Надежда Алексеевна Сапронова

Рисунки Б. Винокурова.

Журнал «Пионер» 1954 № 11

У Савки было так много братьев и сестёр, столько рук тянулось всегда за столом к горячей картошке, что до шести лет он и пересчитать их не мог.

Знал только, что и свою руку надо вытягивать как можно дальше, чтобы поскорее ухватить картошку «с дымком». Конечно, без толкучки при этом не обходилось, но ведь есть-то хочется!

А вот бабка этого никак понять не могла! Требовала лоб перекрестить, под носом утереть и ждать, пока она сама раздаст картошку.

Но ждать Савка не мог. Руки тянулись к чашке сами собой. И наскоро водя правой рукой то по лбу, то по носу (и молился и нос утирал одновременно), левой Савка лез в чашку с картошкой. Однако бабушка тоже не дремала - делала два дела сразу: вынимала ложкой картошку из чашки и ложкой же стукала «поспешника» по лбу. И не для вида стукала, а на совесть: не меньше двух - трёх ложек в месяц разлеталось вдребезги о крепкие ребячьи лбы. А ложки бабушка выбирала себе добротные, толстоногие…

Долго после этого чесался лоб, чаще всего - савкин, а бабушка, обгорёвывая очередную погибшую ложку, бранила внуков своей особой, старушечьей беззлобной бранью: «Болит вас, разболит, пострелы-нагрешники!…» Бабушка-то, в общем, хорошая была. Восьмой десяток ей шёл, а она и обмывала всех, и обстирывала, и обед варила. За скотиной, правда, ходить ей не приходилось - не было скотины-то, а внуков было восемь человек. Савка сосчитал-таки к шести годам. Когда умерла мать, старшей, Марфе, было всего двенадцать лет, младшей - годок, а Савке - четыре.

Как жила мать и как умерла, Савка не заметил. Тихо и молча тащила она сквозь нужду и голод свою многодетную семью и так же молча, покорно умерла в два - три дня от какой-то «боли», ходившей по деревне.

Постоял Савка, ничего не понимая, возле тёплой ещё матери, послушал плач сестёр и стоны бабки и убежал от непонятной жути на речку. Там целый день ловил руками рыбёшку - речка-то по колено! - и наслаждался свободой.

Ни сестрёнки, ни бабка не шли его разыскивать и не вели с толчками домой. К вечеру он сам явился… Бабка, необычайно тихая, покормила его откуда-то взявшимся молоком («соседки принесли», - догадался Савка) и даже по голове погладила.

На другой день он тоже бегал, куда хотел. Похоронил мать - и опять на огород, на речку!…

Место матери в семье заняла бабка. Молча и без жалоб взвалила она на свои семидесятилетние плечи заботу о детворе. Попыталась было найти помощницу себе, детям мать - оженить отца. Невесту приглядели на деревне самую плохую - кособокую рябую девушку «в годах». Хорошая-то разве пойдёт на восьмерых сирот? Невеста пришла со своим отцом - «смотреть двор». Увидела всех ребят сразу (бабка одела всех их «в праздничное» и выстроила в ряд), заплакала и убежала.

Больше отец уж и не сватался… Он совсем духом пал после смерти жены. Приплетётся с работы (всё кулацкий хлеб, давно уже съеденный, отрабатывал), сядет к столу, схватится за голову и начнёт горевать: «Как жить? Как жить?! Хлеба нет, матери пет! Как детей теперь растить?! Ни земли, ни скотины!…»

Ребятишки на печке потихоньку заскулят, а бабушка всех сразу утихомирит: на внучат прикрикнет, а отца пристыдит, что разнюнился. Выпрямится, голос бодрый сделает и начнёт рассказывать, как она, баба-вдова, шестерых детей вырастила, да ещё при лютом барине, да в подневольном крепостном труде. Щенят барских своей грудью кормила, а своё дитя хлебную жёваную соску в это время сосало. «А у нас, гляди-ка, уж и не так плохо: Марфушку в няньки с весны отдадим, я и с Поляхой в огороде управлюсь (А Поляхе девять лет!). Петьке на то лото уже восемь будет, с тобой работать пойдёт, а там Савка подрастёт, малый он на диво кряжистый да сильный - вот тебе и работники, да ещё и в дом принесут за труды». Повеселеет отец, а о ребятах и говорить нечего: любили они бабушкины «всамделишные» рассказы больше сказок, да и не охотница она была до выдуманных сказок-то.

И трудный день, запнувшийся было на горестной вспышке отца, вновь, покатится дальше своим чередом, вслед за другими, такими же похожими друг на друга, как зёрна ржи…

«Зерно к зерну - растёт ворошок, а день ко дню - будет годок…» Так, и шли незаметно года, а с ними вырастали и дети.

Как большинство деревень того времени, савкина родная деревня была бедная-пребедная. На всю деревню было только две пары сапог. В этих сапогах женились все парни деревни и сразу же возвращали их хозяевам и переобувались в свою обычную обувь - лапти, плетённые из древесных лык, или чуни из верёвок.

Плохо жилось ребятишкам зимой. Одежды и обуви у малолетних нет, в избах холод, сидят ребята день и ночь на печке. От тесноты да от скуки толкаются там целый день. То подерутся, то поиграют, визг на печке не смолкает. А тут ещё и темнота: избы освещаются лучинами.

Но бабушка, наверное, как кошка, видит и в темноте: и домашние дела у неё идут по порядку, да и прясть ещё успевает. А постом, когда дни длиннее станут, ткёт.

Так прошло со смерти матери три зимы.

Последняя зима была лютая. Ребятишки, что поменьше, совсем затомились, на печках сидючи. В марте стали на солнышко выползать… Чуть живые, худые, вялые, как мухи после зимы, лица у всех серые. Попрыгают чуть-чуть по проталинкам - и опять на печку.

В апреле дело лучше пошло: ручьи побежали, травка кое-где выглянула, да и ноги притерпелись. Домой ребята забегали лишь мимоходом, ломоть хлеба ухватить - и сразу же опять на улицу, в луга, к речке!…

Однажды Савка с товарищами соорудил невиданной красоты мельницу на ручье. Мельница загромыхала, обдавая всех градом брызг… Совсем как настоящая! Ребячий восторг не поддавался описанию.

И вдруг Савку зовут в избу! Бабка зовёт… Эх! Через силу оторвался от игры, наказал младшим: «Храни бог - не испортить!» - и помчался на бабкин зов.

Вошёл - и^: уже с порога почуял недоброе.

Отец, всё утро где-то пропадавший, сидит у стола, понуря голову. Бабка, не в срок, собирает на стол и суетится, как в праздник.

- Ну, сынок, - сказал отец, глядя в сторону, - будет зря болтаться. Телушку я в Ольшаном подыскал. Нужно её растить. Да и сам знаешь, с хлебом никак не вытянем. Пойдёшь нонче в Ольшаное к Воропаеву в пастухи, а он за это телушку нашу в своё стадо возьмёт, да и тебе осенью тёплые онучи¹ даст. [¹ Онучи - суконные обмотки на ноги.] Я уж договорился.

А бабка весёлым, «нарочным» голосом, как бывало в горьком разговоре с отцом, добавила:

- А уж хлеба-то, хлеба поешь сколько, внучек! У кулака его много!…

Савка сразу уяснил себе, что его ждёт… Многие его товарищи, чуть постарше, уже батрачили. Значит, игре конец… Свободе конец. Конец бабкиной заботе и тёплому углу в родной избе. Но, однако, другого выхода нет, он не маленький, сам понимает. И, сразу повзрослевший, Савка сел с отцом за прощальный стол. Бабка говорила что-то ободряющее, потом долго крестила его со всех сторон, суя шапку в руки. Отец поддакивал ей, не глядя на сына. И вот они переступили порог…

Всё на улице показалось Савке теперь другим, чужим и скучным. Ребята, уже узнавшие, в чём дело, смотрели на него издали, не звали играть… Сестры попрощались с ним «за ручку», как со старшим.

Савкино детство кончилось. В семь с половиной лет начиналась работа по найму, батрачество.

Деревня, где жили будущие савкины хозяева, была в двенадцати верстах.

Дорога шла то полем, то перелесками, то овражками, где ещё шумели глубокие и бурные весенние ручьи, а больше всего - логами, где сейчас стояли недолгие весенние топкие болотца. Нога там вязла по колено, и низины приходилось обходить огромными кругами, удлинявшими путь вдвое, а то и втрое. Отец с Савкой шли уже несколько часов. Савка постепенно забывал о конечной цели своего путешествия и всецело им наслаждался.

Солнце неутомимо гнало оставшийся снег, купая Савку в блаженной тёплой волне. Воздух пел тысячами жаворонков, и именно потому, что их были тысячи, пел он мощно, не смолкая… Неопытный глаз даже не видел певцов - казалось, пел сам воздух. Но Савка, не отрываясь, следил за крошечными комочками, быстро набирающими высоту и стремительно падающими вниз. У самой земли они вдруг делали головокружительный поворот и, почти коснувшись крылом земли, снова взмывали вверх.

Это было так свободно и легко, так захватывающе, что Савку тоже неудержимо потянуло вверх, в воздух, и он поскакал по дороге, стараясь подпрыгивать как можно выше. Только чуни мешали, тяжёлые от налипшей на них чернозёмной грязи.

Отец не ругался за баловство, не говорил обычного: «Нечего чуни зря трепать…» Он вспоминал своё первое пастушество, нестерпимый холод весенних и осенних ночей, в мокрой одежде, в чужом сарае. Пастушонка, как правило, не кладут в избе, там и без него тесно, да и к скотине надо ему поближе быть. Но хуже этого холода будет ему холод хозяйских глаз, которые отныне неотступно будут контролировать работу его рук, ног и рта. Им, этим глазам, каждый кусок хлеба, съеденный батраком, будет казаться в десять раз больше, а работа - в десять раз меньше. Они с первого же взгляда расценят его, батрака, как рабочую скотину, и, как из скотины, будут выжимать из него всю возможную выгоду. Будет и разница: у скотины силы берегут - скотина «своя», денег стоит, а батракову силу надорвать можно: одного прогнал, другого взял - вот и всё!

К вечеру показалась и деревня… Савка сразу присмирел. Деревня была богаче савкшюй.

Два десятка глаз уставились на пришедших.

Широкая, длинная улица смотрела затаённо и враждебно в наступившей темноте. Со всех сторон Савку обступили наглухо закрытые крепкие ворота «круглых дворов».

Хаты в савкином краю строились лицом во двор, а к улице - задней стороной, без окон. Так что улица была слепая, без единого огонька. Но даже не видя хат, Савка по дворам чуял, что они богатые, горделивые, не чета их замшелой, кособокой хатёнке.

Ворота были уже закрыты на ночь, и за каждыми злобно и надрывисто хрипел и заливался один или несколько собачьих голосов: чужого учуяли. И Савка живо представил себе, как на заре, когда ворота откроют, все обладатели этих голосов высыпят на улицу и накинутся на него, так как этот «чужой» - именно он, семилетний Савка. Зачесались савкины старые собачьи укусы, забегали мурашки по спине, но он пренебрежительно шмыгнул носом и подтянул кверху сползшую верёвку на штанах: «Ладно, обойдётся!»

С таким видом он переступил и через порог хозяйской избы.

Два десятка глаз уставились на пришедших. Жевавшие рты перестали жевать, хотя и не ответили на приветствие савкиного отца.

Все глядели на Савку, а Савка - на старика за столом: как у того борода вся крошками засыпана.

Коренастая фигурка будущего пастуха понравилась хозяину: хоть мал, да кряжист - силёнка есть. Но савкин упорный, исподлобья взгляд вызвал недовольство: норовист. Ну, да обожмём.

Кулак не ошибся: семилетний Савка оказался отличным подпаском.

Целый день с рассвета дотемна птицей носился он за проказливой хозяйской скотиной. Кругом пастбища кольцом лежали хозяйские и соседские - помещичьи - поля и манили скотину пышными всходами.

Савка уже отлично знал, что будет, если скотина туда заберётся.

Будет потрава.

Будет поимка и арест преступной коровы или овцы.

Будет грозный штраф и вопли и мольбы хозяина провинившейся коровы, если он бедняк, или наёмного пастушонка, если хозяин - кулак. И спина пастушонка навек запомнит, что такое потрава.

У Савки за всё лето не было ни одной заметной потравы, и этому благополучию спина его обязана была исключительно ногам. Неутомимо мелькали целый день - бесконечный летний день - его босые пятки по прошлогоднему жнивью. Чуни давно не выдержали, развалились. Зато пятки стали твёрдыми, как кость, вернее, как комки сухой, растрескавшейся земли. Только эти земляные растрескавшиеся пятки были живые, сочились по трещинам кровью… Их кололо нестерпимыми иглами, когда в трещины попадало колючее жнивьё.

Днём постоянное напряжение отвлекало внимание от боли, зато ночью она становилась просто нестерпимой. Пятки зудели, горели, чесались до слёз, до исступления. И когда падающий от усталости ребёнок забывался на мгновение сном, пятки тотчас же его будили и заставляли тереть их о землю. И так все ночи… И ничья рука за всё лето ни разу не прикоснулась к этим пяткам, не вымыла, не распарила, не смазала жиром глубокие трещины.

Бабушка была бесконечно далеко, как казалось Савке, а для хозяина он не человек и даже не скотина (той больные копыта смажут дёгтем), а нечто вроде кнутика у старшего пастуха. Кому какое дело, как даётся «кнутику» его работа!

Лето тянулось бесконечно долго…

Стадо, по уговору, пасут до тех пор, пока снег ляжет на землю. А его всё нет и нет…

Настали осенние, длинные, холодные ночи.

Покормив пастушонка объедками после ужина, его отправляют всё в тот же холодный сарай. Изветшавшая за лето одежда мокра до нитки от непрекращающегося весь день осеннего дождя. Укрыться нечем.

Савка приспособился зарываться в солому, «как поросёнок», по его собственному определению, и мгновенно засыпать там, дрожа от сырости и холода. А утром, когда согретая его телом нора только начинала давать ему блаженный отдых, приходилось снова выскакивать из неё в непросохшей одежде под грозные окрики хозяина. И «лентяй и дармоед», получив кусок хлеба на весь день, опять бежал за скотиной в поле.

Наконец выпал желанный снег, и за Савкой, а главное, за телушкой, пришёл отец.

Переночевав у знакомого бобыля, отец спозаранку был уже у кулака. Поклонился у порога. Объяснил цель прихода. Хозяева с ответом не торопились. Занимались своими делами, разговаривали меж собой, не глядя, проходили мимо, чтобы подчеркнуть своё пренебрежение к бедняку…

А отец всё стоял и ждал, переминаясь с ноги на ногу.

Савке и без того казалось, что прошло не одно лето, а долгая-предолгая жизнь, но эти последние минуты были невыносимей всего.

Неосознанная, но ядовитая ненависть к своему хозяину давила горло Савки, и, вспомнив бабкины напутственные слова о вольном хлебе у кулака, он сказал отцу злым, зазвеневшим голосом тут же, при хозяевах: «А про хлеб бабка зря врала - мало давали», - за каковую «дерзость» кулак ему онучей и не дал - «в наказание». Впрочем, их и не видно было нигде при расставании, так что «дерзость», очевидно, была только предлогом.

Отец взял сына, взял телушку, поклонился и за себя и за Савку - малый смотрел волчонком, а глядишь, на весну придётся опять к тому же кулаку за семенами идти - и пошёл домой.

Та же дорога, что и весной, но не тот же Савка. Молча, угрюмо шёл мальчик возле отца и тяжело переживал первую обиду. Не дал онучей хозяин! Обманул! А как Савка старался, как мечтал о них в холодные осенние дни, думал: вот-то тепло будет в школу ходить, на санках кататься. Эх!

Переступили отец и сын порог родной хаты.

Бабка молча взглянула на одичалого, грязного внука, на его ноги и голову и молчком же полезла в печку за кипятком. И когда на голову Савки, наскоро остриженную, полилась горячая вода, отмывая струпья расчёсов и обдавая кишевших там вшей, Савка понял, какая умная у него бабка. Она всё знала наперёд, знала, каков придёт Савка из хозяйской кабалы.

- Погорячей, бабушка! Чтобы вши-то полопались! - приговаривал Савка, блаженствуя.

И ему казалось, что вши действительно лопались, и, вспоминая всё зло, от них перенесённое, он торжествовал победу.

Долго мыла Савку бабушка, горячо мыла. Парила!

Долго блаженствовал Савка… Потом бабка одела его в отцовское - своего-то было только то, что на плечах! - и отправила на печь… «Такое бы счастье - да на всю жизнь», - только и успел подумать Савка и заснул.

Первая страница его трудовой книжки закрылась.

А отцу Савки, Гавриле Ермолаевичу, долго не давали покоя тяжёлые думы.

Вчерашний день весь целиком ушёл на ходьбу. Крепко хватала за ноги вязкая чернозёмная грязь; каждый шаг приходилось брать с бою, а шагов в двенадцати верстах многовато… Но отец шёл, не щадя сил, не замечая препятствий, видя перед собою лишь конечную цель своего пути и своей жизни - телушку. Это была не первая телушка, из которой он пытался вырастить корову. Взрослую, дойную бедняку разве купить?

Первую он взял под работу у соседа-кулака в первый же год своей женатой жизни. Как радовалась его молодая жена, ведя телушку домой! Как трудились в это лето их молодые, сильные руки, отрабатывая телушку и её будущий зимний корм! А телушка, перейдя с вольной кулацкой травы на выеденное и вытоптанное общинное пастбище, взяла да и зачахла…

За лето ни разу досыта не наевшись, она пошла в хлев на зимовку жалким заморышем, и холодный щелястый хлев докончил остальное: к февралю её не стало. С нею погибли труды хозяев, погибла мечта. Долго потом украдкой плакала «молодуха» и молча вздыхал «молодой»…

Через пять лет попытку повторили - кончилось том же. Так и не узнали гавриловы ребята - а их было уже трое - вкус молока. А родители их и бабка частенько обходились и без хлеба: надо было оделить - хоть по кусочку - просящие детские рты.

Шли годы… Дети прибывали, как опята на пне. Бабка и днём и ночью нянчилась с внучатами; отец с матерью еле управлялись зарабатывать хлеб по людям. Мечта о корове померкла. А там умерла мать… С тех пор прошли четыре тяжких года…

И этой весной, вынянчив последнюю внучку, бабка настояла снова взять телушку - третью - последнюю в её жизни.

Всё было обдумано на семейных советах. Учтены все ошибки прошлых попыток и главная из них - пастьба на общинном пастбище. И семилетний Савка пошёл в полугодовую кабалу к кулаку за право для телушки пастись на просторном, свежетравном кулацком пастбище. «Выходится» телушка летом, наберёт сил - выдержит и зиму.

Все оставшиеся дома - от стара до мала - всеми силами и средствами готовили телушке зимовку. Бабка и пятилетняя Апроська обшарили за лето все межи, все канавы, собирая вручную, по кустику, траву на сено. Руки их от мозолей, земли и зелени стали похожи на куриные лапы, по выражению Апроськи, а старая бабкина спина долго потом не хотела разгибаться. Остальные дети и отец ходили на всякую работу по приглашению соседей, лишь бы заработать охапку сена или вязанку соломы.

И к зиме на задах двора выросла маленькая копешка сена и побольше - соломы. Пожалуй, и хватит. Вот только хлев! Горе горькое!…

Старый, щелястый, с прогнувшейся крышей и покосившимися стенами хлев давно уже не поддавался никаким попыткам утепления. Сгнившие брёвна рассыпались в труху и не держали заплат, крыша грозила обвалом… Но трудолюбивые руки отца всё же ухитрялись латать, подпирать, связывать - и хлев стоял, наклонившись вбок и пестрея заплатами, как лоскутное одеяло. Снаружи его укрепили плетнём и подвалили навозу. Особенную изобретательность отец проявил в нынешнее лето, и если бы хлев мог удержать все вбитые в дыры пуки соломы и чурки, то телушка перезимовала бы беспечально. Но отец знал: кроме него, у хлева есть и другой хозяин - ветер; и тот всё переделает по-своему: расшатает брёвна, выбьет чурки, заново перетрусит ветхую солому крыши и вырвет оттуда соломенные затычки. А тут и дружок его явится - дождь. И начнут они вдвоём хозяйничать: один размывает, другой развевает - вот и дорожки в хлев проторены! А там уже обоим вольно станет и в хлеву хозяйничать: дождь будет коровушке спину поливать, а ветер сквозняком ей бока прохватывать. И той день ото дня тошней да тошней будет: вот и коровушка!…

Ежится отец от этих мыслей, а уйти от них некуда: мелкий неотвязный осенний дождь всё время их нашёптывает. Он давно уж смочил мешок, прикрывающий отцовскую голову и спину, и теперь пробирается за шиворот… Поползла по худой спине холодная струйка, но, и ощущая её, отец думает не о своей спине, а о телушкиной…

Тосклива одинокому дорога меж пустынных осенних полей и хмурого неба. Идёт он средь них, как чужой, ненужный, непрошенный, и земля вешает ему на ноги пудовые гири, ходу не даёт. Еле плетётся путник, с трудом вытаскивая из грязи натруженные ноги, а ветер-озорник то мешок с головы сорвёт, то шапку, то разорвёт одним взмахом тучу и, воротясь вниз, распахнёт полы ветхого армяка и змеёй прильнет к телу. И отец живо представляет себе, как этот ветер зимой будет куражиться над его телушкой. Ежится и вздрагивает измученный человек - от холода ли, от мыслей ли, - спешит, спешит… Дойти бы засветло!… Взглянуть на телушку…

Молча и угрюмо шагал мальчик рядом с отцом.

Но как ни понукал Гаврила Ермолаевич свои усталые ноги, засветло он не дошёл. Телушку в тот день не увидел: она уже стояла в хлеву, а беспокоить хозяев Ермолаич не посмел. Стал в раздумье перед закрытыми воротами кулацкого двора: к кому идти ночевать? Бедняков и в этой деревне было достаточно, и у любого из них нашёлся бы для отца угол. Но, влекомый всё той же неотвязной мыслью, он молча зашагал на самую окраину деревни. Там на отлёте стояла хата старика-бобыля, мимо которой, по расчётам отца, его телушка должна была ежедневно проходить на кулацкое пастбище. «Заприметил, чай, телушку-то: узнаю пока чего ни на есть». Всё сбылось так, как Ермолаич предполагал. Даже лучше: бобыль и расспросов не ждал, отлично понимая самочувствие гостя и всецело ему сочувствуя. И пока отец разувался, он успел уже порадовать его наиподробнейшим описанием превосходных качеств его телушки. Затем хозяин принёс для постели два снопа тощей, низкорослой ржаной соломы и поставил их по привычке к печке погреться, хотя печка не топилась с весны.

Поужинали холодной хозяйской картошкой (картошка варилась на крохотном очажке по утрам) и отцовым хлебом - у хозяина его не было: одинокий старик прихварывал и не мог съездить на мельницу смолоть мучицы из нового зерна.

Да оно и лучше: хлеб целей. Всё едино до новины наполовину не хватит.

- Где хватить! - поддержал отец.

Сказано это было обоими без всякого уныния, больше для сведения, чем для жалобы, и бедняки тотчас же переключились на другую, дорогую им обоим тему - на хозяйство с коровой.

- Корова, она, брат, и мучицы тебе добудет и сольцы. Снял сливочек, сбил маслица - на базар его! А оттуда ты привезешь себе что надобно! А ребятишки-то и снятого молочка похлебают, всё одно белое! - говорил бобыль.

Долго и с одинаковым воодушевлением планировали они будущее хозяйство отца; причём бобыль-хозяин, для которого в жизни уже не было никаких перспектив, с такой радостью, теплотой и заботой строил эти перспективы для своего многодетного малознакомого ему гостя, что, слушая их, трудно было решить: кто же из них двоих является обладателем сокровища, именуемого телушкой?

Наконец, обговорив всё до мельчайших подробностей, оба уснули, крайне довольные беседой.

Утром хозяин проводил гостя к кулаку напутственными наставлениями и ободряющими рассуждениями:

- Насчёт хлева, брат, не сумлевайся. Наша мужицкая коровушка не барская неженка. Она, как наш брат-мужик, вынослива. Да и с кормами тоже: соломки не хватит - с хаты возьмёшь, с крыши. Корове-то, матушке, всё полезно, что в рот полезло… Все так делают…

И хотя в изветшалых крышах их изб пыли и гнили было куда больше, чем соломенного стебля, бедняки, убеждённые в выносливости крестьянской коровы, как в своей собственной, считали и эту солому «кормом». На прощание бобыль пожелал отцу «хорошего расставания» с кулаком: зная по себе нравы кулаков, он ожидал от Воропаева какого-нибудь подвоха.

Опасение это, как вы знаете, оправдалось: кулак при расчёте обсчитал-таки пастушонка. Но обида мгновенно забылась, как только отец увидал телушку. Она превзошла все его ожидания своим ростом, здоровьем и упитанностью.

И отец - впервые со смерти жены - выпрямил по-молодому спину. Хоть на миг, а испытал он счастье человека, увидевшего свою мечту осуществлённой.

Сначала отцу всё казалось превосходным. Телушка шла позади него грузной, коровьей поступью, проминая в густой чавкающей грязи глубокие ямки. Каждый рывок поводка или своевольная остановка, стронуть с которой упрямицу было нелегко, говорили о её силе, а потому были невыразимо приятны хозяину. Природа, как видно, тоже была на стороне отца: пухлые мокрые тучи, уж много дней нависавшие над полем, как грязное ватное одеяло, вдруг стали торопливо подбирать свои лохмотья. В сплошной пелене облаков появились прорехи, и в них заголубело небо. Ясный солнечный луч тотчас же стал выглядывать то из той, то из другой дыры, ободряюще подмигивая отцу; а тот, сняв шапку, подставлял ему голову. Отцу не впервой было искать у солнца и у земли успокоения от жизненных обид.

Великое дело - надежда на лучшее будущее! Она - как огонёк в лесу: видишь его перед собой - и нет усталости, ушло уныние, веришь: скоро конец трудного пути, близок отдых.

Так было у отца в начале пути. Потом откуда-то пришла тревога… Отец оглядывается на телушку - всё в порядке. Смотрит на тучи - тоже хорошо, до дому, знать, дойдут сухими. А глаза, помимо воли отца, всё чаще и чаще косят в сторону сына. И тревога растёт, затемняя радость. Отец пытается бороться с тревогой. Что случилось? Да ничего! Сын жив, вот он идёт рядом с отцом домой. Не жалуясь, месит босыми ногами непролазную осеннюю грязь. На хозяйские обиды тоже не жалуется, а их, чай, много было за полгода кабалы, отец по себе знает. Не ноет, не стонет. Но… и не радуется концу кабалы, не расспрашивает о доме…

Молча и угрюмо шагает мальчик рядом с отцом, безразлично глядя в сторону. Нет больше Савки, что пел и козликом скакал по весенней дороге. Идёт вместо него маленький, изведавший горечь жизни старичок и думает какую-то тяжкую думу. Потому и молчит, что думает. Как только понял это отец, так сыновья дума мгновенно завладела и его головой. Понятна она была отцу и без слов. И была она так черна, что вытеснила из отцовской головы все прежние думы. Замолк и отец. Так и шли полпути до дому молча. Только телушка время от времени мычала: тосковала по тёплому кулацкому хлеву.

Который уже час хозяйничает ночь в тёмной избе… Давно покорились ей ребята: спят. Неугомонную бабку - и ту уложила, а с отцом никак сладить не может. Он ворочается, кряхтит, ни усталость, ни сон его не берут. Ни сна, ни покоя не даёт горькая дума, та, что от сына к отцу в дороге перебралась. Таилась она в отцовской голове до ночи, а как всё затихло да последняя лучина догорела, так свой голос и подала: «За что сына обидели? За что мальчишку измучили? Он ли не работал?!» И пошла, и пошла… А на её голос и старые обиды откликнулись, и заклубились от них в голове горькие мысли о нужде, о несправедливости, тёмные, смутные, как чёрный туман.

Всё больше и больше их с каждым бессонным часом, всё труднее разобраться в их толчее бедной отцовской голове, не привыкшей к размышлениям.

Но вот под утро вспыхнула неясная, слабая искорка. Разгоралась тихим, ровным огоньком. Сдвинула с груди непомерно тяжёлый мешок с песком, давивший сё всю ночь. Грудь задышала спокойней. Чёрные мысли, не выдержав света, отступили. Свет всё разгорался, разглаживая морщины на усталом лице. Наконец отец сел и, не выдержав в одиночку своей радости, окликнул бабку:

- Мать, а мать!

Та отозвалась тотчас же… Спала или не спала старая?

- Слышь-ка, мать: Савка-то наш боевой растёт - не мне чета! Не даст, чай, на себе воду возить кулакам! Вчерась, при прощанье, так и отрезал хозяевам: «Плохо, грит, кормили». Те аж поперхнулись, с мест повскакали, ей-ей! Хозяин, Данила-то, кричит на меня: «Бунтовщика растишь! Висельника!». А дед только заикается да бородой трясёт, а слова сказать не может: поперёк глотки, знать, савкин-то попрёк стал, накось, проглоти! - И отец неслышно засмеялся радостным, непривычным смехом, позабыв уже о своём вчерашнем смятении.

Бабка тотчас же подхватила и смех его и радость и, как всегда, умело поддержала огонёк. Огонёк всё разгорался, освещая будущее.

- В дороге-то я, мать, ругать его стал за дерзость эту, а он мне: «Погоди, дай вырасту! Я покажу им, как людей обманывать!» Я ему про поклоны: богатому человеку поклон-де нужен, а он мне: «Не буду кланяться кулаку! И тебе не позволю, как вырасту!» Каков сынок растёт, а, мать? - И отец опять тихо засмеялся тем же непривычным смехом.

Потом заговорила бабка, находя, как всегда, самые нужные слова для поддержания отцовской бодрости. Были вспомянуты качества и остальных детей:

- Ты не смотри, Гаврила, что Петька смирён, - в обиду и он себя не даст! Уж как старался Игнашка его обсчитать! А он стал у двери молчком да и простоял так до вечера, пока хозяин ему за труды не отдал. «И ночь, грит, простоял, а не ушёл бы без денег». Вот какой! А ведь ему всего одиннадцать годков было!

И Поляха, и Марфа, и Пашка, оказалось, были наделены задатками тех качеств, что помогут прожить им без нищеты, а значит, и без поклонов кулакам: трудолюбивы, настойчивы, непоклонливы. Вспомянули и соседских детей - ай, сколько ещё растёт на свете таких же - смелых, сильных, непокорных! Долго длилась беседа… И вставали дети вокруг отца дружным необозримым кругом - свои, соседские, чужие, незнаемые, - и чувствовал себя отец среди них сильным их силой, смелым их смелостью. Улыбка ещё раз погладила его лицо, и усталые глаза сомкнулись… До следующего трудового дня!

А бабкин день уже начался.

Тихо, как мышь, возится она у печки. Проснутся ребята, а на чисто выскобленном столе уже будет дымиться картошка горячим ароматным паром. Позже всех учует сладкий пар савкин нос, а учуяв, примется будить хозяина: «Вставай, лежебока: картошка на столе!» За столом бабка по привычке проведёт рукой по савкиной голове - вихры пригладить, а вихров-то и нет, состригла вчера! - и улыбнётся своей милой, родной улыбкой…

А может, и ложкой по лбу стукнет, если заслужит того: всяко бывает!

Быстро тает осенний ночной ледок на земле, пока та ещё тёплая… Выглянет из-за туч скупое осеннее солнышко, пошарит по земле несмелыми косыми лучами - и нет льда: растаял! Потому и растаял, что в самой земле ещё летнее тепло держится.

Ещё быстрее тает ледок в детском сердце: ведь оно тёплое! Много холода нужно, чтобы его остудить, много лет неудач и разочарований… А у иных оно так и остаётся тёплым на всю жизнь, до самой смерти, несмотря ни на что. Такое сердце и у Савки было.

Проспал Савка ночь на тёплой отцовской печи, для него топленной! Погрелся бабкиной щедрой заботой и лаской скупой - и оттаяло детское сердчишко. Вот уж мчится он вперегонки с братьями к ушату - умываться… Трёт загорелую, облупившуюся рожицу и одним глазом на стол косит: много чего-то там наставлено, да и не картошкой пахнет!… Пронырливая Апроська встаёт раньше всех и всегда всё знает. Сейчас она умывается вторично - «за компанию», - а сама шепчет ребятам, тараща глаза и захлебываясь от восторга:

- Пироги ш горохом, ш капуштой!… И курёнок!

Праздничный вихрь подхватывает Савку. Тёмная изба кажется светлой.

- Бабушка, а праздник-то нынче какой?

- Большой, внучек! Большой! - серьёзно отвечает бабка. - Работник в семье прибавился…

Савка на секунду цепенеет и лишается дара слова: неужто о нём речь? Неужто он работник? Сладко замирает сердце, какие-то новые, большие думы мелькают в голове… Но долго раздумывать не приходится: ребята, толкаясь и ужимая друг друга на «плохие», далёкие от чашки места, уже рассаживаются за столом. Припоздавшему Савке достаётся место в конце стола. Но бабка легонько подталкивает его к отцу, сидящему по праву хозяина в «переднем углу», под иконами, и указывает глазами на свободное место рядом с ним. В переднем углу всегда свободно: там, кроме отца и гостей, никому сидеть не положено. Савка это отлично знает и нерешительно топчется, несмотря на приглашение бабки. Отец тихо смеётся, видя смущение сына, и говорит, хитро подмигивая глазом:

- Садись, сынок, садись! Нынче твой праздник, и ты же у нас гостем будешь: полгода дома-то не был.

Все ребятишки облегчённо вздыхают: конфликт улажен без нарушения традиций. Савка - нынче гость.

В это время являются Марфушка с Поляхой, уже «ходящие в няньках», и начинается завтрак. Нет, не завтрак, а пир горой. По уверению Петьки, «как у царей». Петька - грамотей, ходит в школу третий год, прочёл уйму сказок и в вопросе о царских повадках является авторитетом.

Долго семья наслаждается «царскими» пирогами, лапшой и курёнком… Не часто это случается в её жизни. Все сыты и довольны. Но вот бабка подаёт ещё пирог: круглый, с завитушками. Бабка режет его крест-накрест и раздаёт всем по маленькому треугольнику. Все пробуют и поражаются необыкновенной сладости начинки… Из чего она?

- Из яблок, - выражает предположение Марфуша.

- Откуда им быть! - резонно возражает Петька.

- Из моркови! Из мёду!

Не то! Не то! Наконец младший братишка, Пашка, не выдерживает тайны и возвещает:

- Из свёклы!

Хитрющая и вездесущая Апроська сплоховала на этот раз: дрыхла, когда бабушка ночью пироги стряпала, а Пашка - нет! И всё видел. Вот!

Завтрак кончен. Первым, как всегда, встаёт отец.

- Ну, мать, накормила ты нас нынче по-царски!

Видно, последний пирог заставил и его присоединиться к петькиному мнению.

- После такой еды и не разогнёшься, не то чтобы работать. Царям-то хорошо: поел да и в постельку! А вот как молотить пойдёшь с таким брюхом?!

- Протрясёшь, - смеётся бабка. - Небось, на ходу-то сразу всё на место уложится!

И точно: за столом Савке казалось, что он наелся по самое горло, даже дышать было трудно. А слез с лавки, стал стоймя - полегчало! Побежал для пробы - совсем хорошо! И тогда, крикнув остальным ребятам: «Айда к телушке!», - Савка бросился вон из избы, накрещивая себя на бегу мелкими крестиками - таких больше получалось - и стараясь, чтобы бабушка их видела. Но сегодня та против обыкновения рассеянна и не замечает савкиных хитростей.

Кресты эти - просительные до еды и благодарственные после - были одной из неприятностей савкиной жизни. Савка никак не мог уяснить себе их необходимость и постоянно о них позабывал, так как не видел никакой связи между богом и едой: рожь сеял отец, а не бог и не на небе, а в поле. Картошку сажали бабка и старшие ребята на огороде. Убирали опять сами. При чём тут бог? Когда среди зимы кончается свой хлеб, то отец и другие бедняки тащатся с санками не к богу за хлебом, а к кулакам. Те дадут мешок, а в новину отдавай два или работай «за одолжение» чуть ли не всё лето.

Савка колет лучину и искоса наблюдает за братом.

А после одного случая в савкиной жизни бог и вовсе вышел у него из доверия.

Так было дело…

Ушёл отец зимой хлеб добывать. Как всегда, в доме - хлеба ни куска. Одна картошка. А бабка взяла да и заболела… Лежит пластом, ребят не узнаёт, по ночам лопочет невесть что!… Печка не топлена, есть нечего, ребята плачут с тоски и с голоду. И решил тогда Савка свести свои счёты с богом: много савкиных крестов накопилось, так пускай же за них бог хоть бабку поднимет с постели!… И принялся Савка молить об этом бога. Сколько он новых крестов накрестил, да не чета нынешним, а настоящих: с толком, с чувством, вдавливая пальцы в лоб!… Сколько хороших слов богу наговорил, все коленки поклонами отстукал, а бабка не встала… И хлеба ни корочки с неба не свалилось. Так бы и померли они либо замерзли, кабы не соседка Анисья. Узнала про их беду - хлеба добыла и печку топила каждый день, пока отец не пришёл. А бабка только к весне встала… Совсем пропали было.

Обиделся тогда Савка на бога. И теперь он крестится только для бабки, чтоб по затылку не щёлкала…

Но сегодня бабушка ничего не замечает, не провожает внуков обычными упрёками в недостатке благодарности к богу. Не суетится, не стучит рогачами.

Молча стоит она в опустевшей избе возле

неубранного стола и думает… Вспоминает ли она свою первую работу у хозяев? Или думает о будущей, только что начавшейся работе своего внука? Кто знает! «Молод, не надорвать бы», - предостерегающе говорит ей измождённый вид внука. «А как же иначе?» - говорит нужда. А бог молчит. Его хата с краю во всех бабкиных переживаниях. Нет от него беднякам поддержки, да и впредь не предвидится, как видно.

Тяжело вздыхает старая бабушкина грудь, и привычный крест ложится на неё вяло, мимоходом - тем же взмахом руки, что стирает скупые слёзы с глаз.

Следующий день был уже будничным. После завтрака отец и Петька стали собираться на работу: крыть крышу соседу. Савка живо оделся и стал у дверей с явным намерением идти с ними.

Вздохнула бабка, потупился отец. «Отдохнуть бы ему после такого лета», - подумал каждый, но вслух не сказали ни слова.

Едоков-то десять, а земельный надел - на четыре «души»¹. [¹ Царское правительство давало наделы только на «души мужского пола», и притом наделы были такие маленькие, что их еле хватало для прокормления одной «души».] Значит, шестеро женских «душ» в семье самим законом обрекались на голодание, если семья не подработает добавочного хлеба у людей. А сейчас ещё телушка… О ней сердце болит больше всего.

Бабушка редко намечала себе цели, выходящие за пределы её ежедневных домашних дел. Но раз наметив, шла к избранной цели неуклонно, как бы труден ни был путь. Ещё в тот день, когда привели телушку, она надумала что-то и в последующий месяц упорно к чему-то готовилась, не говоря о том никому ни слова. Начала она с пересмотра старья, на каком спали за неимением постельных принадлежностей. Вырезала из каждого «обноска» более или менее крепкие места. Что-то кроила, шила. Закончив, долго беседовала о чём-то с отцом, когда ребята спали.

Утром Савка «ковырял» себе лапти. Апроська чистила с бабкой картошку. Отец, как всегда, задал телушке корму, принёс бабке воды, потом вдруг стал переодеваться в «праздничное»: старую, но чистую поддёвку, чистые обмотки и новые чуни… Ребята смотрели во все глаза: что дальше будет? Когда же отец попросил гребёнку и стал расчёсывать свои от бани до бани не чёсанные волосы, ребята застыли в изумлении и убедились окончательно, что что-то должно произойти.

И произошло! Отец сказал:

- Так я, мать, пошёл!

- Иди! Договаривайся! - ответила бабка. Екнуло савкино сердчишко при этих словах. Заныли все летние болячки, зачесались пятки. Почему так рано? Зима ведь! Но он и виду не подал, что испугался. Не спросил: «С кем договариваться?» Только шмыгнул носом, по обыкновению. А когда отец вышел за дверь, втихомолку выскочил за ним следом: куда отец пойдёт?

А отец ушёл напрямик, через выгон… прямо к школе… К школе! Затрепетало савкино сердце, запрыгало! Заплясали босые ноги по осенней поздней грязи, пулей влетел он в избу. Бабка, улыбаясь, подманила молчком к себе (по лицу увидела, что догадался) и надела «обновку». Штаны были широки, пиджак длинен и из разных кусков, но всё тёплое и сшито крепко.

«Вот только онучей нет», - подумал Савка, и затихшая было ненависть к кулаку вспыхнула с новой силой… Но радость пересилила.

А бабушка уже подавала ему холщовую сумку, заботливо сшитую для его будущих учебников, отцовскую шапку и новые портянки.

- Бабушка! А у меня и лапти новые! - ликовал Савка. - Я их уже доплёл… Только верёвочки привязать!

Бабка ещё вчера выкупала внука - а ему и невдомёк было, к чему! - и сейчас, одевши его в «обновы», любовалась будущим школьником.

Савка вертелся, как юла, метался по избе за различными принадлежностями своего костюма, опасаясь опоздать к приходу отца. Но вот сборы кончены… Савка чувствует себя таким нарядным, что ему даже совестно перед Пашкой: у того штаны худые-худые… Ему становится жаль Пашку, но он тотчас же находит выход.

- А я, как из школы-то приду, так и буду ему штаны давать, пущай носит на здоровье!

Савка сидит, приросший к месту, указанному учителем, боясь пошевелиться, боясь даже дышать,

Тут он представляет себе маленького Пашку в длинных, волочащихся по полу штанах и заливается смехом…

В это время входит отец. По лицу его видно, что всё в порядке.

- Э-э! Да ты, Савка, готов уже?! Ну, пойдём, коли так: велел приводить, - весело сказал отец.

Радость, возбуждение, опрятная одежда помолодили его, и из хаты сейчас вышли два «добрых молодца», как сказал бы знаток сказок Петька.

На бугре показывается школа.

Савка начинает дрожать мелкой дрожью и прижимается к отцу, не отводя от школы расширенных глаз… Подходят к школе как раз во-время: там начинается перемена.

Переступают порог…

Савка настолько потрясён, что не отвечает на приветствие учителя, не замечает сдержанных смешков ребят, смеющихся над его растерянностью. Прячется за отцовскую спину.

- Ну, Сапронов-второй, - шутливо говорит учитель («первый-то - Петька», - соображает Савка), - садись вот тут: здесь твой класс, - и показывает на угол, где больше всего ребят. - А вот здесь ты будешь сидеть в будущем году, коли не заленишься: здесь второй класс. А вот здесь ты сядешь на третий год, если твоему отцу не заблагорассудится взять тебя из второго класса.

Учитель весел: он сегодня относительно здоров и, кроме того, всегда очень рад приходу нового ученика.

Перемена кончена.

Отец кланяется последними низкими поклонами и уходит.

Савка остаётся один…

Громадная комната поражает его своими размерами. Он никогда таких не видал. И если бы не тяжкий «дух», состоящий из кислого запаха непросыхающих овчин, заношенных портянок, ребячьих «невежеств» и дыхания полутораста человек, комната показалась бы Савке сказочным дворцом.

Бабка стоит, прижав руки к груди.

В комнате тремя отдельными массивами располагались парты, ученики сидели тесно, бок о бок. Парты многоместные, на каждой от пяти до десяти р.ебят. Неудобно выходить к доске, ну да обычно этого и не требуется: у каждого своя маленькая грифельная доска. Тетради только у старших, остальным не полагается.

Одна группа парт отделена от другой широким проходом: это граница между отдельными владениями. Каждой группой парт владеет отдельный класс.

Группа первоклассников, в которой сидит Савка, самая многочисленная - человек восемьдесят или больше. Второклассников значительно меньше. «Читать выучился - и хватит», - рассуждают родители и по окончании первого класса берут ребёнка из школы для помощи по хозяйству.

Но половина всё же остаётся продолжать образование ещё год. Дальше уж редко кто может позволить себе такую роскошь. Учащийся ребёнок - дома не помощник, а хлеба ему дай! Не вытягивает хозяйство десятилетнего иждивенца, и образование кончается. «Слава тебе, господи, два года мальчишку проучили, грамотей он у нас. Любую вывеску прочтёт». А о девчонках и не горевали, что не учатся… К чему им это? Умела бы в поле работать, прясть, ткать, а вывесок читать ей не придётся: во всей деревне одна лавчонка, да и та без вывески. И в последний класс попадало лишь пятнадцать - двадцать ребят.

Будет ли в числе их Савка?

Но Савка ни о чём этом сейчас не думает. Он сидит, приросши к месту, указанному ему учителем, боясь пошевелиться, боясь даже дышать. А кругом идёт новая, необычная жизнь: ребята, даже те, с которыми Савка

неоднократно дрался на улицах и ежедневно играл, сейчас занимаются какими-то удивительно важными делами. На него и не смотрят. Зато Савка украдкой, стараясь никого не толкнуть, жадно заглядывает им под руки: что это они скребут грифельком по доске? Палочки… крючочки… Для чего? Савка не понимает, но проникается к ним невольным почтением…

Но вот учитель, закончив спрашивать второй класс и давши им задание - списать с книги «от сих до сих», - переходит к первоклассникам. Им он уделяет времени больше всех, наблюдая одновременно и за двумя другими классами, чтобы те не сидели без дела. Увидит, что кончили, сейчас же даёт новое задание. Вот и сейчас: третий класс решает задачи, и учитель успевает заметить, кому из них задача трудна, и, переметнувшись на минуту из первого класса в третий, даёт нужное разъяснение. И сейчас же опять к первоклассникам!

Так дирижёр многоинструментального оркестра управляет им с высоты своего пульта. Но вряд ли и тому труднее!

Сейчас первоклассники читают.

«Бы-а-ба! Вы-а-ва! Ды-а-да!» Савка ничего не понимает, но не огорчается этим: так и должно быть. Ведь книга - это самая необыкновенная вещь, какую Савка знает, и постигнуть её можно тоже только каким-нибудь необыкновенным способом. «Бы-а-ба» и «вы-а-ва» кажутся Савке чем-то вроде заклинаний, заучив которые человек начинает читать.

Отпуская первоклассников, учитель сказал Савке:

- А ты, Сапронов, задержись-ка малость: я с тобой займусь. - И «вправлял ему мозги», по выражению Петьки, до тех пор, пока не был отпущен третий класс, что происходит через два часа после того, как отпустили первый.

На дорогу учитель стукнул Савку слегка по затылку и сказал:

- Ты, цыплок, тоже, с мозгами, как и твой брат. Через месяц читать будешь!

Савка летел домой, не видя дороги…

- Бабушка… через месяц… я буду… читать! - закричал он, задыхаясь от бега, ещё с порога. Бабушка прижала его к себе на минутку, а отец сказал, счастливо смеясь:

- А я уж думал, что тебя для первого-то разу без обеда оставили, аль и вовсе - на ночёвку. Дай, думаю, ему кусок хлеба отнесу.

Все, смеясь, усаживаются за стол обедать: только и ждали Савку с Петькой.

Савка скоро перестал дичиться.

Учитель так, дружелюбно и просто говорил с ребятами, так охотно отвечал на их -вопросы, что Савка прильнул к нему всей душой. Жадно ловил он каждое его слово, _г переводя глаза в тот «класс», в каком занимался учитель. Но учитель тотчас же это замечал.

- Эй ты, льняная голова! (У Савки были белые, выгоревшие от солнца волосы.) Рано тебе на второй класс глаза пялить! Знай сверчок свой шесток! Пиши свои палочки!

И Савка виновато хватал грифелёк и с удвоенным старанием царапал палочки, высунув от усердия кончик языка.

Савка быстро разгадал тайну «бы-а-ба» и «вы-а-ва». И когда это произошло, он весь затрепетал от счастья, как исследователь, раскрывший одну из великих тайн природы. Да так оно и есть: разве грамота не величайшая тайна человеческого ума!

Свою первую страницу, самостоятельно прочитанную в классе, он перечитал потом дома всем по очереди: отцу, бабушке, братьям, Апроське и даже телушке.

С тех пор Савка читал всё, что попадалось под руку. Но найти печатное слово в савки-ной деревне было нелегко. Школьная библиотека вся умещалась на одной полке учительского шкафчика.

В чахоточной груди учителя горел неугасимый огонь любви к детям, любви к народу. Он отдавал своим ученикам не только свой труд и время, но и часть своего скудного заработка, лишая себя самого необходимого, чтобы купить ребятам книги, будящие мысль, воспитывающие настоящего человека. И для самого учителя книга была и другом, и советчиком, и радостью.

Как учил первый савкин учитель своих учеников! Какие слова он находил, чтобы донести до детских сердец мысли о праве народа на свободу, на справедливость, на лучшую жизнь! Великая сила помогала ему забывать свою болезнь и щедро делить между детьми неугасимый огонь своего сердца, свою любовь к Родине, к её народу!

Как-то Савка рассказал ему случай с онучами. Учитель незаметно повернул ребячью мысль от обиды на кулака к сознанию необходимости борьбы с ним. И закончил речь наказом: «Учись, Савка! Без учёбы ни кулака, ни нужды не одолеешь!»

Зимой - учёба, с ранней весны до поздней осени - батрачество, так, чередуясь, пролетели три года… Как птицы мимо окна.

С окончанием Савкой школы в семье стало три работника - три батрака. Жить полегчало, но ненадолго: старшие дочери «заневестились», две сразу. Без приданого - хоть по пятнадцать рублей за каждой! - никто не возьмёт: богатому бедняцкие дочери не нужны, а у бедного жениха у самого ничего нет. С чем же жизнь женатую начинать? Пришлось семье расстаться с коровой… На «коровьи деньги» справили две свадьбы и два приданых.

Вскоре едоков в семье ещё меньше стало: две девочки помладше умерли «от горлышка» - болезнь такая ходила по деревне.

Отца с сыновьями звали на работу охотно - старательные люди! - и семья жила теперь, не голодая. Раньше жили куда хуже. Но Савка затосковал… Душа его рвалась на простор, к свету, к тем людям, о которых так хорошо рассказывалось в книжках учителя.

И Савка решил ехать на шахты… Для домашней работы отцовых и петькиных рук достаточно, а за приработком лучше уж под землю лезть, чем батрачить у кулаков. Подумали все вчетвером - отец, бабка, Петька, Савка - и одобрили это решение.

Отец, Петька и двое друзей-сверстников пошли провожать Савку до станции.

По совету свата, который сам в молодости был шахтёром, решили отправлять Савку тотчас же по окончании уборки, чтобы до холодов успел жизнь свою устроить, а то и замёрзнуть недолго.

Тот же сват обещал выправить Савке удостоверение в волости.

- Два годочка не хватает, ну, да не беда: за бутылку водки припишут…

И действительно, года Савке приписали.

Быстро проходят последние дни уборки, и настаёт назначенный день отъезда.

С раннего утра в хату начинают приходить провожающие, родные и соседи. Женщины держатся возле бабки, мужчины обступают Савку. Каждый старается дать ему в дорогу какое-нибудь наставление, совет, предостережение. Савка смущён общим вниманием и тоскливо оглядывает углы родной избы. Среди взрослых, бородатых людей его небольшая, хоть и коренастая, фигурка выглядит совсем детской.

Савка отправляется в путь не один. С ним едет ещё парень с другого конца деревни, сын зажиточного крестьянина. Савкин конец деревни к станции ближе, но заходить за Савкой Андрей не будет. Во-первых, потому что богатому непристойно заходить за бедняком, а во-вторых, у Савки свои провожатые, а у Андрея свои. Те поедут на лошадях, а Савка со своими пойдёт пешком. Встреча назначена на станции. Андрею на лошади можно поехать к вечеру, вдоволь нагулявшись с гостями, а Савке надобно с утра: дорога трудная, грязь по колено, а до станции пятнадцать вёрст.

Савка уже одет по-дорожному.

- Ну, пора собираться, - говорит сват Аким; он человек бывалый и командует проводами.

Мужчины садятся на лавки у окон, женщины - на приступочки возле печки. Мужчины молчат, хмуро глядя в пол: думают, верно, о нужде, которая гонит их детей из дому за куском хлеба. О ней же, владычице, думают и бабы, утирая глаза. Посидели минуты две, встали.

Бабушка подала внуку холщовый мешочек с сухарями и десятком печёных яиц и припала к его голове.

На этот раз она плакала вволю, не сдерживая слёз… Знала, что прощается с внуком навсегда: об этом говорили ей её годы. Понимал это и Савка. И тоже плакал, не отирая и не скрывая слёз.

Бабушка ощупывает в последний раз зашитую в подкладку Внукова пиджака трёшку - всё его достояние «на крайний случай» - и медяки в его кармане на расходы. Билет не предусмотрен: бедняк должен ехать «зайцем». Крестит последними безнадёжными крестами… Знает наперёд, что не спасут они внука ни от толчков кондуктора, когда тот будет вытаскивать Савку, «зайца», из-под лавки вагона, ни от голодной боли в животе, ни от холода. Не было ещё помощи божьей ни в каких случаях бабкиной жизни… Но она всё-таки молит о ней бога, жарко глядя на образа и покрывая грудь внука крестами.

Наконец все выходят из избы. Отец, Петька, двое друзей-сверстников провожают Савку до станции. Остальные остаются у околицы, глядя им вслед…

Долго видны на бледном осеннем небе тёмные фигуры людей: в чистом поле, как в море, далеко видно. Потом соседи один за другим расходятся.

А бабка всё стоит, прижавши старые руки к груди. Смотрит до тех пор, пока люди не превращаются в чёрные точки.

Но вот и их не видно…

Тяжело вздыхая и шатаясь не то от горя, не то от старости, идёт она домой…

Она не обольщает себя надеждой на лёгкий успех внука в новой жизни. Подростки нередко уезжали из деревни на шахты, но редко кто достигал там благополучия. Большая часть теряла здоровье от каторжного труда. Многие гибли от аварий. А кое-кто попадал «на лёгкую дорожку» и делался завсегдатаем кабаков. И лишь немногим удавалось устроиться так, чтобы и семье высылать понемногу денег на хозяйство и самим жить, не голодая. В деревне долго обычно шли разговоры, когда кто-нибудь приезжал с шахты «в костюме и при часах». Это казалось верхом благополучия, добытого каторжным шахтёрским трудом.

Достигнет ли благополучия Савка, бабка не знала и не надеялась узнать. Оттого и разрывалось сейчас её старое сердце и судорожно прижимались к груди руки, столько поработавшие, чтобы вырастить внуков.

Но тревожилась она напрасно: у внука был её характер, он твёрдо шёл к намеченной цели.

Только цель его новой, самостоятельной жизни оказалась не та, о которой мечтала для него бабушка. Это было не личное благополучие. Хорошие люди с огнём в душе, такие же, как его первый учитель, встречались Савке на каждом повороте жизненного пути, и они помогли ему увидеть другую цель - счастье всего народа…