнь рукой. Та сообщила полицейскому, что за ней пришли. Полицейский попросил ее позвать Ван Чанчи внутрь. Сяовэнь помахала в сторону двери, Ван Чанчи ответил ей тем же. Так они и продолжали махать друг другу. Наконец Сяовэнь объяснила полицейскому, что Ван Чанчи стесняется войти и отпросилась сходить за деньгами сама. В ответ на это полицейский несколько раз выразительно махнул Ван Чанчи. Пришлось тому принять вызов и направиться внутрь. Делая очередной шаг, ему казалось, что он босой ступает по гвоздям, больше всего ему хотелось, чтобы кто-нибудь взял и вырубил электричество.

— Кем ты приходишься Хэ Сяовэнь? — спросил полицейский.

— Мужем.

— Имя, фамилия?

— Ван Чанчи.

— Статья тридцатая Гражданского кодекса предусматривает либо уплату штрафа, либо заключение под стражу. Что выбираешь?

— Вы спрашиваете об этом меня?

— А кого мне спрашивать? Твою жену? — спросил полицейский, указывая на Сяовэнь. — Это ведь ты заставляешь ее этим заниматься.

— Вы бы сами отправили свою жену заниматься такими делами? — спросил Ван Чанчи.

— Если бы моя жена занималась таким, я бы ее пристрелил.

Ван Чанчи весь затрясся, словно выстрелили в него. Сяовэнь, не переставая, ему подмигивала, трясла головой, подавая какие-то знаки. Однако Ван Чанчи ее не понимал, к тому же ему вообще не хотелось разговаривать с Сяовэнь, поэтому он вынул деньги и отдал из полицейскому. Пересчитав купюры, он заметил, что не хватает еще двух тысяч двухсот юаней. Ван Чанчи вывернул перед ним все четыре кармана, которые теперь напоминали высохшие обвисшие груди и сказал:

— Больше у меня все равно нет. Так что можете ее задержать. Если на пятнадцати сутках ареста можно сэкономить две тысячи восемьсот юаней, то в день это больше ста восьмидесяти юаней. Лично я за день на стройке таких денег заработать не могу.

Полицейский, оглядев Ван Чанчи с ног до головы, заметил на его штанинах и ботинках капли цементной штукатурки и, поняв, что кошелек у него не толстый, сказал:

— Идите и больше ничем подобным не занимайтесь. Бедность — еще не повод терять достоинство.

Ван Чанчи развернулся и уже через несколько секунд вышел из спа-салона. Сяовэнь поднялась со своего места, размяла затекшие ноги и, прихрамывая, поспешила за Ван Чанчи.

Они шли по ночным улицам, один впереди, другая позади, на расстоянии пяти метров друг от друга. Едва Сяовэнь ускоряла шаг, Ван Чанчи ускорялся тоже, едва она начинала идти медленнее, Ван Чанчи делал то же самое, выдерживая заданные пять метров.

— Мне нужно кое-что объяснить, ты можешь идти по медленнее? — спросила Сяовэнь.

Ван Чанчи не реагировал. Тогда Сяовэнь закричала на всю улицу:

— Ты — идиот! Зачем было давать ему так много?

Хотя прохожих было мало, ее крик встревожил горожан, из-за чего с шумом распахнулись некоторые выходившие на улицу окна и двери. Ван Чанчи пришлось сбавить шаг. Сяовэнь его нагнала и спросила:

— Ты что, не видел, как я подавала тебе знаки?

— Откуда я мог понять, что ты хочешь этим сказать?

— Я хотела сказать, что не надо давать так много.

— По телефону ты вообще просила пять тысяч. Я отдал только две восемьсот, что почти вдвое меньше. Знай меру.

— Меня принудили попросить пять тысяч. Перед тем как пришел ты, за одной из девиц пришла ее мать. У нее на самом деле не было денег, она заплатила лишь восемьсот юаней.

— В любом случае эти деньги — грязные, даже на душе спокойнее, что их целиком пришлось сбагрить.

— А деньги, что зарабатывает твой отец, чистые?

— По сравнению с твоими — да.

— Я бы тоже хотела быть чистой, но ответь, сможешь ли ты содержать всю нашу семью? Если да, то я готова купить бочку со спиртом и провести дезинфекцию. «Я завтра же счастливым человеком стану, начну рубить дрова, кормить коня и странствовать по миру. Я завтра же начну питаться овощами, ведь у меня есть дом у моря в цветении весны»[24].

Ван Чанчи обомлел: для него стало большим сюрпризом, что Сяовэнь умеет декламировать стихи. На его памяти он ее стихам никогда не учил, откуда же у нее обнаружились такие познания? Наверняка нашелся какой-нибудь клиент — любитель поэзии, который трахал ее, а заодно обучал стихам; трахал, а заодно просвещал. Какой же, твою мать, абсурд. Чем больше Ван Чанчи думал об этом, тем больнее ему становилось, тогда он прибавил шаг, чтобы расстояние между ними снова увеличилось.

Ван Хуай и Лю Шуанцзюй перестали разговаривать с Сяовэнь и все общение с ней свели до пантомимы. Неважно, какие именно действия они совершали: передавали подгузник, стирали одежду, мыли пол, ходили за продуктами, занимались готовкой, купали Дачжи или обрабатывали его присыпкой — они делали все это, ориентируясь по выражению глаз и жестам. При этом никто не хотел нарушать молчание первым. Сяовэнь полагала, что если она откроет рот первой, то тем самым признает свою вину. Ван Хуай и Лю Шуанцзюй считали, что если первыми заговорят они, то тем самым они вроде как перед ней извинятся. Одна не желала признавать вину, двое не желали извиняться, в итоге жизнь троих превратилась в общение без слов. И лишь когда с работы приходил Ван Чанчи, в их доме слышалась речь. При этом, разговаривая с Ван Чанчи, они на самом деле обращались друг к другу. Ван Чанчи был всего лишь посредником или площадкой для форума. Никто из них, в общем-то, и не нуждался в его реакции, он был для них своего рода отражателем звука. Поэтому они начинали болтать без умолку, в то время как сам Ван Чанчи помалкивал.

— Чанчи, мужчина не потерпит такого оскорбления.

— Да и женщина тоже, сынок.

— Ван Чанчи, не засовывай обиду в рот, иначе есть риск подавиться.

— Чанчи, если об этом узнают в деревне, то не только ты не сможешь смотреть в глаза людям, но и мы с матерью от стыда сгорим, мы не можем так опозориться.

— Мать все что угодно может простить, но только не это. Сынок, подумай хорошенько.

— Мне плевать, что говорят другие, для меня, Хэ Сяовэнь, важно лишь твое отношение, Ван Чанчи.

— Ты знаешь, Чанчи, доведись такому случиться в старые проклятые времена, нам бы пришлось писать отпускную твоей жене.

— Сейчас, сынок, это называется развод.

— Развод так развод, нашли чем напугать. Ван Чанчи, тебе как мужчине лучше первому подать на развод, а за мной дело не станет, выполню все формальности.

— Чанчи, здесь и формальностей выполнять не надо, мы ведь в свое время просто несколько столов гостей созвали, даже документов о вашем браке не имеется.

— Сынок, будь мужиком. Если всегда будешь такой размазней, кто с тобой будет считаться?

— Ван Чанчи, да ты язык, что ли, проглотил? Хоть слово скажи в мое оправдание. Ради кого я, в конце концов, позорилась? Неужто ради самой себя? Да если бы я вышла замуж за богатого или могла бы зарабатывать как-то иначе, стала бы я, Хэ Сяовэнь, терять свое лицо? Как и твой отец, который просит милостыню, меня вынудили делать это…

— Чанчи, я ее к этому не принуждал.

— Сынок, скажи, кто мог заставить ее пойти на такое?

— Всех нас, твою мать, вынудил Линь Цзябай, — зарычал Ван Чанчи.

Резко выдохнув, он поднялся со своего места, схватил кухонный нож и добавил:

— И за это я его прирежу.

Все трое обомлели. Ван Чанчи, размахивая ножом, направился к дверям. В комнате было настолько тесно, что на ходу он едва не отрезал нос Сяовэнь и чуть не задел Лю Шуанцзюй с Ван Хуаем. Через какую-то секунду он уже вылетел за порог. Ван Хуай крикнул вдогонку:

— Постой, при чем тут Линь Цзябай?

— Если не он, то кто? — раздался на ступенях голос Ван Чанчи.

Лю Шуанцзюй побежала догонять Ван Чанчи, чуть ли не умоляя его:

— Сынок, ты в своем уме? Ты считаешь, что в нашей семье мало бед, что нам не хватает испытаний?

Ван Чанчи лишь обернулся и пригрозил ей ножом. Лю Шуанцзюй в испуге отступила. А Ван Чанчи, ругаясь на чем свет стоит, размахивал ножом, словно его врагом был воздух. Так он дошел до моста через реку Сицзян, где остановился и принялся колошматить ножом по цементному парапету. Он делал это так неистово, что перестал чувствовать руку, лезвие его ножа загнулось, а на поверхности ограждения обозначилась глубокая царапина. А он, не прекращая, поносил себя: «Ван Чанчи, твою мать, только на это ты и годишься. Другие спят с твоей женой, а ты отрываешься на парапете. Другие тебя калечат, а ты лишь чертыхаешься. Раз ты, твою мать, не способен выживать в этом мире, зачем тебе вообще было выбираться из яиц твоего отца? За роддом ты заплатил деньгами, которые родители добыли, прося милостыню на улицах, средства для сына ты копишь за счет жены, которая продает себя. Это вообще по-человечески? Лучше броситься в реку, и делу край…» Ван Чанчи высунул голову за ограждение, посмотрел вниз и швырнул в воду нож. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он услышал глухой всплеск. Его передернуло.

Раньше Ван Чанчи после работы обычно сразу бежал домой, потому как скучал по Дачжи и Сяовэнь и беспокоился о родителях. Однако сейчас он продолжал вертеться на стройплощадке среди остальных рабочих. И только когда начинало темнеть, зажигались уличные фонари, а рабочие уходили за ужином, он неторопливо плелся на свою съемную квартиру. Дома он ходил с каменным лицом и ни с кем не разговаривал, даже если начинал плакать Дачжи, он этого словно не замечал. Лю Шуанцзюй неустанно мучила его вопросом, что он собирается предпринять после случившегося, но он отвечал, что ничего.

Ван Хуай замечал:

— Как можно оставаться безразличным к таким важным вещам? Даже самый последний слюнтяй и тот бы уже ясно дал понять, что он решительно против такого поведения. Любой бы на твоем месте уже сделал бы строгое предупреждение. Если не умеешь крепко выражаться, так поучись у своей матери.

— Замолчите уже все! Что было, то прошло. Сяовэнь уже давно все поняла, вы тоже перестаньте чесать языками. Если хотите кого-то винить, так вините меня: за то, что не поступил в университет, за то, что у меня нет способностей, за то, что я бедный.

От этих слов Ван Чанчи в глазах Сяовэнь заблестели слезы, и она тут же принялась готовить еще одно блюдо. Показывая на тарелку с готовым блюдом, она сказала, что приготовила его специально для Ван Чанчи, а не для кого-то еще: «Он целыми днями убивается на стройке, так что ему полагается есть больше». В итоге к этому блюду вообще никто не притронулся, потому как Ван Хуай и Лю Шуанцзюй искренне согласились с Сяовэнь, а Ван Чанчи не понравилось, что Сяовэнь таким образом выказала разное отношение к нему и к его родителям.

Ван Хуай, Лю Шуанцзюй и Сяовэнь бросили свои прежние занятия и теперь день-деньской сидели дома, следуя примеру добродетельности. Лю Шуанцзюй было невмоготу все время просиживать в четырех стенах, ей хотелось выйти куда-нибудь с Ван Хуаем, чтобы хотя бы просто проветриться, однако одной ей было не под силу спустить коляску с ним со второго этажа. Сяовэнь это прекрасно понимала, но делала вид, что не замечает этого, и все время только и ждала момента, когда же Лю Шуанцзюй обратится к ней за помощью. Лю Шуанцзюй не хотела ни о чем просить Сяовэнь, а потому додумалась сначала спускать на закорках Ван Хуая, а уж потом, оставив его на лестничной площадке, подниматься за коляской. Всякий раз, спускаясь или поднимаясь, Лю Шуанцзюй носила Ван Хуая и его коляску по отдельности, и хотя Сяовэнь находилась поблизости, она ни разу не протянула руку помощи. От этого Лю Шуанцзюй и Ван Хуай кипели от негодования, они чувствовали, что Сяовэнь изменилась, она уже не была такой доброй, как прежде. Что до Сяовэнь, то она оставалась холодной, потому что хотела проучить свекровь и свекра.

Как-то вечером, когда Ван Чанчи вышел со стройплощадки, на пыльной дороге он четко различил два до боли знакомых силуэта. Оба вертели головами, посматривая на ворота стройплощадки. Возможно, из-за долгого ожидания, проглядев все глаза, они совершенно не заметили Ван Чанчи, и даже когда тот появился прямо перед ними, его не сразу увидели. Они напоминали скульптурную группу, при этом один из них походил на роденовского «Мыслителя». «Мыслителем» был Ван Хуай. Весь исцарапанный, он прижимал к своему лицу полотенце.

— Кто это сделал? — спросил Ван Чанчи.

— Попрошайка, — ответила Лю Шуанцзюй. — Не думала, что в городе у каждого попрошайки есть своя территория. Если бы не двое полицейских, твоего отца бы уже забили до смерти.

— Кто заставил вас идти попрошайничать? — спросил Ван Чанчи.

— Я говорил, что не надо, но твоя мать сказала, что мы все равно болтаемся без дела. Начни я протестовать, она откажется помогать мне ходить в туалет и заносить домой. На последнее мне плевать, а вот если откажет с туалетом, мне придется делать свои дела прямо в штаны.

— Один другого стоите, — произнес Ван Чанчи, сверля мать взглядом. — Вон сколько кровищи, почему не пошли в больницу?

— Зачем деньги выбрасывать на ветер? Через пару дней и так все заживет, — ответил Ван Хуай.

Ван Чанчи хотел было отстранить руку Ван Хуая, чтобы осмотреть рану, но тот крепко прижал ее ко лбу и не отрывал.

— Ничего страшного, — повторил он, — обычная ссадина.

— Здесь такая пылища, зачем вы вообще сюда сунулись? — спросил Ван Чанчи.

— Хотел устроить совещание постоянного комитета, — признался Ван Хуай.

— Устроим дома, — ответил Ван Чанчи.

— Если дома, то выйдет расширенное заседание.

Ван Чанчи недовольно засопел, после чего, отвернувшись в сторону, произнес:

— Говори уже, что там за ерунда?

Ван Хуай вместо того, чтобы сразу перейти к делу, сперва решил задать разговору нужный тон. Неожиданно он махнул свободной рукой в сторону стройки и спросил:

— Ты решил здесь всю свою жизнь провести?

— А куда я еще могу пойти?

— Все эти дни я все думал о том, что если ты ничего не изменишь, то так и будешь тянуть лямку, перебиваясь малым, это нисколечко не улучшит твою судьбу.

— Было бы неплохо вытаскивать у кого-нибудь из носа козявки, но улучшит ли это судьбу?

— Надо что-то менять, иначе точно так же угаснет и факел Дачжи… Что толку, что ты из деревни попал в город и у тебя есть сын? Кроме того, что ты стал инвалидом, ничего в твоей жизни не изменилось… А все из-за того, что ты недостаточно усерден.

Ван Чанчи, вытянув перед собой руки, спросил:

— Да ты посмотри, на что стали похожи мои пальцы? Разве это не говорит об усердии?

Родители посмотрели на его руки: пальцы Ван Чанчи и правда стали кривыми, черными, опухшими, сплошь покрытыми ссадинами. Они напоминали поссорившихся братьев, которые уже никак не могли соединиться. В глазах Лю Шуанцзюй заблестели слезы, а Ван Хуай, никак не отреагировав, продолжал:

— Ты не долбил стену, чтобы пользоваться светом соседа, не занимался по ночам при свете луны, не привязывал себя к балке и не колол себя шилом[25]…

— Зато пока учился, я дважды падал в обморок от голода.

— Пока не заучишься до смерти, это не будет называться усердием. Мог бы ты снова сдать экзамены, чтобы все-таки поступить в университет? Только поступив в университет и став чиновником, ты бы смог родиться заново. Иначе так и останешься на всю жизнь в чернорабочих.

— Я теперь, кроме состава кирпичей да цементного раствора, ничего не знаю, я и ручку-то в пальцах не удержу.

— А как же в свое время это сделали тысячи молодых рабочих? Ведь у тебя и руки, и ноги, и нос, и рот — все на месте, так почему тебе не достичь того, что достигли другие?

— Да потому, что это отсутствует в моих генах, — упорствовал Ван Чанчи.

— Тогда всю жизнь будешь давиться этой пылью.

— Раз у меня судьба давиться пылью, к чему метить в чиновники?

— Ты неправ. Тебе сколько лет? У тебя еще есть время.

— С чего ты взял, что мне под силу то, с чем не справился ты?

Ван Хуай злился на упрямство сына, но одновременно и страдал, что тот убивается на работе, и сердился, что тот ничего не хочет менять. Ван Чанчи напоминал ему комок глины, который не хотел прилипать к стене, или дикого кота, который не желал покидать горящий лес. Кровь прилила к голове Ван Хуая, и он почувствовал жар в запекшейся ране. Его полотенце тотчас увлажнилось, а ладони стали холодными как лед. От разочарования у него потекла кровь.

Вернувшись с рынка, Сяовэнь обнаружила, что в квартире никого нет. Пока она была дома, Ван Хуай и Лю Шуанцзюй играли у кровати с Дачжи, но сейчас все вдруг куда-то исчезли. Тяжесть сковала грудь Сяовэнь, ее лоб покрылся испариной. Подсознательно ее взгляд метнулся в угол комнаты: сумка, с которой приехала из деревни Лю Шуанцзюй, пропала. На столе она обнаружила придавленный ключами конверт. Она тотчас поняла, что ничего хорошего это не сулило. Сяовэнь распечатала конверт, вытащила письмо, но не в силах разобрать, что в нем написано, отправилась на стройплощадку к Ван Чанчи.

Ван Чанчи, прочитав письмо, сказал, что родители забрали Дачжи в деревню.

— Как они могли забрать моего сына? — возмутилась Сяовэнь.

— Этим самым они хотели сказать, что наша с тобой семья напоминает красильный чан: я не думаю о перспективе, а ты готова опускаться на самое дно. Попав в него, даже самый чистый ребенок станет черным. Если мы хотим, чтобы Дачжи, «выходя из илистой воды, оставался чистым и плыл в прозрачных водах, не поддаваясь соблазнам, чтобы рос прямо и не ветвился, чтобы далеко распространял свой аромат и возвышался над всеми в своей красоте»[26], то единственный способ достичь этого — отдать ребенка на воспитание им.

— Какая чушь, — рассердилась Сяовэнь, — раз они уме ют взращивать таланты, почему ты там, где ты есть?

Ван Чанчи, тыча в письмо, ответил:

— Отец говорит, что у него, по крайней мере, есть опыт неудач.

— Неужели поражение может стать доводом? А ты не боишься, что его поражение повторится?! — топнув ногой, гаркнула Сяовэнь.

— Возможно… возможно ему удастся сотворить чудо.

— Да он и себя-то обслужить не может, о каком сотворении чуда ты говоришь? Мне кажется, что вы все просто сбрендили.

— А что предлагаешь ты? — спросил Ван Чанчи.

— Немедленно перехватить у них Дачжи.

Они спустились вниз, выбежали с территории стройплощадки, тут же поймали такси и помчались на Восточный вокзал. Однако, прибыв на место, они узнали, что автобус в сторону уезда Тяньлэ ушел десять минут назад. Контролер подтвердил, что в этот автобус сели средних лет мужчина в инвалидной коляске и средних лет женщина с ребенком на руках. Сяовэнь бессильно опустилась на лавку, словно у нее похитили и продали ребенка, ее глаза наполнились слезами.

— Чего плакать? — сказал Ван Чанчи. — Если ты так переживаешь, мы прямо сейчас купим два билета до деревни, поедем и заберем Дачжи.

— Так покупай! — ответила Сяовэнь.

Ван Чанчи пошел в сторону кассы, но, пройдя несколько шагов, снова повернулся к Сяовэнь.

— Ты точно решила?

Сяовэнь, утирая слезы, засомневалась:

— А ты что скажешь?

Ван Чанчи присел рядом и сказал:

— Дай мне подумать… — Наконец он заговорил: — Первое, что меня беспокоит, это то, что Дачжи еще совсем маленький и хрупкий. Сможет ли он вынести деревенскую обстановку? Ведь там нет ни специального молока, ни больниц, часто вырубают электричество, буквально через стенку — свинарник с коровником, повсюду полчища блох и муравьев. Пол в доме ничем не покрыт, повсюду куриный помет, коровьи лепешки да собачье дерьмо. Из еды доступно лишь рисовое молоко, а из питья — сырая вода. Воду кипятят, только чтобы заварить чай. Опять же, сможет ли ребенок выносить по ночам атаки насекомых? Хорошо еще будет, если, ползая по полу, он просто испачкается в грязи, но ведь там можно запросто перемазаться и в дерьме. Как в такой обстановке взрастить талант? В километре вокруг нет никого, кто бы говорил без деревенского акцента, а рядом — никого, кто бы читал книги. Вокруг дома повсюду высокие обрывы, кто гарантирует, что Дачжи никуда не свалится? А если вдруг свалится, кто гарантирует, что он не станет калекой или вообще не распрощается с жизнью? Но, с другой стороны, я ведь тоже рос на рисовом молоке и ничего, сейчас запросто могу одной рукой поднять двадцать пять килограммов. Ну, подумаешь, немного грязный пол, но я не сомневаюсь, что для Дачжи они его застелят чем-нибудь чистым. За сырую воду тоже можно не беспокоиться. Там горный источник, который уж точно почище, чем городская вода. А что до книгочеев, так за это можешь быть спокойна. Мой отец сейчас не работает, ему все равно делать нечего, вот он и будет целыми днями читать Дачжи танские и сунские стихи. Между прочим, почти все свое письмо он составил из строк стихотворения сунского поэта Чжоу Дуньи под названием «О любви к лотосу». Причем отец написал его по памяти, а я этот стих уже практически позабыл. Решил пустить пыль в глаза, хвастаясь своей памятью, а может, просто хочет подтолкнуть меня к каким-то свершениям. К тому же Дачжи еще не достиг детсадовского возраста, так пускай они о нем пока и заботятся. Сколько сейчас молодых супругов, которые работают на стороне, а детей оставляют в деревнях на попечение дедушек и бабушек? Ведь только так можно хоть что-то заработать. Кроме того, известно, что любовь к внукам сильнее, чем любовь к детям, и допускает любое баловство. Ты разве не замечала, что мой отец с утра до вечера не спускал Дачжи с рук, он держал его, словно корзинку с яйцами. Сколько раз бывало, сам заснет в своей коляске, а Дачжи держит, не отпуская ни на миг. Думаешь, почему он так его лелеет? Да потому что, разочаровавшись во мне, он теперь все свои надежды возложил на Дачжи. Поэтому я думаю, что в их руках Дачжи будет лучше, чем в наших.

Сяовэнь, вытирая слезы, спросила:

— А с чего это он написал, что я опустилась на самое дно?

— Он оговорился.

— Ну-ну, будто сам ты думаешь иначе.

— Тогда скажи, что я думаю.

— Ты думаешь так же, как и они.

— У меня все сложнее.

— В смысле — сложнее?

— В том смысле, что я не могу четко определиться. Сперва… как же я люблю говорить «сперва». Так вот, сперва я как рассуждал… Раз я утратил мужские функции, то если буду запрещать тебе спать с другими, рано или поздно мы разведемся. С другой стороны, это не может спасти наш брак, разве что только смягчит ситуацию. Моя тактика называется «прожил день, и ладно», по крайней мере до тех пор, пока Дачжи не станет чуть старше. Собственно, поэтому я и не хочу сейчас бросаться за билетами. Если рано или поздно ты от меня уйдешь, а я, как рабочий человек, не смогу заботиться о сыне, то для него все равно будет лучше остаться с бабушкой и дедушкой. Если сейчас они не привыкнут к нему, а Дачжи — к ним, то потом, в случае чего, они с ним не справятся. Я прекрасно понимаю, чем ты там занималась, но я терпел и даже покрывал тебя, всячески пресекая разговоры на эту тему. Каждый раз, когда ты по ночам возвращалась домой, я хоть и лежал с закрытыми глазами, но на самом деле не спал. Иногда я целые ночи проводил без сна, все вспоминал ночное небо в деревне, особенно когда оно усыпано звездами, красотища… А иногда втайне молился за тебя, чтобы ты, не дай бог, не подхватила какую-нибудь болячку или не попала в какую-нибудь передрягу. Некоторые вещи, пока на них смотришь сквозь пальцы, никому не мешают, но едва на них посмотришь другими глазами, они встают поперек горла, загоняют в угол и уже не дают возвратиться к нормальной жизни. Я как мужчина и твой муж имею к себе уважение и требую уважения от тебя. Что было, то прошло, но к чему без конца попадаться в лапы полицейских?

— Я завяжу с этим, хорошо?

— Можешь и не завязывать, только не продавай себя за деньги. Ты еще молодая, как только найдется подходящий кандидат, уходи, только сделай милость, дай об этом знать заранее, чтобы у меня не случилось разрыва сердца.

— Пусть я и занималась этим, но только ради денег, на душе у меня всегда было очень гадко. Каждый раз был настоящей пыткой. Только когда я представляла на месте клиентов тебя, мне становилось хоть немного легче. Не важно, с кем я спала, в моем сердце всегда был только ты.

— Вот уж не думал, что кто-то будет выполнять эту работу вместо меня.

— Ты сам в этом виноват.

Ван Чанчи тут же подумал о Линь Цзябае, ему казалось, что все его беды были ниспосланы именно им. Как же ему хотелось его убить! Он снова стал копошиться в своем сознании, спрашивая себя, намеренно ли он упал с лесов в тот первый раз. Тогда Сяовэнь как раз попала под влияние Чжан Хуэй, которая уговаривала ее на аборт, чтобы заработать денег на несколько лет вперед. Может быть, таким образом он хотел воспрепятствовать аборту и разбился нарочно, из-за денег, с расчетом получить компенсацию? Придя к такой мысли, Ван Чанчи надолго задумался, словно оказался на распутье; столкнувшись с какой-то трудностью, он колебался, не решаясь вынести окончательный вердикт. И все-таки он признал, что такого сделать не мог. Никто не будет жертвовать своим мужским достоинством ради нескольких десятков тысяч юаней. Тем более, что он уже давным-давно изведал на себе лицемерие и отговорки начальства. Кто бы гарантировал ему, что за увечье он получит компенсацию? Такое бывает лишь в сказках. Поэтому он лишь сильнее почувствовал ненависть к Линь Цзябаю. Если для Ван Хуая источником сил и смелости была надежда, то для Ван Чанчи источником энергии стала ненависть.

Оказавшись в горной долине, Ван Дачжи не переставая плакал. Даже во сне он то и дело всхлипывал, словно никак не мог отойти от испуга. Его рев, сравнимый с гудками клаксонов, с грохотом моторов, с музыкой и песнями, с урчанием холодильника и кондиционера, со звонком велосипедов, казалось, вобрал в себя все, какие только можно, звуки города. В результате тихая деревушка утратила былое спокойствие, и ее жители, дотоле засыпавшие как убитые, теперь вдруг стали страдать бессонницей и мучиться всякими мыслями. Лю Шуанцзюй, кроме того, что кормила внука рисовым и коровьим молоком, не переставая возжигала у домашнего алтаря свечи, молясь о том, чтобы предки признали малыша своим.

Между тем оставшиеся на хозяйстве женщины, чьи мужья подрабатывали на стороне, сразу смекнули, что малышу не хватает молока. Чжан Сяньхуа, Ван Дун, жена Баоцина, жена Цзянпо, жена Илуна и другие женщины выстроились в очередь, предлагая услуги кормилиц. Суетливо закатав кофту и зажав рукой белоснежную упругую грудь, они пытались засунуть красный или коричневый сосок прямехонько в рот Дачжи. Но Дачжи ни у кого грудь не брал, отвергая всех без исключения. Несмотря на его поведение, те продолжали проявлять настойчивость. Демонстрируя лучшие из добродетелей: доброту, сочувствие и жалость, — они в то же время кичились своими полными, налитыми молоком грудями и, что еще вероятней, изо всех сил желали, чтобы этот городской отпрыск отведал их молока. После многократных отказов они сердито одергивали одежду и, прикрывая свои изголодавшиеся по прикосновениям груди, приговаривали: «Ну, и чем же ты недоволен? Твои папка с мамкой ничем не лучше нас, они, как и мы, питались здешней травой. Что-то не верится, чтобы черная курица так быстро превратилась в феникса».

Как-то раз ночью утомившийся от плача Дачжи заснул, обхватив ручонками Лю Шуанцзюй. Та машинально запихнула в рот Дачжи свою усохшую грудь. Вместо того чтобы отвернуться, тот принялся сосать ее грудь с таким рвением, что Лю Шуанцзюй замерла в истоме, она даже забыла, кем приходится малышу, чувствуя лишь, как ее переполняет материнская гордость. На следующий день она наварила целую кастрюлю куриного супа и стала баловать себя точно так же, как когда-то это делал Ван Хуай, когда она месяц оправлялась после родов. И буквально через несколько дней ее иссохшие груди округлились, и теперь Дачжи получал свое молоко, а потому больше не плакал. Глядя на кормящую Лю Шуанцзюй, Ван Хуаю казалось, что он вернулся во времена, когда у них родился Ван Чанчи. Он решил, что Всевышний все-таки дал ему еще один шанс. «Я непременно выращу из него студента», — говорил он Лю Шуанцзюй. «Я должен сделать из него чиновника», — говорил он Чжану Пятому. «Если он станет чиновником, то сможет занять руководящий пост», — говорил он Дайцзюню. «Если он займет руководящий пост, то вытащит нашу семью в люди», — говорил он Второму дядюшке. «Если он обретет положение, то сможет выделить деньги на строительство дороги к нашей деревне…» — говорил он всякому встречному.

Народ сдерживался, чтобы не рассмеяться, полагая, что Ван Хуай просто помешался. Ну каким образом он мог вырастить студента? Если он так жаждал вырастить чиновника, почему он забыл про Ван Чанчи? Однако у Ван Хуая имелся свой личный план. Как-то ночью он растолкал заснувшую Лю Шуанцзюй. Та пробормотала:

— Что там у тебя снова?

— Я услышал чьи-то шаги. Выгляни, вдруг какой-нибудь вор?

Лю Шуанцзюй, испугавшись, затаила дыхание и прислушалась, но, кроме стрекота ночных насекомых, ничего не услышала. Ван Хуай посчитал, что она не до конца проснулась, чтобы уловить нужные звуки. Лю Шуанцзюй, навострив уши, прислушалась снова, но и на этот раз, кроме храпа соседей, ничего не услышала. Ван Хуай настаивал:

— Это как сходить в туалет перед дальней дорогой. Хочешь не хочешь, а лучше сходить, так душе спокойнее.

— У нас во дворе лишь несколько вязанок хвороста, даже если это вор, ничего ценного у нас все равно нет.

— Ты что, не боишься, что у нас могут украсть Дачжи? — спросил Ван Хуай.

Лю Шуанцзюй, отбросив одеяло, его успокоила:

— Дачжи здесь, со мной.

Ван Хуай сгреб малыша в объятия и крепко прижал к себе, продолжая настороженно смотреть в окно.

— Неужели тебе не хочется спать?

— Мне все кажется, что на улице кто-то ходит.

Лю Шуанцзюй пришлось набросить на себя одежду и подняться. Взяв фонарик, она посветила им во все углы, проверила все задвижки на окнах и двери, после чего вернулась к кровати.

— Ты точно проверила, что на улице никого нет? — снова спросил Ван Хуай.

— Угомонишься ты наконец? Мне завтра еще в поле работать!

— Раз нас никто не подслушивает, я расскажу тебе свой план.

Лю Шуанцзюй, оставив его слова без внимания, скользнула в постель и тут же уснула. Ван Хуай растолкал ее снова и сказал:

— Они все сомневаются в моих возможностях, думают, что мне не под силу вырастить Дачжи, вот уж и правда, не видят дальше собственного носа.

Лю Шуанцзюй зевнула, порываясь уснуть. Но Ван Хуай ее одернул:

— Неужели нельзя хоть немного потерпеть, когда решаются такие серьезные вопросы?

Лю Шуанцзюй пошарила правой рукой у подушки и нащупала бальзам «Звездочка». Открыв коробочку, она втерла бальзам в виски. Теперь Лю Шуанцзюй, похоже, окончательно проснулась. Ван Хуай продолжил:

— Начальное образование Дачжи я возьму на себя, все необходимые для этого учебники я уже добыл. Когда по дойдет время ему обучаться в средней школе, мы пошлем его на учебу в поселок. По идее, сельская школа не в силах вырастить талант, но тут мы можем подстраховаться. Я буду ходить в школу вместе с ним и, сидя где-нибудь за последней партой, тоже буду учиться. Наследников престола воспитывали так же. Днем его будет обучать учитель, а вечером — я, таким образом, уроки он будет слушать дважды и вызубрит все наизусть. Если мы будем действовать в таком духе, то я не поверю, что он не поступит в уездную школу. Там я тоже буду ходить на занятия вместе с ним, он точно так же будет слушать уроки дважды, что позволит ему на любой вопрос отвечать без запинки. Я думаю, что к моменту поступления в вуз для него не будет проблемой поступить в Университет Цинхуа или в Пекинский университет.

Лю Шуанцзюй, потирая глаза, воскликнула:

— Боже мой, как тебе в голову пришла такая замечательная идея?

— Но помни, это то же самое, что деньги на сберкнижке. Ни в коем разе никому об этом не говори, иначе кто-нибудь возьмет это на вооружение, и мы останемся с носом.

— Неужели я такая дура?

— Всякий раз, когда я обдумывал этот план, — поделился с ней Ван Хуай, — у меня в мозгу проносился ураган всяких мыслей, прямо как шквал в двенадцать баллов, способный поднять в воздух и меня, и мою коляску.

— Слепые живут за счет слуха, — заметила Лю Шуанцзюй, — а безногие — за счет головы. Вот уж не думала, что когда у тебя откажут ноги, ты так поумнеешь.

— А когда это я был дураком? — спросил в ответ Ван Хуай.

Дачжи снова стал капризничать. На этот раз он плакал не от голода, а от прыщей, что покрыли все его тельце. Красные, словно персики, они усыпали его ручки, спинку, попку и ножки точно звезды на небе. Сначала Ван Хуай не придал этому значения, подозревая что это не более чем реакция на блох. Он решил, что от этой напасти запросто спасет бальзам «Звездочка», однако после того, как на Дачжи извели две баночки бальзама, прыщи не только не исчезли, но еще и увеличились в размерах, слившись в багровые облака. Ван Хуай чего только не перепробовал: и травяные отвары, и куриную желчь, но ничего не помогало. Тельце Дачжи полностью покраснело и стало походить на раскаленный уголь. Казалось, укутай его в одеяло, и оно сгорит, возьми его на руки, и обожжешься. Дачжи охрип от плача и теперь уже только сипел. Напуганная до смерти Лю Шуанцзюй, путаясь в ногах, помчалась в соседнюю деревню за Гуан Шэном.

Основным занятием Гуан Шэна было шаманство, кроме того, он подрабатывал мелкой торговлей. Такие, как он, могли общаться с духами. Находясь на грани двух миров, они задавали вопросы предкам от имени живых, а иногда наоборот, от имени предков отдавали распоряжения живущим в этом мире. Таким образом, их основная функция состояла в установлении связи между умершими предками и их живыми потомками. Также они изгоняли демонов и просили здоровья для живых.

Лю Шуанцзюй выложила на стол подношения: живого петуха, чашку с рисом, кусочек отварного мяса, чайник с бражкой и другое. Расставив все, как полагается, Ван Хуай зажег свечи и стал жечь жертвенную бумагу. Комната наполнилась дымом, в воздухе закружился пепел, запах вареного мяса смешался с запахом живого петуха, ко всему этому добавился аромат благовоний и душок от бражки. Гуан Шэн уселся перед табличками предков и приступил к сеансу гадания. Его гадание подразумевало поиск причины, поэтому главный вопрос звучал так: «Почему на теле Дачжи появились эти красные прыщи?»

«Потому что долгое время никто не убирал могилы предков? Или потому что никто не возжигал свечей перед алтарем? А может, мочились в непредназначенных для этого местах? К примеру, перед храмом или рядом с алтарем? Неужели обидели святого бродягу или разобрали мост, выкопали яму, чтобы кому-то навредить? А может, помянули недобрым словом кого-то из предков?..» Гуан Шэн задавал самые разные вопросы: от безобидных до каверзных, однако знаки на карточках-триграммах, которые он выбрасывал, показывали лишь «нет». Он старался до седьмого пота. Наконец Ван Хуай не выдержал и сказал:

— Чем бы ты ни занимался, следует идти в ногу со временем. Может, попробуешь задавать более продвинутые вопросы?

Гуан Шэна словно осенило, и он стал сыпать другими вопросами: «Оскорбили какого-то начальника? Прокололи кому-то шину, чтобы человек попал в аварию? Неужели жили на деньги, полученные нечестным путем, или продавали поддельный товар? Неужели загрязнили водоем или занимались незаконной вырубкой леса? А может, изменили своей половине и завели связи на стороне? Тогда, наверное, нарушили закон о плановой рождаемости, ругали правительство, подали на кого-то жалобу? Неужели употребляли наркотики и были замешаны в продаже или покупке сексуальных услуг?» Расхорохорившись, он зашел так далеко, что последний вопрос просто обязан был попасть в точку. Соседи, что толклись рядом, все как один замерли от потрясения, по комнате прокатилась волна шепота. Ван Хуай изобразил малый поклон и попросил всех покинуть помещение. Однако никто уходить не собирался, словно не веря, что им вырубят электричество на самом интересном месте фильма. Тогда Гуан Шэн поднялся со своего места, сам выпроводил всех за порог, закрыл дверь на засов, и в комнате остались только Ван Хуай, Лю Шуанцзюй и Второй дядюшка. Гуан Шэн снова приступил к гаданию. Так что же все-таки это было: наркотики, продажа или покупка сексуальных услуг? Из этих трех пунктов следовало выбрать что-то одно. В результате, когда он спросил про второе, на карте с триграммами выпало «да». Итак, Гуан Шэн отыскал причину, но это не являлось целью, целью было допросить предков Ван Хуая, чтобы те подсказали, как эту проблему решить. Гуан Шэн взял петуха и трижды обошел с ним комнату по кругу. Потом он откусил кусочек от гребня и бросил его перед табличками предков. После этого он уселся на табурет, закрыл глаза и стал что-то бормотать, одновременно тряся ногами… В этот момент он уподобился гонцу, оседлавшему быстрого скакуна, он мчался в генеральный штаб того света, где теперь пребывали другие члены рода Ванов. С его лба скатывались капли пота, от напряжения даже нижнее белье пропотело. Его путешествие длилось с четверть часа, пока он наконец не вернулся в этот мир. Неожиданно он открыл глаза и сказал: «Твоя невестка испачкала свое тело, ее молоко стало грязным. Этим грязным молоком она испачкала Дачжи. Поскольку Дачжи привез эту грязь с собой, это вызвало возмущение предков. Разгневался не кто иной, как прадед Дачжи по отцу, то есть твой родной отец. Теперь он требует, чтобы ты заколол и принес к нему на могилу поросенка. Возьми побольше бражки, жертвенных денег для сожжения, а также прихвати с собой Дачжи. И не скупись на приятные речи. Твой отец при жизни был очень самолюбив, поэтому хлопушек тоже не жалей, чтобы уж порадовать так порадовать. Если сможешь его осчастливить, он простит Дачжи. А как только он его простит, тот сразу вылечится».

Когда Гуан Шэн завершил обряд, Ван Хуай обернулся и обнаружил торчащие головы зевак, что столпились за окном и дверью.

«Отец, — бесновался Ван Хуай, — неужели у тебя совсем каменное сердце? У тебя такой милый правнук, а тебе нисколечко его не жаль. У тебя совсем крыша поехала? Поросенка я для тебя заколол, бражку принес, бумагу сжег, хлопушки запустил. Прошло уже двое суток, а ты не только не убрал у Дачжи отеки, наоборот, разбросал их дальше по его тельцу и сделал еще тверже. Теперь они даже на шее — неужто ты хочешь его смерти? Есть в тебе хоть какое-то сочувствие? Ты вообще понимаешь, кто у тебя самый родной человек? Это ведь я, Сопелька[27], ты что же, совсем меня не признаешь? Помнишь ты меня?.. Кажется, ты совсем отупел, раз продолжаешь бездействовать. Уже столько лет я терплю, выжидаю в надежде, что ты меня благословишь. Я и подумать не мог, что ты просто забудешь меня, возьмешь и выбросишь из головы того, кто любил и почитал тебя больше всех. Неужели ты так сильно занят? Посмотри, на кого я стал похож. Ноги мои не ходят, работник из меня никакой, вырастить таланта из Чанчи мне не удалось, все мои надежды лишь на Дачжи. А ты не только его не благословил, но еще и обрушил на него свой гнев, наказал его. Ему всего-то несколько сотен дней от роду, с какой стати перекладывать на него ношу его матери? Он чист, словно лист белой бумаги, и умиления вызывает столько же, сколько в свое время вызывал я, так почему же тебе не сделать поблажку? Честно говоря, это уже ни в какие ворота не лезет, ты все меньше напоминаешь мне моего отца. Помню, когда я был маленьким, если кто-то угощал тебя печеньем, ты клал его за пазуху и нес мне. И пусть это печенье размокало от твоего пота, ты все равно оставлял его для меня. Почему при жизни ты был с детьми так ласков, а теперь доставляешь своим потомкам столько мучений? Или в ваш загробный мир просочились веяния из мира бренного? Когда ты через Гуан Шэна потребовал поросенка, меня даже передернуло. Ты что же, не знаешь, в каком бедственном положении наша семья? Поросенка ему подавай. Да это же неприкрытое вымогательство! Впрочем, черт с ним, с поросенком, я все равно тоскую по тебе, а потому только рад возможности выразить сыновью почтительность. Но ведь ты взять-то взял — и поросенка, и бражку, и деньги, а помочь никак не помог. Это совсем на тебя не похоже. Не иначе как в загробном мире ты сделался большой шишкой и переменился не в лучшую сторону. Неужели моих жертвоприношений тебе недостаточно? Неужели родному прадеду, чтобы излечить своего правнука, тоже следует подносить подарки? Это такая черствость, просто уму непостижимо. И поскольку я уже не могу ни есть, ни спать, я преодолел этот путь в полтора километра только для того, чтобы высказать тебе все это. Если не веришь, глянь на мои исцарапанные в кровь руки и изодранные в клочья штаны. Когда потребовалось тебя восхвалить, я еще мог попросить людей помочь мне добраться до твоей могилы, но чтобы обругать тебя, я должен был залезть сюда сам, тайком ото всех. Да, мне не стоит этим хвастаться, ведь я не хочу, чтобы кто-то пронюхал о нашей ссоре. Итак, если ты все еще признаешь меня своим сыном, если помнишь, что я носил по тебе траур и от поклонов протирал до дыр колени, тогда сию же секунду избавь Дачжи от нарывов. Иначе я забуду о тебе и не вспомню даже на праздник Цинмин[28]. И даже если случится, что в тот день я окажусь на кладбище, я предпочту поклониться другим могилам. Пойду на какие-нибудь запущенные могилы, а к тебе не пойду. Ты все услышал? Ван Шанчэн, я не молю тебя о карьере или о деньгах, я лишь прошу тебя помочь твоему же правнуку».

Выругавшись как следует, Ван Хуай не сразу отправился в обратный путь, он еще долго сидел у могилы молча. Вокруг стояла мертвая тишина, словно Ван Шанчэн после таких нападок лишился дара речи. На небе друг за другом то в одну, то в другую сторону проплывали облака. Оказываясь над головой Ван Хуая, они словно помещали его под темный прохладный колпак. Рисовое поле перед кладбищем уже подготовили к посадке, залитые водой ячейки блестели точно стекло. Ярость, накопившаяся в душе Ван Хуая, понемногу рассеялась. Его слух наконец-то стал различать еле слышные звуки заполонившей землю живности. В травяных зарослях то и дело стрекотали своими крыльями кузнечики. В воде, вызывая легкую рябь, быстро проплывала какая-нибудь змейка. То пришла весна, о которой всю зиму так сильно мечтали люди: повсюду зеленела трава, яркими красками бушевали цветы, птицы взмывали в небо. Это была самая настоящая весна, а не какое-нибудь ее подобие или предвестье. Ван Хуаю следовало вернуться той же тропинкой, которой он сюда приполз. Длинные непрерывные следы, оставшиеся от его недвижимых ног, напоминали рытвины от двух бревен, под которыми стерлись все остальные следы.

Тем же вечером изо рта у Дачжи пошла пена и поднялась сильная температура. Второй дядюшка высказал опасение, что если малыша не доставить в больницу, он может умереть. За окном стояла такая непроглядная тьма, что невозможно было разглядеть пальцы на вытянутой руке. Но Ван Хуай срочно распорядился, чтобы Второй дядюшка вместе с Лю Байтяо подвязали его коляску на манер носилок, и они отправились в путь, один — держа в руке факел, другой — фонарик. Сперва Лю Шуанцзюй думала взять Дачжи к себе в заплечную корзину, но Ван Хуай воспротивился. Он крепко прижал малыша к себе, чтобы можно было в любой момент проверить, какая у него температура и как он дышит. Дачжи горел у него на груди, словно раскаленная печка. Пока они шли, Ван Хуай то и дело что-нибудь выкрикивал, боясь, что ребенок уснет и больше не проснется. Он восклицал: «Эй, Дачжи, а, Дачжи! Твой дед как-то помирал, но Янь-ван[29] отпустил меня назад. А отпустил он меня потому, что я не хотел помирать. Если человек сам помирать не хочет, он и не помрет. Все говорят, что наше семейство живучее. Если ты наш потомок, ты эту болезнь одолеешь. Эй, Дачжи, а, Дачжи! Ты только не засыпай, тебе еще и в университет поступать, и карьеру чиновника делать, и дорогу строить для нашей деревни. Вот была бы сейчас тут дорога, твоему Второму дядюшке и дедушке Лю не пришлось бы так страдать. Всем бы стало намного легче добираться до больницы. Эй, Дачжи, ты должен крепиться уже ради одной этой дороги…»

В непроглядной ночи по горной извилистой тропе медленно перемещались свет факела и фонаря. Ветер будоражил листву на деревьях, а заодно трепал огонь факела. Почуяв шаги, замирали живущие в траве твари. Ван Хуай, который то и дело что-нибудь выкрикивал, вдруг взял и заснул. Но едва его качнуло, он тут же очнулся, пощупал лоб Дачжи и подставил пальцы под его носик: температура пока держалась, малыш продолжал дышать. Ван Хуай покрылся холодным по́том, подумав: как он вообще мог уснуть? По его представлениям, он отключился лишь на несколько секунд, но за это время ему успел присниться длинный сон. Будто отец специально явился к нему и стал его вопрошать: «Как ты осмелился меня обругать? Разве можно так поносить своего отца? Да пусть бы я опустился ниже некуда, ты все равно как сын должен помалкивать. Разве ты не мое дитя? Кто несколько десятков лет назад выпустил тебя из своих яиц? Дачжи стало хуже лишь потому, что ты меня обругал. Наше семейство Ванов в свое время отличалось достоинством, каждый из нас понимал, что такое долг и этикет, что такое стыд, а во что наша семья превратилась теперь? Вам не стыдно ни попрошайничать, ни торговать собой, если вы не исправитесь, я вообще исключу вас из семейного списка, пусть всех вас истребят болезни». Ван Хуай смутно помнил, что во сне спорил с отцом на тему того, что тоже мечтал о праведной жизни, но жить иначе они не могли, потому что суровая реальность словно приставила нож к их горлу. «Меня не волнует, насколько тебе тяжело, — отвечал отец, — главное, чтобы ты был достоин своих прародителей». Попав в такой переплет, Ван Хуай проснулся весь мокрый от пота, только спереди пот его обжигал, а со спины казался холодным.

Когда они добрались до больницы, ее ворота оказались плотно закрытыми, ни в одном из окон не горел свет, словно внутри вообще не было ни души. Второй дядюшка постучал в ворота, но никакой реакции не последовало.

— Надо постучать камнем, — предложил Ван Хуай, — иначе они так и будут притворяться, что ничего не слышат.

Тогда Второй дядюшка и правда взял камень и заколотил им в дверь. Та тут же открылась. Показавшийся на пороге доктор Ма принялся возмущаться:

— Вы что творите? Что творите? На драку нарываетесь или хотите, чтобы я полицию вызвал?

— Тут ребенок при смерти, умоляю, спасите его, — произнес Ван Хуай.

Доктор Ма, пропустив его слова мимо ушей, согнулся и стал внимательно рассматривать дверь:

— Ты исцарапал мою дверь и еще умоляешь о помощи? Что главнее — твой ребенок или моя дверь?

— Если ты сейчас же поможешь, я возмещу ущерб, — пообещал Ван Хуай.

— Тогда с тебя пятьсот юаней, — не растерялся доктор Ма.

Ван Хуай без лишних разговоров вытащил деньги. Доктор Ма их пересчитал (каждую купюру он подносил к свету, чтобы убедиться в ее подлинности), после чего на его лице появилось какое-то подобие участия. В сельской больнице он работал уже больше двадцати лет. Поскольку на подарки начальству он не тратился, то, подавая из года в год прошение на перевод обратно в свой город, положительного ответа не получал.

— Можете побыстрее? — поторопил его Ван Хуай.

Доктор Ма наконец опомнился и принялся не спеша измерять Дачжи температуру, слушать его легкие, осматривать язык, считать пульс, проверять зрачки. Ван Хуай без конца засыпа́л его разными вопросами, но доктор Ма их игнорировал, в полном молчании совершая доведенные до автоматизма действия. Он все делал сам — от осмотра до постановки диагноза. Словно робот, не нарушая привычного ритма, он сначала подобрал лекарство, потом побрил малышу голову, потом подготовил капельницу. Между тем Ван Хуай рвал и метал. Когда доктор Ма наконец-то пузырик за пузыриком выпустил из капельницы весь воздух и уже готов был вставить иглу, он вдруг развернулся и вышел в туалет. Вернувшись из туалета, он снова принялся мыть руки, причем мыл он их дольше, чем ходил в туалет. Наконец, он взял иглу и направил ее в голову Дачжи. Поскольку зрение у доктора Ма было слабым, он уколол малыша восемь раз, прежде чем попал в вену. Ван Хуай все эти восемь раз вскрикивал, словно каждый укол приходился ему прямо в сердце.

— Сейчас ты бросился за помощью, а где ты раньше был? — подал голос доктор Ма.

Ван Хуай не мог сказать ничего конкретного, а потому пустился молоть все, что ни попадя.

— Сначала ничего серьезного не было, нам просто показалось, что его немножко покусали блохи. Для деревенских детей это самое обычное дело. Да только этот малыш не деревенский, — стал оправдываться Ван Хуай.

— Да пусть бы он родился хоть в Нью-Йорке, как можно было довести его до такого состояния? Если бы ему вовремя дали лекарство, такой жуткой аллергии никогда бы не случилось.

— В нашем околотке, кроме бальзама «Звездочка», никаких лекарств нет.

— Так почему ты сразу не привез его в больницу? Его аллергия — это результат исключительно твоей безалаберности. Иммунитет у ребенка дал сбой, у него поднялась температура и началось воспаление легких, еще бы чуть-чуть, и его жизнь оборвалась.

— У меня ноги не ходят, добраться до больницы — проблема, решил, что справлюсь сам.

— Ну что, справился? Нет. В итоге «осчастливил» меня. Я мучаюсь бессонницей, еле-еле уснул, а тут вы, явились не запылились.

— Я очень извиняюсь.

— Ты его родной отец?

— Нет, я — дед.

— Вот оно что. Ну и дед, твою мать. Думаешь, если он не плоть от плоти твоей, так на него можно и наплевать? Почему ты им совсем не дорожишь? Был бы я твоим сыном, зашвырнул бы тебя куда подальше. Во всем мире вряд ли найдутся деды, которые бы так относились к своим внукам.

Все свое накопившееся раздражение доктор Ма, словно помои, выливал на голову Ван Хуая. Но главное, что Дачжи получил помощь, поэтому теперь Ван Хуай мог снести любые оскорбления. Ему даже казалось, что с ним обходятся недостаточно жестко. Всякий раз, когда доктор Ма начинал засыпать, Ван Хуай его расталкивал. Всякий раз, когда у доктора Ма иссякал запас ругательств, Ван Хуай сам его подначивал: «Я ведь должен был доставить Дачжи раньше?» Тогда доктор Ма костерил его по новой. Так они и провели всю ночь: один — подставляясь, а другой — ругаясь.

Дачжи пролежал под капельницей три дня, но его состояние не улучшалось: температура не снизилась, пятна на теле не уменьшились, а кашлять он стал еще сильнее. Хмуря брови, Ван Хуай спросил доктора Ма, сможет ли тот вылечить Дачжи. Доктор Ма обычно справлялся с любыми недугами, проблема малыша на первый взгляд показалась ему пустяком, но с высокой температурой Дачжи приходилось считаться. Поэтому доктор Ма сконфузился и неопределенно сказал:

— Посуди сам, наша больница уже десять лет не получает никаких средств извне. Выпускники медицинских факультетов гораздо охотнее идут в частные клиники. Они предпочтут просто сбывать лекарства, но только не ехать в нашу дыру. Свежая кровь сюда не придет, старая тоже стремится любыми путями покинуть эти места. Только моя дряхлая задница сидит здесь и не двигается с места. Взять, к примеру, уездные больницы: их и строят, и оборудованием снабжают, и премии кому надо выдают, и взятки кому надо вручают. Можно ли сельскую больницу сравнивать с уездной? Тут разница как между пальцами рук и ног.

Хотя эти жалобы доктора Ма не имели никакого отношения к состоянию Дачжи и не давали ответа на вопрос, сможет ли тот его вылечить, Ван Хуай все-таки уловил в его речи скрытый намек. Расплатившись за лечение, он взял на руки Дачжи и распорядился, чтобы Лю Шуанцзюй и Второй дядюшка посадили его на рейсовый автобус.

Когда Дачжи поместили в педиатрическое отделение уездной больницы, ему снова назначили капельницу, причем с тем же лекарством. Единственное, что отличало эту больницу от сельской, так это то, что уровень мастерства здешних медсестер был определенно выше, чем у доктора Ма. Здесь Ван Хуай ограничился лишь двумя выкриками, прежде чем медсестры наконец воткнули иглу в нужное место. Имелось и еще одно отличие: плата за лечение здесь была намного выше. Когда спустя пять дней после капельницы состояние Дачжи осталось на прежнем уровне, Ван Хуай пошел разбираться с главврачом Люем.

— Разве я пришел к вам с пустыми руками? Почему вы не обращаете на Дачжи никакого внимания? Или вам всем вообще плевать на бедняков? Может быть, вы используете поддельное лекарство? Прошло уже пять дней, почему у ребенка все еще держится температура? Может, ему по ставили неверный диагноз?

Главврач Люй тут же собрал консилиум, на котором каждый из пятерых приглашенных врачей морщил лоб, но причин они так и не нашли. Тогда главврач, нацепив на лицо скорбное выражение, участливо подоткнул одеяло Дачжи, после чего похлопал по плечу Ван Хуая и сказал:

— В уездных больницах нехватка хороших врачей, с редкими болезнями здесь мало кто имеет дело, оборудования не хватает, лекарств тоже, так что будет лучше, если вы отвезете больного в провинциальный центр.

Взяв Дачжи на руки, Ван Хуай вместе с Лю Шуанцзюй сел на рейсовый автобус до провинциального центра. Ван Хуай соорудил из простыни что-то вроде подвесной сумки, куда положил Дачжи. Это оберегало малыша от чрезмерной тряски и предохраняло от случайного падения на случай, если бы Ван Хуай задремал. Наблюдая за Дачжи в промежутках между снами, Ван Хуаю вдруг показалось, что его температура вроде как пошла на спад. Ван Хуай попросил у Лю Шуанцзюй градусник, для него стало сюрпризом, что температура Дачжи снизилась на полградуса. Когда автобус проехал еще сотню километров, Ван Хуай снова измерил Дачжи температуру, и оказалось, что та упала еще на полградуса. Спрашивается, зачем они везут его в больницу, если за двести километров пути температура успела снизиться на целый градус? По сему выходило, что всем, у кого появился жар, просто следовало отправиться в долгий путь на автобусе. Ван Хуай и Лю Шуанцзюй заподозрили, что у них сломался градусник. Ван Хуай встряхивал его до тех пор, пока ртутный столбик не упал до отметки ниже тридцати градусов Цельсия, после чего поместил его себе подмышку. Спустя пять минут градусник показал тридцать шесть и семь. Не поверив, он стал измерять температуру Лю Шуанцзюй, у той градусник показал тридцать шесть и пять. Тогда Лю Шуанцзюй приложила свою ладонь ко лбу Дачжи и сказала:

— Можно не верить градуснику, но ладонь не обманет.

В ответ на это Ван Хуай смахнул ее руку со лба Дачжи и приложил свою, он впервые стал сомневаться в своих ощущениях. Пока они доехали до педиатрического отделения городской больницы, температура Дачжи и вовсе пришла в норму. Шумов в легких у него не обнаружилось, краснота на теле наполовину исчезла, а оставшиеся пятна стремительно уменьшались в размерах. Нарывы уже не сливались воедино, а выглядели как редкие высыпания. Ван Хуай попросил доктора сделать рентген, но тот сказал, что в этом нет никакой необходимости. Ван Хуай принялся настаивать, и врач пошел ему навстречу. Сделав снимок, доктор подтвердил, что с легкими Дачжи все в порядке, трахея в норме. Ван Хуай морщил лоб, не в силах понять, как так случилось, что едва они привезли Дачжи в город, тот сразу взял и выздоровел. Доктор предположил, что, возможно, дело в климате. «Человек родился всего через одно поколение и ему вдруг не подходит климат? — размышлял про себя Ван Хуай, — Прямо-таки предатель, забывший свои корни. Я, конечно, видывал и таких, но чтобы это случалось так быстро, такого не припомню. Если версия доктора подтвердится и выявится, что у Дачжи аллергия на деревню, он не сможет оставаться с нами. Нам придется возвратить это сокровище хозяевам, то есть передать в руки Ван Чанчи и Сяовэнь». Иначе говоря, их мечты заново испытать родительское счастье будут уничтожены на корню. А вместе с ними исчезнет наслаждение, которое дарил им Дачжи, когда они брали его на руки и прижимали к груди, когда слышали, как он лопочет, когда нюхали, как он пахнет. Выйдя из больницы, вместо того, чтобы тотчас отправиться к Ван Чанчи, растерянные, они присели в парке. Они ощущали себя так, словно им надлежало расстаться с высоким постом, и, не желая передавать власть другому, насколько возможно, оттягивали эту минуту. Увозя Дачжи в деревню, Ван Хуай сделал это не столько ради воспитания малыша, сколько для того, чтобы изолировать его от «грязи». Ему казалось, что ничего грязнее профессии Сяовэнь быть не может, но для Дачжи такой грязью оказались обычные блохи. Ван Хуай никак не мог смириться с тем, чтобы так быстро взять и сдаться.

— Солнце скоро сядет, идем, — поторопила его Лю Шуанцзюй.

Ван Хуай не двигался.

— Уже зажглись фонари, идем, — повторила она.

Ван Хуай по-прежнему сидел недвижим.

— Парк вот-вот закроется, — снова сказала она.

Только тогда Ван Хуай покатил свою коляску на выход. Когда они подошли к дому, где жили Ван Чанчи и Сяовэнь, те смотрели телевизор. Услыхав снизу крик Лю Шуанцзюй, они сбежали вниз, Сяовэнь схватила Дачжи на руки, Чанчи стал помогать Лю Шуанцзюй затаскивать наверх Ван Хуая. Едва Дачжи оказался у груди Сяовэнь, как тут же, словно пиявка, вцепился в нее и не отпускал, пока вся семья не поднялась наверх. Эта картина окончательно убедила Ван Хуая, насколько он был неправ. Ван Хуай понял, что для ребенка самым сладким всегда будет материнское молоко, причем независимо от того, чем его мать занимается. Ван Чанчи даже не дал родителям перевести дух, а сразу стал показывать новые приобретения: цветной телевизор, газовую плиту, бойлер. Теперь на кухне не было никакого чана, чтобы помыться, достаточно было просто открыть кран с горячей водой, а если заедала скука, можно было включить телевизор. Лю Шуанцзюй смотрела на все это с некоторым недоверием. Тогда Ван Чанчи принялся учить ее включать газовую плиту: «Фух!» — и вокруг конфорки загорались синие язычки пламени; «Фух!» — и они тут же исчезали без следа. Пораженная Лю Шуанцзюй как вкопанная замерла у печки, не смея пошевелиться.

— Ой, почему на Дачжи столько высыпаний? — воскликнула Сяовэнь, стягивая с малыша одежду.

Ван Чанчи, изменившись в лице, тут же спросил:

— Что с ним случилось?

Тогда Лю Шуанцзюй подробно рассказала про то, как заболел Дачжи. Сяовэнь, выслушав ее рассказ, из румяной превратилась в пунцовую, а Ван Чанчи так и вовсе вышел из себя:

— Пока вы там канителились, наш род едва не оборвался навсегда. Я ведь вам не говорил, но я получил такую травму, что у меня уже никогда не будет детей. Дачжи — мой единственный наследник и единственная кровинка нашего семейства.

Ван Хуай словно резко глотнул ледяного воздуха. Он тут же спросил:

— Раз у тебя была такая серьезная травма, почему ты не рассказал нам?

— Только что рассказал.

Лю Шуанцзюй вдруг заплакала. Ей было жаль, что Ван Чанчи мучился от боли и страданий, она плакала от своего бессилия помочь ему.

— Ну, перестань, перестань, — стал успокаивать ее Ван Хуай. — Чем больше мы будем плакать, тем больше ей будет казаться, что мы жалуемся.

Говоря о «ней», Ван Хуай имел в виду их судьбу. При этом он указал пальцем наверх, заодно вспомнив о предках. В который раз он почувствовал, что кто-то постоянно строит им козни. Иначе как объяснить, что в их семье появилось уже два инвалида?

Пока с тельца Дачжи не сошли все пятна, Сяовэнь никак не могла простить свекровь и свекра. Улыбка исчезла с ее лица. Лю Шуанцзюй обиженно замечала, что та раздала свои улыбки клиентам. Теперь Сяовэнь все делала раздраженно, резко и шумно. Когда она возвращалась с рынка, то швыряла пакеты на стол нарочито громко. Когда резала овощи, нож в ее руках взлетал в два раза выше, чем обычно. Когда она что-то жарила, то специально звонко шаркала по сковороде лопаткой. Во время еды она, не стесняясь чавкала, словно пережевывала огурцы. Возвращаясь среди ночи, она открывала кран во всю мощь, так что иной раз вода даже просачивалась из ванны в коридор и доходила до тюфяка, на котором спали Ван Хуай и Лю Шуанцзюй. Вся кухонная утварь превратилась теперь в средство для выражения негодования Сяовэнь. Всем своим естеством, включая руки, ноги, глаза, нос и рот, она выказывала свое недовольство. Между тем Ван Хуай и Лю Шуанцзюй приходилось сносить ее выходки молча. Они терпели ради того, чтобы поговорить с Ван Чанчи или чтобы поиграть на коврике с Дачжи. Они терпели, потому как жили у них задарма, а посему у них не было права голоса. Отсутствие денежных вливаний в общий котел лишало их не только возможности высказывать свои суждения, но и всех моральных преимуществ. Все вещи, которыми они теперь пользовались: телевизор, бойлер, газовая плита, — были куплены на деньги, заработанные Сяовэнь. Внешне они держали себя в руках, но в душе у них все переворачивалось, и мороз шел по коже от того, что позволяла себе невестка.

Как-то раз, когда Сяовэнь на ночь глядя ушла на работу, Ван Хуай обратился к сыну:

— Чанчи, можешь снять штаны и показать отцу, что там у тебя случилось?

Ван Чанчи, прикидываясь глухим, подумал: «Ну, на что это похоже?» Лю Шуанцзюй со своей стороны тоже стала его упрашивать:

— Давай, снимай, мама тоже хочет посмотреть, что у тебя там после травмы.

«За что мне это очередное наказание?» — думал Ван Чанчи.

— Мне будет достаточно одним глазом взглянуть, чтобы понять, лечится это или нет, — настаивал Ван Хуай.

— Чего ты боишься? Мы все у тебя видели, раз смотрели на маленького, то можем посмотреть и сейчас, — не унималась Лю Шуанцзюй.

Ван Чанчи чувствовал себя хуже некуда. Тогда Ван Хуай ему сказал:

— Я тут молча глотаю все обиды только потому, что жду случая посмотреть на твое увечье. Пока я это не увижу, мое сердце будет неспокойно. А если я все увижу, то спокойно вернусь домой. Ты плоть от нашей плоти, твоя боль — это наша боль, твое увечье — наше увечье.

Тогда Ван Чанчи наконец встал, снял штаны и чуть ли не зарычал: «Ну, смотрите же, смотрите…» С этими словами он ударился головой об стену и словно в припадке затрясся всем телом. Ван Хуай и Лю Шуанцзюй, не прикасаясь, осматривали его. Причинное место Ван Чанчи сотрясалось вместе с ним. Наконец Лю Шуанцзюй подошла к нему и помогла натянуть штаны, она сделала это так же основательно, как делала это, когда он был маленький.

— На вид — полный порядок. А в туалет ходить боль но? — спросил Ван Хуай.

Ван Чанчи помотал головой.

— Тогда это никакая не болезнь, а просто кратковременный испуг. Запомни, пока дышишь, сдаваться нельзя, — подбодрил его Ван Хуай.

— Я проиграл на всех фронтах, о чем можно еще говорить?

— Хорошенько воспитай Дачжи, — заключил Ван Хуай.

Ван Хуай и Лю Шуанцзюй вернулись к себе в деревню. Сяовэнь по ночам уходила работать. Дома оставались только Ван Чанчи и Дачжи. Пока Дачжи бодрствовал, Ван Чанчи мог с ним поговорить, хотя не обязательно, что тот его понимал. Но когда Дачжи засыпал, Ван Чанчи сразу замолкал. Он выключал свет и, лежа с открытыми глазами, думал: чем там сейчас занимается Сяовэнь? С кем она разговаривает? Она уже… или… На этом месте он обычно закрывал глаза. Точнее сказать, он их зажмуривал до боли, не в силах вынести картин, которые назойливо лезли в голову. То и дело он включал лампу и раскладывал перед собой школьные учебники, рассчитывая сдать экзамены в университет, чтобы переломить создавшуюся ситуацию. Он полагал, что такая подготовка с Дачжи на руках могла увеличить вероятность успеха. Ведь газеты пестрели статьями о тех, кто добился успеха, преодолев самые неблагоприятные условия. Кто-то страдал от неизлечимой болезни, у кого-то недоставало руки или ноги, кто-то падал в обморок прямо на рабочем месте, кто-то пережил полное разорение и гибель семьи. В этом смысле Ван Чанчи находился в куда более выгодном положении, но успеха не добился. Пока он повторял материал, иероглифы начинали мелькать перед его глазами, превращаясь то в капли, то в кирпичную крошку, то в гравий и даже в глаза Ван Хуая, а потом и вовсе сливались в сплошной туман. Едва Ван Чанчи раскрывал учебник, как его тянуло в сон, но когда он ложился, то уснуть не мог, снедаемый своим подвешенным, зависимым положением.

Сяовэнь возвращалась с работы в приподнятом настроении. Приняв душ, она начинала заигрывать с Ван Чанчи, словно те, кто, не насытившись в ресторане, дома удовлетворяли свой аппетит тарелкой лапши. С каждым разом в ее арсенале становилось все больше способов раззадорить его, однако нижняя часть Ван Чанчи никак не откликалась. От стыда он даже не мог открыть глаза. Он понимал, что, уделяя ему внимание, Сяовэнь хотела пробудить его орган от спячки, но, вместе с тем, в ее отработанных движениях он ощущал себя очередным ее клиентом. А может, таким образом она хотела перед ним извиниться? Или посочувствовать? А то и вовсе хотела одарить своей милостью? Иной раз, пытаясь его расшевелить, она сама засыпала. Тогда он убирал ее ноги со своего тела, словно освобождаясь от бревен. В такие моменты он думал: «Неужели я так и промучаюсь всю свою жизнь? Себя я еще обманывать могу, но как я потом обману Дачжи? Может, лучше развестись? Взять с собой Дачжи и уйти, пока он еще плохо соображает, взять и вычеркнуть мать из его жизни? Не будет ли это слишком жестоко? Но если не проявить жестокость, вся эта грязь облепит Дачжи, будто листовки на фонарных столбах. Потом эту грязь уже ничем не отдерешь и не смоешь, и тогда он превратится в дрянного мальчишку». Мысля в таком направлении, Ван Чанчи уже был готов встать и без всяких колебаний уйти. Он даже делал рывок руками, но, словно не в силах выдержать собственного веса, так и оставался на уровне размышлений. Ван Чанчи понимал, что если он уйдет прямо сейчас, то окажется в положении курицы с яйцом. По крайней мере работать он точно не сможет. Как выкладывать стены с Дачжи на руках? Никто бы ему этого и не позволил, а если бы и позволил, он бы и сам не взял сына в такое жуткое место. Уже не говоря о давящем на уши строительном шуме, а также об опасностях, связанных с падением кирпичей и арматуры, одной только строительной пыли было бы достаточно, чтобы Дачжи задохнулся…

Ван Чанчи ворочался с боку на бок, понимая, что любая из выбранных им дорог заводит в тупик, который он не просто не мог преодолеть, а об который еще и бился лбом. Потирая лоб, он начинал размышлять по новой: «Плыть по течению или катиться вниз всякий дурак сможет. Чем дольше длится падение, тем больше в нем очарования, тем веселее жить. Надо лишь выплюнуть свое достоинство и снизить уровень своих ожиданий от Дачжи, и тогда можно будет продолжать жить, как живется. Но хочу ли я этого на самом деле?» Душа Ван Чанчи сопротивлялась. Как-то раз он разбудил Сяовэнь и спросил: «Ты можешь заниматься чем-то другим?» Сяовэнь, продирая спросонья глаза, ответила: «Могу, но при условии, что ты будешь залезать на меня». Сказав это, она снова отрубилась, оставив Ван Чанчи наедине со своими мыслями.

Спустя несколько дней Ван Чанчи в разговоре с Сяовэнь снова поднял тему о смене работы.

— Я говорю совершенно серьезно, — предупредил он.

— Я тоже, — ответила Сяовэнь.

— В чем проявляется твоя серьезность? — спросил Ван Чанчи.

— В том, что пока ты не станешь на меня залезать, можешь эту тему даже не поднимать. Я живой человек, мне нужна нормальная супружеская жизнь.

Ван Чанчи бросило в холодный пот.

— Если ты не собираешься менять работу, давай разведемся.

— Как пожелаешь, — ответила Сяовэнь.

Ван Чанчи не ожидал от нее такой спокойной реакции, она даже глазом не моргнула.

— Ты и правда согласна развестись? — переспросил он.

— Разве это не ты предложил? — вопросом на вопрос ответила Сяовэнь.

— Я думал, что для тебя это будет тяжело.

— Кто будет жалеть о плохом?

— Ну, тогда надо будет как-нибудь развестись.

— Я думала, ты скажешь, что прямо сейчас.

— Если разведемся, Дачжи останется со мной.

— Мне без разницы с кем, лишь бы не с его матерью.

— Так ты его не любишь?

— А как ты думаешь?

— Откуда мне знать?

— Все преимущества на твоей стороне, к чему меня сейчас оскорблять?

— Разве я тебя оскорбил?

— Ведь наверняка хотел похвастаться, какой ты чистый? А я признаю, что я грязная и недостойна быть матерью для Дачжи. Такой ответ тебя устраивает?

Ван Чанчи был не в настроении, Сяовэнь тоже. Оба затаили друг на друга обиду. И хотя Ван Чанчи сам предложил развестись, ему показалось, что решение было принято слишком уж быстро. Ван Хуай, словно угадав его мысли, выслал ему бандероль. Раскрыв ее, Ван Чанчи увидел, что вся она была набита целебными травами, среди которых торчало письмо:

Рядом с именем Лю Шуанцзюй красовался красный отпечаток ее пальца. Ван Чанчи, как ни старался, все-таки видел в нем отпечаток пальца отца. Это смахивало на рекламу панацеи от всех болезней. «Мне не помогли лекарства, которые были прописаны в больнице провинциального центра, с какой же стати меня вылечат лекарства Гуан Шэна? К тому же я знаю, что из себя представляет Гуан Шэн. С детства наблюдал, как он вызывает духов, а теперь перекинулся на меня», — размышлял Ван Чанчи. Поэтому, недолго думая, он забросил бандероль в угол.

Вместо этого он списал с телевизора адрес и обратился к психологу. Тот ему объяснил, что его болезнь имеет не физиологическую, а психосоматическую природу. С его слов, самое большое препятствие состояло в том, что Ван Чанчи отвергал Сяовэнь, считая ее грязной.

— Это лечится? — спросил Ван Чанчи.

— Лечится.

— Каким образом?

Психолог попросил его лечь на кровать и закрыть глаза. В этот момент Ван Чанчи почувствовал отторжение уже не только к Сяовэнь, но и к самому психологу. Между тем тот попросил его как можно быстрее произнести десять слов, обозначавших самые грязные вещи. Ван Чанчи назвал следующие: испражнения, сопли, пыль, блохи, гниль, начальство, Линь Цзябай, грязь, руки, Жунжун, вонючие ноги, деревня… На одном дыхании он произнес двенадцать таких слов. Доктор его остановил, после чего попросил также быстро перечислить десять самых дорогих его сердцу людей. В этом списке Ван Чанчи оказались: папа, мама, Дачжи, Сяовэнь, Второй дядюшка, классный руководитель, Лю Цзяньпин, Чжан Хуэй, Лю Байтяо и Чжан Сяньхуа. После этого психолог заключил:

— На самом деле твое подсознание не ассоциирует Сяовэнь с грязью, но твое сознание ее отталкивает. Это не то, что ты чувствуешь на самом деле, это то, что тебе навязали извне, другими словами, это чувство, навязанное тебе коллективным сознанием. Взять, к примеру, Пань Цзиньлянь из «Речных заводей»[30]: внешне каждый старается ее унизить, а в душе все хотят с ней переспать. Ты слышал выражение «восемь красавиц Нанкина»? Если их переместить в наше время, каждая из них считалась бы богиней. А слышал ли ты про куртизанку Ду[31]? Ту самую, которая в ярости утопила шкатулку с драгоценностями? Резюмируя вышесказанное, ты поймешь, что любая женщина, которая занималась подобными делами, была добродетельной и честной, ну разве что кроме Пань Цзиньлянь, которая была всего лишь соблазнительницей, а не профи в этом деле. Поэтому прежде всего тебе следует избавиться от мысли, что Сяовэнь грязная. А чтобы от этой мысли избавиться, есть хороший способ: почаще рисуй в своем воображении картину, как твой сын сосет у нее молоко. Разве тебе не кажется, что это по-настоящему красиво и непорочно? Когда младенец сосет молоко, ему без разницы, какой там социальный статус у его кормилицы. А как известно, устами младенца глаголет истина.

Хотя доктор не смог убедить Ван Чанчи за один сеанс, он продолжал прислушиваться к его болтовне. Однако из-за дороговизны Ван Чанчи пришлось прервать консультации. Как-то вечером Сяовэнь по привычке принялась заигрывать с Ван Чанчи. Здесь стоит подчеркнуть, что с ее стороны это было механическое заигрывание, а не искренняя попытка примириться. В какой-то момент она представила себя на рабочем месте и распалилась не на шутку. Она никак не ожидала, что Ван Чанчи вдруг отреагирует. Не говоря уже про удивление Сяовэнь, в мозгу Ван Чанчи тоже произошел полный переворот. Пережив первое потрясение, он ощутил неслыханный подъем, будто очутился на шумном празднике, где развевались сотни флагов и раздавались звуки гонгов, барабанов, хлопушек и смеха. В порыве чувств он спросил:

— Ну а теперь ты сменишь профессию?

Сяовэнь закусила губу, не подавая ни звука. Ван Чанчи пришел в ярость, он действовал все ожесточеннее и останавливаться не собирался. «Пока ты не согласишься, я с тебя не слезу», — думал он. Наконец Сяовэнь, не в силах ломаться дальше, приоткрыла рот и застонала. Она стонала все сильнее и громче, пока не сказала: «Я сменю, сменю, ты доволен?»

Три дня после этого Сяовэнь провела дома, но сидеть дольше она не могла. Загибая пальцы, она принялась перечислять убытки, понесенные за пропущенные вечера. Для Ван Чанчи ее слова ровным счетом ничего не значили, а она его убеждала, что их первостепенная задача — заработать как можно больше денег, а не рассуждать о совести.

— В жизни человека есть несколько этапов, которые нужно пройти постепенно, невозможно сразу очутиться на самой вершине. Сохранять лицо важно, но нельзя ставить это выше денег, — рассуждала она. — К тому же в такой профессии главное — внешность, если не ухватишься за нее в молодости, потом на тебя уже никто не посмотрит. Подожди, пока я заработаю достаточно денег, бросить никогда не поздно.

— А сколько это — достаточно? — спросил Ван Чанчи.

— Чтобы хватило отправить Дачжи в школу и купить однокомнатную квартиру в городе.

Прикинув в уме, Ван Чанчи показалось, что для всего этого Сяовэнь придется продавать себя всю жизнь. Он понял, что стоящая перед ними проблема заключалась не в том, сможет ли он на нее залезать, а в том, будут ли у них деньги. Для того чтобы уяснить эту элементарную вещь, ему понадобилась помощь полуграмотной жены.

Ван Чанчи уволился со стройплощадки и, заплатив тысячу юаней, поступил на курсы маляров-лакировщиков. И теперь каждый день он возвращался с занятий, громыхая сумкой. Дождавшись, когда Сяовэнь уйдет на работу, а Дачжи уснет, он вытаскивал свои банки-склянки, а также разных размеров деревяшки, расставлял их по всей комнате и принимался за покраску. Поначалу он просто учился использовать разные цвета, потом стал наносить на деревяшки разные узоры. Он заново перекрасил стоявший в углу сундук, да так здорово, что тот сразу стал напоминать дорогую антикварную вещь высочайшего качества. Потом он принялся за дверь и оконные рамы, провоняв всю квартиру. Хозяин, учуяв запах краски, тут же прибежал на второй этаж. Сморщив нос, он все же одобрительно покивал и попросил Ван Чанчи выкрасить в доме все двери и окна с первого по пятый этажи: двадцать с лишним входных дверей, двадцать с лишним оконных рам, а также двадцать с лишним дверей от санузлов. Ван Чанчи справился с этой работой меньше, чем за десять дней, а заработал столько же, сколько он получал на стройке за целый месяц. Эти деньги он вручил Сяовэнь и сказал:

— Мы вот-вот разбогатеем, можешь ты, наконец, уйти со своей работы?

Сяовэнь пересчитала деньги и спросила:

— Это ты называешь «разбогатеем»?

— Ты не смотри лишь на сумму, подумай также о скорости.

— О скорости? Неужели ты зарабатываешь быстрее меня?

— Кроме того, нельзя забывать, чем деньги пахнут.

— Разве не краской? — спросила Сяовэнь, понюхав купюры.

— А теперь понюхай свои деньги.

— На что ты в конце концов намекаешь?

— А ты не нюхала? Твои деньги пахнут спермой.

Сяовэнь повалила Ван Чанчи на кровать и стала выкручивать ему ухо. Тот заверещал от боли, а Сяовэнь сквозь зубы процедила:

— Когда ты уже прекратишь?

— Больше не буду, не буду.

— Поклянись.

— Если начну насмехаться, у меня на голове и на ногах появятся язвы.

— Придумай что-нибудь посерьезней, — потребовала Сяовэнь и с новой силой потянула его за ухо.

Тогда Ван Чанчи истошно завопил:

— Если начну насмехаться, то застрелюсь!

Сяовэнь его отпустила. Ван Чанчи, потирая горевшее ухо, обратился к сыну:

— Дачжи, твоя мама дерзкая до невозможности.

В ответ Дачжи, словно все понял, замахал ручками и заулыбался.

Время от времени у Ван Чанчи и Сяовэнь вспыхивали ссоры, и каждый раз их причиной становились едкие шутки Ван Чанчи. Поначалу Сяовэнь действительно сердилась и даже распускала руки, так что на ушах, носу и заднице Ван Чанчи частенько появлялись синяки. Но со временем их ссоры превратились в своего рода развлечение. Обсуждение ремесла Сяовэнь стало в их разговорах самой горячей темой. Так бывает, когда по первости супруги стесняются пустить в присутствии друг друга газы, а потом это становится для них обычным делом. Так что, если Ван Чанчи долго не поднимал эту тему, Сяовэнь поднимала ее сама. Она заводила разговор о статусе своих клиентов, об их мужских неудачах и разных пристрастиях. Тогда Ван Чанчи тут же начинал язвить, в такие моменты они напоминали комиков в парном конферансе: один предпочитал удары сносить, а другой — наносить. Чем жестче была ирония Ван Чанчи, тем большее удовольствие получала Сяовэнь, это действовало на нее словно чашка имбирного отвара во время простуды, когда вместе с по́том из организма выходит вся болезнь. Между тем Ван Чанчи язвил только на словах, никакой злости, как раньше, он в них не вкладывал. Но Сяовэнь такое его отношение не только не радовало, но даже угнетало.

Ван Чанчи устроился на мебельную фабрику по изготовлению имитированного антиквариата. На работе из-за едкого запаха лака он надевал респиратор, а потому по полдня молчал. Сидел себе на корточках посреди цеха и аккуратно красил изделия. Глядя на деревянные заготовки с шипами и гнездами, он часто вспоминал балочные перекрытия в деревенских домах, плотника Мао и плотника Фаня. Любуясь изящными узорами изделий, он вспоминал родной дом, деревья вокруг него, огромный клен, что рос в их ущелье. Вспоминал, как звонко потрескивали дрова в очаге… Иногда в предметах мебели ему представлялись земляки, каждую вещь Ван Чанчи называл каким-нибудь именем. Были тут и Ван Хуай, и Лю Шуанцзюй, и Цзяньпин, а также Сяовэнь и Дачжи. Как здорово было обходиться без слов, он мог уноситься в своих мечтах далеко-далеко и в своих мыслях ничем не был ограничен. Он мог поразмышлять о том, о чем ему не доводилось думать раньше. С закрытым ртом сознание заметно расширялось. Ван Чанчи заметил, что становится умнее.

Во-первых, он уволился и открыл уличную мастер скую, наняв в работники самого себя. Хотя клиентов у него было немного, при удачных обстоятельствах он мог за один только заказ получить около тысячи юаней. Во-вторых, в одежде он вместо хороших вещей стал отдавать предпочтение чистым. Аккуратно причесанный, с улыбкой на лице, с вымытыми руками без единого пятнышка краски он походил на опытного мастера, приехавшего подзаработать. В-третьих, он сделал копии своего удостоверения и стал приклеивать их на образцы изделий, тем самым сделав себя прозрачным для своих потенциальных работодателей. Поэтому, когда последние искали мастеров, девять из десяти останавливали свой выбор именно на Ван Чанчи. Пока остальные маляры-лакировщики просиживали без работы по нескольку дней, он сидел без нее максимум один день. Он красил арочные перекрытия, стулья, прилавки, кровати, шкафы, книжные стеллажи, диваны, письменные и обеденные столы, шкафы для обуви… Его приглашали сделать ремонт в залах заседаний, служебных помещениях, в столовых, в торговых конторах, а также в квартирах каких-нибудь Ли, Чжао, Хуана, Чжана, Чжу, Вэя, Чжоу, Ху… Так что заработки его с каждым днем росли.

Как-то ночью Ван Чанчи словно кто-то уколол, он уселся на кровати и в оцепенении стал смотреть на сладко спящего Дачжи. Дачжи уже научился говорить «папа». Если у других детей первым словом было «мама», то у Дачжи таким словом было «папа». Поэтому Сяовэнь, беря на руки Дачжи, частенько начинала ворчать:

— Я тебя лелею, молочком пою, ночей из-за тебя не сплю, а ты, неблагодарный, только перед отцом и заискиваешь. Совсем еще кроха, а уже лучше взрослых разбираешься, как устраиваться в жизни, сразу видно, что в будущем не будешь считаться со своей матерью.

— Дачжи ведет себя так лишь потому, что когда он был у тебя в животе, я перепел ему несколько десятков песен, — объяснял Ван Чанчи.

Сяовэнь с ним не соглашалась:

— Хотя Дачжи родила я, он — семя семейства Ванов, потомки которого все до единого считают меня отбросом.

Ван Чанчи в ответ не находил слов; Сяовэнь страдала, и это длилось до тех пор, пока Дачжи не научился говорить «мама». И только когда произнесенных за день слов «мама» стало больше, чем слов «папа», Сяовэнь почувствовала облегчение. Теперь Дачжи научился говорить не только «папа», «мама», он мог также сказать «деда», «баба», «шапка», «пить». Но всякий раз, когда он собирался сказать что-то новенькое, Ван Чанчи сильно напрягался. Не в пример другим родителям, которые радуются быстрому росту и развитию своего чада, Ван Чанчи изо всех сил желал, чтобы Дачжи рос помедленнее.

— Ты чего не спишь? — спросила Сяовэнь.

— Все равно не спится, уж лучше смотреть на Дачжи, — ответил Ван Чанчи.

Дачжи в эту ночь спал особенно сладко, во сне он причмокивал пухлыми губками, его белое личико играло румянцем, и ребенка милее его, казалось, не было на всем белом свете. Сяовэнь хотела было поцеловать сына, но Ван Чанчи ее оттолкнул и сказал:

— Только после душа, только после душа.

Когда Сяовэнь помылась, Ван Чанчи попросил ее вытащить сберкнижку, чтобы подсчитать финансы. Сяовэнь достала сберкнижку, сложила в уме все накопленные суммы и назвала полученную цифру. Хотя она и была неграмотной, при подсчете денег не ошибалась никогда. Тогда Ван Чанчи спросил:

— Этого хватит на обучение Дачжи?

— Этого хватит лишь на то, чтобы доучить его до средних классов. Поскольку у него нет городской прописки, при устройстве в детсад или в школу нужно вносить спонсорскую помощь.

— Сколько такая помощь обычно составляет?

— Те, кто устраивается по знакомству, платят по десять-двадцать тысяч, а тем, у кого никаких связей нет — по восемьдесят-сто тысяч. Синцзэ, отдавая ребенка в детский сад, заплатил пятьдесят. За меньшую сумму его бы даже на порог не пустили.

— Раз тут такие дорогие взносы, как выходцы из деревни могут их потянуть?

— Вот поэтому я изо всех сил и вкалываю.

— Представим, что мы заработаем эти восемьдесят-сто тысяч, приложим нечеловеческие усилия и отдадим Дачжи в школу. Но где гарантия, что он потом преуспеет в жизни?

— Гарантии нет, но без учебы у него вообще не будет шансов преуспеть.

— Если он не выбьется в люди, его ждет точно такая же жизнь, как у меня.

— Время покажет.

— По правде говоря, мы можем вместо пассивного подхода выбрать активный.

— Это как?

— Отдать его на воспитание к богатым людям, тогда, если даже ничего путного из него не выйдет, он останется при богатстве и почестях.

— Что за чушь, твою мать, ты несешь? Дачжи — мое дитя, и я никому его не отдам.

С этими словами Сяовэнь взяла на руки Дачжи и крепко прижала его к себе, словно боясь, что его отнимут.

— Я тут пока крашу, все время размышляю. Эту мысль я вынашивал не меньше полугода, прежде чем набрался смелости ее озвучить. Кажется, что такое может сказать лишь какая-нибудь скотина. Но я уже достаточно долго работаю и за это время успел побывать в домах многих богачей, посмотреть, как они живут. Я завидовал, злился, ведь все мы, думал я, сделаны из одного теста. Почему же между нами такая огромная разница? Может, я недостаточно усерден? Или мозги у меня работают хуже, чем у других? Нет, причина тут одна — я родился в деревне. Уже с самого момента зачатия я оказался проигравшим. Мой отец всем сердцем хотел измениться, я тоже до зубовного скрежета хотел измениться, а в результате — ты сама все знаешь. Можем ли мы измениться? Да, какие-то количественные изменения возможны. Например, мы можем чуть больше зарабатывать, но на качестве это никак не скажется. Бык — это бык, лошадь — это лошадь, и если их перевезти в Пекин или в Шанхай, они не превратятся в феникса.

Сяовэнь не переставая, мотала головой.

— Ты сбрендил, точно сбрендил. Ведь в свое время ты, рискуя жизнью, даже упал со строительных лесов, только чтобы я не сделала аборт, а сейчас, когда настоящие трудности уже позади, ты вдруг…

Сяовэнь не договорила, Ван Чанчи тут же подхватил разговор:

— Тогда я не знал, насколько жестокой может быть реальность, но в нескольких схватках с ней я понял, что она — Гуань Юй, а я — Хуа Сюн[32]. Тогда я считал, что судьбу можно изменить, если пойти на жертвы, но теперь я понял, что надо просто хорошо соображать, то есть шевелить мозгами. Надо уметь анализировать и отдавать предпочтение не физическим, а умственным способностям. Если говорить о разлуке, то я как никто другой не хочу расставаться с Дачжи. Была б моя воля, я бы его зацеловал, я бы доставал для него с неба звезды, но для этого нужно обладать мощью. Наши финансы ты подсчитала. Как видишь, их до сих пор недостаточно, а если прибавить еще и всякие непредвиденные расходы, например расходы на свадьбу, на покупку недвижимости, то сможем ли мы вообще свои жалкие усилия называть мощью? Если бы Дачжи был каким-нибудь дурачком или убогим, он бы всю жизнь мог провести со мной за покраской, и я бы это принял. Но поскольку он растет таким сметливым и симпатичным мальчуганом, то обрекать его на жизнь обычного работяги было бы преступлением против дара самой природы. Возможно, сейчас тебе кажется, что я бесчеловечен, но в будущем, когда Дачжи хорошо устроится в жизни, ты мое решение одобришь. Нынешняя жестокость направлена против нас, а вот будущая жестокость будет направлена против Дачжи. Хорошенько взвесь все за и против. Пока Дачжи к нам не привязался, нужно поскорее принять это решение.

Своим плачем Сяовэнь разбудила Дачжи, и они стали плакать вместе; ее плач был скорбным и горьким, а его — звонким и раскатистым. Пока Ван Чанчи слушал их рыдания, у него самого защипало в носу.

После этого разговора Сяовэнь больше не работала по ночам, вместо этого она и днем и ночью не отходила от Дачжи. Иной раз, когда Ван Чанчи протягивал к Дачжи руки, чтобы просто его понянчить, она подсознательно уклонялась и настороженно следила за его действиями.

— Я же его отец, а не торговец живым товаром, — говорил Ван Чанчи. — Это была совершенно дурацкая идея, я постоянно себя ругаю за сказанное.

Только после этих слов Сяовэнь недоверчиво передавала Дачжи на руки Ван Чанчи. Он утыкался носом в его личико и, вдыхая его аромат, таял без остатка.

— На самом деле, — говорил Ван Чанчи, — у богатых свои неприятности, а у бедняков свои радости, так что совсем необязательно, что ему бы понравилась такая жизнь.

— Ты едва не выбросил Дачжи как какой-нибудь мусор, — упрекала его Сяовэнь.

— Это называется не «выбросить», а «оформить».

— И куда же ты его решил оформить? — спрашивала Сяовэнь.

Ван Чанчи ничего не отвечал. Зрачки его замирали, точно он отходил от сильного похмелья или о чем-то задумался.

— Когда я выходила за тебя, то думала, что ты порядочный, только сейчас я поняла, какая гнилая у тебя душа.

Ван Чанчи продолжал сидеть все так же, не моргая, словно неожиданно ослеп.

— Если ты мечтаешь о хорошей жизни для Дачжи, по чему не стараешься как следует выполнять роль отца? Ведь всякий богач произошел из бедняка. И вообще, ты только и думаешь, что о прибыли.

Ван Чанчи не возражал, принимая критику Сяовэнь. Так или иначе, он ведь тоже часто высмеивал Сяовэнь, поэтому нужно было и ей дать возможность отыграться. Как аукнется, так и откликнется.

— Да ты хуже, чем мои клиенты! — возмущалась Сяовэнь.

Словно получив хороший удар палкой, Ван Чанчи, услышав такие слова, наконец открыл рот:

— Во-первых, — начал он, — я признаю, что хуже твоих клиентов. Ведь кто они такие? Состоятельные люди. Где уж таким, как я, нищим да бездомным, которые считают каждую копейку, ходить по проституткам? Во-вторых, следует знать, что душа у меня не гнилая. В семье, которую я подобрал для Дачжи, дедушка — чиновник, бабушка — полицейский, мать — доцент в университете, а отец — бизнесмен. У них есть и власть, и деньги. Если Дачжи попадет в их семью, то будет жить в счастье и довольстве.

— Раз они такие хорошие, что же не могут родить сами?

— Не получается забеременеть.

— А ты откуда знаешь?

Ван Чанчи промолчал. Сяовэнь свой вопрос больше не повторяла. Она снова стала работать по ночам. Каждый раз, подходя к дому, она замедляла шаг, представляя, что сейчас откроет дверь, а Дачжи уже нет, он уже попал к богачам. Но, открывая дверь, она всякий раз находила Дачжи на месте. Он лежал себе под боком у Ван Чанчи и спокойно посапывал, даже во сне посасывая свои крошечные пальчики. Раньше Сяовэнь первым делом шла в душ, а сейчас она первым делом шла смотреть на Дачжи. Иногда она на него так засматривалась, что могла простоять в одной позе полчаса. Она накупила для Дачжи кучу вещичек и теперь каждый день одевала его в новое. Все старые игрушки, которые приносил когда-то Ван Чанчи, она выбросила и купила новые. Сяовэнь выбирала для Дачжи лучшие молочные смеси, лучшую детскую коляску, чтобы он рос как отпрыск богатых родителей. Каждый день, купая Дачжи, она осматривала его самым тщательным образом, запоминая все детали: маленькую родинку на затылке, форму пупка, вихры на макушке, пальчики на руках и ногах, словно это могло защитить его от похищения.

— У них в семье действительно все так здорово? — не вытерпев, спрашивала Сяовэнь.

— В чьей семье? — терялся Ван Чанчи.

— Когда ты возьмешь меня с собой, чтобы я посмотрела на них? — не унималась Сяовэнь.

— Ты что, шутишь? Думаешь, что к ним можно ходить, как к родственникам? — неизменно отвечал Ван Чанчи.

— Раз ты считаешь, что у них такая хорошая семья, то почему не унесешь туда Дачжи, пока я на работе?

— Так ты согласна?

— Неужели здесь требуется мое согласие?! — вдруг завопила Сяовэнь.

— Ну… тогда я сейчас его унесу. — Сказав это, Ван Чанчи взял Дачжи на руки.

Отобрав Дачжи, Сяовэнь закричала:

— Ты не можешь уносить его прямо на моих глазах!

Ван Чанчи стал хлопать себя по голове, не зная, куда ему деться.

— Я не то чтобы не думал унести его втихаря, но каждый раз, когда я уже стоял у порога, мои ноги словно прирастали к полу. Раз за разом мне удавалось отходить все дальше, и однажды я даже дошел до моста через Сицзян, но потом Дачжи расплакался, и я, размякнув, принес его обратно.

— Ты все-таки желаешь ему хорошей жизни или нет?

— Да, но у меня рука не поднимается.

— Тогда пусть он всю жизнь, как и ты, проведет за покраской, и пусть всю жизнь меня ненавидит.

— Может, ему удастся поступить в университет?

— Когда-то твой отец думал точно так же, но ты никуда не поступил.

— Да уж… — глубоко вздохнул Ван Чанчи.

Спустя неделю Сяовэнь, возвращаясь ночью с работы, еще издали увидела рядом с домом чью-то одинокую тень. Ноги ее вдруг одеревенели, а грудь пронзила острая боль, она даже присела на корточки. Тень направилась в ее сторону, это был Ван Чанчи. Он сгреб ее в свои объятия и сказал:

— Сначала я хотел прийти за тобой в спа-салон, но почувствовал такое опустошение, что у меня пропали все силы.

Сяовэнь изо всех сил залепила ему пощечину и прорычала:

— Ван Чанчи, я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь.

Три месяца назад Ван Чанчи получил заказ от детского дома, где его попросили выкрасить старые кровати. Хозяйка этого заведения объяснила, что за работу с ним рассчитается благотворительница, которая будет контролировать использование покрасочных материалов, а также сама выберет цвет краски. Ван Чанчи в положенный день явился в детский дом. Зайдя на его территорию, он заметил двух сидевших под виноградной подпоркой девушек. Одна была хозяйка Чжао Динфан, а другая — благотворительница Фан Чжичжи. Улыбаясь, они о чем-то шушукались, словно близкие подруги. Погода стояла душная, виноградные листья, залитые ярким солнцем, с лицевой стороны казались совсем светлыми, а с изнанки — темными. Их светлая сторона отдавала глянцевым блеском, отчего казалось, будто в воздухе подвешены осколки стеклышек. Гроздья винограда еще не созрели. От бетонного покрытия исходил такой жар, что лбы молодых женщин покрылись мелкими капельками пота. На цементном столе лежал экземпляр договора. Ван Чанчи про себя подумал: стоило ли ради каких-то тридцати с лишним кроватей соблюдать такие формальности с подписанием договора? Это почему-то напомнило ему подписание японцами договора о капитуляции. Но Фан Чжичжи с самым серьезным видом попросила Ван Чанчи внимательно прочитать весь договор. Пока он его читал, она дважды обращалась к нему с вопросом: «Все ли понятно?» Ван Чанчи, который как-никак дважды пытался поступить в университет, проблем с пониманием текста не испытывал. Договор был составлен весьма детально. Детально до такой степени, что в нем прописывалась, например, марка краски, необходимость проведения всех покрасочных работ во дворе, указывался конкретный цвет краски — синий, а еще точнее — лазурный… Чжао Динфан объяснила, что текст договора Фан Чжичжи составляла лично. Кровати, по ее мнению, следовало красить во дворе, чтобы всякого рода химикаты вроде формальдегида, тяжелых металлов и толуола не нанесли вреда детям; а синий цвет она выбрала для того, чтобы вызвать у детей ассоциации с небесами, морскими просторами, подводным царством и со счастьем. Ван Чанчи вдруг стало стыдно за то, что когда он красил дома ящик и двери с окнами, у него даже мысли не возникло о том, что тем самым он может навредить Дачжи, наоборот, ему казалось, что краска пахнет приятно. Кроме угрызений совести, он проникся симпатией и уважением к Фан Чжичжи, а потому предложил снизить цену. Но Фан Чжичжи сказала, что стоимость работ ее устраивает.

Ван Чанчи вместе с Лю Цзяньпином перетащили все кровати во двор и поставили их ровными рядами. Они выстроили их, словно по линеечке, не допуская не единого сдвига, словно специально хотели показать щепетильной Фан Чжичжи, насколько они аккуратны. Лю Цзяньпин отвечал за полировку, а Ван Чанчи — за покраску. Оба работали, натянув на себя соломенные шляпы и респираторы. Они трудились под палящим солнцем, воздух вокруг них пропитался пылью и запахом краски. Лю Цзяньпин первый сорвал с себя респиратор, потому как привык разговаривать. Надо сказать, что, помогая выбивать компенсации и атакуя врачей, он всегда кормился за счет своего рта, поэтому долго держать его на замке не мог. Ему то и дело требовалось вздыхать или восклицать, выражать возмущение, а еще сетовать на социальную несправедливость, непризнание талантов. Кончалось все тем, что он вопрошал: «Неужели мы так и проживем всю свою жизнь?» На что Ван Чанчи, тоже снимая маску, отвечал: «Если не так, то как?» Лю Цзяньпин сопротивлялся, считая, что как минимум должен стать юристом. Он был готов обнищать еще сильнее, но только не опуститься до маляра. Строго говоря, сейчас он маляром и не был, разве что являлся подручным, да и то с натяжкой. Он мечтал обзавестись оружием и стать одним из тех главарей, что уводили за собой в горы целые отряды. Поразмышляв о трудностях жизни в горах, он предпочел уподобиться Зорро, чтобы уничтожать злодеев и дарить народу мирную жизнь, при этом устраивая самосуд, он тоже хотел оставлять на телах убитых большую метку в виде буквы «Z». Лю Цзяньпин без конца примерял на себя роли каких-то героев и вождей. Разгорячившись, он швырял в сторону наждачную бумагу и уходил вон, бросая на ходу: «Лично я с этим завязываю, твою мать». Иногда, сделав несколько шагов, он сразу возвращался, а в другой раз — уходил на полдня. Ван Чанчи, постепенно переваривая его рассуждения, ловил себя на мысли, что и сам был не прочь исполнять те же роли, разница заключалась лишь в том, что Лю Цзяньпину хватало смелости все это озвучить, а ему — нет. Имелось и еще одно отличие: если Лю Цзяньпин мог со всем этим «завязать», то Ван Чанчи должен был остаться и выполнить работу до конца.

Когда у Чжао Динфан появлялась минутка, она приносила Ван Чанчи воду и непременно добавляла: «Вы наверняка устали». Как-то раз, устроив передышку, Ван Чанчи заметил Чжао Динфан, работавшую под виноградом. Не зная, как завязать разговор, Ван Чанчи возьми, да и скажи: какая, мол, красивая спонсор, решила помочь с покраской кроватей. Он никак не ожидал, что Чжао Динфан скривится и скажет: «Мало быть красивой, нужно быть удачливой, чтобы забеременеть». Ван Чанчи понял, что ляпнул лишнее и поспешил прикусить язык, а про себя подумал: какая это насмешка со стороны Всевышнего — сделать женщину красивой, представительной и наверняка очень обеспеченной, но при этом лишить ее детей. Из последующих разговоров с Чжао Динфан Ван Чанчи узнал, что эта женщина преподает в университете английский язык. Из-за того, что до брака она дважды делала аборт, у нее возникли проблемы по женской части. Каких только лекарств, западных и традиционных, она ни перепробовала, к каким только докторам ни обращалась, от бесплодия она не избавилась, и поэтому решила усыновить ребенка из детского дома.

Время от времени с таким намерением люди обращаются в детские дома, среди них есть даже иностранцы. Они выбирают детей, точно какой-нибудь товар, присматриваются к ним, а когда находят того, кто им понравился, выполняют положенные формальности и забирают к себе. Пока Ван Чанчи занимался покраской кроватей, он видел, как пять иностранных супружеских пар забрали из детдома пятерых сирот. Пока они оформляли бумаги, Ван Чанчи стоял у дверей в роли постороннего наблюдателя, он даже понимал отдельные слова на английском. Еще он заметил, что у Чжао Динфан имеются три важные тетради: в одной хранилась информация о сиротах, в другой — контакты опекунов, а в третьей, что была потоньше, — предпочтения потенциальных опекунов. Как-то раз, пока Чжао Динфан была занята своими делами, Ван Чанчи тайком пролистал эту тоненькую тетрадку и увидел, что в графе предпочтений Фан Чжичжи было написано: «мальчик», «здоровый», «третья группа крови», рядом был указан номер телефона. В тот момент, когда Ван Чанчи увидел слова «третья группа крови», из него словно выкачали весь воздух, перед глазами потемнело, и он едва не лишился чувств, даже покрылся холодным потом. Вечером, придя домой, он для полной гарантии вытащил со дна ящика выписной лист новорожденного Дачжи и вперился в колонку с указанием группы крови. Неожиданно его руки затряслись, словно он страдал болезнью Паркинсона.

Оставалось только собрать информацию о семье Фан Чжичжи. Это оказалось достаточно сложно: действуя в открытую, он мог привлечь к себе внимание Фан Чжичжи, а действуя тайком, мог и вовсе не получить доступа к информации. Он сходил в Сицзянский университет на факультет иностранных языков, где Фан Чжичжи преподавала английский, но поскольку его там никто не знал, от него шарахались, точно он был распространителем рекламы или вором. Тогда он попробовал устроить за Фан Чжичжи слежку, но, преследуя ее, он на полпути потерял ее из вида. В какой-то момент он даже думал пустить все на самотек и напрямую определить Дачжи в детский дом, но переживал, что из-за какого-нибудь сбоя Дачжи не сможет попасть именно в руки Фан Чжичжи. Хотя Ван Чанчи до сих пор ничего не разузнал о ее семье, тем не менее по ее социальному статусу, по манере одеваться и разговаривать можно было заключить, что ее семья из обеспеченных, более того, у нее были деньги на благотворительность. Итак, самой главной проблемой оставалось найти адрес проживания Фан Чжичжи. Разумеется, можно было сделать это по номеру телефона, но это была уже крайняя мера. Тогда Ван Чанчи загадал про себя желание и решил, что если оно сбудется, значит, на то воля Неба.

Наконец он закончил свою работу. Кровати ровными рядами стояли во дворе и ждали пока солнце высушит краску, а ветер устранит ее запах. Обычно, если после выполненных работ у Ван Чанчи оставалась краска, он в целях экономии использовал ее на другом объекте. Однако на этот раз он решил поступить иначе и, вместо того чтобы забрать краску, взял и выкрасил ею весь потолок в спальной комнате детского дома. Переживая, что краска будет сохнуть медленно, он нанес ее тонким слоем, а вдобавок попросил Чжао Динфан поставить несколько вентиляторов и направить их на потолок. В результате, к тому времени, как подсохли кровати, успел высохнуть и потолок. Когда Фан Чжичжи пришла принимать работу и узнала, что Ван Чанчи бесплатно выкрасил потолок, она оценила его великодушие и пригласила к себе домой, чтобы отреставрировать диван. Ван Чанчи чуть ли не вскрикнул от страха: «О боже, неужели мое желание сбылось?» Ведь он загадал, чтобы Фан Чжичжи пригласила его для каких-нибудь работ в свой дом.

Ван Чанчи наняли не в дом самой Фан Чжичжи, а в дом ее родителей. Ее отец был чиновником в сфере строительства, звали его Фан Наньфан. Он оказался любителем мебели из красного дерева, причем ему нравился натуральный цвет дерева, поэтому он никогда не разрешал красить свою мебель, и со временем она где-то потрескалась, где-то покрылась пятнами. Кто-то из знакомых подал ему идею покрыть мебель тонким слоем лака, что помогло бы сохранить ее натуральный цвет, а заодно придало бы ей абсолютно новый вид. Фан Наньфан уже давно вынашивал эту мысль, но у него все никак не доходили до этого руки, поэтому когда Фан Чжичжи порекомендовала отцу Ван Чанчи, он тут же дал добро. Когда Ван Чанчи явился в дом Фанов, Лу Шаньшань взяла отгул, чтобы полностью контролировать ход работ. Лу Шаньшань была матерью Фан Чжичжи, она работала на гражданской должности в полиции и через два года собиралась на пенсию. Она следила за каждым шагом Ван Чанчи. Делая вид, что просто наводит порядок, на самом деле она не спускала с него глаз, переживая, чтобы он ничего не испортил или не украл. Ван Чанчи, занимаясь лакировкой, тоже внимательно изучал окружающую обстановку. Он заметил, что в квартире имеются целых четыре комнаты и две гостиных, что бо́льшая часть мебели сделана из красного дерева, что на стенах висят произведения живописи и каллиграфии, на полках стоят антикварные вещицы, а подсобное помещение ломится от запасов алкоголя. Но стоило ему обратить внимание на стену, как Лу Шаньшань тут же заметила, что все произведения не более чем имитация. То же самое она сказала про антикварные вещицы на полках. Когда же Ван Чанчи покосился в сторону подсобки, Лу Шаньшань заявила, что стоящие там бутылки не более чем фальшивка. Ван Чанчи работал в полном молчании, в то время как Лу Шаньшань, наоборот, болтала без умолку. Она постоянно жаловалась, какие трудности испытывает их семья, как ее муж все остатки зарплаты пускает на мебель из красного дерева, из-за чего у них не осталось ни гроша. И хотя она притворялась нищей, Ван Чанчи понимал, что он попал в состоятельную семью и что если сюда попадет Дачжи, его ждет счастливое перерождение.

Покрыв лаком платяной шкаф, Ван Чанчи принялся за туалетный столик, покончив с туалетным столиком, он принялся за письменный стол, а покончив с письменным столом, принялся за книжный шкаф. В этом шкафу стояло много фотографий, и на них он вдруг увидел Линь Цзябая. Обнимая Фан Чжичжи, он стоял то у Эйфелевой башни, то в Венеции, то на фоне Фудзиямы, то перед статуей Свободы… На одном из семейных фото из четырех человек Линь Цзябай стоял позади и приторно улыбался. Чего-чего, а того, что мужем Фан Чжичжи окажется Линь Цзябай, Ван Чанчи никак не ожидал, и это его весьма озадачило. «Не могу же я отдать Дачжи собственному врагу?» — подумал он.

Эта мысль точила его на протяжении целого дня, и от долгих раздумий ему стало казаться, что в мозгах у него образовалась мозоль. Стрелки часов, словно их тоже покрыли лаком, двигались еле-еле. Вечером, придя домой, Ван Чанчи в одиночку выпил полбутылки водки и стал размышлять о постоянном переплетении своей судьбы с судьбой Линь Цзябая. «С одной стороны, вместо него отсидел в тюрьме. Он задержал мне зарплату на стройке. Он нанял людей, которые едва меня не убили. Он посягнул на жизнь Хуан Куя, свалив всю вину на меня, из-за чего полицейские застращали всю деревню, лишив ее сна. Работая на его стройплощадке, я покалечился и стал импотентом, а он даже не соизволил выплатить мне компенсацию за моральный ущерб. Я вообще не получил от него никаких выплат, ни после истории с машиной, ни после суда, ни после попытки суицида. При всем при этом он еще и прячется. Что это за тип? Что за отморозок? Без всякого преувеличения можно сказать, что именно он разрушил мою психику и испортил мне жизнь.

С другой стороны, когда я отсидел вместо него в тюрьме, он мне за это заплатил. В то время мой подрядчик Хэ Гуй, задолжав зарплату за три месяца, куда-то испарился. И я лежал в бараке настолько голодный, что у меня живот прилипал к спине, а перед глазами плыли круги, мне до такой степени хотелось есть, что я готов был копаться в мусорных баках. И если бы не тот случай с подменой в тюрьме, я бы не заработал ту тысячу с лишним юаней и не смог бы отправить деньги отцу в счет погашения его долгов. Ведь из-за долгов моей семье пришлось расстаться со всей домашней живностью, мебелью и даже гробом. Нельзя ли в таком случае сказать, что он спас нашу семью? Конечно, стройплощадка в уездном городке находилась в ведомстве его компании, так что Хэ Гуй задерживал зарплату наверняка потому, что у него этих денег тоже не было. Но пострадал от этого не только я, но и еще очень многие, включая Лю Цзяньпина. Поэтому совершенно очевидно, что это не было направлено специально против меня. Стройка была объектом уездного правительства. По слухам, Линь Цзябай задолжал деньги потому, что их ему задолжал уезд, и, кстати, до сих пор это здание так и не достроено. И тогда Линь Цзябай через Хуан Куя согласился выплатить мне целых девять крупных купюр при условии, что я навсегда исчезну с его глаз. Нескольким сотням рабочих он не выплатил ровным счетом ничего, шанс получить деньги он дал лишь мне, так неужели это нельзя воспринять как доброе намерение с его стороны? Но кому принадлежит Поднебесная? Кому принадлежит земля под ногами? С какой стати я должен исчезать лишь потому, что так захотелось ему? Возможно, он сказал это просто так, из-за гонора или сгоряча, после того как ему пришлось раскошелиться. Но мне, молодому, понадобилось вдруг защищать достоинство, и я даже не дал ему шанса. Что у меня тогда замкнуло в голове? О каком достоинстве я мог рассуждать, после того как отсидел вместо него в тюрьме и после того как мне пришлось стянуть штаны перед Хуан Куем? Случись такое сейчас, я бы уже никогда не поступился деньгами. Только бедняк знает цену день гам. Только проигравший знает цену своей глупости. Только сейчас до меня дошло, насколько большой оказалась цена моих промахов в целом. Что же касается того нападения, так его совершенно точно организовал Хуан Куй. А раз так, к чему вообще перекладывать это на голову Линь Цзябая? Я мучаюсь не меньше, чем Гамлет со своим вопросом „Быть или не быть?“. Возможно, Хуан Куй выкинул такое импульсивно, а возможно, помощники Хуан Куя вообще действовали без его ведома. Так что вину за случившееся не обязательно приписывать Линь Цзябаю. И вообще, разве Хуан Куй тогда не порвал с Линь Цзябаем? Они ведь не были единым монолитом, не заключали союза до самой смерти, каждый из них просто использовал друг друга в своих целях. Как говорится, в Поднебесной все вороны одинаково черные, но по оттенкам все-таки отличаются, так что не обязательно черный цвет приписывать врагам, некоторые могут сослужить службу, и с ними можно иметь дело. Более того, сам Хуан Куй не был из разряда хороших, чуть что хватался за нож и отрубал пальцы. Если бы он не погиб от рук Линь Цзябая, его бы прикончил кто-нибудь другой. Разве что вид смерти был бы иной: это могла быть и авария, и выстрел в голову, и прыжок из окна. К тому же то, что Хуан Куя хотел убить именно Линь Цзябай, следовало еще доказать. По словам Лю Цзяньпина, у полиции до сих пор не имелось по этому делу железных доказательств. Может, мне и не стоит из-за каких-то слухов ненавидеть Линь Цзябая и держать на него зло из-за случая с Хуан Куем? Ведь, если разобраться, они с ним были одного поля ягоды, пособничали друг другу в грязных делишках. А то, что за мной в деревню приходили полицейские, вполне объяснимо. В конце концов, мы с Хуан Куем враждовали, и у меня были мотивы, чтобы совершить это преступление. Откуда я взял, что в каком-нибудь маленьком уездном городке найдутся полицейские уровня Шерлока Холмса или детектива по прозвищу Черный Кот[33]? На них оказывали давление, они стремились выслужиться, и тогда первым, кто попал под удар, стал я. Только идиот бы меня не заподозрил. Даже если бы им пришлось просто искать козла отпущения, я бы все равно оказался их единственным вариантом. Честно говоря, на месте полицейских я бы думал и поступал точно так же. Арестовать деревенского всяко надежнее, чем городского. А что касается моего падения на стройке, из-за которого я стал импотентом, то и здесь, если разобраться, логику Линь Цзябая понять можно. Когда я попал в больницу, он заплатил за мое лечение и пребывание в стационаре и еще до того, как я потребовал компенсацию, попросил подрядчика Аня выплатить мне двадцать тысяч юаней. Только благодаря этим деньгам я смог отговорить Сяовэнь от аборта и таким образом сохранить жизнь Дачжи. Боже мой, выходит, что жизнь Дачжи сохранил именно Линь Цзябай?! Неудивительно, что у меня в голове постоянно крутится мысль отдать Дачжи в эту семью, оказывается, на то воля самого Неба. Так и повинуйся ей, Ван Чанчи! Некоторые, получив увечье на стройке, не получают даже элементарной компенсации и, повесив на шею картонку жалобщика, годами добиваются справедливости, а потом еще и за решетку попадают, не понимая, в чем их вина. А что это за штука такая — компенсация за моральный ущерб? Это забава, придуманная иностранцами, поэтому, появившись у нас, она не обязательно будет работать. Как это обычно водится, такого рода иностранные новшества можно назвать отжившей свой век ерундой, которая не всегда подходит для нашего менталитета. К тому же моя импотенция оказалась ложной. Разве сейчас у меня есть какие-то проблемы? Если бы Линь Цзябай узнал про это, то мог бы запросто оспорить твой шантаж. Даже Сяовэнь сомневалась в том, что я упал не специально. Так почему я сам не могу этого признать? Разумеется, сделать это сложно, но ведь, как говорил психолог, у каждого человека есть подсознание. Так возьми и поклянись, что свое падение ты совершил не подсознательно! Возможно, Линь Цзябай не такой уж плохой, а я сам возомнил его таким?

— Ван Чанчи, ты прямо как забродивший к утру рис. Дважды прокрутив эту гадину Линь Цзябая через свой мозг, ты сделал из него приличного человека. Как это понимать? Если бы ты снова метнулся к началу твоих рассуждений, я бы чувствовал себя спокойнее. Не думал, что ты покоришься всего за каких-то два присеста, оказывается, тебе это сделать быстрее, чем посрать? Ты все еще тот, прежний, Ван Чанчи?

— А с чего мне оставаться прежним? Неужели я недостаточно стреляный воробей?

— Но ведь нельзя же переходить черту. Где твоя совесть? Где твой хребет? Если тебе не нужен даже собственный ребенок, на что ты вообще надеешься в этой жизни?

— Именно для того, чтобы хоть какая-то надежда у меня появилась, я и хочу отдать сына в другую семью. Если же он останется со мной, все надежды тут же рухнут.

— Но нельзя же отдавать его врагу.

— А он враг?

— Разумеется. По крайней мере, нет никого другого, кого бы ты ненавидел так сильно…»

Как-то раз после обеда, когда Ван Чанчи, опустив голову, лакировал мебель в доме у Фанов, туда неожиданно пришел Линь Цзябай. На секунду их взгляды пересеклись, Линь Цзябай его не признал. «Скорее всего, — подумал Ван Чанчи, — это потому, что на мне надета маска. А может, он меня и правда не помнит. Я падал на его машину, инсценировал на его стройплощадке попытку суицида, создавал вокруг себя всяческую шумиху, а он меня даже не запомнил, все мои усилия и правда ничего не стоили», — размышлял Ван Чанчи, остро ощущая свою ничтожность. Между тем Линь Цзябай повернулся в сторону спальни и крикнул: «Мама, я принес двух фазанов». — «Оставь на кухне», — ответила Лу Шаньшань. Только тогда Ван Чанчи заметил, что Линь Цзябай держит в руках двух общипанных фазанов. Из-за пережитого потрясения Ван Чанчи перестал что-либо замечать. «Как будете готовить: варить или жарить?» — уточнил Линь Цзябай. «Жарить», — ответила ему Лу Шаньшань. Тогда Линь Цзябай прошел на кухню, взял одного из фазанов, разделал его на куски и по всем правилам замариновал. Вторую птицу он положил в морозильную камеру. «Какой хороший зять, — подумал про себя Ван Чанчи, — сможет ли он быть таким же хорошим отцом?» И пока Линь Цзябай не ушел, Ван Чанчи так и продолжал мучиться этим вопросом. Взывая к Будде, он снова загадал: «Если мне удастся узнать адрес Линь Цзябая без всяких помех, то я отдам Дачжи, если же на этом пути я встречу преграды, значит, Всевышний хочет оставить Дачжи со мной».

На этот раз загаданное сбылось не сразу. Выполнив положенный объем работ, Ван Чанчи получил вознаграждение, так что причин задерживаться в этом доме у него уже не осталось. Когда он уходил, его даже пошатывало — так велико было ощущение полного провала. Он даже попрекал Всевышнего, что тот бросил его на полпути и не помог до конца. Как говорится, убил курицу не с первого удара. Однако мириться с этим Ван Чанчи никак не хотел, в его кармане осталась призрачная ниточка надежды. То была фотография, совместный снимок Линь Цзябая и Фан Чжичжи, сидевших на каком-то балконе. Балкон был очень широким, на нем спокойно помещался круглый столик, сервированный двумя чашками чая или кофе. Фан Чжичжи пристроилась на коленях у сидевшего на стуле Линь Цзябая. Тот держал ее в своих объятиях, да так крепко, что грудь Фан Чжичжи неестественно сместилась наверх. Линь Цзябай сидел в шортах, Фан Чжичжи — в пижаме, они смотрели в объектив и смеялись во весь рот. Поскольку камера была направлена на них сверху, то в кадр попали росшие под балконом деревья, а также расположенная поодаль спортивная площадка с беговыми дорожками. Судя по размеру деревьев, можно было заключить, что балкон, на котором они сидели, находился примерно на уровне пятого-шестого этажа.

На следующий день Ван Чанчи пришел в Сицзянский университет и нашел ту самую спортивную площадку. Осмотревшись вокруг, он заметил, что рядом с площадкой стоят несколько невысоких домов. Судя по ракурсу, с которого было сделано фото, вполне можно было догадаться, где именно находился дом с балконом Линь Цзябая и Фан Чжичжи. Этот дом стоял за пределами кампуса, его опоясывали балконы, одна часть которых выходила на спортплощадку, а другая — на реку Сицзян. Ближе к вечеру Ван Чанчи неподалеку от того места устроил засаду, и в результате выследил Фан Чжичжи, которая возвращалась с работы домой. Она поднялась до пятого этажа и там наконец остановилась. Потом Ван Чанчи услышал, как она вытащила ключи, открыла и закрыла дверь, и это подействовало на него одуряюще. После он еще долго смотрел на этот балкон издали, в душе все еще сомневаясь. Ведь в своем обращении ко Всевышнему он ставил условие, что адрес Линь Цзябая получит без всяких усилий, а тут ему все-таки пришлось проявить смекалку. Не будет ли это означать, что он пошел наперекор воле Неба? «Не будет, — успокаивал он себя, — разве это не проще простого, добыть адрес при помощи фотографии? Сложно — это если бы я, как в прошлый раз, преследуя Фан Чжичжи, постоянно терял ее из вида; или если бы случилось что-то нехорошее, к примеру, меня бы обнаружили или забили бы тревогу, или если бы меня в момент преследования сбила машина, или если бы мои поиски продолжались около полумесяца и при этом не дали никакого результата». Чем больше Ван Чанчи размышлял об этом, тем больше утверждался в мысли, что такова воля Неба. Поэтому он загадал еще одно желание, поставив перед Буддой условие, чтобы по пути к дому Линь Цзябая Дачжи не расплакался.

— Я могу поклясться перед Небесами, что Дачжи точно не плакал, — проговорил Ван Чанчи.

Но Сяовэнь не верила и, вооружившись кухонным ножом, требовала, чтобы Ван Чанчи показал дорогу к сыну.

— Когда Дачжи уснул, я взял его из кроватки, — объяснял Ван Чанчи, сопровождая слова соответствующими телодвижениями, — вот так вот взял и подошел к порогу. Я задумал, что если Дачжи заплачет, я тотчас верну его на место, а если нет — пойду дальше. Я простоял у дверей минут пять, но Дачжи не издал ни малейшего звука, точно дал свое молчаливое согласие. Тогда я переступил через порог и, все так же прижимая его к себе, спустился по лестнице, после чего дошел до угла дома… Здесь темно, видимо, какой-то хулиган разбил фонарь… эй!.. здесь ступенька. Да осторожней же ты, не оступись, а то еще поранишься своим ножом. Ты, конечно, извини, но будет лучше, если нож ты все-таки уберешь, иначе оно как-то неспокойно. Честно говоря, если бы ты сейчас была без ножа, я бы с удовольствием отвел тебя к Дачжи. И сделал бы это не потому, что у тебя нож, а потому, что и сам не могу без Дачжи. Впрочем, что мне твой нож? Ну, пырнешь ты меня или вовсе зарежешь, для чего вообще жить, если даже ребенок мне оказался не нужен? Ладно, ладно, не буду больше болтать, пойдем дальше. Постой, дай-ка подумать. Похоже, именно здесь я остановился и стоял целых пять минут, вот на этом самом месте. Я не хотел, чтобы меня заметил хозяин мелочной лавки Лао Сюй, поэтому спрятался, где потемнее. Ветер тут завывал, как в трубу, рядом громыхали машины, но Дачжи так и не заплакал. Раньше, едва я подходил к дороге, Дачжи, как бы хорошо он ни спал, все равно всегда просыпался и устраивал ор. Но в тот вечер он даже не пикнул, лишь тихонечко посапывал, словно читая мои мысли. Поскольку он не плакал, я продолжал идти вперед, пока не дошел до остановки. Смотри, здесь каких только автобусов не ходит: и двадцать второй, и тридцать второй, и девятнадцатый, и седьмой. Я тогда еще подумал, что сяду на любой, который подойдет первым. Пока я так думал, пришел автобус, я даже не посмотрел на его номер, просто взял и, прижимая к себе Дачжи, вошел в него.

— И все-таки, что это был за номер? — спросила Сяовэнь.

Уверившись, что нож она уже спрятала, Ван Чанчи хлопнул себя по лбу и признался:

— Мне никак не вспомнить.

Сяовэнь потянулась к заплечной сумке, собираясь снова вытащить нож. Ван Чанчи тут же ойкнул и произнес:

— Седьмой! Я вспомнил — это был номер семь.

Они стояли и вертели головами, высматривая нужный автобус. Уже прошел тридцать второй, потом девятнадцатый и, наконец, подошел седьмой. Они зашли внутрь. Прямо как в тот поздний вечер, некоторые места в автобусе пустовали.

— Я сел на пятый ряд, вот на это самое место, и тут же в моей голове словно выстрелила цифра «пять». Я еще поду мал тогда, что это знак сойти именно на пятой остановке.

Сяовэнь смотрела в окно, Ван Чанчи тоже, только каждый смотрел в свою сторону: один — налево, другая — направо. Один за другим мимо них проносились фонари, ослепительными огнями горели витрины стоявших вдоль дороги магазинов. Неожиданно за окнами с левой стороны, словно в тумане, появилась голова Дачжи, которая будто висела в воздухе, двигаясь и останавливаясь вслед за автобусом. Ван Чанчи попробовал переместить свой взгляд, но, куда бы он ни смотрел, Дачжи все так же всплывал перед его глазами. Не в силах вынести этой пытки, Ван Чанчи закрыл глаза. Закрыл и задумался… Тут Сяовэнь пнула его и сказала:

— Пятая остановка.

Они вышли из автобуса и оказались рядом с воротами Сицзянского парка.

— В тот вечер, — снова заговорил Ван Чанчи, — из парка сплошной чередой тянулись влюбленные парочки и спорт смены-полуночники. Перед воротами парка тоже туда-сюда сновали люди, поэтому я взял и положил Дачжи у ворот, вот на это самое место, а сам присел рядом и сидел так довольно долго. Я просил его, чтобы он ни в коем случае не думал, что его отец такой бессердечный, убеждал, что это вынужденная мера. «Если ты останешься со мной, — говорил я, — то не только всю жизнь будешь страдать от нищеты, но еще и заработаешь кривошею, другими словами, будешь бояться поднять перед людьми голову. Если голова постоянно опущена, это значит, что у тебя нет достоинства, ты не можешь получить городскую прописку, не можешь поступить в нормальное учебное заведение, тебе не на что лечиться и лежать в стационаре, ты не в силах найти работу по вкусу. И поскольку ты не можешь прижиться в городе, тебя выбраковывают, другими словами, возвращают назад в твою деревню искалеченным, импотентом, преступником или даже мертвым. Пусть у тебя будет все, как у счастливчиков из рекламы, которая убеждает в том, что нет ничего невозможного. Может быть, ты станешь обладателем немеренного богатства и почестей, у тебя будет полный дом детей и внуков, а сам ты проживешь до ста лет или займешь какую-нибудь высокую должность, или унаследуешь все состояние, будешь жить в особняке, рассекать на роскошном авто, найдешь себе красавицу-жену. И самое важное — у тебя появятся достойные родители, никто не осмелится тебя обидеть, тебе не придется унижаться перед другими, моля о помощи, а значит, ты всегда будешь ходить с гордо поднятой головой. Пусть пока это всего лишь возможность, но это лучше, чем ее отсутствие. У того, кто сейчас осмелится тебя подобрать, наверняка имеются все возможности, по крайней мере, они могут гарантировать твое безбедное существование. Если ты хочешь жить нормально, продолжай молчать, но если тебе жаль расставаться с родителями, тогда заплачь. Как только ты начнешь плакать, пусть даже просто хныкать, я тотчас отнесу тебя назад». Однако я прождал минуту, потом две, потом десять, но Дачжи продолжал спать. Он словно все понял и притворился, что сладко спит, и на личике его блуждала улыбка. Этот гаденыш отплатил нам черной неблагодарностью, он не то что, не пикнул, он даже не шевельнулся. «Почему ты не плачешь, Дачжи?» — спрашивал я…

— Зная твой жалостливый характер, здесь бы ты Дачжи не оставил, — сказала Сяовэнь.

— А где мне его еще оставлять?

— Для меня сейчас главное найти Дачжи, а не выяснять, где ты его оставил.

— Не стоит его возвращать, он уже обрел свое счастье.

— Где он его обрел?

— В другой семье.

— Где эта семья живет?

— В просторных хоромах с высоченными потолками, в которых и окна в пол, и диваны из натуральной кожи, и мебель из красного дерева, и кровати с мягкими матрасами, и телевизор с огромным плазменным экраном, а еще целых три санузла. С тех пор как у них в доме появился Дачжи, для него наняли двух нянь. У них есть и роскошное авто, и недвижимость, а вот потомства нет, так что наследником всего этого станет Дачжи. Рождение Дачжи в нашей семье, может, и было для него провалом, но теперь он попал в нужное место.

— Веди меня к нему.

— Ты хочешь поставить крест на всех моих усилиях? Будь я на месте Дачжи, ни за что бы не согласился возвращаться обратно.

— Ты поведешь меня или нет?

Ван Чанчи отрицательно мотнул головой. Сяовэнь замахнулась на него ножом. Ван Чанчи положил руку на ограду и сказал:

— Ну, давай же, я готов пожертвовать кистью, но только не разрушить счастье Дачжи.

Рука Сяовэнь еле заметно дрогнула.

— Если тебе страшно, — продолжал Ван Чанчи, — тогда руби с закрытыми глазами.

Сяовэнь закрыла глаза. Ван Чанчи вдруг показалось, что когда-то он уже переживал подобные ощущения. В свое время Хуан Куй, желая развить в нем храбрость, клал свою руку на стол и заставлял его сделать то же самое.

— Руби же! — не унимался Ван Чанчи. — Тебе сразу ста нет легче.

Сяовэнь как следует зажмурилась, после чего и правда рубанула, но промахнулась. Звонко ударившись о цементную поверхность, нож вонзился в перила. За все это время рука Ван Чанчи не сдвинулась ни на миллиметр, и в этом состояло его отличие от Хуан Куя. В момент удара, он, похоже, совершенно осознанно подставил свою руку под нож. От пережитого испуга Сяовэнь начало трясти. Ван Чанчи сгреб ее в объятия и крепко прижал к себе. Сяовэнь заплакала и сказала:

— Если бы ты вернул Дачжи обратно, я бы бросила свою работу и смогла бы сделать его счастливым.

— Не смогла бы. Пусть бы даже тебе пришлось работать каждый день по двадцать четыре часа в сутки и так до восьмидесяти лет, мы все равно не смогли бы дать ему столько, сколько он имеет уже сейчас, — ответил Ван Чанчи, поглаживая ее по спине.

Перепуганная Сяовэнь продолжала всхлипывать:

— Дачжи, где ты? Если ты слышишь мой крик, вернись, и если не слышишь — все равно вернись. Дачжи, мое сердце разрывается…

Настроение Сяовэнь то улучшалось, то ухудшалось, в хорошие дни она как обычно занималась домашними делами, а ночью ходила на работу, а в плохие — приставала к Ван Чанчи с просьбой отвести ее к Дачжи. Каждый раз, когда они выходили на его поиски, Ван Чанчи сначала показывал ей, как он взял его с кроватки, а потом, пока они шли, начинал вспоминать, как он нес его в другую семью. Подходя к автобусной остановке, он принимался напускать туман, говоря, что забыл, на какой именно автобус садился в тот вечер. Приставая к Ван Чанчи раз за разом, Сяовэнь уже успела объездить вместе с ним до пятой остановки маршруты номер девятнадцать и номер двадцать два. При этом автобус номер девятнадцать довозил их до крупного торгового центра, а двадцать второй — до какого-то научно-исследовательского учреждения. Где бы они ни выходили, Сяовэнь везде начинала горько плакать и причитать, как Дачжи махал ручонками в такт музыке, как, заслышав на лестнице шаги Ван Чанчи, поворачивал головку в сторону двери, как сиял от счастья, когда отец появлялся на пороге… Слушая это, Ван Чанчи чувствовал, как к его горлу подкатывает комок, а к глазам подступают слезы. В конце концов он сдавался и говорил: «Пойдем, пойдем и сейчас же заберем Дачжи обратно». Сяовэнь утирала слезы и шла следом за Ван Чанчи. А тот по дороге думал: «Сейчас я испорчу Дачжи всю его жизнь…» И тогда они садились на первый же автобус и ехали до конечной остановки, где и выходили. Сяовэнь снова начинала спрашивать, где Дачжи. «Я правда не могу вспомнить», — отвечал Ван Чанчи.

Как-то вечером, открыв дверь в квартиру, Ван Чанчи увидел, как Сяовэнь аккуратными стопочками раскладывает на кровати одежду, рядом лежал новенький чемодан. Никакой ужин его не ждал, отчего квартира разом показалась холодной и опустевшей.

— Куда ты собралась? — спросил Ван Чанчи.

— Я ухожу, — ответила Сяовэнь, складывая одежду в чемодан.

— А тебе есть куда идти?

С этими словами Ван Чанчи захлопнул чемодан и уселся на него сверху.

— Я же говорила, что если ты не найдешь Дачжи, я уйду.

— Я-то себя прокормлю, а на кого надеяться тебе?

— На свете много мужчин, неужели только ты можешь зарабатывать?

— Мужчин много, не спорю, но совсем не обязательно, что они будут относиться к тебе так же хорошо, как я.

— Ты отдал мое единственное сокровище чужим людям, это называется «хорошо»?

— Если тебе так нужен ребенок, давай родим еще одного и тоже назовем его Дачжи.

— Мне нужен мой прежний Дачжи.

Как только Ван Чанчи ни старался уговорить Сяовэнь, она ему не уступала. Ван Чанчи был готов к самому плохому раскладу, и все-таки он сжалился над Сяовэнь. Он стал рассуждать о том, что Сяовэнь неграмотная, поэтому если даже найдется мужчина, который на ней женится, где гарантия, что тот ее не обидит? Сейчас она еще работала в спа-салоне, но она не могла заниматься этим всю жизнь. Как только она потеряет свою свежесть или подцепит какую-нибудь болячку, позаботиться о ней будет некому. От этих мыслей у Ван Чанчи разболелась душа, он вспомнил то время, когда Сяовэнь выхаживала его в уездной больнице, вспомнил, как она, не претендуя ни на какие свадебные подарки, вошла в их семью, вспомнил, как она делила с ним все трудности, когда они только-только перебрались в город. Он подумал: «Она вышла за меня в надежде, что я помогу ей освоить грамоту и увезу в город, а если сейчас мы разведемся, кто поможет ей выучиться? Ведь она не различает даже самые элементарные иероглифы, как она выживет в городе?» И тогда, словно охваченная пламенем льдина, непоколебимо твердая часть сердца Ван Чанчи вдруг начала размягчаться. Не в силах сопротивляться, он наконец сказал:

— Пойдем, пойдем и вернем Дачжи обратно.

На этот раз Сяовэнь отправилась на поиски сына, прихватив с собой чемодан.

— Если на этот раз мы не найдем Дачжи, я к тебе больше не вернусь, — предупредила она.

Ван Чанчи понял, что она отрезала себе путь к отступлению. Дойдя до остановки, Сяовэнь, не дожидаясь команды Ван Чанчи, села в автобус номер тридцать два. Когда Ван Чанчи спросил, почему она села именно в этот автобус, Сяовэнь ответила:

— На всех остальных мы уже ездили, остался только этот. Наверняка ты увез Дачжи на нем.

«Прямо-таки Шерлок Холмс, даром что неграмотная!» — подумал про себя Ван Чанчи. Всю дорогу автобус двигался в западном направлении, Ван Чанчи и Сяовэнь сидели, отвернувшись друг от друга. Домов у обочины видно не было, их поглотила ночная тьма. Однако после того, как они проехали мост через реку Сицзян, дома за окнами автобуса снова появились. Вдруг Сяовэнь пнула Ван Чанчи и сказала:

— Выходим.

— Но это только четвертая остановка, — попробовал возразить Ван Чанчи.

— Нет, пятая.

— Четвертая.

— Пятая.

Ван Чанчи больше спорить не стал, а вышел вслед за Сяовэнь.

— Где Дачжи? — продолжила допрос Сяовэнь.

— В доме недалеко от следующей остановки.

— Почему ты решил мне все рассказать?

— Боюсь тебя потерять.

Неожиданно Сяовэнь расплакалась.

— На самом деле я совсем запуталась, я постоянно думаю о Дачжи и вместе с тем уговариваю себя забыть его, это то же самое, как снова и снова писать, а потом стирать написанное. Я хочу его вернуть и в то же время хочу, чтобы он остался в обеспеченной семье. С одной стороны, я за то, чтобы он вместе с нами перебивался малым, а с другой — я хочу для него лучшей жизни. Мое сердце раскололось на две части, скажи, какую из них я должна слушать?

— А давай послушаем, что нам скажет Небо?

— Как это? — спросила Сяовэнь.

В ответ на это Ван Чанчи нашел у себя в кармане монетку в пять фэней и сказал:

— Если выпадет герб, мы вернемся обратно, а если наоборот — пойдем за Дачжи.

Сяовэнь, глядя на монетку, на какое-то время оцепенела, после чего, соглашаясь, осторожно кивнула. Тогда Ван Чанчи подкинул монетку высоко в воздух. Сяовэнь закрыла глаза. Монета упала, какое-то время со звоном покрутилась на асфальте и замерла. Вокруг наступила оглушающая тишина, в этой тишине растворился даже шум машин.

— Можешь открывать глаза, — сказал Ван Чанчи.

Сяовэнь не решалась этого сделать, а потому попросила:

— Скажи мне сам, что там?

— Герб, — ответил Ван Чанчи.

— Правда герб? — недоверчиво спросила Сяовэнь.

— Такова воля Неба, ты должна увидеть это сама, иначе снова начнешь проливать по нему слезы, требуя вернуть.

Сяовэнь открыла глаза и посмотрела на монету, после чего тяжело вздохнула:

— О боже!

И все же Сяовэнь ушла. Примерно неделю спустя Ван Чанчи вернулся домой и не застал там ни Сяовэнь, ни ее чемодана. Он увидел только лежавшую на столе записку: «Ван, когда ты со мной спал, то всегда предохранялся. Ты меня не любишь и считаешь грязной, поэтому я ушла». Иероглифы в записке выглядели крупными и совершенно кривыми, как если бы во время пластической операции овал лица взяли бы и превратили в ромб. Сяовэнь впервые написала такие длинные фразы. Ван Чанчи еще долго рассматривал записку, пока вслух не произнес: «Я надевал презерватив только потому, что не хотел снова заводить детей. Дурочка, мы просто не можем себе этого позволить».

Он направился в спа-салон, чтобы узнать о местонахождении Сяовэнь. Чжан Хуэй сказала, что та наверняка сбежала от него вместе с каким-нибудь богатым клиентом. Но Ван Чанчи только покачал головой, уверенный что Сяовэнь обманули. Тогда он обратился в полицию, где заявил о пропаже Хэ Сяовэнь. В полиции ему пообещали, что свяжутся с ним сразу, как появятся какие-то новости. За короткий период из их съемной комнаты исчезло сразу двое жильцов, и она вдруг стала казаться удивительно просторной. Шире стал и обеденный стол, и кровать, площадь квартиры, казалось, увеличилась на две трети. Каждый вечер Ван Чанчи, погасив свет, прислушивался к шагам на лестнице, надеясь, что сейчас к нему вдруг вернется Сяовэнь. Его слух с каждым днем все обострялся, и теперь он мог слышать не только звуки в подъезде, но и речь людей внизу у дороги и даже дальше, минуя мост через реку Сицзян, за которой он различал лепет Дачжи. Он внимательно прислушивался к звукам улиц, площадей, остановок, вокзалов, больниц, школ… Но за три с лишним месяца так и не услышал хотя бы отзвука Сяовэнь. Она исчезла, как маленький камешек, который упал в море и даже не булькнул. Если раньше Ван Чанчи было с кем поговорить в этом городе по душам, то сейчас такого человека не стало, единственным успокоением для него стало наблюдение за Дачжи. Частенько он садился в беседке у реки и устремлял взгляд на балкон пятого этажа, где жила семья Линь Цзябая. Иногда, глядя туда, он разговаривал сам с собой о всякой всячине, как обычно говорил с Дачжи, Сяовэнь или своими родителями, а иногда сидел и смотрел туда молча до тех пор, пока в их окнах не гас свет. Только тогда Ван Чанчи поднимался со своего места и уходил прочь. Независимо от того, на каком именно объекте он работал, как бы далеко он ни находился от дома Линь Цзябая, каждый вечер после работы он покупал на улице еду и заскакивал в какой-нибудь транспорт, чтобы побыстрее оказаться в той самой беседке у реки, где он одновременно ел и наблюдал, боясь отвести глаза даже на минуту. Едва его взгляд устремлялся на окна, где теперь жил Дачжи, как ему вдруг начинало казаться, что он получает оттуда сигнал, и у него как рукой снимало усталость, он тут же успокаивался и расслаблялся. Постепенно Дачжи стал у него ассоциироваться не только с балконом, но и с домом, где он жил, и даже с деревьями перед этим домом.

Как-то раз Ван Чанчи получил письмо от Ван Хуая:

Ван Чанчи решил съездить домой. Он сел на рейсовый автобус и поехал в деревню. Доехав до ущелья, он не ринулся к дому бегом, как раньше. Сейчас каждый шаг давался ему с большим трудом, словно его удерживала какая-то сила. День клонился к вечеру, до наступления темноты оставалось еще два часа. Не желая быть замеченным, Ван Чанчи укрылся в ближайшей роще. Ему подумалось, что если он средь беда дня не решается вернуться в собственный дом, это не иначе как полный провал. Он уселся в роще. Густой запах свежей и гнилой зелени смешался с ароматом цветов, вокруг с противным писком вились комары. Горы кругом выглядели как и прежде, а вот сама деревня показалась Ван Чанчи еще более запущенной и чужой. Особенно его поразил вид собственного дома: сильно покосившийся, словно его опрокинуло ветром, он все еще стоял на прежнем месте. Шелестом морского прибоя разливались голоса ночных насекомых, небо на секунду всполыхнуло и неожиданно померкло. Растворился в ночной тьме молочно-белый дымок печных труб, вернулось в деревню стадо коров, кое-где слышались голоса запоздалых путников. С последними лучами заката Ван Чанчи переметнулся из рощи в кусты чайной плантации, а оттуда — на задний двор своего дома. Едва он толкнул полураскрытую калитку, как та заскрипела. «Кто?» — спросил Ван Хуай. Ван Чанчи не ответил, а пошел прямиком в дом. Он застал родителей за ужином. Те, увидав сына, тотчас перестали жевать.

— Ты почему вернулся? — спросил Ван Хуай. — А где Дачжи? Сяовэнь? Почему они не с тобой?

— Иди сперва умойся, — сказала Лю Шуанцзюй, — а я чего-нибудь для тебя приготовлю.

Ван Чанчи поставил на пол свои вещи и уставился на два тянувшихся от пола до потолка ободранных ствола, которые подпирали совсем уже покосившуюся главную балку. Взгляд Ван Хуая проследовал за его взглядом, на самом верху их глаза встретились.

— Ничего страшного, — заметил Ван Хуай, — годик-другой еще продержится.

— Я разве не давал тебе двадцать тысяч на постройку дома? — спросил Ван Чанчи.

— Когда Сяовэнь родила, я их снова отдал вам.

— А я думал, ты заработал те деньги, попрошайничая по дороге.

— Тех денег хватало лишь на проживание и питание.

Ван Чанчи открыл сумку, вынул оттуда пачку денег и сказал:

— Это я заработал сам, на новый дом хватит?

— Хватит-то хватит, — ответил Ван Хуай, — но не могу я их принять от тебя. Вам и квартиру снимать нужно, и Дачжи на что-то кормить, а еще откладывать на его учебу.

— Нет, не надо… — Ван Чанчи хотел уже было раскрыть всю правду, но быстро прикусил язык и сказал: — Я смогу заработать.

Ван Хуай лишь вздохнул и сказал:

— Если ты будешь работать и на свою семью, и на нашу, то не слишком ли тяжелой окажется такая ноша?

— Потихоньку справлюсь, — ответил Ван Чанчи.

Глубокой ночью Ван Хуай подготовил жертвенную бумагу, небольшой кусочек мяса, самогон, рис, петуха и две медные тарелки, после чего, выпрямившись в своей коляске, приступил к гаданию. Год назад, признав своим учителем Гуан Шэна, Ван Хуай подрядился работать шаманом. Прежде чем взяться за это ремесло, он сомневался, однако, тщательно все взвесив, он рассудил, что раз он не может ходить, но при этом крепок духом, то может помогать иначе, и шаманство, похоже, было его единственным выбором. Его культурный уровень был выше, чем у Гуан Шэна, соответственно, шаманство ему давалось лучше. Так что теперь, если жители их деревни или окрестных деревень хотели погадать, то по большей части они обращались уже не к Гуан Шэну, а к Ван Хуаю. Едва у кого-то возникала такая потребность, за Ван Хуаем отправляли людей, которые доставляли его куда надо, при этом старались угодить ему кто спиртным, кто едой, кто чаем, кто сигаретами. Некоторые шутники отзывались о нем особо лестно, считая его примером обходительности: ведь Ван Хуаю даже не требовалась отдельная табуретка, он всюду ходил со своим «стулом» и даже во время действа оставался в своей инвалидной коляске. Ван Хуай радовался, что в этом мире еще остались ремесла, занимаясь которыми, не требовалось стоять на ногах, иначе он бы не выжил. После камлания он получал символическую плату, а кроме того — жертвенного петуха. Его стали уважать, во-первых, за то, что он переплюнул Гуан Шэна, а во-вторых, за то, что он переплюнул школьного учителя Пана из соседней деревни. Каждый раз, когда его коляску на бамбуковых шестах несли к страждущим, он чувствовал себя ни больше, ни меньше как посланцем Света в мир Тьмы. И тогда ему вспоминалось древнее изречение: «Бедность приводит к переменам, перемены приводят к возможностям, возможности позволяют жить долго».

Ван Хуай бормотал себе под нос заклинания и раскачивался, точно наездник, спешивший в мир Тьмы. Пот катился с него градом, одежда промокла, и это продолжалось около получаса, пока состояние его не пришло в норму. Тогда Ван Чанчи передал ему одежду Дачжи. Ван Хуай вывел на ней пальцем какое-то заклинание, после чего произнес его вслух. Вдруг он открыл глаза и произнес: «Большая удача и слава, всю жизнь проведет в достатке». «Похоже, я отдал Дачжи в правильные руки», — подумал про себя Ван Чанчи. Между тем Ван Хуай закрыл глаза и снова стал погружаться в мир Тьмы. Ван Чанчи передал ему одежду Сяовэнь. Ван Хуай снова начертил и произнес заклинание, после чего объявил, что Сяовэнь пропала.

— Можно ли ее найти? — спросил Ван Чанчи.

Ван Хуай, не открывая глаз, стал ее искать. Приставив руку козырьком ко лбу, он вдруг что-то увидел и стал тыкать пальцем в невидимую преграду.

— Что там? — спросил Ван Чанчи.

— Передо мной бумажное окно, но я никак не могу его проткнуть.

— За ним прячется Сяовэнь? — спросил Ван Чанчи.

Ван Хуай утвердительно кивнул.

— Так проткни же, очень прошу, проткни это окно.

Ван Хуай тыкался в него десять с лишним минут, пока силы не оставили его. Наконец он произнес:

— Я ослаб, давай прекратим, сынок.

— Попробуй еще, — попросил Ван Чанчи.

— Такова воля Неба, — ответил Ван Хуай, — нельзя идти напролом.

Ван Чанчи передал ему стакан. Ван Хуай набрал в рот воды, распрыскал вокруг себя, после чего снова поскакал в мир Тьмы. На лице его снова показались испарина, весь он промок от пота. Наконец Ван Чанчи передал ему свою одежду. Начертав на ней заклинание и произнеся его вслух, Ван Хуай вдруг выказал удивление, после чего повторил заклинание заново, но опять засомневался, тогда он повторил заклинание в третий раз, после чего просиял всем лицом и произнес:

— Прекрасно-прекрасно, полный порядок, счастливая семья и долгая жизнь до ста лет.

После того как Лю Шуанцзюй и Ван Чанчи улеглись спать, Ван Хуай стал в одиночку заливать свое горе. На рассвете, когда Лю Шуанцзюй уже проснулась, он все еще пил.

— Что тебя гложет? — спросила Лю Шуанцзюй.

Ван Хуай попросил перекатить его коляску в спальню. Оказавшись в спальне, он попросил ее закрыть дверь. Лю Шуанцзюй послушалась.

— Умеешь хранить тайны?

Лю Шуанцзюй кивнула.

— Вчера, когда я взял в руки одежду Ван Чанчи, — начал Ван Хуай, — я увидел много крови. Это ужасно, похоже, нас ждет полное разорение и гибель.

Лю Шуанцзюй в один миг побледнела и спросила:

— А ты не мог ошибиться?

— Я проверил трижды, — ответил Ван Хуай, выставив три пальца.

— И что же нам делать? — в некотором смятении спросила Лю Шуанцзюй.

— Его нельзя выпускать из дома, надо оставить его в деревне.

— Но если он не вернется в город, кто позаботится о Дачжи и Сяовэнь? Твои гадания — это сплошная дурость, откуда такая уверенность?

— Как бы то ни было, главное — не говори об этом Чанчи, иначе беды не миновать.

— Другим ты тоже предсказываешь с такой точностью?

— Некоторым — да, некоторым — нет.

— Это суеверие.

— Хотелось бы так думать…

На самом деле весь прошлый вечер Ван Чанчи провел как на иголках. Лежа в кровати, он никак не мог выкинуть из головы Сяовэнь. Вот она пошла за водой, вот она что-то готовит, кормит свиней, стирает одежду, подметает пол, спит… Все, что происходило в их доме, было связано с ней, и теперь эти картинки одна за другой пробегали перед глазами, словно кадры из кинофильма. За обедом Ван Хуай вдруг сказал:

— Все-таки удивительно, почему вчера мне не удалось проткнуть то окно?

— Может, не хватает мастерства? — предположил Ван Чанчи.

— Ладно, ты народ дурачишь своими фокусами, но неужто ты думаешь втюхать свой товар на внутреннем рынке? — встряла Лю Шуанцзюй.

— Да на мне места сухого не остается, к чему мне тратить столько сил на одурачивание?

В общем, каждый остался при своем мнении, и разговоров за столом больше не было. После обеда Ван Чанчи через рощу осторожно вышел из своей деревни и отправился в дом Сяовэнь. Родители Сяовэнь, а также ее старший брат с женой словно о чем-то знали, все как один не выказали ему должного гостеприимства и не предложили ему даже глотка воды. Отец Сяовэнь и вовсе ему пригрозил: «Чтобы ноги твоей в моем доме больше не было, а будешь приставать, я на тебя быстро управу найду». Пришлось Ван Чанчи уйти ни с чем. Когда он вернулся, в их доме уже собрались все деревенские. Ван Дун лишился двух пальцев, которые ему оторвало, когда он ездил на подработку в Шэньчжэнь. Лю Байтяо, как всегда, проиграл и теперь пришел просить у Ван Чанчи денег. На Чжан Сяньхуа из-за превышения деторождаемости мало того, что наложили штраф, так еще и стерилизовали ее мужа. Чжана Пятого, по словам Дайцзюня, одолела неизлечимая болезнь. На что Второй дядюшка выругался и уточнил, что болезнь эта называется сифилис. А Ван Чанчи про себя подумал: «Сначала Чжан Хуэй зарабатывает деньги, торгуя своим телом, потом высылает эти деньги Чжану Пятому, а тот на эти деньги идет к проституткам. Не это ли называется порочным кругом?» Пока они разговаривали, явился и сам Чжан Пятый. Окружающие кинулись его усаживать, причем настолько любезно, что сразу становилось понятно, что никто не хотел оказаться с ним рядом, чтобы не заразиться. Чжан Пятый стал спрашивать Ван Чанчи, как поживают Чжан Хуэй, Дачжи, Сяовэнь. Ван Чанчи повторял: «Все хорошо». И каждый раз, когда он произносил эти слова, сердце его захлестывала горечь.

Ван Хуай и Лю Шуанцзюй каждый день уговаривали Ван Чанчи остаться, точно удерживали его от неотвратимой беды. Они бы его и не уговаривали, если бы сам Ван Чанчи не сидел как на иголках: стоило ему проснуться, он тотчас заводил речь о возвращении в город. Ван Хуай ему говорил: «О Дачжи позаботится Сяовэнь, куда ты торопишься?» Ван Чанчи и сам не понимал, чего ему не сидится дома. Дачжи он определил в другую семью, Сяовэнь испарилась, спрашивается, зачем он так рвался в город? В городе он скучал по дому, дома — по городу. Словно маятник, он мотался туда-сюда, не зная, где приткнуться. Наконец Ван Хуай ему сказал: «Если тебе и правда так нужно возвращаться, возьми с собой табуретку». Ван Чанчи и Лю Шуанцзюй его не поняли. Тогда Ван Хуай объяснил, что если сидеть на домашней табуретке, то везде будешь чувствовать себя как дома, и если даже попадешь в неприятность, то с тобой всегда будет благословение предков. На этот раз Лю Шуанцзюй его поняла, а Ван Чанчи — по-прежнему нет. Лю Шуанцзюй привязала к табуретке веревочку и, когда Ван Чанчи уже собрался уходить, подвесила ее ему на плечо. Ван Чанчи табуретку снял, Лю Шуанцзюй подвесила ее снова, и это повторилось несколько раз подряд, пока Ван Чанчи не отшвырнул табуретку подальше. Лю Шуанцзюй вдруг зарыдала. Она поняла, что Ван Хуай хотел сделать эту табуретку оберегом против кровавого несчастья, которое ему привиделось. Но Ван Чанчи ничего об этом не знал, поэтому Лю Шуанцзюй, которая поклялась молчать, оставалось лишь надрывно всхлипывать. Ван Хуай сказал Ван Чанчи: «Если возьмешь эту табуретку, считай, что ты возьмешь с собой нас. Если человека сопровождают родные, то в случае какой-нибудь драки силы его приумножаются».

По дороге в город эти слова Ван Хуая никак не выходили из головы Ван Чанчи. Он вспомнил, как когда-то, покидая родной дом, он взял с собой стул. Тот стул сначала сопровождал их во время поездки в отдел народного образования, где на местной спортплощадке они устроили сидячую забастовку, потом Ван Чанчи на том же стуле посещал подготовительные занятия в уездной школе. На него вдруг нахлынула такая тоска, что, доехав до уездного центра, он решил наведаться к классному руководителю, который все еще хранил его стул. Тогда Ван Чанчи взял этот стул и, закинув за спину, направился на рейсовый автобус до провинциального центра.

В тот вечер Ван Чанчи планировал доставить Дачжи прямиком в квартиру, где проживало семейство Линь Цзябая. Но, проехав две остановки, он вдруг засомневался, побоявшись, что такие его действия вызовут подозрения у Фан Чжичжи. Он стал метаться между прямым и окольным путями. Проехав еще одну остановку, Ван Чанчи взял себя в руки, понимая, что из-за его метаний может проснуться и заплакать Дачжи. Тогда, стиснув зубы, Ван Чанчи вышел на четвертой остановке и пересел на автобус номер двадцать один, чей маршрут проходил мимо детского дома.

Получив звонок от Чжао Динфан, Фан Чжичжи тотчас прибыла на место. Она влюбилась в этого прелестного малыша с первого взгляда. У него были красивые черты лица, он был здоров по всем показателям, и у него была третья группа крови; при этом мальчик обладал превосходным слухом, четко складывал звуки, выглядел вполне упитанным и был хорошо одет. Совсем не верилось, что от него отказались бедняки. Но более всего ее пленило то, что когда она уже собралась уходить, малыш вдруг ухватился за ее безымянный палец и назвал мамой. И она окончательно сдалась. Однако ей еще следовало пройти через некоторые процедуры, а также известить обо всем Линь Цзябая, Лу Шаньшань и Фан Наньфана, чтобы принять решение вместе. В течение недели их семейство дважды наведывалось в детский дом, все высоко оценили малыша, поэтому бумаги по его усыновлению были оформлены. Фан Чжичжи дала ему имя Линь Фаншэн. Когда пришла пора его забирать, Линь Цзябай лично приехал за ним на машине, а Фан Чжичжи посадила его к себе на колени. Всю дорогу Линь Фаншэн бодрствовал и при этом не плакал.

Хотя Линь Фаншэн уже миновал период грудного вскармливания, Фан Чжичжи решила его продлить. Для этого она на три месяца ушла в декрет, села на лактогенную диету, стала принимать китайские лекарства, а также сделала курс специальных уколов, после чего с большим трудом, но все-таки добилась, чтобы у нее появилось молоко. Линь Фаншэн жадно сосал ее грудь, а Фан Чжичжи с радостью отдавалась процессу кормления, так что обе стороны, похоже, полностью были удовлетворены. По степенно от Линь Фаншэна начал исходить другой аромат. Родители уловили в нем родной запах, и тогда им стало приятно не только его обнимать, но еще нюхать и целовать. Он превратился в полновластного члена их семьи, а они частенько забывали, что взяли его из детдома.

Они покупали ему итальянскую одежду, английские игрушки, поили американским молоком, кормили французскими булочками и швейцарским шоколадом. Когда ему исполнилось три года, Фан Чжичжи стала учить его английским словам, а в четыре года пригласила к нему учителя по классу фортепиано. Под чутким воспитанием Фан Чжичжи в пять лет мальчик стал четко разделять передние и задние согласные, а в шесть лет мог исполнить «Менуэт» Баха. В семь лет он поступил в самую известную школу города. В восемь Линь Цзябай стал брать его с собой на площадку, чтобы поиграть в футбол. Он рос умным мальчиком и прилежным учеником, всегда был в первых рядах и то и дело получал грамоты и похвальные листы. В тот год, когда он пошел в первый класс, его дед по матери Фан Наньфан вышел на пенсию, и Линь Цзябай дал себе поблажку. Он стал ездить по командировкам, а также часто ходить на всевозможные приемы, возвращаясь домой глубокой ночью. Фан Чжичжи, помимо своей работы, заботилась о Линь Фаншэне, ее мало интересовало, чем занимается Линь Цзябай, и она даже не догадывалась, что у того появилась любовница. Первым об этом узнал Ван Чанчи, который уже тринадцать лет нес свою вахту напротив их дома.

За тринадцать лет при любой возможности Ван Чанчи спешил оказаться где-нибудь поблизости. Иногда он бродил вокруг спортплощадки и наблюдал, как Дачжи прогуливается с Фан Чжичжи или играет в футбол с Линь Цзябаем. Иногда он что-нибудь покупал в ларьке у их дома, где случайно встречался с Дачжи, который там тоже что-то покупал. Как-то раз, не в силах удержаться, Ван Чанчи взял и погладил его по голове, но Дачжи это так напугало, что он опрометью бросился бежать, не забыв на прощание пнуть Ван Чанчи ногой. Дачжи уже успел подняться на пятый этаж, а рука Ван Чанчи все еще продолжала висеть в воздухе, словно смакуя выпавшее на ее долю блаженство. Ван Чанчи будто боялся, что если уберет руку, то его ощущения тут же исчезнут. Каждый раз, когда он видел Дачжи, кровь приливала к его голове, и ему казалось, что сердце вот-вот остановится. Ему хотелось окликнуть сына его прежним именем, подбежать к нему и обнять, но каждый раз его останавливал чей-то голос: «Ты поставишь крест на всех затраченных усилиях, ты разрушишь его жизнь». Этот голос был похож одновременно и на голос Сяовэнь, и на голос Ван Хуая, и на его собственный. Ван Чанчи понимал, что счастье Дачжи возможно только в обмен на обуздание его собственных чувств, и он словно шел по канату с чашкой кипятка, не смея оступиться. Он ел рис и масло, что передали для Дачжи Ван Хуай и Лю Шуанцзюй, и чувствовал себя ужасно виноватым, словно совершил преступление. Но мог ли он отдать этот рис и масло Фан Чжичжи? Конечно, нет. Он даже не мог отметить день рождения Дачжи. Каждый год в этот день он покупал подарок, приходил с ним в беседку и начинал им махать в сторону балкона Дачжи, словно таким образом подарок мог оказаться у того в руках. Но это помогало Ван Чанчи хоть как-то успокоить свое израненное сердце.

Однако себя он мог обманывать сколько угодно, а вот обманывать родителей ему было сложнее всего. Им постоянно требовались новые фотографии Дачжи, поэтому Ван Чанчи пришлось купить фотокамеру, с которой он устраивал засады у ограды детского сада и с помощью специальной опции вылавливал Дачжи крупным планом. Кроме того, родителям хотелось, чтобы Ван Чанчи вместе с Сяовэнь и Дачжи приехал отмечать Новый год в деревню, и ему каждый раз приходилось выдумывать какие-нибудь отговорки. Сначала он говорил, что Дачжи еще слишком маленький, и у него снова может начаться аллергия на блох, что чревато попаданием в больницу. Потом он говорил, что Дачжи нужно заниматься музыкой. Потом — что у них ответственный год перед поступлением Дачжи в школу, и им нужно остаться в городе, чтобы нанести новогодние визиты нужным людям… Когда родители просили, чтобы Дачжи написал им что-нибудь в письме, Ван Чанчи, коверкая свой почерк, передавал от лица Дачжи привет дедушке с бабушкой. Когда родителям хотелось посмотреть на экзаменационные работы Дачжи, Ван Чанчи подготавливал от лица учителя опросник, заполнял его черной и красной ручкой, после чего отправлял Ван Хуаю. При этом работу Дачжи он всегда оценивал не меньше девяноста пяти баллов. Успехи Дачжи вдохновляли Ван Хуая, его потухшие надежды, словно политые бензином, вспыхнули и разгорелись с новой силой.

Как-то раз в канун Нового года под окнами съемной квартиры Ван Чанчи, с половиной свиной туши за спиной, толкая впереди себя коляску с Ван Хуаем, появилась Лю Шуанцзюй. Ван Чанчи, услыхав ее зов, струхнул и затаился. Лю Шуанцзюй сначала дотащила до порога его двери мясо, потом на спине доставила наверх Ван Хуая, после чего спустилась за коляской. Прислушиваясь к шуму за дверью, Ван Чанчи от стыда готов был выпрыгнуть из окна. Он понимал, что дверь была его последним прикрытием, как только он ее откроет, все надежды Ван Хуая и Лю Шуанцзюй будут уничтожены. Но не открыть ее было нельзя, так что это всего лишь вопрос времени. Выжидая снаружи, родители о чем-то болтали между собой. Ван Чанчи оглянулся на запылившуюся печку, на неряшливые кучи из одежды, на разбросанные по полу пластинки от комаров и до него вдруг дошло, что он совершенно забросил свое жилище. Уже много лет он не осматривал его критическим взглядом. По низу занавесок расползались пятна плесени. И почему он не замечал этого раньше? В углу валялись два таракана. Когда они успели засохнуть? На правой стене по проторенной тропе туда-сюда сновали муравьи. Солнце, что вторглось в квартиру через кухонное окно, высветило разбросанные по полу тапки. Оба конца лампы дневного света забились мертвой мошкарой, на потолке образовалось несколько трещин… Рассматривая квартиру, Ван Чанчи тянул время и вместе с тем отвлекал свое внимание. Однако Лю Шуанцзюй заволновалась, она прилипла к дверному стеклу, пытаясь рассмотреть, что творилось внутри. Ван Хуай поднял руку и стал колотить в дверь, словно чувствуя, что дома кто-то есть. Ван Чанчи про себя подумал: «Катастрофы все равно не избежать, так что лучше пережить ее раньше, чем позже. Единственное, о чем следует позаботиться, так это не дать им упасть замертво». Ван Чанчи открыл дверь и пригласил Ван Хуая и Лю Шуанцзюй внутрь. Те окинули взором квартиру, и на их лицах постепенно проступило недоумение.

— Что, в конце концов, стряслось? — спросил Ван Хуай.

— Мы расстались, — ответил Ван Чанчи.

— А как же Дачжи?

Ван Чанчи молчал.

— Его забрала Сяовэнь?

Ван Чанчи продолжал молчать.

— Когда вы расстались?

— В тот год, когда я приезжал в деревню.

— Куда они делись?

— У меня нет никаких зацепок.

— А как же письма от Дачжи и его школьные работы, которые ты высылал?

— Школьные работы готовил я, письма тоже писал я.

С этими словами Ван Чанчи вытащил из-под матраса кипу школьных тестов. Ван Хуай схватил бумаги, руки его задрожали и, побелев от гнева, он спросил:

— А откуда же у тебя появлялись фотографии Дачжи?

Ван Чанчи молчал. Тогда Ван Хуай отшвырнул на пол бумаги и закричал:

— Ведь не могут же фотографии быть фальшивыми?

— Я отдал Дачжи другим людям.

— Каким людям?

— Состоятельным.

Раздался звук пощечины, которую Ван Хуай залепил Ван Чанчи. На несколько минут в комнате воцарилось молчание. Поглаживая левую щеку, Ван Чанчи сказал:

— Если мы не в силах обеспечить ребенку нормальную жизнь, то почему бы его не отдать другим? Он ездит на машине, живет в апартаментах, ходит в лучшую школу. Ты мог бы ему дать все это? Я для себя понял, что любовь бывает двух видов: в узком и широком смысле этого слова. Если любовь понимать узко, тогда Дачжи следовало бы держать при себе, чтобы он жил или как ты, или как я, или как Лю Цзяньпин, Синцзэ или Чжан Хуэй. А любить в широком понимании — значит дать ему счастье, дать ему выучиться, чтобы ничего его в этой жизни не тяготило.

— Но тогда он будет называть отцом чужого человека, — негодовал Ван Хуай.

— У счастья, как и у сейфа, есть свой код. Кому-то достаточно сказать «сим-сим, откройся», а кому-то — «папа».

— Верни его назад, иначе я разорву с тобой отношения.

— Банан вот-вот даст плоды, а ты предлагаешь его срубить. Разве не о такой жизни для Дачжи ты мечтал все это время? Мы ведь не удобряем и не поливаем цветы, что растут на улице, однако, любуясь ими, радуемся не меньше.

— Да ты… просто трепач. А ну, говори, где он?

— Я не могу этого сделать.

Ван Хуай снова занес руку, чтобы дать пощечину, но на этот раз остановился. В последнюю долю секунды Ван Хуай понял, что Ван Чанчи уже не ребенок. На лице его не было ни тени смятения, на нем стояла печать твердости. Хотя ему еще не исполнилось и сорока, у него уже появились залысины, среди черных волос показалась проседь, а на лбу залегли морщины. Он выглядел раздраженным, и, глядя на него, Ван Хуая захлестнула печаль. Но печаль печалью, а простить сына он не мог. Рука Ван Хуая хлестнула собственную щеку, после чего он сказал Лю Шуанцзюй:

— Идем. Если он не собирается возвращать мне Дачжи, я не хочу его видеть даже на смертном одре.

Лю Шуанцзюй не двигалась с места.

— Почему ты не идешь? Неужели ты можешь простить ему такое непочтительное поведение? Если ты не пойдешь, я отправлюсь один.

С этими словами он открыл дверь и выкатил свою коляску в коридор. Докатившись до лестницы и на одну треть свесив передние колеса в пустоту, он вдруг притормозил. Лю Шуанцзюй сказала:

— Можешь идти. Ты все думаешь, что впереди тебя ждет прямая светлая дорога, а сам, как ни крути, лишь бежишь по кругу. Ну что ты еще можешь придумать? Лично я уже так накрутилась, что не чувствую ног, не могу я больше.

Несколько ночей подряд Линь Цзябая доставляла к дому одна и та же красная машина. Она ненадолго останавливалась и вскоре уезжала. Линь Цзябай провожал ее взглядом, пока та не исчезала из виду, и только тогда шел к себе домой. Ван Чанчи также заметил, что дверца машины открывалась не сразу, а лишь спустя минут пять-десять, после чего из нее наконец выходил Линь Цзябай. Ван Чанчи очень хотелось узнать, кто был за рулем машины и что в ней происходило в течение этих пяти-десяти минут. Но приближаться он не смел. Как-то вечером он спрятался у дороги с половиной бутылки водки и, отпивая по чуть-чуть, принялся ждать машину. Вскоре та и правда появилась. Когда машина остановилась, он, шатаясь, подошел к ней вплотную. Не дождавшись никакой реакции, он припал к лобовому стеклу и заглянул внутрь. Там он увидел, как Линь Цзябай целуется с какой-то женщиной. Напуганные его появлением, любовники отстранились друг от друга и злобно уставились на него. Будучи пьяным, Ван Чанчи стал колотить по стеклу, но тут машина пришла в движение и резко рванула вперед, скинув его на обочину.

«Это их семейные дела, мне не стоит вмешиваться», — то и дело поучал себя Ван Чанчи. Однако чем чаще он себя урезонивал, тем больше беспокоился. Он чувствовал себя так, будто рядом с ним споткнулся и упал человек, а он прошел мимо и, лишь отойдя на приличное расстояние, обернулся, чтобы посмотреть. Ван Чанчи думал о том, что Линь Цзябай, являясь теперь отцом Дачжи, то есть Линь Фаншэна, мог своим поведением навредить и ему, и Фан Чжичжи. «Ведь я хотел помочь Дачжи найти образцовую семью и уж никак не думал, что его отец собьется с пути. Измена отца скажется на состоянии матери, а состояние матери, естественно, затронет Дачжи. Похоже, это не пустяк, а настоящая взрывная волна», — рассуждал Ван Чанчи. Он переживал, но не знал, что можно сделать. Он бы и рад вмешаться, но боялся навлечь беду на Дачжи. Изводя себя этими мыслями, он испортил шкаф в доме Чжао, выкрасив его не в тот цвет. Когда настала пора принимать работу, разозлившиеся хозяева не только ничего ему не заплатили, но и отказались возместить стоимость закупленных материалов. Тыча в него пальцем, они обзывали его на все лады: «Деревенщина, жулик, невежа, чтоб тебе без потомства остаться, дурень, оборванец, шваль, сукин сын, дерьмо собачье, тупица безмозглая…» Ругательства лились на него, словно краска, покрывая с головы до пят. Не желая мириться, Ван Чанчи приложил образец к шкафу и только тут заметил, что цвет вышел действительно не тот. Он никак не ожидал, что его душевное беспокойство может повлиять на зрительное восприятие. Спускаясь по лестнице, он надеялся, что хозяева его все-таки окликнут и возместят ему хотя бы траты на краску или дадут хоть какую-то мелочь на еду. Однако этого не произошло. Не считая того, что полмесяца он отработал за бесплатно, так он еще и заплатил кругленькую сумму из своего кармана. От обиды ему хотелось рвать и метать.

Спустя несколько дней Линь Цзябай получил анонимное письмо следующего содержания:

«Кто мог такое написать? — думал Линь Цзябай. — Кто, твою мать, осмелился меня поучать? Кроме тестя, Фан Наньфана, никто бы не осмелился говорить со мной в таком тоне, даже мой родной отец Линь Ган». Линь Цзябай перебрал в голове всех своих друзей, посвященных в его тайну, и пришел к выводу, что никто из них не стал бы совать нос в чужие дела. «Неужели за мной следит Фан Чжичжи?» Линь Цзябай стал внимательно изучать почерк, но не нашел ни одного иероглифа, похожего на ее почерк. Даже если бы она специально коверкала знаки, такого эффекта она бы не добилась. Линь Цзябай хорошенько припрятал письмо и, как ни в чем не бывало, пошел домой. Фан Чжичжи вела себя как обычно, в настроении Линь Фаншэна тоже ничего не изменилось. Однако сам Линь Цзябай потерял душевное равновесие: то и дело он по рассеянности забывал то закрыть дверь, то выключить кондиционер, даже вода у него застревала в глотке. За долгие годы, пока весь бизнес находился под присмотром Фан Наньфана, Линь Цзябай во всем потакал Фан Чжичжи. Он сопровождал ее в любых путешествиях, носил ее пакеты во время шоппинга, если она вдруг сердилась, всегда и во всем ей уступал, он, не колеблясь, двумя руками поддержал ее идею об усыновлении ребенка — в общем, слушался ее беспрекословно, как секретарь начальника. Иногда он задавался вопросом: «А такой ли я на самом деле хороший? Нет. На самом деле я не такой, я просто привык ходить в чужой шкуре. Теперь, когда у Фан Наньфана уже нет прежних прав, я мог бы запросто сбросить с себя эту шкуру, но почему меня что-то останавливает? Все дело в этом змееныше. Черт бы его побрал, этого паиньку. Стоит мне раскрыть свои объятия, и он летит ко мне со всех ног со звонким криком „папа“, аж в ушах звенит. Стоит мне уехать в командировку, он названивает мне целыми днями, уговаривая не выпивать. А если я выпивший подхожу к дому, стоит мне снизу крикнуть: „Фаншэн!“, как на лестнице тотчас раздаются его шаги. И даже случись такое посреди ночи, он все равно бежит, словно все это время караулит меня, навострив уши. Когда бы я его ни позвал, он всегда, всегда откликается. С гулким топотом сбегает ко мне вниз, а потом, поддерживая, ведет до квартиры, где отпаивает подслащенной водой и обтирает лицо горячим полотенцем. Всякий раз, когда я просыпаюсь, он первый, кого я вижу. И если в этот момент он на меня не смотрит, тогда просто спит рядом, словно верный пес или послушный кот. Пользуясь моим нетрезвым состоянием, он осторожно выпытывает, нет ли у меня другой женщины. Не брошу ли я его и маму? И я его успокаиваю, говоря, что несу за них ответственность. „Ответственность не избавляет от связей на стороне“, — подначивает он, а я продолжаю утверждать, что у меня точно никого нет. И тогда он радостный бежит в спальню к матери и докладывает, что раз я не поддаюсь ни на какие уловки, значит, у меня и правда нет любовницы. После этого он просит мать пустить меня в спальню. Но Фан Чжичжи этого не позволяет; если я возвращаюсь нетрезвый, в спальню она меня не пускает. Иногда я думаю: раз меня все равно не пустят в спальню, зачем тогда возвращаться домой? А может, я просто беспокоюсь за Линь Фаншэна? Ведь я знаю, что, пока я не вернусь, он не сможет уснуть… В тот год, когда ему было пять, я расшиб себе голову, столкнувшись с игроком на футбольном поле, и даже попал в больницу. Он вместе с матерью пришел меня навестить. Увидав на моей голове повязку, он спросил: „Па, а ты не умрешь?“ А я свесил голову и притворился, что умер. Из глаз у него тут же полились слезы, он припал ко мне, чтобы сделать искусственное дыхание. Ротик у него был совсем маленький, дышал он слабо, но при этом так сильно старался, что лицо его покраснело, а на шее вздулись вены. В ту минуту мне ни за что на свете не хотелось оживать. Его слезы потоком скатывались по мордашке и затекали мне в рот, на вкус они оказались неожиданно сладкими. Видя, что я не прихожу в себя, он стал бить меня по щекам и кричать: „Па, почему ты умер? Почему, прежде чем умереть, ничего не сказал маме? Теперь у меня не будет папы!“ С тех самых пор он всегда боялся меня потерять. Несколько раз он вставал среди ночи и, заплаканный, стучался в нашу спальню, проверяя меня: „Па, ты ведь живой?“ И всякий раз, когда открывалась дверь, я видел его мокрое от слез лицо, на котором не оставалось ни одного сухого местечка. Я даже был готов поверить, что он какой-нибудь дух-плакса. Заливаясь слезами, он подходил ко мне и начинал жаловаться: „Па, мне снова приснилось, что ты умер. Почему ты так ужасно умер?“ Поскуливая, он стоял у кровати, не желая никуда уходить. Приходилось его укладывать между мной и Фан Чжичжи. И даже во сне он то и дело продолжал всхлипывать. На прошлой неделе он снова проснулся от своего кошмара, только на этот раз он заявился в спальню, прихватив с собой подушку. Фан Чжичжи его устыдила: „Эх, Фаншэн, Фаншэн, ты ведь уже школьник, скоро маму перерастешь, как тебе не стыдно до сих пор спать вместе с нами? Ты то и дело видишь во сне, как умирает твой папа, а почему тебе не снится, как умирает мама? Или ты не боишься потерять свою маму?“ А он на это сказал: „Ты думаешь, я хочу видеть сны, как умирает папа? После таких снов я теряю все силы и потом несколько дней хожу сам не свой“».

«Каким бы паинькой ни был Линь Фаншэн, он все равно не станет мне родным», — эти слова Линь Цзябай произнес, когда они с Фан Чжичжи сидели в шезлонгах на их балконе. Фан Чжичжи, словно не слыша его, устремила взгляд на спортплощадку, где в это самое время Линь Фаншэн играл в футбол с ребятами из своей школы. Хотя все футболисты были одеты в похожую униформу, Фан Чжичжи с первого взгляда могла узнать в этой толпе своего сына. Сейчас он как раз вел мяч, обходя то высокого, то приземистого игрока. В один миг он оказался перед самыми воротами противника, вот он занес ногу, мяч оторвался от травы и, прочертив дугу, полетел прямо в левый угол ворот. Все застыли на своих местах, и только вратарь что есть силы подпрыгнул и отбил мяч от ворот.

Если бы Линь Цзябай только что не поднял серьезную тему, он бы непременно вскочил и подбодрил бы Линь Фаншэна. Но в эту секунду он подавил свой порыв, словно плавающую на воде тыкву горлянку, и остался сидеть в своем шезлонге, как будто тот футболист не имел к нему никакого отношения. Фан Чжичжи в это время подумала: «На самом деле моя судьба похожа на этот мяч, который сначала четко летит к своей цели, но в последний момент кто-то отбивает его рукой. И это не просто чья-то рука, а воля Всевышнего». Линь Цзябай начал разговор и не получил ответа — словно кинул в воду камень и не услышал никакого отзвука. Он повернулся в сторону Фан Чжичжи, которая продолжала смотреть на стадион. Дыхание у обоих сбилось и стало напряженным, словно воздух вокруг наполнился ядом.

— Ты ведь знаешь, что я всегда хотел иметь родного сына, — снова забросил камешек Линь Цзябай.

— Тогда давай разведемся, — наконец послышалось в ответ.

— Можно и не разводиться. Может, найдем суррогатную мать?

Фан Чжичжи холодно усмехнулась:

— Лучше уж развестись. Мне не хочется, чтобы у Фаншэна была еще одна мать.

— Спасибо за понимание.

— О каком понимании ты говоришь? Не ты ли виноват в том, что я не могу иметь детей? В свое время, когда я заставляла тебе пользоваться презервативом, ты никогда меня не слушал, в результате мне дважды пришлось сделать аборт.

— Именно поэтому все эти годы я оставался с тобой.

— Ты оставался с моим отцом.

— И заметь, с твоим отцом. У тебя же есть родной отец, а вот у меня родного сына нет.

— Только сперва обсуди это с Фаншэном, сама я не смогу этого сделать. Если мы скажем ему о разводе, его успеваемость тут же съедет вниз, я уже не говорю о том, каким пятном это ляжет на всю его жизнь. Если даже сказать ему, что ты неожиданно погиб, он захочет увидеть твой труп, чтобы убедиться. Ты ведь знаешь, какой он восприимчивый.

— Хорошо, я с ним поговорю.

— Если ты его ранишь и расскажешь, что он нам не родной, так и знай, я объявлю тебе войну.

— Я постараюсь, чтобы вред был минимальный.

— Какой же ты безжалостный, Линь Цзябай.

Все последующие дни Линь Цзябай, едва приходил домой, первым делом шел в комнату Линь Фаншэна. Под предлогом проверить домашнее задание или успеваемость, он хотел найти случай поговорить о разводе. Однако всякий раз, видя, как Фаншэн хлопает своими глазенками, сердце его тотчас смягчалось, а язык, словно под воздействием анестетика, немел, не в силах пошевелиться. Линь Фаншэн заметил необычное поведение отца, но, вместо того чтобы подумать о плохом, решил, что у отца появились на него серьезные виды. Поэтому он лез из кожи вон, чтобы каждый вечер еще до прихода Линь Цзябая приступить к выполнению домашнего задания. Линь Цзябай усаживался напротив и спокойно смотрел на него. Линь Фаншэн вырос на удивление симпатичным: большие глаза, высокий нос, когда он улыбался, на его щеках появлялись милые ямочки. «По правде говоря, он красивее меня, и чем дальше, тем больше становится похож на Фан Чжичжи. Интересно, как такое может произойти с ребенком, который тебе не родной? По нормам физиологии ребенок становится похожим на того, кому поклоняется, неужели… Столкнувшись с трудностью, он хмурится и стискивает зубы, при этом настолько уходит в себя, что совершенно не видит, что перед ним сижу я. Как аккуратно застелена его постель, даже накидка на подушке — и та лежит идеально. Позади развешены почетные грамоты за год, все в рамочках, о чем позаботилась Фан Чжичжи. Стены ничем не изрисованы и не испачканы, на полу не валяется ни одной бумажки. Футбольный мяч аккуратно лежит в корзине за дверью и блестит от чистоты. Линь Фаншэн не допускает небрежной прически, всегда вовремя принимает душ, меняет одежду и стрижет ногти. Он никогда не опаздывает и не отлынивает от дел, никогда не отпрашивается, и у него отличная успеваемость по всем предметам. Надо еще как следует поломать голову, чтобы найти у такого чудо-ребенка какой-нибудь недостаток. Есть ли у него вообще недостатки? Разумеется, есть. И самый большой из них — плаксивость, чуть что, начинает лить слезы. Он чересчур восприимчивый, робкий и нерешительный, его может вывести из равновесия даже упавшая на пол крышка от кастрюли».

Как-то вечером, закончив выполнять одно из заданий, Линь Фаншэн поднял голову и спросил:

— Папа, ты почему еще здесь? Давай, я доделаю все уроки, а потом ты придешь, хорошо?

Что Линь Цзябаю оставалось сказать? Глотку его будто парализовало, и слова, уже готовые сорваться с языка, пришлось сглотнуть, словно слюну, обратно. И он потихоньку ушел, точно так же, как потихоньку пришел. Было лишь слышно, как щелкнула дверь, которую он осторожно прикрыл за собой. Итак, он упустил еще один шанс раскрыть свое лицемерное поведение. Одно время он даже думал бросить затею с разводом, понимая, что родной ребенок мог оказаться не таким замечательным, как этот приемный сын, семья из трех человек его вполне устраивала. Однако всякий раз, когда Линь Цзябай приезжал в уездный город, где жили его родители, он боялся постучаться к ним в дверь. Этот состоявшийся миллионер, трясясь от страха, топтался на пороге, словно какой-то должник, пришедший к кредитору. Он прекрасно знал, что стоит ему войти в родительский дом, как его достоинство будет растоптано в пух и прах. И все же, стиснув зубы, ему каждый раз приходилось делать это. И тогда мать заводила свою песню о том, что хочет понянчить собственных внуков, а отец предупреждал, что семейство Линь не может остаться без потомства. От них не отставала и тетка, вопрошая: кто унаследует все его деньги, если у него не будет собственных детей?

В конце концов Линь Цзябай все-таки решился и, придя к сыну, завел с ним разговор:

— Сынок, папа принес тебе один договор.

Глаза Линь Фаншэна тут же округлились. На столе лежал договор, составленный на английском и китайском языках. Он был подписан сторонами, одной из которых значилось некое министерство Алжира, а другой — компания Линь Цзябая.

— Наша компания подписала договор на строительство в Северной Африке автотрассы. Поэтому скоро к нам домой придут люди, которые помогут мне с переездом.

— На сколько ты уезжаешь? — спросил Линь Фаншэн.

— Если все пойдет быстро — года на два, а если медленно — то, может, и на три.

— На три года? То есть ты вернешься, когда я уже буду учиться в старших классах? — спросил Линь Фаншэн.

— Чтобы проложить трассу в несколько сотен километров, да еще и через пустыню, требуется время.

— А мама об этом знает?

— Она не против.

— У нас тут тоже дороги не везде проложены, зачем ехать так далеко?

— За тем, чтобы заработать доллары. Будут доллары, будет на что отправить тебя учиться за границу.

— А если я откажусь учиться за границей, ты можешь никуда не уезжать?

— Мне все равно придется уехать, ведь я каждый месяц должен выплачивать зарплату рабочим.

Линь Фаншэн замолчал и стал тереть глаза руками до тех пор, пока они не стали мокрыми от слез.

— Папа подписал крупный договор, ты должен радоваться, — попробовал успокоить его Линь Цзябай.

Линь Фаншэн с трудом выдавил из себя улыбку, которая тут же исчезла, и сказал:

— Папа, мне и правда хотелось бы за тебя порадоваться, но у меня почему-то не получается.

У Линь Цзябая защипало в носу, и он поспешил помочь сыну утереть слезы.

— Сынок, рано или поздно ты должен вырасти, все-таки мужчины не плачут по любому поводу. И я особенно попрошу тебя ни в коем случае не плакать в тот день, когда я буду уезжать из дома. Иначе я не смогу никуда уехать, и строить дорогу будет некому. К тому же плач перед дальней поездкой сулит несчастье. Запомни: какие бы трудности тебе ни повстречались, ты должен крепиться. Папа на время передает этот дом в твои руки, так что тебе следует быть храбрым и сильным.

Линь Фаншэн кивнул и сказал:

— Раз мне нельзя будет плакать в день отъезда, тогда можно я поплачу сейчас?

После этого его плечики задрожали, и по лицу безудержно полились слезы.

В день отъезда Линь Цзябая, к ним в дом заявились трое незнакомцев, каждый из которых взял по большому ящику. На какое-то мгновение каждый из этих ящиков замирал в дверях, словно не хотел покидать квартиру. Линь Фаншэн беспомощно смотрел на все это, но не проронил ни единой слезинки. Линь Цзябай, уже стоя на пороге, прижал его к себе и поднял вверх большой палец, показывая, какой он молодец. Линь Фаншэн захотел спуститься, чтобы проводить Линь Цзябая до машины, но тот ему не позволил, сказав, что прощаться следует именно так. После этого он тихонько притворил за собой дверь, и его шаги постепенно затихли. Тогда Линь Фаншэн выбежал на балкон и увидел, как вещи отца загружают в «ленд ровер» черного цвета. Трое незнакомцев один за другим скрылись в машине, и только Линь Цзябай застыл рядом с ее передней дверцей. Он поднял голову к балкону и снова показал Линь Фаншэну большой палец. Тот помахал рукой в ответ и крикнул:

— Папа, до свидания!

Линь Цзябай тоже помахал рукой, сел в машину и хлопнул дверцей, после чего машина резко сорвалась с места и уехала. Линь Фаншэн продолжал махать ей вслед, пока та совсем не исчезла из виду. Только тогда он обернулся и увидел плачущую в гостиной Фан Чжичжи. Он тут же взял несколько салфеток и стал осторожно вытирать ее слезы. «Мам, папа сказал, что в день отъезда плакать нельзя, иначе накличешь беду», — успокаивал он ее, но, к его удивлению, Фан Чжичжи зарыдала еще сильнее. Она плакала вовсе не из-за отъезда Линь Цзябая, а из-за того, что Линь Фаншэн пребывал в неведении. Ее громкий плач так сильно напугал мальчика, что тот поспешил закрыть ее рот рукой.

За ужином Линь Фаншэн почувствовал, что пища необычно пересолена. Он никак не ожидал, что отъезд отца так сильно повлияет на мамино кулинарное мастерство. Но ведь папа и раньше уезжал в командировки, почему же тогда все было в порядке? Неужели это все из-за долгого срока, серьезной работы и дальней дороги? С каждым днем еда становилась все более соленой, пока ее совсем невозможно стало есть. Тогда Линь Фаншэн спросил:

— Мама, ты не хотела, чтобы папа уезжал в Африку?

— Дело не в этом, он постоянно был в своих разъездах, я уже привыкла и ничего не чувствую.

— А когда ты готовишь, то солишь еду по два раза? Если я и дальше буду такое есть, то скоро превращусь в соленую рыбу, — попробовал пошутить Фаншэн.

— Правда? — удивилась Фан Чжичжи и попробовала еду. — Да нет же, что это с тобой?

«Плохо дело, — подумал про себя Линь Фаншэн, — у нее нарушился вкус, значит, случилась какая-то беда». Чтобы понять причину, он стал анализировать ее поведение. «Почему мама не пошла провожать папу? Почему она плакала? Ведь она очень сильная женщина, которая вообще никогда не плачет в моем присутствии. Почему у нее теперь такое окаменевшее лицо? Раньше, когда она разговаривала, ее лицо казалось живым, а теперь шевелятся одни только губы, а иногда и те не шевелятся, словно у нее во рту зажата какая-то палка, которая мешает говорить. Хотя мои домашние задания она по-прежнему проверяет, она перестала быть такой требовательной, как раньше. И если у меня имеются исправления, она уже не заставляет меня переписывать всю работу заново. Что же все-таки произошло?»

Среди ночи Линь Фаншэн потихоньку встал с кровати и прокрался в кабинет Линь Цзябая. Он включил свет, закрыл за собой дверь и стал внимательно оглядываться по сторонам, словно понимая, что ответ на его вопрос хранится в этой комнате. Однако стол выглядел как обычно, выдвижные ящички были, как всегда, задвинуты. В шкафу — полный порядок, на портьерах — ни складки. Тогда он рассмотрел все стоявшие в шкафу фотографии, не забыв заглянуть за их рамочки, но и там ничего подозрительного не обнаружил. На семейных фото все трое выглядели очень счастливыми. Подумав, что это все его домыслы, Линь Фаншэн уже хотел было пойти обратно, как вдруг увидел в мусорной корзине кучку бумажных обрывков. Он положил их на стол, после чего, включив смекалку, собрал части вместе и получил письмо, подписанное «странником У Суном», которое было адресовано его отцу. Общий смысл письма сводился к тому, чтобы Линь Цзябай порвал свои связи на стороне, иначе с ним обещали разобраться. Линь Фаншэн наморщил лоб, в голове его все затуманилось. Неизвестно, сколько он простоял в таком состоянии, но вдруг раздался стук в дверь. Тогда он быстро смахнул бумажки в свой карман и пошел открывать.

— Чем ты тут занимаешься? — спросила его Фан Чжичжи.

— Я соскучился по папе, пришел посмотреть фотографии.

Фан Чжичжи внимательно уставилась на сына, потом осмотрела кабинет и подумала: «Неужели он что-то обнаружил? Но, похоже, здесь нельзя ничего обнаружить. Неужели и правда скучает по отцу? Какая сыновняя преданность».

— Скорее ложись спать, — сказала она, — а то завтра в школу.

— А почему ты сама еще не спишь? — спросил Линь Фаншэн.

— Я уже спала, просто ты разбудил меня своим шумом.

Линь Фаншэн понимал, что это неправда, поскольку глаза у нее были совсем красные от бессонницы, к тому же он совершенно не шумел. Но разоблачать ее он не стал. Он выключил свет, вышел из кабинета и пожелал маме спокойной ночи. Та в ответ тоже пожелала ему спокойной ночи. Они вернулись каждый в свою комнату и тихонько прикрыли за собой двери, боясь лишний раз побеспокоить друг друга. Вернувшись к себе, Линь Фаншэн какое-то время лежал и глядел в потолок, потеряв всякий сон. Он подсчитал разницу во времени между Китаем и Африкой и, выяснив, что в Африке еще день, встал с кровати, осторожно открыл дверь и пошел в гостиную, чтобы оттуда позвонить на мобильник отца. Он набирал его номер несколько раз, но автоответчик неизменно отвечал, что такого номера не существует. «Как это не существует? — удивился он. — Раньше я мог дозвониться до него в любое время и в любом месте, пусть даже в три часа ночи. Раньше, когда он уезжал в командировку, он всегда звонил, почему же на этот раз он так долго нам не звонит?» Он снова проник в кабинет и открыл самую нижнюю правую дверцу книжного шкафа. Именно там хранился мини-сейф, которым пользовался только Линь Цзябай. «Если сейф окажется, как прежде, закрытым, — подумал про себя Линь Фаншэн, — значит, папа обязательно вернется». Он сделал глубокий вдох, потом такой же глубокий выдох, мысленно произнес молитву, после чего просунул руку к замку. Металл обжег его руку, которая легонько повернула защелку. Линь Фаншэн надеялся, что дверца не откроется, но та, предательски щелкнув, открылась, явив абсолютную пустоту внутри. «Он больше не вернется, он нас бросил», — подумал Линь Фаншэн.

Линь Фаншэн пошел искать Линь Цзябая к нему в компанию, но Хэ Гуй ответил ему, что тот в Африке. Тогда Линь Фаншэн стал пытать своих дедушку и бабушку со стороны матери, те не уставали повторять: «Сколько раз уже тебе говорили, зачем спрашивать снова?» Тогда он связался с дедушкой и бабушкой со стороны отца, но те подтвердили, что его папа уехал по делам за границу. Тогда он стал пытать Фан Чжичжи, почему папа не звонит. Но та ответила, что поскольку он работает в пустыне, сигнал туда не проходит.

Как-то вечером Линь Фаншэн сбежал с уроков и снова направился в компанию Линь Цзябая. Прежде чем подняться по ступеням, он заметил, что во дворе стоит машина, на которой часто ездил Линь Цзябай. Дверь в его кабинет на третьем этаже оказалась закрытой. Линь Фаншэн немного постоял перед ней, после чего стал колотить в нее рукой. Он колотил и одновременно кричал: «Папа, папа!», чем перепугал Хэ Гуя. Тот выбежал к нему и объяснил, что внутри никого нет. Но Линь Фаншэн сказал:

— Я слышал, папа там.

— Его нет.

— Не верю, — ответил Линь Фаншэн и с этими словами стал биться об дверь лбом. С каждым разом он бился все сильнее, казалось, еще чуть-чуть и он расшибет свою голову в кровь. Хэ Гую ничего не осталось, как достать ключ и открыть дверь. Линь Фаншэн вошел внутрь и увидел, что везде, и на полу, и на столе, лежала пыль — точно такую же картину наблюдал здесь его родной отец Ван Чанчи, когда приходил требовать компенсацию. Этот кабинет словно специально предназначался для сбора пыли.

— Может, еще и в шкафах его поищешь? — спросил Хэ Гуй.

Линь Фаншэн, не поняв, что он шутит, действительно стал открывать шкафы и даже отодвигать ящички. Пока он их отодвигал, Хэ Гуй поинтересовался:

— Твой папа такой малюсенький?

— А почему тогда папина машина стоит во дворе? — спросил в ответ Линь Фаншэн.

— На время его отъезда эта машина перешла в общее пользование.

Толкая перед собой велосипед, Линь Фаншэн вышел из ворот компании, повернул налево, прошел метров сто, после чего, прислонив велосипед к дереву, сел на багажник и стал болтать ногами. Он не знал, что за каждым его движением следит Ван Чанчи, который находился на противоположной стороне улицы. «Когда-то, — думал Ван Чанчи, — я стоял как раз на том самом месте, где сейчас сидит он, и точно так же смотрел во все глаза, боясь пропустить Линь Цзябая. За эти годы деревья стали выше и толще, а вот обстоятельства, в которых оказались отец и сын, остались поразительно схожи. Интересно, что такого семейство Ванов сделало семейству Линей в прошлой жизни, что оно пьет кровь уже у двух поколений подряд?»

Подошло время, когда народ стал возвращаться с работы, поток машин и людей резко вырос. Неожиданно из ворот компании показалась та самая черная машина. Ван Чанчи и Линь Фаншэн почти одновременно заметили, что в ней сидел не кто иной как Линь Цзябай. «Папа!» — крикнул в сторону машины Линь Фаншэн, но та не остановилась. Возможно, Линь Цзябай просто не увидел Линь Фаншэна, а тот вскочил на велосипед и бросился его догонять. Он изо всех сил жал на педали и, не переставая, звал отца, однако машина только набирала скорость. И буквально на следующем перекрестке Линь Фаншэна сбила красная машина. Своим передним колесом она протаранила заднее колесо его велосипеда, а сам Линь Фаншэн навзничь упал на дорогу и потерял сознание. Его окружила толпа зевак. С криком «Дачжи!» к нему протиснулся Ван Чанчи, он проверил пульс и дыхание мальчика, после чего поднял с земли и погрузил в такси. С тех пор как он собственноручно унес Дачжи из дома, это была первая возможность снова обнять сына. Сейчас Всевышний ниспослал это дорожно-транспортное происшествие, чтобы наконец удовлетворить его давнюю мечту — обнять своего ребенка.

Добравшись до Второй городской больницы, Ван Чанчи сначала определил мальчика в отделение скорой помощи, оттуда доставил его в кабинет компьютерной томографии, а потом уже в палату. От пережитого испуга на Ван Чанчи не было сухого места. Врач поставил Дачжи диагноз — сотрясение мозга и внешние повреждения без угрозы для жизни. Только тогда Ван Чанчи с облегчением выдохнул и бессильно уселся перед койкой Дачжи. Он никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле, а не во сне. Тогда он опустил ворот на одежде Дачжи и увидел родинку в правой части его затылка. На этом он не успокоился и рассмотрел его вихры на макушке, форму пупка и пальцы на ногах, убедившись на сто процентов, что перед ним никакая не подмена. «Дачжи, давай вернемся домой. Если ты согласен, покажи мне это своими веками?» Но веки Дачжи не дрогнули. «Ну, тогда хотя бы шевельни пальцами», — уговаривал его Ван Чанчи. Но и пальцы его не шевельнулись. «Может, хотя бы сожмешь пальцы ног», — не унимался Ван Чанчи. Но никакой реакции от Дачжи снова не последовало. «Я понимаю, — сказал Ван Чанчи, — что ты не можешь шевельнуться, и говорю так специально. Если бы ты мог что-то ответить, то наверняка назвал бы меня идиотом. Ничего из того, что ты сейчас имеешь, я бы тебе не дал. Сынок, твое нынешнее счастье выстрадано твоими предками». Пока Ван Чанчи говорил ему все это, в палату вбежала Фан Чжичжи. Припав к кровати, она зарыдала: «Фаншэн, Фаншэн…» Она ощупала его с головы до пят, молясь, чтобы все его кости были на месте. Ван Чанчи потихоньку покинул палату, а врач и медсестра обступили Фан Чжичжи, чтобы объяснить ситуацию. Понадобилось около получаса, чтобы они смогли так же, как обычно останавливают кровь, остановить ее рыдания.

Врач и медсестра вышли из палаты. Ван Чанчи присел в коридоре и, вытянув шею, пытался разглядеть, что происходит внутри. Он увидел, что Фан Чжичжи вплотную прильнула к голове Дачжи, напоминая собаку, выхаживающую своего щенка. Ее длинные белые пальцы осторожно гладили Дачжи по лбу, спускаясь до шеи и ушей. Пока она его гладила, то все время что-то приговаривала мягким и нежным голоском. Она легонечко похлопывала мальчика своей ладонью, точно так же, как в детстве, когда пыталась его убаюкать. Не будучи ему родной, она была лучше, чем родная мать. В этот момент ее красивое лицо выглядело еще красивее. Ее «глаза феникса», прямой нос, а также материнская любовь растрогали Ван Чанчи до слез. Прошло полчаса, потом час, а она продолжала оставаться в такой же позе до тех самых пор, пока в палату не зашли Фан Наньфан и Лу Шаньшань.

Наступила ночь. Ван Чанчи все так же сидел на скамейке в коридоре и, не моргая, смотрел на зеленую дверь палаты. Фан Наньфан и Лу Шаньшань, держа в руках контейнеры для еды, пошли домой, в палате вместе с сыном осталась только Фан Чжичжи. Пока врач делал обход, Ван Чанчи продолжал сидеть на своем месте, то впадая в дрему, то просыпаясь. Уже среди ночи Фан Чжичжи вдруг вспомнила про странного мужчину, который не спускал глаз с их палаты. Тогда она вышла в коридор с конвертом в руках и спросила Ван Чанчи:

— Это вы доставили Фаншэна в больницу?

Ван Чанчи кивнул. Фан Чжичжи сказала ему «спасибо» и протянула конверт.

— Что это значит? — спросил Ван Чанчи.

— Это всего лишь пустяк.

Ван Чанчи отстранил от себя конверт и сказал:

— Я как раз проходил мимо. Боясь, что скорая не по доспеет вовремя, я решил сам увезти его в больницу. Я не ожидал, что это будет ваш ребенок.

Тут Фан Чжичжи удивилась:

— Так вы…

— Учитель Фан, вы меня не узнали? Я покрывал лаком мебель в доме ваших родителей.

— О, мастер Ван, очень кстати. Возьмите эти деньги.

— Я сижу здесь вовсе не потому, что жду вознаграждения. Я хочу лишь дождаться, когда ваш сын придет в сознание. Раз уж я его спас, то хочу убедиться, что все в порядке.

— Ничего страшного, врач сказал, что завтра он очнется.

— А почему не пришел его отец?

— Его отец в командировке. Возьмите эти деньги, иначе я не смогу успокоиться.

— Если я их возьму, то нарушу все мыслимые законы.

Пока они пытались впихнуть друг другу конверт с деньгами, тот упал на пол.

— Раз вам не нужны деньги, то что, в конце концов, нужно? — не вытерпела Фан Чжичжи.

— Ничего мне не нужно, — ответил Ван Чанчи.

— Тогда бы вы здесь не сидели. А вы сидите здесь, точно шпион, и хотите, чтоб я при этом оставалась спокойной? Может быть, вас не устраивает сумма вознаграждения?

Ван Чанчи поднял с пола конверт и сказал:

— Деньги я взял, теперь вы спокойны?

Фан Чжичжи, положив руку на грудь, выдохнула, словно сбросила большой груз.

— Дайте мне знать, когда ребенок придет в себя, — по просил Ван Чанчи. — Если у него все будет хорошо, то и у меня добродетелей прибавится.

Фан Чжичжи кивнула. Ван Чанчи развернулся и зашагал прочь. Его силуэт показался Фан Чжичжи удивительно знакомым.

На второй день после того как Линь Фаншэн пришел в себя, в палату с букетом цветов пришел Ван Чанчи. Фан Чжичжи тут же сказала сыну:

— Это и есть дядя Ван, который привез тебя в больницу. Скорее, скажи ему спасибо.

В ответ на это Линь Фаншэн смерил Ван Чанчи взглядом и спросил у матери:

— А откуда ты знаешь, что меня привез именно он?

— Мне сказал это сам дядя Ван.

— Ведь ты всегда твердишь, что чужим ни в коем случае нельзя доверять. А тут ты поверила его словам? Сейчас полно мошенников. Ты и деньги ему дала?

— Как ты можешь так говорить? Но если не он, кто же тебя привез?

— Похоже, это был какой-то полицейский, — ответил Линь Фаншэн, — меня привезли в полицейской машине.

Фан Чжичжи повернула голову в сторону Ван Чанчи и спросила:

— Это правда?

— Пусть будет так, как говорит ребенок, а эти деньги я все равно не хотел брать.

С этими словами Ван Чанчи вынул полученный позапрошлым вечером конверт и положил его на кровать.

— Фаншэн, — обратилась к сыну Фан Чжичжи, — ты зачем обманываешь?

— Я не обманываю. Я вспомнил, что именно этот дядя меня и сбил. Не удивительно, что он пришел навестить меня, просто хочет успокоить свою совесть.

Фан Чжичжи снова повернулась к Ван Чанчи и спросила:

— Что, в конце концов, происходит?

— А как по-вашему? — спросил Ван Чанчи.

— Неспроста вы не хотели брать деньги и еще сказали, что если возьмете, то нарушите все мыслимые законы. Оказывается, вы и есть виновник происшествия. Ну, знаете, тогда это я должна требовать компенсацию, — возмутилась Фан Чжичжи.

Кровь прилила к голове Ван Чанчи, про себя он подумал: «Неужели этот злостный поклеп на меня возвел мой Дачжи? Похоже, он уже перестал быть моим сыном. Все эти годы я мечтал, чтобы он уподобился этим людям, и он словно переродился. Он мутировал и превратился из Ван Дачжи в Линь Фаншэна. Только при условии, что он уподобится им до конца, он забудет про лишения и уступки кому бы то ни было. И чем тверже он будет сейчас отстаивать свою правоту, тем больше я обрадуюсь. Отец, мы победили, нам все-таки удалось посадить в городе большое крепкое дерево». Неожиданно Ван Чанчи засмеялся. Фан Чжичжи и Линь Фаншэн в недоумении уставились друг на друга.

Ван Чанчи припер Линь Цзябая к стенке в туалете тренажерного зала. От страха у Линь Цзябая перекрыло мочевой канал, и он не смог помочиться до конца. Поспешно застегивая штаны, он спросил:

— Ты кто?

— Ты знаешь, что твой сын попал в больницу? — спросил Ван Чанчи.

— Я им уже звонил.

— А почему не пришел лично?

— Кто ты такой, чтобы мне указывать?

— Я умоляю тебя, прояви сочувствие к ним обоим.

— Это они попросили тебя прийти?

— Это мое желание.

— Тогда сними с себя эти черные очки и шапку с маской, чтобы я узнал тебя.

— Если я сниму, ты вернешься к ним, будешь, как прежде, жить вместе с ними?

— Сперва сними, потом я отвечу.

Ван Чанчи его послушался и снял с себя шапку, маску и очки.

— Оказывается, это ты. Значит, письмо тоже написал ты?

— Да, я хочу, чтобы ваша семья никогда не разъединялась.

— Знал бы я, что ты такой благодушный, то хоть бы помочился до конца.

С этими словами Линь Цзябай взял с раковины пластиковый стаканчик, отвернулся и справил нужду. Когда он повернулся, в его руках был наполовину полный стакан с ярко-желтой мочой. Он сказал:

— Если ты выпьешь все это, я сделаю, как ты просишь.

Ван Чанчи выхватил у него стакан и пока Линь Цзябай не передумал, залпом отправил его содержимое в рот. Резкий запах прошиб его до самой макушки, и поскольку все его существо противилось этому, он еле-еле сдерживался, чтобы не выплюнуть эту гадость обратно.

— Если выплюнешь, наш уговор будет расторгнут, — ска зал Линь Цзябай.

Ван Чанчи напрягся и как следует сглотнул, точно заодно хотел проглотить все свои зубы.

— Только родной отец может так сильно любить своего ребенка.

Ван Чанчи в ответ на это кивнул. Линь Цзябай ударил по раковине рукой и выругался:

— Ты, твою мать, паразит еще тот. Как родить, так у тебя ума хватило, а как вырастить — нет. Чтоб ты сдох, проклятое отребье! Да посмотри, на кого ты похож, как ты можешь быть отцом Линь Фаншэна? Если бы ты его любил, то не отдал бы в чужие руки. И тебе еще хватает совести меня воспитывать, какое благородство! Если ты такой благородный, то просто исчезни и похорони эту тайну. Если Линь Фаншэн узнает об этом, вся его жизнь превратится в кошмар.

— Если ты вернешься в семью и гарантируешь, что Дачжи будет счастлив, я исчезну.

— Каким образом?

— Каким угодно.

Тут Линь Цзябай посмотрел по-новому на стоявшего перед ним остролицего, черного человека с загрубевшими скрюченными пальцами. Точнее будет сказать, он несколько растрогался и даже обеспокоился. Он понял, что если Ван Чанчи так беззаветно любит Линь Фаншэна, то способен на что угодно. «Он может преследовать меня или Фан Чжичжи с Линь Фаншэном, а в один прекрасный день ему вообще стукнет в голову взять и забрать Линь Фаншэна насильно. А если Линь Фаншэн уйдет, то Фан Чжичжи этого не переживет. А если так, то и моя жизнь покатится под откос. Ведь в свое время я настойчиво добивался ее и уложил в постель до свадьбы. В результате ей пришлось дважды пойти на аборт, и после этого она уже не могла забеременеть. Это из-за меня у нее не может быть детей. Если бы не Линь Фаншэн, который для нее — все, как бы она вообще согласилась на развод? Для женщины, у которой нет детей, развод подобен самоубийству. Но разве сможет Линь Фаншэн, который рос в такой благополучной семье, принять родного отца? Если вся правда вылезет наружу, контраст будет столь резким, что Линь Фаншэн тут же помешается…»

— Я все выпил, так что ты должен сдержать свое слово, — сказал Ван Чанчи.

Линь Цзябай неожиданно очнулся от своих мыслей.

— Братишка, ты меня тронул, сегодня мне следует хорошенько тебя угостить.

Учитывая прошлый опыт общения с Линь Цзябаем, Ван Чанчи в ответ наполовину наполнил стакан своей мочой. Его моча была темной и вонючей, и, сравнив ее с мочой Линь Цзябая, он вдруг почувствовал себя неполноценным. Их моча принадлежала двум совершенно разным мирам: одна — золотая и прозрачная — происходила из мира, где употребляли дорогие экологически чистые продукты и чистую природную воду, а другая, мутная и темная, — из мира, где употребляли «масло из сточных труб», а также еду, отравленную гормонами и хлором. Ван Чанчи протянул стакан Линь Цзябаю и сказал:

— Если ты не собираешься держать слово, выпей это.

Линь Цзябай отстранился от стакана и сказал:

— Успокойся, я люблю их точно так же, как и ты.

— Ты не дал мне ответа.

— Я гарантирую, что вернусь к ним.

— Когда именно?

— Как на счет послезавтра? Я должен инсценировать свое возвращение из Африки.

— Если послезавтра я не увижу тебя в больнице, то сделаю так, что ты исчезнешь навсегда.

С этими словами Ван Чанчи отшвырнул пластиковый стаканчик с мочой на пол, забрызгав Линь Цзябаю низ брюк.

— Неужели все настолько ужасно?

— Ты даже не представляешь, как мне больно, когда больно ему. Он привязался к тебе, словно какой-нибудь котенок или щенок, ведь он считает тебя родным отцом. С тех пор как ты от них съехал, он перестал радоваться жизни. Раньше после занятий он вместе с друзьями, смеясь, выходил из школы, они махали друг другу руками, что-то кричали на прощание и разъезжались по домам на великах. А теперь он выходит из школы один, понурый, он уже никому не машет, а когда с ним прощаются другие, даже не реагирует. Садится на велосипед и едет, не поднимая головы. Это ты опустил его голову, ссутулил его плечи, если так будет продолжаться, у него вырастет горб. Он похудел, его успеваемость снизилась, по рейтингу учеников в классе он скоро сползет на самую последнюю строчку. Раньше после занятий он прямиком возвращался домой, а теперь то и дело идет к мосту и застывает там, глядя на реку. Каждый раз, когда он там стоит, мой зад сжимается до размеров горошины, а зубы помимо воли выбивают барабанную дробь. Мне до смерти страшно, что он возьмет и бросится вниз. А дома, вместо того чтобы как раньше заниматься в своей комнате, он выходит на балкон и подолгу стоит там, глядя на дорогу, словно ждет какого-то чуда. Ты знаешь, что он хочет увидеть? Как ты возвращаешься назад к ним.

Сердце Линь Цзябая захлестнула белая зависть, которая тут же отозвалась резкой изжогой в желудке. «Оказывается, я никогда не дорожил своей ролью отца, — подумал он, — а настоящий отец должен быть таким, как он». Линь Цзябай многое бы отдал, чтобы самому произнести такую речь. Вместо этого он сказал:

— Сейчас он мой сын, чего ты переживаешь?

— Раз ты считаешь его своим сыном, не нужно его бросать.

— Я уехал лишь на время.

— Тогда быстрее возвращайся из своей Африки.

— Я уже лечу в самолете. — Линь Цзябай на секунду остановился. — Кстати, что ты мне только что обещал? Если я к ним вернусь и гарантирую, что ребенок всю свою жизнь будет счастлив, ты исчезнешь.

— Я вернусь подальше в свою деревню, и меня здесь больше никто не увидит.

— Но если ты по нему соскучишься, то в любой момент можешь приехать в город.

— Если ты будешь нормально к нему относиться, я никогда здесь не появлюсь.

— Но если ты не появишься, то откуда узнаешь, как я к нему отношусь?

Ван Чанчи замолчал. Между тем Линь Цзябай продолжал:

— Ты должен исчезнуть навсегда, иначе я не смогу жить вместе с ними. Я не хочу, чтобы кто-то наблюдал, как я помогаю растить его сына, то посмеиваясь в радостную минуту, то раздавая свои указания в минуту печали, а то и норовя мне дерзить.

— Но если я исчезну насовсем, кто будет держать под контролем счастье Дачжи? Ведь ты запросто можешь меня обмануть.

— Я оформлю денежную гарантию. Всякого рода обещания и сопли — вещь весьма сомнительная.

— Что значит — оформишь денежную гарантию?

— Перед тем, как ты исчезнешь, я положу на счет Линь Фаншэна десять миллионов юаней. Ведь этого ему хватит, чтобы чувствовать себя счастливым всю жизнь?

— Тут нужны не только деньги, ему нужно как следует выучиться, поступить в университет.

— Дурень, в нашем кругу в университеты поступают даже полные идиоты. Если ему не помогу я, то поможет дед со стороны матери.

— Тогда как я, по-твоему, должен исчезнуть?

— Спрыгнешь с моста, «бултых!» — и все.

— Но у меня еще есть родители, которых нужно содержать.

— Я также положу двести тысяч на счет твоих родителей, им этого вполне хватит, чтобы дожить свой век.

Напряженный взгляд Ван Чанчи вдруг затуманился, его зрачки расширились, он словно почуял, что его душу вот-вот разорвет в клочья. В его голове всплыли родные пейзажи, родители, Сяовэнь, Второй дядюшка и родственники с друзьями, даже собака, которую когда-то втихаря продала его мать…

— Не жаль тебе расстаться с жизнью ради счастья родного сына? Согласишься ты на такое?

— Без этого совсем никак?

— Без этого никто тебе не гарантирует, что Дачжи будет счастлив. Если у одного ребенка сразу два отца, не исключено, что кто-то по неосторожности нанесет ему серьезную душевную травму. Так что один из нас должен исчезнуть. Если исчезну я, для ребенка это обернется мучением, к тому же он не получит денег. А если исчезнешь ты, он об этом даже не узнает, страдать никак не будет, да еще и получит десять миллионов. Все просто, можно даже мозгами не шевелить.

Губы Ван Чанчи задрожали, он затрясся всем телом. Наконец он спросил:

— Можно я сам выберу место моего исчезновения?

— Нельзя, — ответил Линь Цзябай, — мне надо увидеть лично, как ты исчезнешь.

— Дай мне подумать, — ответил Ван Чанчи.

— Послезавтра я буду ждать тебя у входа в больницу.

С этими словами Линь Цзябай ушел, хлопнув дверью.

А Ван Чанчи еще долго стоял в туалете, забыв про жуткий запах вокруг.

Ван Чанчи прибыл к условленному месту на десять минут раньше. Он никогда в жизни не опаздывал, поэтому ему не хотелось в этот последний раз заработать славу «опоздальщика». Он оделся в чистое, постригся, гладко выбрился. Сначала у него еще была мысль прикупить хорошие кожаные туфли, но, прикинув, что за пятьсот юаней его отец в деревне может заменить в доме окно, он сглотнул слюну, помял пальцы и от этой затеи отказался. Поэтому сейчас Ван Чанчи стоял у ограждения посреди моста через реку Сицзян в старых армейских кедах. От того места, где он стоял, расстояние до воды было максимальным, что обеспечивало сильный шум при падении. Человек, прожив жизнь, может покинуть этот мир тихо или громко, выбрать нужно что-то одно. Удивительно синяя высь, необычайная белизна облаков. Небеса, казалось, специально подарили ему хорошую погоду, и, может быть, ради того, чтобы он все-таки одумался. Залитая солнцем река, поддаваясь ветерку, то и дело посылала ему блики с разных сторон. Гул машин отнюдь не раздражал, как раньше, а напротив, ласкал слух, и даже выхлопные газы казались благоуханием. Глядя на шеренги многоэтажек, растянувшихся по обоим берегам, он представлял, что в одном из окон спрятался Линь Цзябай и в бинокль наблюдает, как договор приводится в исполнение.

За семьдесят два часа до этого Линь Цзябай принес на съемную квартиру Ван Чанчи двести тысяч юаней в черном полиэтиленовом мешке. Он швырнул эти деньги на расшатанный за многие годы обеденный стол, а тот вдруг взял и развалился, словно выдержать такое было выше его сил. Впечатленный этим Ван Чанчи даже почувствовал, как под его ногами задрожал пол и прокатилось несколько ударных волн. Линь Цзябай хотел было на что-нибудь присесть, но в этом доме, казалось, каждая табуретка была готова проколоть его задницу, поэтому он предпочел по стоять. Включив компьютер, Линь Цзябай показал Ван Чанчи видеозапись, на которой он вместе с Дачжи и Фан Чжичжи, весело улыбаясь, смотрели в объектив. Дачжи веселился больше всех, на его щеках играли ямочки. В своих руках он, высоко подняв, держал открытую сберкнижку. Кадр стал медленно приближаться, цифры надвигались, пока не достигли размеров экрана. Ван Чанчи увидел, что на счете у Дачжи лежала сумма с восемью разрядами, после единицы в ней значилось семь нулей.

— Ты хорошо разглядел? — задал вопрос Линь Цзябай.

Ван Чанчи кивнул головой и про себя подумал: «Папа, мама, я продал себя, продал за хорошие деньги. Моя жизнь, возможно, стоит даже дороже, чем вся наша деревня, нет, чем все наше село и даже весь наш уезд. Так что ваш сын отличился».

В тот же вечер Ван Чанчи пошел в банк и перевел эти двести тысяч на счет Ван Хуая. Сначала он хотел было съездить домой, да и Линь Цзябай согласился дать ему время, чтобы он попрощался со своими родителями. Но Ван Чанчи побоялся, что, увидав родных, нарушит свое слово и не оправдает доверие. Он переживал, что ситуация может измениться к худшему, что его бегство разрушит счастливую жизнь Дачжи, но больше всего он боялся себя, что на него вдруг найдет помутнение и он первый расправится с Линь Цзябаем. Всякий раз, когда Ван Чанчи приходила в голову эта мысль, его бросало в холодный пот, и он досадовал, что время тянется слишком медленно и нудно.

Сорок восемь часов назад он постучался в дверь к Лю Цзяньпину. Он не беспокоил его больше десяти лет, тот уже успел сменить адрес. Но Ван Чанчи пришлось наплевать на свою гордость и все-таки найти его. Дверь ему открыла Сяовэнь, его бывшая жена. Ван Чанчи давно знал, где она и с кем, поэтому отнесся к этой встрече совершенно спокойно. Однако у Сяовэнь от удивления чуть не выпала челюсть, она никак не ожидала, что Ван Чанчи сможет их разыскать. Больше десяти лет назад, примерно дней через десять после исчезновения Сяовэнь, Ван Чанчи решил наведаться к Лю Цзяньпину. Еще с улицы он заметил, что в его квартире горит свет, но когда он поднялся по лестнице и постучал в дверь, свет вдруг погас. Ван Чанчи даже подумал про себя: уж не от стука ли в дверь вырубилось электричество? Ему казалось, что у Лю Цзяньпина не было причин скрываться от него, может быть, Ван Чанчи просто перепутал окна? Тогда Ван Чанчи снова вышел на улицу и посмотрел на дом — никакого света в окне Лю Цзяньпина он не увидел, за ним было черным-черно, словно его покрыли темной краской. В тот момент Ван Чанчи переживал тяжкие времена, его душевное состояние упало до критической точки. Дачжи он отдал в чужие руки, Сяовэнь от него ушла, и он пришел к Лю Цзяньпину, чтобы тот составил ему компанию за бутылкой водки и выслушал накопившуюся в его душе горечь. Он не ожидал, что Лю Цзяньпина вдруг не окажется дома. В этом большом городе у Ван Чанчи, кроме Лю Цзяньпина, не было никого, кому бы он мог поплакаться. Немного постояв, он присел на корточки у дороги и принялся ждать, думая, что Лю Цзяньпин вот-вот вернется. Он прождал час, но тот так и не появился. Только Ван Чанчи встал, собираясь уходить, как вдруг услышал, как где-то наверху открывается окно и чей-то голос уговаривает кого-то остаться. Он опрометью бросился к стене дома и увидел, как из окна высунулась голова Лю Цзяньпина. Оглядев пространство у дома и никого не заметив, он нырнул обратно, после чего окно гулко закрылось. «Так, значит, этот щенок дома, почему же он не открывает?» — подумал Ван Чанчи. Рассерженный он взбежал наверх и громко забарабанил в дверь. Лю Цзяньпин чуть приоткрыл щелку и, растопырив пальцы в нетерпеливом жесте, красноречиво выдохнул: «У меня тут любовное свидание. Я ее уже почти уломал, можешь отвалить на несколько дней?» Ван Чанчи, скрестив руки и запрятав их в рукава, гневно удалился. Через несколько дней он пришел к Лю Цзяньпину снова, но хозяин квартиры сказал, что тот съехал. С тех самых пор Лю Цзяньпин словно испарился. Спустя год, когда Ван Чанчи прибыл на одну из стройплощадок для покраски дверных коробов, он увидел там Лю Цзяньпина. Во главе десяти с лишним человек он растягивал над головой транспарант и, весь красный от напряжения и крика, помогал страждущим отстоять свои требования по выплате заработной платы. Ван Чанчи сдвинул на глаза кепку, надел на себя маску, дождался, когда все разойдутся, после чего сел на новенький мотороллер, поехал за Лю Цзяньпином и выяснил его новый адрес. В свое время Лю Цзяньпин с ним даже не попрощался, что было странно и подозрительно. Но теперь все сомнения Ван Чанчи разрешились: Хэ Сяовэнь действительно жила с Лю Цзяньпином. Неудивительно, что Ван Хуай во время своего гадания сказал, что увидел Сяовэнь за бумажным окном, но пробиться в него не смог. Как оказалось, Ван Чанчи и Сяовэнь и правда отделяло друг от друга всего ничего. Однако, немного поколебавшись, он все-таки решил тогда молча уехать. Его собственная семья уже распалась, разрушать еще одну семью ему не хотелось.

Сяовэнь пригласила Ван Чанчи войти. Лю Цзяньпин налил чаю. Все трое сидели в гостиной, соревнуясь, кто кого передышит, и никто не желал начинать разговор первым. Двери в обе спальни были закрыты, в гостиной возвышался холодильник, в ванной виднелась стиральная машина, на кухне — бутыль с соевым соусом известной марки. «Живут они неплохо», — отметил про себя Ван Чанчи.

— А дети? — спросил он вслух.

Лю Цзяньпин выкрикнул в сторону одной из комнат:

— Цинъюнь, Чжишан, выходите.

Дверь, хлопнув об стену, открылась, и к ним выбежали двое чистеньких белолицых малышей. Мальчик прижался к маме, девочка — к папе, и оба боязливо уставились на Ван Чанчи.

— Поздоровайтесь с дядей Ваном, — сказал им отец.

Дети в один голос повторили: «Здравствуйте, дядя Ван!» У них были ровные белые зубки, розовые щечки и милые выражения на лицах.

— Цзяньпин, — сказал Ван Чанчи, — можешь сказать своим детям, чтобы они хотя бы разок назвали меня па пой? Я так хочу услышать слово «папа», что у меня даже сводит горло.

Лю Цзяньпин уставился на Сяовэнь, та уставилась на детей. А дети надули губки и нахмурились. Тогда Ван Чанчи вынул сберегательную книжку, положил ее на стол и сказал:

— Эти деньги я заработал, пока десять с лишним лет работал маляром, пусть это будет детям на учебу.

— А тебе деньги больше не нужны? — спросил его Лю Цзяньпин.

— Я разбогател, — ответил Ван Чанчи.

— Интересно, на чем?

— Не спрашивай, в любом случае мне, Ван Чанчи, уже больше не придется переживать о деньгах.

Лю Цзяньпин подмигнул своим детям и сказал:

— А ну-ка, быстрее скажите «папа».

Ребятишки отвернулись, пряча свои личики. Сяовэнь стала подталкивать их вперед, но они только вертели головами.

— Если бы мне кто-то дал так много денег, я бы сразу назвал его папой, — не унимался Лю Цзяньпин. — Если вы сейчас же этого не сделаете, я верну все назад дяде Вану.

Тогда дети повернулись и громко сказали:

— Папа Ван…

Ван Чанчи лишь ахнул, от этих слов он весь растаял и словно растворился в воздухе. Он закрыл глаза, из уголков которых тихонько потекли две дорожки слез.

— Как Дачжи? У него все хорошо? — спросила Сяовэнь.

— Я пришел как раз для того, чтобы сообщить тебе, что у Дачжи все прекрасно и о нем можно не беспокоиться. Хорошенько присматривай за Цинъюнем и Чжишан, чтобы вывести их в люди, — ответил Ван Чанчи.

— Я постоянно вижу его во сне, я виновата перед ним и ненавижу тебя, — сказала Сяовэнь, вытирая глаза.

— Ты меня ненавидишь лишь потому, что не знаешь, насколько он счастлив. Сейчас у тебя уже есть дети. Нам не хватало вовсе не детей…

Двадцать четыре часа назад Ван Чанчи написал в своей съемной квартире два письма, после чего пошел к школе, чтобы посмотреть на Дачжи. В школе в это время еще шли занятия, внутрь охранник его не пропустил, поэтому он присел в рисовой закусочной напротив и стал ждать. Через какое-то время к нему обратился хозяин закусочной:

— Если ты не собираешься ничего заказывать, зачем тут сидеть?

Ван Чанчи вытащил деньги и купил чашку рисовой лапши. Он ел, а сам посматривал в сторону школьных ворот. Рис он вскорости съел, а до окончания занятий оставалось еще два часа. Ван Чанчи бездумно смотрел то на деревья в школьном сквере, то на учеников, которые занимались физкультурой на спортплощадке. Неизвестно, как долго он сидел, только хозяин постучал пальцами по столу и пристал к нему снова:

— Ты уже давно все съел, почему никуда не уходишь?

Ван Чанчи, весь красный от стыда, поспешно вытащил деньги и попросил еще одну чашку рисовой лапши. Ему вынесли новую порцию. Наученный горьким опытом, на этот раз Ван Чанчи ел как можно медленнее, он просто хотел потянуть время, чтобы подольше посидеть на этом месте. Однако, как он ни старался, есть чашку лапши бесконечно он не мог. Не прошло и получаса, как он снова все съел. Про себя он рассудил: «Я уже съел целых две чашки, не будут же меня снова выпроваживать?» Но к его удивлению, когда до звонка оставалось лишь полчаса, хозяин лавки снова подошел к нему и спросил, почему он все еще не ушел. Ван Чанчи скользнул взглядом по заведению: в нем было полно свободных мест, и тем не менее хозяин был против, чтобы он тут сидел просто так. Тогда Ван Чанчи купил еще одну чашку лапши. Когда он доел третью порцию, в школе наконец раздался звонок с последнего урока. Ученики по трое и парочками стали выходить из ворот. Наконец он заметил, как из школы вместе с двумя девочками, смеясь и разговаривая, выходит Дачжи. Похлопав друг друга по плечам, они попрощались. Дачжи настороженно огляделся по сторонам, словно у него было какое-то предчувствие. Наконец его взгляд упал на закусочную напротив. Ван Чанчи почувствовал, как их взгляды встретились. Дачжи посмотрел на него точно так же, резко и нетерпеливо, как в первую минуту после своего рождения. Ван Чанчи оцепенел и, не удержавшись, крикнул «Дачжи!» Он хотел уже было броситься к нему, но съеденные подряд три чашки рисовой лапши не позволили ему подняться. Дачжи отвел от него взгляд, повернул направо и, пройдя метров двести, сел в красную машину. За рулем машины была Фан Чжичжи. С тех пор как Дачжи выписался из больницы, она каждый день приезжала встречать его из школы, переживая, как бы он снова не попал в беду. Машина уехала, махнув хвостом, словно рыбка. «Я в жизни своей никогда так не наедался, — подумал Ван Чанчи. — Досыта ел много раз, но до отвала наедался лишь дважды. Первый раз, когда я вместе с Сяовэнь приехал в уездный город сделать фото, посмотреть эротику, а заодно сходить в полицейский участок, чтобы извиниться. Тогда мы вдвоем ухлопали тарелку тушеной свинины, блюдечко арахиса и блюдечко битых огурцов, а кроме того — бутылку водки и четыре чашки риса. Но даже тогда я не наелся до такого состояния, чтобы не смочь подняться с места».

Наступило ровно двенадцать часов дня — время, которое оговорили Ван Чанчи и Линь Цзябай. Вдруг, непонятно откуда, раздался какой-то громкий звук, он донесся то ли из храма, то ли изнутри самого Ван Чанчи и был подобен выстрелу в момент казни. Ван Чанчи оглянулся назад и полез на ограждение.

Труп Ван Чанчи выловили лишь на следующий день. Полицейские разрезали его трусы и обнаружили внутри кармашек с маленьким пакетиком внутри. В этом пакетике лежала записка с номером телефона Лю Цзяньпина. Полицейские разыскали Лю Цзяньпина и попросили прийти на опознание трупа. Сяовэнь, ударив себя в грудь, воскликнула: «О боже! Ведь он приходил попрощаться!»

Когда Лю Цзяньпин и Сяовэнь вместе с полицейским пришли в морг, труп Ван Чанчи уже раздался в размерах, казалось, кожа на нем вот-вот лопнет. Но раздайся он даже еще сильнее, Сяовэнь и Лю Цзяньпин все равно бы его опознали. Они назвали имя Ван Чанчи. Закончив с процедурой опознания, двое полицейских повели Лю Цзяньпина и Сяовэнь на съемную квартиру, где раньше проживал Ван Чанчи. Дверь в нее оказалась закрытой. Полицейские хотели уже было вызвать хозяина, но тут Сяовэнь вынула ключ, который когда-то унесла с собой. Полицейские покрутили ключ в замке, и дверь действительно открылась. За десять с лишним лет Ван Чанчи так и не поменял замок, его дверь всегда была открыта для Сяовэнь. Сяовэнь осмотрела квартиру: все выглядело точно так же, как раньше, разве что сейчас в квартире царил необычный порядок, даже полы были вымыты начисто. Посреди комнаты стоял тот самый стул, который Ван Чанчи когда-то привез из деревни. На стуле стояла заготовленная урна для праха, под которой лежало два письма. На одном из конвертов получателем значился его отец, Ван Хуай, а на другом — Лю Цзяньпин. Полицейские попросили Лю Цзяньпина открыть предназначавшееся ему письмо. Дрожащими руками Лю Цзяньпин с трудом разорвал конверт. В письме было написано следующее:

Лю Цзяньпин расплакался первым, к нему тут же присоединилась Сяовэнь. Полицейские вскрыли письмо, адресованное Ван Хуаю, внутри конверта лежал чек от денежного перевода на двести тысяч юаней. Полицейский поинтересовался, откуда у Ван Чанчи взялись такие деньги. Лю Цзяньпин и Сяовэнь замотали головами, выражая непонимание. Услыхав сумму, они от удивления даже перестали плакать. Полицейские заподозрили Ван Чанчи в разбое. Но Лю Цзяньпин и Сяовэнь стали клясться, что он бы на такое никогда не пошел. Но им никто не поверил, поэтому против Ван Чанчи возбудили дело. Ключевым пунктом расследования значилось появление у Ван Чанчи двухсот тысяч юаней, при этом в стороне осталась причина, почему он покончил с собой. За полгода расследований никаких зацепок по этому делу так и не нашлось, заявлений о краже на крупную сумму в полицию тоже не поступало, поэтому труп Ван Чанчи разрешили кремировать. Лю Цзяньпин от имени членов семьи поставил на бумаге свою подпись, и рабочие поместили заледеневший за полгода труп Ван Чанчи в крематор. Лю Цзяньпин устроил рядом с телом стул, о котором говорилось в письме. Заслонка крематора гулко закрылась, и внутри запылал огонь.

— Чанчи, — произнес Лю Цзяньпин, — твой стул я тоже сжег, сиди себе спокойно и отдыхай. Аминь.

Лю Цзяньпин, Сяовэнь, Цинъюнь и Чжишан вчетвером отправились в деревню, чтобы отвезти туда урну с прахом. К деревне они подошли в полдень, здесь завывал холодный ветер, вся земля заледенела, на далеких вершинах гор смутно виднелся снег. Едва они появились в ущелье, как в один голос залаяли все деревенские собаки. Услыхав неистовый лай, в каждом из домов люди распахивали окна, чтобы посмотреть, не вернулся ли кто из их родни. Сяовэнь тянула за руку Цинъюня, Цзяньпин на одной руке нес дочь Чжишан, а в другой — урну с прахом. Чем дальше они шли, тем труднее давался им каждый шаг, словно что-то не так было с их подметками, казалось, на них налипли куски глины. Перед новым двухэтажным домом семьи Ван Чанчи, один — сидя, другая — стоя, всматривались вдаль Ван Хуай и Лю Шуанцзюй. Волосы Лю Шуанцзюй почти все побелели, морщин на ее лице за десять с лишним лет значительно прибавилось. Ван Хуай еще больше почернел и усох. Мышцы на его ногах настолько атрофировались, что вместо ног, у него, казалось, торчат кости. Они не признали не только Лю Цзяньпина, но даже Хэ Сяовэнь. Они думали, что эти четверо не имеют к ним никакого отношения, поэтому вышли поглазеть просто из любопытства. Они никак не ожидали, что эти люди, постепенно приближаясь, в конце концов подойдут именно к ним. Цинъюнь и Чжишан с громкими криками «Дедушка! Бабушка!» первыми кинулись в объятия Ван Хуая и Лю Шуанцзюй. Только тогда Лю Шуанцзюй узнала Сяовэнь, и, обняв ее, беззвучно зарыдала.

Ван Хуай, глядя на урну с прахом, хотел было заплакать, но слез у него совсем не осталось. Всю свою жизнь он только и мечтал о том, чтобы изменить судьбу рода, эти годы так сильно иссушили его тело, что в нем не осталось жидкости даже для того, чтобы выразить свои чувства. Когда он вытаскивал из конверта предсмертное письмо Ван Чанчи, у него даже не осталось сил, чтобы задрожать. Он медленно-медленно развернул бумагу и увидел следующие строки:

Голова Ван Хуая свесилась набок, и он потерял сознание. Только на следующий день он понемногу оклемался. Поздней ночью Лю Шуанцзюй разместила на столе в главной комнате рис, живого петуха, небольшой кусочек мяса, бражку, бумагу для возжигания и две медные тарелки. Ван Хуай уселся перед благовонными свечами и стал гадать на Ван Чанчи. Его ноги тихонько задрожали, с губ сорвались слова заклинаний, он стал разбрасывать рис и опрыскивать пространство бражкой. Через полчаса его лоб покрыли капельки пота. Неожиданно он громко спросил:

— Где переродится Чанчи?

Стоявшие на коленях перед столом Цинъюнь и Чжишан громко ответили:

— В городе.

— Где?

— В городе.

Этот обмен одними и теми же вопросом и ответом повторился десять с лишним раз, но душа Ван Чанчи по-прежнему лежала недвижима в урне с прахом. Ван Хуай разбросал еще больше риса, распрыскал еще бражки, он также бросил на пол кусочек петушиного гребня и несколько перьев. Но и это не помогло ему пробить заставы к душе покойника и расшевелить Ван Чанчи.

— Чанчи, — обратился к нему Ван Хуай, — я ведь знаю, как ты жалеешь нас с матерью, знаю, с каким сердцем ты нас оставил. Всю жизнь ты слушал наши наставления, так послушай еще раз. В прошлой жизни ты влез не в свое тело и попал в нашу семью. Мы, бедняки, не смогли дать тебе ни дня хорошей жизни. В следующем перерождении ты непременно должен выбрать нормальную семью и по явиться на свет только в городе. У нас теперь есть Цинъюнь и Чжишан, так что ступай себе с миром.

Сказав это, он снова прочел заклинание и спросил:

— Где переродится Чанчи?

— В городе, — звонко ответили ему Цинъюнь и Чжишан.

— Где? — еще громче повторил Ван Хуай.

— В городе, — повторили Лю Шуанцзюй, Второй дядюшка, Лю Цзяньпин, Сяовэнь и другие родственники.

— Где? — не унимался Ван Хуай.

— В городе! — громким хором ответила толпа.

— Где? — сорвался до хрипоты голос Ван Хуая.

— В городе! — раздался вдруг дружный крик из-за двери.

То кричали деревенские. Вся деревня помогала кричать это самое «в городе», и душа Ван Чанчи зашевелилась. Ван Хуай изо всех сил ударил в медные тарелки: «Дзынь!» — и душа Ван Чанчи неожиданно взметнулась, перелетела на крышу и оттуда по спирали устремилась вверх. Ван Хуай снова ударил в тарелки: «Дзынь!» — и душа Ван Чанчи понеслась по направлению к большому клену, замерев у его верхушки, она с грустью посмотрела назад. Ван Хуай снова ударил в тарелки: «Дзынь!» — точно так же он когда-то подгонял его учиться, а потом ехать в город на заработки. Звон тарелок долетел до верхушки клена, и душа Ван Чанчи полетела дальше. Она пересекла рощу, речку, автотрассу, железную дорогу, дома… Пока не влетела в родильную палату Народной больницы, что находилась на одноименной улице провинциального центра. Тут раздался крик «У-а!» — и обессиленная У Синь наконец-то родила на свет мальчика. Услыхав заветное «Мальчик», стоявший за дверью в томительном ожидании Линь Цзябай запрыгал от радости.

Спустя несколько лет окончивший Академию полиции Линь Фаншэн устроился на работу в первый отдел уголовного розыска. Начальник Гун, понимая, из чьей он семьи, не сразу послал его на конкретное задание, а для начала дал ознакомиться с общей обстановкой в отделе. Начитавшись детективных романов, одержимый работой Линь Фаншэн, едва у него выдавалась свободная минутка, отправлялся в архив, где изучал затянувшиеся дела. Изучение каждого такого дела для него было равносильно чтению книги с запутанным сюжетом, что давало огромный потенциал для размышлений, и, само собой разумеется, возможность отличиться и проявить свои способности. Он разобрал десять с лишним таких дел, однако незабываемым для него так и осталось самое первое дело. Возможно, то был промысел Неба.

Впервые он пришел в архив, чтобы разобраться в деле об убийстве на почве ревности, которое в свое время наделало много шума. Но когда он проходил мимо второго шкафа с картотекой, его словно кто-то хлопнул по плечу, он даже дернулся от испуга. Оглянувшись, он никого не обнаружил, зато на полу валялась папка, выпавшая из шкафа, когда он отскочил в сторону. Подняв и открыв ее, он увидел фотографию раздувшегося трупа. Хотя погибший сильно изменился, Линь Фаншэну показалось, что где-то он его уже видел, но где именно, припомнить не мог. Тогда он прислонился к шкафу и стал внимательно просматривать дело. Оно было девятилетней давности, Линь Фаншэн тотчас обнаружил допущенную ошибку в расследовании. Чжао Мэй, который в свое время занимался этим делом, пытался найти лишь доказательство вины погибшего и не рассматривал его самоубийство как возможное убийство. Через несколько дней Линь Фаншэн принес это дело к начальнику Гуну. Тот мельком бросил взгляд на бумаги, после чего отшвырнул их и сказал:

— Тебе что, совсем нечем заняться? Тебе так интересно это мелкое дело?

— Но оно тоже касается человеческой жизни, — ответил Линь Фаншэн.

— Ты когда-нибудь бросал в речку камешки? — спросил начальник Гун.

— Бросал.

— Так вот, — продолжил начальник, — сначала ты должен обращать внимание на такие дела, от которых больше всего разлетается брызг и которые производят много шума. А те, что упали в воду без брызг и без шума, оставь в покое.

Линь Фаншэн понимающе кивнул, но бросать собственное расследование не собирался, ему хотелось опробовать свои силы.

Итак, Линь Фаншэн принялся расследовать «дело Ван Чанчи». Он обнаружил, что Ван Чанчи не умер, он жив и работает заместителем директора управления в одном из ведомств. Сначала Линь Фаншэн решил, что сходное имя — не более чем случайное совпадение, однако, начав разбираться, он выяснил, что место рождения живого Ван Чанчи, точно так же, как и номер его удостоверения личности, место прописки и средняя школа полностью совпадают с данными умершего Ван Чанчи. Поэтому Линь Фаншэн нанес визит к замдиректора Вану. Он совершенно точно не был похож на покойника с фотографии. После нескольких бесед чиновник плюхнулся на колени, умоляя Линь Фаншэна не ставить его в затруднительное положение. «Ну, и кто говорил, что это дело негромкое? Разве уже сейчас от него не разлетаются во все стороны брызги?» — подумал про себя Линь Фаншэн. В результате расследования выяснилось, что настоящее имя замдиректора Вана было Я Дашань. В тот год, когда Я Дашань сдавал экзамены в университет и не набрал нужного количества баллов, его отец совершил подлог документов и, задержав извещение о зачислении его одноклассника, Ван Чанчи, зачислил своего сына в университет под его именем. После окончания университета, опять-таки благодаря связям отца, он устроился на работу в одно из ведомств, находившихся в центре провинции, где уверенно пошел вверх по карьерной лестнице, дослужившись до заместителя директора. До сих пор все у Я Дашаня и на работе, и в семье складывалось прекрасно, он был здоров, имел красавицу-жену и уже взрослого сына-аспиранта. И если бы не вмешательство Линь Фаншэна, Я Дашань и дальше бы со спокойной совестью наслаждался благами этой украденной жизни. Линь Фаншэн рассудил, что если человек такой ценой добивается своего счастья, то это настолько подло, что заслуживает самой суровой кары. Он поклялся, что непременно накажет Я Дашаня в соответствии с законом.

Он решил съездить на родину к Ван Чанчи в надежде найти там хоть какие-то зацепки для раскрытия дела. В тот год к деревне Ван Чанчи как раз проводили автотрассу, но на легковой машине туда вполне можно было добраться. Поскольку асфальтом эту дорогу еще не покрыли, пыль от проезжавших машин здесь поднималась до небес. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, Линь Фаншэн поехал на личной машине, оделся в штатское и нацепил темные очки. Добравшись до нужного дома, он заметил сидевшего в инвалидной коляске Ван Хуая, от которого остались лишь кожа да кости, и стоявшую в дверях Лю Шуанцзюй, которая уже согнулась в три погибели и совсем поседела. Они смотрели на Линь Фаншэна, как на любого другого чиновника, без всякого удивления и любопытства, приняв его за контролера по планированию рождаемости. И тут Линь Фаншэн пережил настоящий испуг: в гостиной, прямо из рамы зеркала торчало множество его детских фотографий. Сначала он подумал, что это просто очень похожий на него чужой ребенок, однако, протерев глаза, он убедился, что это был точно он. Показывая на эти фотографии, Линь Фаншэн спросил:

— Откуда у вас эти фотографии?

Глаза Ван Хуая тут же засверкали, спина распрямилась, и весь он приободрился.

— Это мой внук, Ван Дачжи, — объяснил он. — Еще до своего рождения он вместе со своими родителями пере ехал в город, но те, не имея возможности обеспечить ему хорошую жизнь, отдали его в семью богачей.

Линь Фаншэн, пялясь на фотографии, вдруг остолбенел, зубы его застучали, ноги затряслись, словно его выставили на мороз.

Вернувшись в город, Линь Фаншэн принялся потихоньку наводить справки о себе, и чем дальше он продвигался в этом деле, тем больший ужас его охватывал. Как-то среди ночи он пришел на мост через реку Сицзян. Вокруг не было ни души, на поверхности реки колыхались перевернутые отражения фонарей. Он встал на то самое место, с которого когда-то спрыгнул Ван Чанчи, и стоял там так долго, что перестал чувствовать свои ноги. Потом он вынул из сумки дело Ван Чанчи, пачку фотографий, и все это с размаху швырнул в реку. Бумаги и фотографии, словно листья деревьев, развеялись по ветру. С этих пор тайна Линь Фаншэна была похоронена, и, если он сам себя не продаст, о его происхождении никто никогда не узнает.

Как-то утром Ван Хуай, уставившись на раму в зеркале, вдруг испуганно вскрикнул:

— Шуанцзюй, куда пропали фотографии Дачжи?

Лю Шуанцзюй вышла из кухни, подняла голову вверх и увидела, что среди других фотографий исчезли именно фотографии Дачжи. Неужели ее подводят глаза? Лю Шуанцзюй надела очки, но Дачжи по-прежнему не увидела. Тогда ее очки нацепил Ван Хуай и подтвердил, что Дачжи пропал. Он исчез, даже не попрощавшись. Теперь они больше не увидят внука, и когда будут по нему скучать, им придется опираться лишь на свою память. Но память их становилась все слабее, и надежды на нее было мало. Иной раз они вспоминали, как выглядит Дачжи, пока смотрели на себя в зеркало. Ведь они смутно помнили, что глаза у Дачжи дедовы, нос бабушкин, а рот отцовский.

То есть с момента образования КНР в 1949 году.

Сладковатый напиток из клейкого риса крепостью 15–25 градусов.

Имеется в виду купюра в сто юаней с изображением Мао Цзэдуна.

Мао — китайская денежная единица, одна десятая часть юаня.

Ли Цзячэн — известный китайский миллиардер, один из самых влиятельных бизнесменов Азии.

Имя Линь Ган созвучно имени Ли Гана — заместителя начальника полиции г. Баодина, чей сын, в 2010 году, сбив на машине прохожих, пытался уйти от ответственности, прикрываясь именем отца. Благодаря Интернету это дело стало известно на весь Китай, а фраза «Мой отец Ли Ган» стала символом наглости детей китайской элиты.

Иероглиф «двойное счастье» (囍) является символом счастливой супружеской жизни, картинки с его изображением непременно присутствуют на свадебных торжествах.

Ироничная отсылка на проводимый в КНР в 1990-е годы курс по стимуляции внутреннего спроса.

Они же Сэнкаку, архипелаг в Восточно-Китайском море, предмет территориального спора между Китаем и Японией.

Традиционное китайское блюдо.

Китайский Новый год по лунному календарю, выпадает на один из дней между 21 января и 21 февраля.

Здесь содержится намек на поэта династии Вэй Цао Чжи, чей брат-император, заподозрив его в вероломстве, под угрозой смерти приказал ему сочинить стихотворение за семь шагов.

Лженаучный метод лечения путем введения больным мышечных инъекций куриной крови был предложен в конце 1950-х годов шанхайским врачом Юй Чанши. Метод получил широкое распространение в КНР в годы «культурной революции» (1966–1976) и считался панацеей.

Букв.: «красные бобы», ботаническое название — чёточник. В китайской культуре символ памятных нежных отношений, как для русского человека незабудка. Здесь название отеля можно условно перевести как «Помни меня».

Букв.: «великие устремления», «высокая цель».

Амитофо — фонетическая транкрипция имени будды Амитабхи.

В Китае принято дарить четное количество цветов.

Ли — китайская мера длины, равная 500 м.

Лу Синь (1881–1936) — известный писатель, родоначальник китайской современной литературы.

Фэнь — китайская денежная единица, одна сотая часть юаня.

Цифра «восемь» в китайском языке созвучна слову «богатеть». Китайцы придают большое значение нумерологии и в самых разных сферах жизни любят подбирать «счастливые» цифры и числа.

Традиционное китайское блюдо в виде пирамидок из риса с начинкой, обернутых в бамбуковые листья.

Чжу Цзыцин (1898–1948) — китайский писатель, поэт, ученый.

Строки из стихотворения культового китайского поэта 1980-х годов Хай Цзы (1964–1989).

Имеется в виду притча о добросовестных учениках древности: Сунь Цзине, который привязывал волосы к балке, чтобы проснуться от боли, если заснул за книгой, и о Су Цине, который для бодрости колол себе ногу шилом.

Строки из стихотворения Чжоу Дуньи (1017–1073) «О любви к лотосу», в котором он воспевает цветок лотоса как символ красоты и чистоты ученого мужа.

Детское имя героя.

Цинмин — букв.: «праздник чистого света» — день поминовения усопших, чаще всего выпадает на 5 апреля.

Янь-ван — в китайской мифологии — владыка ада.

«Речные заводи» — известный роман Ши Найаня (XIV в.), распутница Пань Цзиньлянь также является героиней романа «Цветы сливы в золотой вазе» (XVII в.).

Героиня новеллы Фэн Мэнлуна «Слово доступное, мир предостерегающее» (XVII в.).

Военачальники эпохи Троецарствия и герои одноименного романа Ло Гуаньчжуна (XIV в.). Согласно роману, в одной из битв Гуань Юй убил Хуа Сюна.

Герой известного китайского анимационного сериала 1980-х годов.

Один из главных героев романа Ши Найаня «Речные заводи». Отличался тем, что питал сильную ненависть ко всякому злу. Символ мужества и непобедимости.