Вначале прошёл слух... Пробравшись сквозь лесные чащобы, смутно и невнятно растёкся он по камским посёлкам — кизилбашских[2] послов пограбили Ермачка именем...».

Кажется, и Стефан Голыш[3] слышал тогда об этом, да позабыл — мало ли слухов ходит по Руси? Позабыл, а снова вспомнил, когда уже наяву, совсем рядом, прозвучало Ермаково имя.

И сейчас, четыре года спустя, помнил Голыш этот день, словно не четыре года прошло, а четыре дня...

По указу настоятеля ездил тогда Стефан в Пыскорский монастырь[4], чтобы отобрать способных учеников для сольвычегодского храма... Поехал без охоты: трудно сыскать людей, способных не только к звонкоголосому пению, но и к постижению музыкальной премудрости — сами такие люди находятся. Но так думал Стефан, отправляясь в путь, а достигнув Камы, только дивился прозорливости настоятеля — из этой поездки и привёз Голыш лучшего, может быть, своего ученика Ивана Лукошко.

Стефан вздохнул и покосился на октоих[5], что лежал на столе перед ним. Самовольно вписал сюда Лукошко чудные напевы служб, словно бы и слышанные уже им, Стефаном, во снах, а тут наяву явившиеся...

Тогда же, июня в двадцать восьмой день, на память святых чудотворцев Кира и Иоанна, не знал ещё наверняка Стефан, что выйдет из монашка, сидевшего рядом с ним на камском берегу. В тот день с утра звучал в ушах Стефана напев, но сразу же ускользал, едва пытался Голыш запомнить его. А монашек вёл себя беспокойно, предчувствуя дальний путь. Поминутно вскакивал и вглядывался в даль реки, умильно помаргивая короткими ресничками — мешал Стефану вслушиваться в то возникающий, то исчезающий бесследно, робкий и стыдливый напев...

И, продолжая вслушиваться в себя, думал Стефан, что, пожалуй, и зря он польстился на звонкий голос отрока: суетлив он, а служение музыке требует покоя, и ещё: краешком сознания, не отвлекаясь от вслушивания, думал Голыш и о тем, отчего не отправляют ладью, на которой наладились уехать в Сольвычегодск и они с монашком. Загруженная ещё с вечера, стояла ладья у причала, но управляющий, что поминутно выбегал из дома посмотреть на реку, кажется, и позабыл о судне. А погода-то портилась. На небо натянуло тучи. Подул ветер, глухо и страшно зашумел в лесу, обступившем городок. Дождевыми сумерками затянуло хмурую даль Камы...

Стефан завернулся в накидку и задремал, продолжая вслушиваться в звучащую в нём музыку, а очнулся, когда мимо, обгоняя друг друга, бежали люди. Сгрудились на берегу, вглядываясь в хмурое пространство реки. Стефан тоже подошёл к ним и начал смотреть туда, куда смотрели все, пытаясь узнать причину беспокойства, ничего не увидел, сморгнул, и тут — тёмные — возникли из серой пелены дождя струги и рядом прозвучало: «Ермак».

Оглянулся Стефан на говорившего, только не всё ли равно? — уже со всех сторон неслось шёпотом: «Ермак...»

Когда струги причалили к берегу, на крыльце дома показался сам Семён Аникеевич Строганов. Подивился на него Стефан: чего ещё затеял седобородый? — а мимо уже шли, громыхая оружием, казаки, и страшны были их затвердевшие в битвах лица.

Ермак? Стефан глубоко вздохнул. Значит, правильный ходил слух по Каме — есть такой... Который же он? Этот, со шрамом? Или, может быть, тот — одноглазый? Или нет... Наверное, этот — в высоком шлеме...

Шли мимо одетые, словно к бою, воины, и тусклые блики скользили по их броням и оружию... Погромыхивало оружие, а на высоком крыльце стоял Семей Аникеевич, и тускло и грозно, точно отблеск на шлеме, сверкали его глаза...

И едва скрылся Семён Аникеевич с атаманами в доме, распахнулись дверки кладовых и покатились бочки с пивом — начинался казачий пир.

Только не довелось Голышу посмотреть на гуляющих казаков. Позвали на ладью, и, подталкивая оглядывающегося ученика, заспешил Стефан на борт — казаков, конечно, любопытно посмотреть, только есть и свои дела, к которым ты поставлен, и их и надо справлять.

Три весны прошумело с того лета. Четвёртая согнала тяжёлый снег вокруг монастыря, и многое было сделано за эти годы. Пел созданный Стефаном хор, так пел, как он, Стефан, хотел... Другие же ученики разбрелись по всему северу. По азбукам, по фитникам, по кокизникам[6] выучил их Стефан записывать музыку, и теперь уже и сами ученики слагают сладкозвучные напевы. А в какого мастера вырос за эти годы вертлявый Иван Лукошко?

Стефан вздохнул и медленно раскрыл книгу. Чудно было вчера во время заутрени. Словно из памяти, словно изнутри зазвучала сладкоголосая музыка. Спросил: чьё сочинение? Ответили — Лукошки... Вот, значит, как свиделись с учеником.

Стефан Голыш склонился над страницей, вслушиваясь в неё. Тихо было в келье. Мерцали, потрескивая, огоньки у лампад, да шуршал за стенами, осыпаясь с ветвей, снег.

Смеркалось. Самое тихое это вечернее время любил Стефан, приурочивая к сумеркам неторопливые мысли, что совершались, превращаясь в музыку, в нём. На это время суток и берег Стефан музыку ученика. Но — странно — путалась музыка: не чистое славословие господне звучало в келье, а какой-то другой, разгульный напев...

Нахмурившись, Стефан отодвинул октоих, забарабанил пальцами по столу. Отчего-то опять вспомнился хмурый день на Каме, сырой пронзительный ветер, шумящий в лесу, разорвавшие серую пелену дождя чёрные струги... И он смотрит на воинов, идущих к строгановскому дому, пытается узнать: который Ермак... Отчего же снова припомнилось всё это так, словно вчера было?

Стефан потёр лоб.

Сегодня в трапезной шептались монахи о разбойнике, который Сибирью поклонился царю. Такую вот чудную весть привёз из Москвы монашек.

Откинувшись на спинку скамьи, Стефан полузакрыл глаза.

Так было или иначе — кто знает? Ничего не известно сейчас о композиторах шестнадцатого века Стефане Голыше и его ученике Иване Лукошке. Только музыка, написанная ими, осталась нам, а о жизнях — нет! — ничего не ведомо.

Отрывисты и противоречивы и дошедшие до нас сведения о Ермаке.

Летопись говорит о нём кратко:

«О себе же Ермак известие написал, откуда рождение его. Дед его (Афанасий Григорьевич сын Аленин) был суздалец, посадский человек, жил в лишении. От хлебной скудости сошёл во Владимер... и тут воспитал двух сыновей Родиона и Тимофея, и кормился извозом, и был в найму в подводах у разбойников, на Муромском лесу пойман и сидел в тюрьме, а оттуда беже с женой и с детьми в Юрьевец Повольский, умре, а дети его Родион и Тимофей от скудности сошли на реку Чусовую в вотчины Строгановы, ему породи детей: у Родиона два сына — Дмитрей да Лука, у Тимофея дети Гаврило, да Фрол, да Василей. И оный Василей был силён и велеречив и остр, ходил у Строгановых на стругах в работе, по рекам Каме и Волге, и от той работы принял смелость, и, прибрав себе дружину малую, пошёл от работы на разбой и от их звался атаманом, прозван Ермаком, сказуется дорожный артельный таган, а по-вологодски — жёрнов мельницы рушной».

Вот и вся родословная Котла Тимофеевича, а по-вологодски — Жернова.

Однако и эти небогатые сведения сомнительны. Кунгурская, например, летопись называет Ермака «рабом божьим Германом», а всего историками зафиксировано семь имён Ермака: Ермак, Ермолай, Герман, Ермил, Василий, Тимофей и Еремей.

Довершая путаницу, в тусклой мерцающей полутьме прошлого возникает двойник — донской атаман Ермак Тимофеевич, который летом 1581 года осадил город Могилёв, а вскоре после гибели покорителя Сибири упомянут в списке донских атаманов.

Имя, место и год рождения — ни на один из этих анкетных вопросов мы не можем ответить, когда заходит речь о Ермаке.

«Слишком мало источников», — вздыхает исследователь, и это действительно так. Мы небрежны к своей истории. Разве не об этом виноватые слова дьяка из семнадцатого столетия: «...в приказе большого дворца Елатомский таможенный сбор неведом, а Старо-Резанских зборных книг... не сыскано. Подьячие же, которые те дела в тех годах ведали, померли, и справиться о том не с кем».

Сколько же столетий подряд в войнах, пожарах и смутах, а чаще всего из-за нерадения теряем мы подробности своей истории!

Так легко воскликнуть, но в случае с Ермаком восклицание это не совсем уместно. Ермак был одной из самых крупных фигур своего времени, и значение дела, совершенного им, прекрасно понимали и при жизни. Не успело ещё посольство Ивана Кольца вернуться в Кашлык[8], как уже зазвучали песни о Ермаке, а былина назвала его младшим братом Ильи Муромца.

По свидетельству Александрова, входившего в состав казацкого посольства, в Москве очень настойчиво выспрашивали о личности Ермака. Да и историками-современниками Ермак не был забыт. Ещё жили сподвижники Ермака, когда царь «за обедом вспомянул Ермака...» и дал указание тобольскому архиепископу Киприану Старорусенникову собирать материалы о сибирском походе.

На второй год по приезде в Тобольск Киприан призвал к себе уцелевших казаков и, подробно расспросив их о сражениях, о том, кто, где и когда был убит, составил первую сибирскую летопись.

А в конце шестнадцатого — начале семнадцатого века труды о сибирском взятии появляются один за другим[9]. Это и Есиповская летопись, и Ремезовская, и Строгановская и т. д.

Так отчего же так мало известно нам о Ермаке?

Человек, который, возникнув из слухов, с небольшой дружиной ушёл в Сибирь и сразу начал жить в песнях, просто не вмещался в изыскания древних летописцев. Любая конкретность вступила бы в противоречие с образом Ермака, созданным народом. И летописцы — сами люди из народа — чувствовали и понимали это...

Карамзин сказал, что «Ермак был рода безвестного, но душою великой». Кажется, это наиболее точное определение человека, завоевавшего Сибирь.

Обрывочные сведения источников указывают на то, что больше десяти лет Ермак провёл на Волге, совершал набеги на ногайцев[10] и грабил купеческие суда.

Вероятно, он был атаманом лишь одной из многочисленных казачьих шаек, действовавших в тогдашнем Поволжье.

Московское правительство если и не одобряло, то, во всяком случае, смотрело сквозь пальцы на грешки казаков, относясь к ним как к своеобразному природному явлению, полезному для безопасности южной границы.

И хотя то и дело происходили досадные недоразумения — так, например, царский гонец доносил, что на пути из Казани в Астрахань пришли на них в стругах князь Василий Мещёрский да казак Личюга хромой Путивлец и взяли «у нас судно, а меня позорили» — Иван Грозный не предпринимал никаких решительных действий против казаков, ограничиваясь засылкой к ним воевод, которые должны были объяснять казакам, что делать можно, а что нельзя. Можно было нападать на ногайцев, а грабить купеческие и тем паче царские суда не следовало. Когда же поступали жалобы от послов, царь разъяснял им, что к казакам он не имеет никакого отношения и потому не несёт ответственности за их действия.

Так продолжалось до тех пор, пока не начались неудачи в Ливонской войне. По меткому определению советского историка Р. Скрынникова: «в большой дипломатической игре казаки оказались разменной монетой. Ими откупалось московское правительство от своих южных соседей».

Волжская деятельность Ермака продолжалась более десяти лет, и за эти годы он не раз участвовал в весьма сомнительных предприятиях (участвовал Ермак и в знаменитом набеге на столицу ногайцев город Сарайчик), но в документах тех лет, склоняющих имена Ивана Кольца и других волжских атаманов, имени Ермака мы не находим. Нет его и в списке разбойников, осуждённых на смертную казнь. По-видимому, его имя вообще было неизвестно Москве.

Это тот случай, когда отсутствие информации о человеке весьма много говорит о нём.

Очевидно, Ермак на голову превосходил своих товарищей по ремеслу дипломатическими способностями и гораздо лучше их разбирался в политической ситуации тех лет. Потому-то, занимаясь тем яге, что и они, делом, прямых столкновений с интересами царя избегал и в самых рискованных делах умел оставаться в тени. Слушок о нём, может быть, и доходил до Москвы, но всегда рядом с Ермаком были более дерзкие ослушники, и молнии царского гнева падали на их головы.

Гораздо более трезво оценивая ситуацию, сложившуюся на Волге к концу семидесятых годов, когда казаки оказались стиснутыми между враждебными ногайцами и карательными частями, Ермак первый и — вполне возможно — тогда единственный из волжских атаманов принимает решение уйти на Каму.

Существует версия, что Строгановы в эти годы сами пригласили к себе на службу казаков Ермака. Так или иначе, но интересы Ермака и Строгановых в этот момент совпадали: казакам нужно было пережить трудное время; Строгановы нуждались в хорошо подготовленном и вооружённом отряде — назревала новая война с немирными зауральскими князьками.

Иван Кольцо со своим отрядом остался на Волге, и то, как сложилась его судьба, доказывает своевременность действий Ермака.

В критический момент Ливонской войны, когда шведы, взломав русскую оборону на северо-западе, взяли Нарву, Копорье, Ям, когда поляки осадили Псков, Иван Грозный пожертвовал волжскими казаками ради предотвращения конфликта на южной границе.

Возвращающегося из Сарайчика посланника Пелепелицина сопровождало триста верховых ногайцев. На переправе в районе реки Самары на них напали казаки Ивана Кольца и С. Волдыря и разгромили отряд. Взятого «языка» отправили в Москву — там обычно щедро награждали за такие дела. На этот же раз всё получилось иначе. Пленный ногаец назвался «улусным человеком князя Уруса» и был освобождён, а казаки казнены у него на глазах.

Царь приказал поймать Ивана Кольцо. «И мы на тех казаков на Волжских, на Митю Бритоусова и на Иванка Юрьева (Кольцо) опалу свою положили, казнить их велели смертью перед твоим (ногайского князя Уруса) человеком».

Кстати, Пелепелицин, по-видимому, сумел тогда убежать, потому что через несколько дней — целый и невредимый — появился в Москве. Впрочем, дипломатическая карьера его на этом неудачном посольстве и кончилась. Он был назначен вторым воеводой в глухую Чердынь и сразу же уехал туда, затаив злобу на Ивана Кольцо.

В письмах к царю Строгановы именовали себя сиротами. К 1580 году «сиротки» владели семью с половиной миллионами десятин земли, а торговый дом их процветал.

По словам крупнейшего знатока этой фирмы А. А. Введенского: «В русской истории Строгановы являли собою более неповторяющийся тип русских Фуггеров, и русских Пизарро, и Кортеса одновременно».

Это действительно были смелые, энергичные и предприимчивые люди. Не чужды им были искусства и науки — прославлена строгановская иконописная школа, а после смерти Аники Фёдоровича, всю жизнь донашивавшего отцовскую одежду, осталось огромное по тем временам собрание рукописных и печатных книг. Смело вкладывали Строгановы деньги и в политику. Это они финансировали в 1445 году выкуп из татарского плена Василия Тёмного[11].

Деньги, вложенные в политику, оборачивались новы ми привилегиями, приносящими новые деньги.

Правда, щедрость московского правительства простиралась лишь на территории, где власть его была чисто символической, и, прежде чем пользоваться дарованными привилегиями, нужно было утвердить эту власть, но Строгановы не смущались такими накладками — смело продвигали они к Уральскому хребту границу Русского государства.

Прошлое людей, которых они брали на службу, мало интересовало их, и естественно, что на «подмоченную» репутацию Ермака они не обратили внимания.

Ермак был нужен им для дальнейшей колонизации Предуралья. Кроме того, после вступления Строгановых в опричнину, Грозный даровал им новые земли на Тахчеях[12]. По царской грамоте, подписанной 30 мая 1374 года в Александровской слободе, Строгановы получили новые привилегии на землях, расположенных уже за Уральским хребтом в зоне непосредственного влияния Кучума, и поэтому укрепиться на них было трудно.

К этому времени Строгановы накопили большой опыт в освоении новых земель и сейчас продвигались к Тахчеям осторожно и основательно, ставя один за другим новые городки по Чусовой и Сылве.

Постригшись в монахи, в 1570 году умер глава фирмы Аника Фёдорович Строганов. В 1580 году дола дома вели трое Строгановых. Семён Аникеевич и его племянники: девятнадцатилетний Никита Григорьевич и двадцати четырёхлетний Максим Яковлевич.

Максим Яковлевич и дядя энергично осваивали земли на Чусовой и Сылве. Они и приняли в свои городки казаков.

Строгановская летопись, освещая этот период в жизни Ермака, пишет: «Атаманы же и казаки стояху против безбожных агарян буйственно и единомысленно с живущими ту людьми в городках, и бияхуся с безбожными агаряны сурово и немилостливо и твёрдо стояху и на по верных поощряхуся, пожиста же они, атаманы и казаки, в городках два лета и месяцы два».

Казаки не напрасно ели строгановский хлеб. Ещё не успели затянуться раны после набега Магомет-Кули[13] — будущего главнокомандующего кучумовскими войсками, — как перешёл Югорский хребет мансийский мурза Беглебий[14] и «нечаянно подошёл под Чусовский Строгановых городок и оттоль, учини нападение на Сылвенский острожек и прочие села и деревни многия, выжег и разорил и убийства людям и грабежи учинил и получа в добычу несколько мужеска пола людей, назад было побег», но был настигнут и взят в плен.

Историки не задумываются над тем, когда в Ермаке возникла мысль о походе в Сибирь. Считается, что стремление это уже изначально было заложено в нём, а восторженные беллетристы договариваются иногда и до того, что и на Волгу-то пошёл атаман только затем, чтобы набрать отряд для задуманного похода.

Но если трезво смотреть на события четырёхсотлетней давности, то легко заметить, что до весны 1581 года (новый год начинался тогда первого сентября) ничто не свидетельствует о том, что у Ермака появились столь обширные планы.

В строгановских вотчинах он находился на положении наёмника, которого кормят за выполнение вполне конкретных указаний хозяев. Строгановы же не спешили за Урал, укреплялись пока в Предуралье.

Не понимая этого, многие исследователи объясняют сылвенский поход Ермака ошибкой. Ермак, дескать, спутав устья Чусовой и Сылвы[15] — действительно расположенные близко друг от друга — и «обмишенившись», пошёл не по той реке, а когда понял свою ошибку, уже начались заморозки, и пришлось вот зимовать Ермаку на месте нынешнего Кунгура.

Самое забавное, что аналогичное объяснение я услышал в Кунгуре от местного жителя.

— А чего? — сказал он. — Всё просто. Ермак лёг спать, а кормщикам чего надо? — лишь бы река была спокойная. Вот они и выбрали Сылву. Сылва-то ведь не Чусовая — ленивая, словно корова.

Местному жителю, конечно, простительно не знать, что в шестнадцатом веке и на Сылве и на Чусовой уже стояли русские городки и острожки, но как об этом забывают профессиональные историки — просто уму непостижимо!

Разумеется, Ермак не мог заблудиться.

Весной 1580 года, выполняя вполне конкретное указание Строгановых, благополучно поднялся он вверх по Сылве и поставил на месте Кунгурской ледяной пещеры городок, а весной, оставив в городке семейных казаков и поставив в городище часовню во имя Николая Чудотворца, вернулся назад на Каму.

Место над Кунгурской ледяной пещерой до сих пор называется Ермаковым городищем. Память народа сохранила до наших лет около тридцати названий на уральских притоках Камы, так или иначе связанных с Ермаком.

Когда Иван Грозный в припадке ярости убил своего сына, в этой же комнате находился и Борис Годунов. Он пытался остановить расправу, но вмешательство это не помогло. Убив сына, Грозный отлупил и Годунова. Отлупил так, что тот надолго слёг в постель. Знавший толк в травах Семён Аникеевич Строганов решил задержаться в Москве. Он взялся лечить царского любимца.

Полновластным хозяином в чусовских вотчинах стал двадцатипятилетний Максим Яковлевич.

Лето выдалось неспокойное. Едкой гарью тянуло с верховьев реки — там горела подожжённая преподобным Трифоном тайга, — и по воде несло задохнувшихся в огне животных.

Пожар начался так. Выжигая для пашни лес, Трифон ушёл молиться и не уследил, как перекинулся огонь на заготовленные крестьянами дрова. Крестьяне, вместо того чтобы тушить пожар, первым делом кинулись ловить отшельника. Поймали, сбросили со скалы, но, увидев, что он остался жив, кинулись снова догонять его, а пожар за это время ушёл в тайгу.

К счастью для будущего святого, возле берега стояла лодка. Он прыгнул в неё, и лодка, покачнувшись, отошла т берега и быстро поплыла по стремнине.

Отшельника перехватили в Нижнечусовском городке. Максим велел надеть на него железо и бросить в темницу.

«Скоро и сам ты понесёшь то же!» — предрёк Трифон, но Максиму было недосуг вдумываться в пророчество. Уже донесли лазутчики, что просочились из-за камня войска пелымского князя Кихека[16] и — не сегодня-завтра — следовало ждать их у стен городка. Дни и ночи проводил Максим с Ермаком на городских стенах.

Были и другие недобрые знамения. Прибежал из леса вогулич со стрелою в спине, упал у ворот и умер. Когда вышли посмотреть, увидели — оперение у стрелы золотое. Кучумовской была та стрела...

С Кучумом не собирался воевать Максим. Слишком могущественным был сибирский владыка. Он и московскому царю мог писать: «Хочешь миру — и мы помиримся, а хочешь воевать — давай воевать будем». Куда уж тут ему, Максиму? Нет, не воевать он хотел, а пробиться на пожалованные на Тахчеях земли, укрепиться там, а дальше уж... Бог подскажет, что делать дальше.

Но не с кем было посоветоваться...

Горечью лесного пожара пропитался воздух. Максим по ночам вставал с постели, долго сидел у стола, сжав руками голову... Не вовремя, ох, не вовремя отлучился дядя. Максим одевался, снова шёл на стену, до боли в глазах вглядывался в мутноватые рассветные сумерки.

Лишь в августе, убедившись, что войска пелымского князя прошли севернее, на Чердынь, Максим приказал Ермаку готовиться в путь. Нужно было успеть поставить до снега ещё один городок — в самом верховье Чусовой.

Первого сентября — Семёнов день.

Первого сентября 1581 года случилось сразу три события. Случились они в разных концах страны, но все они имеют важное значение для последующего повествования.

Первого сентября 1581 года струги Ермака ушли из Нижнечусовского городка. Начался знаменитый сибирский поход.

Первого сентября 1581 года войска пелымского князя Кихека обрушились на Чердынь.

«Город Чердынь деревянный, а на городе шесть башен, а мосты и обломы на городе и на башнях давно сгнили, и кровля обвалилась, а четвёрты ворота да тайник дак совсем завалилися, да и колёса у пушек ветхи и худы» — такою была в тот день Чердынь, но — странно! — она выдержала удар и, растекаясь по окрестностям, кихековские банды пошли к Кай-городку, где «велию пакость учиниша», а затем вернулись на Каму, сожгли Соликамск и двинулись — уже с другой стороны — к строгановским вотчинам.

Отпуская казаков Ермака, Максим просчитался. Хотя Кихеку и не удалось взять ни один из строгановских городков, но опустошения, произведённые им, были огромны. Все окрестные деревеньки были сожжены пелымским князьком.

Решающее сражение состоялось у стен Нижнечусовского городка. Вооружив сбежавшихся в крепость крестьян, Максим вышел навстречу неприятелю, и «сражение было жестокое и упорное, а победа сумнительная». Тем не менее с остатками своих войск Кихек бежал за Камень.

Всю зиму Максим бился, восстанавливая порушенное хозяйство, а весной как снег на голову хлынули в его городки бегущие с Волги отряды Ивана Кольцо.

Максим Яковлевич наотрез отказался снабжать этих казаков припасом, но казаки подступили к нему «грызом», а Иван Кольцо крикнул гневно: «Мужик! Не знаешь ли, ты и теперь мёртв! Возьмём тебя и растерзаем по клоку!»

С тоской смотрел Максим Яковлевич, как из его амбаров тащат казаки в его струги его добро. Казаки тащили всё без разбора, так что скоро «струги грузу знимать не стали и под берегом тонули».

Первого сентября 1581 года струги Ермака поплыли вверх по Чусовой. Обитая белой жестью, долго ещё была видна верхушка церкви в Нижнечусовском городке, но вот пропала и она — Ермак смог вздохнуть спокойно. Снова он превратился из наёмника в полновластного, как и на Волге, атамана.

По свидетельству казака Ильина, который «полевал» с Ермаком двадцать лет, атаману в момент начала похода перевалило за сорок лет. Это был опытный и решительный военачальник, умеющий обуздывать своенравную казачью вольницу...

Долго плыли по Чусовой. Берега были пустынны. Только у Красного камня встретили людей. Тяжёлые лесные кручи, отражаясь в реке, обычно темнили воду, а здесь, под Красным камнем, вода была тревожно-красной, как кровь, и напротив, на каменистой отмели, горел костёр. Вогулич с луком за плечами смотрел из-под руки на приближающиеся струги. Но когда казаки пристали к берегу, нигде сыскать вогулича не смогли.

Проводники — коми — говорили, что лучше свернуть с Чусовой на Медвежью утку. Но когда туда послали разведку, выяснилось, что вода там слишком мелка для стругов. После совета стали подниматься по Серебрянке.

Медленно, до глубокой осени, поднимались вверх по реке. Часто приходилось останавливаться и ставить запруды из парусов, чтобы поднять в реке уровень воды.

К заморозкам дошли до реки Кокуя, притока Серебрянки, и здесь поставили городок.

Пока Ермак действовал в точном соответствии с инструкциями Максима Яковлевича Строганова — городок был поставлен и мог служить как оборонительным сооружением, так и плацдармом для дальнейшего продвижения в Сибирь.

Зимовка в Кокуй-городке была спокойной, и со стороны казалось, что Ермак бездействует, но именно в эти месяцы совершалась в нём та огромная внутренняя работа, что превращала наёмника в народного героя.

Ермак многое умел в свои сорок лет. Умел обуздывать своенравную казачью вольницу, умел организовать и осуществить разбойничий набег, умел увернуться от царского гнева, умел ставить городки и биться с неприятелем, но всех этих умений не хватало теперь для разрешения стоящих перед ним задач. В сферу умственных интересов Ермака оказались включёнными такие новые, неизмеримо большего масштаба понятия, как Русь, Сибирь... Чтобы охватить их, нужно было измениться самому, неизмеримо вырасти...

Сибирь была уже совсем рядом и от местных жителей — здесь жили манси сибирского владения, — которых приводили в острожек рыскавшие по округе казаки, много нового узнавал Ермак о необъятной стране, лежащей перед ним.

Чуткий политик и дипломат, он, безусловно, очень быстро уловил внутренние противоречия Кучумовского государства.

Завоевание Сибири татарами произошло в тринадцатом веке, и за это время сменилось четыре династии правителей. В пятнадцатом веке к власти пришёл Ивак из рода Шейбанидов, который в 1481 году предпринял смелый набег на Золотую Орду и погубил хана Ахмета, сжегшего незадолго до этого Москву[17], а «ордобазар[18] с собой приводе в Чимгу-туру»[19].

Сын Ивана — Кулук-салтан пытался утвердиться в Перми, по там уже владычествовали русские, и из этой затеи ничего не вышло, тем более что царство Ивана было недолгим. Скоро его убил хан Махмед, который перенёс столицу из нынешней Тюмени в город Искер[20].

Один из потомков Махмеда, Едигер, опасаясь внука Ивана — Кучума, накапливавшего силы, попросил русского царя принять его в подданство. Просьба Едигера была удовлетворена, но никакой реальной помощи сибирский правитель от России не получил, и в 1563 году вместе со своим братом Бегбулатом пал от руки Кучума.

Кучум энергично укреплял своё государство, насильственно внедряя мусульманство, и очень скоро сделался ненавистным для коренных народов Сибири. Родственные узы связывали его с правящими родами ногайцев и казахов, и даже в своей столице он опирался не на местную татарскую знать, а на ногайскую гвардию.

Огромное царство Кучума было непрочно, и, вероятно, здесь, на зимовке в Кокуй-городке, и решился Ермак предпринять свой беспримерный поход.

Ему не составило труда уговорить дружину. Предчувствуя богатую добычу, казаки сами рвались в Сибирь.

На зимовке в Кокуй-городке Ермак разработал и план предстоящей кампании. Впервые в мировой практике он решается начать речную войну.

Когда военачальник находит особенно удачное решение, оно всегда кажется смелым и необычным, но, когда кампания благодаря этому решению благополучно и победно завершается, кажется, что иного решения и не могло бы быть, а предложить какой-то иной план значило бы совершить непростительную глупость. И естественно, что четыреста лет спустя единственно возможным в сибирской войне кажется нам вариант похода на стругах, и мы не видим в этом какой-то особенной заслуги Ермака — ведь иначе и быть не могло!

Но так нам кажется спустя четыреста лет, а пока поход был не осуществлён, всё выглядело совсем не так очевидно. Вот, например, другой план сибирской кампании, составленный современниками Ермака: «На Пелымского князя зимою на нартах ходить».

И действительно, против речного плана имелось очень большое количество возражений. Утрачивался элемент внезапности — одно дело незаметно пробираться по лесным чащобам и совсем другое — открыто плыть по рекам. Пугала опасность — никто по этим рекам не плавал — застрять на мелководье и оказаться в ловушке. И самое главное: никто же ещё не воевал так! Ведь одно дело — грабить купеческие караваны и совсем другое — вести войну.

Но имело смысл и рисковать, потому что так же отчётливо видел Ермак и преимущества речной войны. У противника не было ни опыта, ни средств для ведения такой войны. Кроме этого, всегда оставался защищённый тыл — казаки могли в любой момент развернуть струги и плыть назад.

Как подтвердила действительность, первое преимущество и сыграло основную роль в победе казаков. На протяжении всей кампании, наступая, Ермак мог по собственному усмотрению уклоняться от сражений или принимать их. Как правило, он избегал открытого пространства, где могла бы развернуться лавина татарской конницы, и предпочитал схватки на узких береговых полосках, где биться татарам приходилось в пешем строю. Таким образом, на протяжении всей кампании инициатива всецело находилась в руках Ермака.

Второе же преимущество обернулось в дальнейшем против Ермака и едва не привело к срыву всего наступления, но об этом мы будем говорить ниже.

Все эти плюсы и минусы речной войны легко перечислять сейчас, но чтобы увидеть их тогда, в Кокуй-городке, когда Сибирь представлялась белым пятном, безусловно, требовалась гениальность Ермака.

Весной, оставив на Серебрянке струги, казаки перетащили двадцатипятивёрстным волоком кладь и лёгкие лодки на реку Журавлик и начали спускаться в Сибирь.

Струги Ермака пролежали здесь больше столетия. Уже в начале восемнадцатого века историк Икосов[21] видел их здесь. Кустарник пророс сквозь прогнившие днища, и струги Ермака как бы срослись с землёй.

У Медведь-горы на Тагиле Ермак приказал остановиться.

В Карачинском городке казаки провели сорок дней. Считается, что казаки отдыхали здесь после утомительных боев. Ермак, разумеется, заботливо относился к нуждам рядовых казаков, но едва ли — будь на то его воля — позволил бы он терять время, давая укрепиться Кучуму на подступах к столице.

До сих пор мы не говорили о взаимоотношениях Ермака со своей дружиной. Во время боевых действий казаки беспрекословно подчинялись атаману, но только боем и ограничивались его прерогативы как руководителя. Все остальные вопросы решал казачий круг.

Казаки, ещё весною рвавшиеся в Сибирь, успели достаточно обогатиться во время похода и теперь требовали возвращения. На острове этот вопрос должен был решиться.

Ермак не мог допустить, чтобы поход сорвался. Чутьём, интуицией полководца он понимал, что именно сейчас и только сейчас можно сокрушить царство Кучума. Через год этот же самый поход будет проходить совсем иначе — переимчивость татарского главнокомандующего не оставляла сомнений. Ермак во что бы то ни стало должен был предотвратить возвращение.

Но как предотвратить, если на казачьем кругу авторитет его, как он ни велик после стольких удачно проведённых сражений, всё равно окажется недостаточно весомым в сравнении с личной безопасностью каждого из уже насытившихся добычей казаков.

Безопасные пути отступления — одно из главных преимуществ речного плана — оборачивались сейчас против Ермака. Нужно было, чтобы путей возвращения не стало.

Ермак нашёл выход.

Расспрашивая пленных, он выяснил, что Иртыш замерзает во второй половине октября, Тобол и Тура примерно в это же время. Казаки спускались по этим рекам три месяца. Не меньше уйдёт на то, чтобы подняться вверх.

Первого августа ещё можно было успеть вернуться назад.

Летопись глухо говорит о распре, затеянной на острове атаманами Иваном Кольцом и Никитой Паном.

Вероятно, Ермаку нетрудно было поссорить вспыльчивых атаманов. И пока тянулась распря, сам оставался в тени, чтобы не нести в дальнейшем ответственности перед кругом за задержку.

Девятого сентября Ермак словно бы очнулся от апатии, охватившей его со времени прибытия на остров. Снова перед казаками был их прежний — энергичный и решительный атаман. Был собран круг. Путей отступления не оставалось. Выход был только один — взять Искер или погибнуть.

С уверенностью говорил Ермак о том, что сибирские народы, приученные ханской резнёй повиноваться тому, кто держит в руках столицу, сразу же отвернутся от Кучума, а с оставшимися силами он не решится беспокоить казаков.

Теперь, когда отступать было поздно, и сыграл свою роль авторитет Ермака — решение круга было единодушным.

Четырнадцатого сентября казаки покинули Карачинский городок и направились к устью Тобола.

Скоро они увидели белые воды Иртыша.

Подступы к Кашлыку прикрывала Чувашова гора, на которой укрепились татары.

Двадцать первого октября началась решительная битва возле Чувашского мыса.

Картина Сурикова, изображающая это сражение, грешит лишь одной неточностью — пушки действительно участвовали в бою, но стояли они не на казацких стругах, а на вершине горы, у татар.

Первые три приступа были отбиты, и единственным достижением их было то, что казаки сбросили в Иртыш эти пушки.

Укрываясь за засеками, татары осыпали казаков стрелами, и каждый шаг вперёд стоил многих казачьих жизней. Казалось, уже совсем разбитые отошли русские войска, но двадцать третьего октября начался новый приступ, во время которого был ранен Магомет-Кули.

Его увезли, и в кучумовских войсках началось шатание. Первыми оставили Кучума низовые хантские князьки, следом за ними побежали отряды мансийцев.

К вечеру двадцать пятого октября сражение утихло. Русские потеряли в этом бою сто семь человек, то есть примерно четверть состава, но Кучум был разбит.

В ночь на двадцать шестое октября он оставил столицу и откочевал в ишимские степи. Легенда утверждает, что ещё в Карачинском городке казаки получили посылку от Максима Строганова. Кроме припаса, он прислал и знамя, изготовленное в строгановских иконописных мастерских. На одной стороне квадратной хоругви архангел Михаил поражал копьём дьявола и низвергал в волны дома и башни, на другой стороне был изображён святой Дмитрий Солунский, побеждающий Кучума.

Под этим знаменем и вошли казаки в город.

Случилось это двадцать шестого октября, в день памяти святого Дмитрия Солунского.

Интересна дальнейшая судьба знамени. Долгое время оно хранилось в Омском казачьем соборе, но в начале гражданской войны по приказу Колчака знамя было изъято оттуда и вручено передовой сотне, которая должна была первой войти в Москву. Дальнейшая судьба знамени неизвестна.

Ермак был прав, предполагая, что хозяин в Сибири тот, кто владеет столицей. На четвёртый день в Кашлык пришёл остяцкий князь Бояр, а затем мансийские князьки Суклем и Шибердей. Возвращались в Кашлык и местные жители.

Остяки и мансийцы на медвежьей шкуре клялись в верности Ермаку, а татары целовали окровавленную саблю.

Слепой Кучум откочевал в Ишимские степи. Он сидел там в золотой юрте и слушал рассказы людей, которые видели, что вода в Иртыше стала красной, как кровь, а в воздухе возник город с церквами. Хан перебирал чётки и ждал выздоровления племянника.

Впрочем, когда поправился Магомет-Кули, было уже поздно. 23 февраля 1583 года он был взят в плен и отправлен в Москву.

Взятием Кашлыка Ермак блистательно завершил свой поход. В Кашлык вернулось население. Привезли дань местные князьки — Русь наконец-то утвердилась в Сибири.

В ходе военных действий изменялась задача похода. Выполняя указания Строгановых, Ермак утверждался на Урале, затем пошёл в Сибирь повоевать Кучума и вот — в ходе боевых действий — сокрушил его. Роль Ермака давно уже переросла границы строгановских владений. Присоединив Сибирь к Руси, он разрешил коренную национальную задачу, и не Строгановым докладывал он о завершении похода — безмерно малыми сделались вдруг камские властители... Зимой по волчьей тропе мансийский князь Шибердей повёл посольство Ермака через Камень — в Москву.

В Кашлыке изменились, построжели и казаки. В каждом бою по отдельности, в каждом штурме не было для них ничего удивительного — они и раньше брали города и сражались не менее отчаянно... Но теперь, когда все сибирские бои и взятия слились в одно огромное дело, когда цель была достигнута, совершённое казалось столь невероятным, что уже мелькали в воспоминаниях о недавних боях хоругви, плывущие по воде и указывающие путь, кто-то вспоминал, что видел среди боя архангелов в облаках — высшим светом наполнялись казачьи души.

Ермаку не составляло теперь труда удерживать казаков от ненужных жестокостей и грабежей.

И снова он является нам в новом облике — мудрого и дальновидного правителя страны. К концу декабря ясак был собран полностью, и 22 декабря на собачьих и оленьих упряжках посольство ушло в Москву.

Ермак назначил в посольство осуждённого на смертную казнь Ивана Кольцо, подчёркивая этим важность совершённого дела. Безмерно малыми становились теперь прежние прегрешения.

Иван Грозный прекрасно понимал язык дипломатии Ермака. Дело, совершенное Ермаком, и ему казалось столь огромным, что впервые после долгих неудач он воспрянул духом.

С богатыми дарами возвратились послы в Кашлык.

Сибирью Ермак поклонился царю...

Первого августа 1585 года Ермак получил известие, что Кучум задержал большой караван бухарских купцов. С небольшим отрядом Ермак выступил в поход.

Казаки поднялись по Вагаю до урочища Атабаш и, не обнаружив нигде следов каравана, вернулись к устью Вагая. Это было в ночь на шестое августа.

Лил дождь.

Казаки разбили лагерь на острове и заснули, не выставив караулы.

Татары между тем крались за казаками по берегу.

И был у Кучума «татарин в смертной казни». Когда на острове погас последний костёр, Кучум послал его в разведку. Разведчик скоро вернулся и доложил, что казаки спят.

Кучум не поверил ему и приказал принести какую-нибудь вещь. Татарин отправился назад на остров и принёс три пищали и срезанный с казака нательный крест.

Только после этого татары бросились на остров.

Ермак успел проснуться. Яростно отбиваясь от наседающих татар, он начал пробиваться к обрыву, где стояли струги, пробился, прыгнул с обрыва, но струг покачнулся. Ермак упал в воду — тяжёлая кольчуга увлекла его на дно.

Нелепость? Случайность?

А может быть, просто слишком большие, непосильные для человеческих плеч задачи взял на себя Ермак, и вот наступил момент нечеловеческой усталости, и тогда-то и произошла эта крохотная оплошка, которая привела к непоправимому.

Слишком напряжены были силы, потому что всё приходилось делать самому. Ведь, наверное, не Ермак должен был проверять: выставлены ли посты, но получилось так, что сделать это было некому, и вот результат: короткая, бестолковая и бесславная сеча, обрыв Иртыша, тёмная вода.

Но высший свет чудится в гибели Ермака. Может быть, таким и должен был быть его путь, чтобы, возникнув из слухов, из дыхания народа, уйти в мутную воду Иртыша, неразличимо затянувшую его жизнь… чтобы нам, потомкам, осталось лишь дело его — Сибирь...

Образ подлинно русской судьбы явлен нам в жизни Ермака. Образ его слился в народном сознании с обликом былинных героев, живёт в песнях, которые до сих пор поёт народ.

Тринадцатого августа татарин Якыш, внук Бегиша, выехал на лодке наживлять перемёт и увидел у берега «шатающиеся человеческие ноги».

Кольчуга перевернула в воде тело Ермака, и голова его уткнулась в дно, а ноги всплыли вверх.

Якыш вытащил тело Ермака и созвал татар.

Как утверждает летопись, над телом долго и злобно издевались. Приехал с остяцкими князьками Кучум и приказал положить тело на рундук и пускать в него стрелы. Хищные птицы, слетаясь на запах трупа, с резкими криками вились в воздухе.

Ночью у татар начались видения — перед глазами стоял воин со стрелами в груди, — и ночь татары провели неспокойно. Кучум, уже давно страдающий галлюцинациями, приказал похоронить тело.

Ермака похоронили на татарском кладбище под развесистой сосной.

В день похорон было зажарено и съедено тридцать быков.

На следующий день стали делить вещи Ермака.

Верхняя кольчуга с золотым орлом досталась жрецам Белогорского идола, нижняя — мурзе Кондаулу, кафтан — мурзе Сейдяку, сабля и пояс — бывшему советнику хана Караче.

Рассказывали, что на могиле у Ермака пылал по ночам огненный столб с глазами.

Среди татар распространилось поверье, будто земля с могилы Ермака излечивает от ран и делает человека непобедимым.

Узнав о смерти Ермака, пятнадцатого августа казаки ушли из Кашлыка.

Скоро в пустой городок, по улицам которого бегали только пыльные собаки, вошёл сын Кучума Алей, а за ним и сам хан[22].

Видения не прекратились у Кучума и после возвращения в столицу. По ночам чудился ему глазастый огонь, из столба высовывались руки с саблями, а наверху виднелась церковь с колоколами. Страшный звон колоколов будил Кучума. Он просыпался, вокруг было тихо — только передаивались на улицах собаки.

Предчувствия не обманули слепого Кучума. Из казахских степей пришёл царевич Сеид Ахмад — сын зарезанного Кучумом Бегбулата. Он убил Кучума[23].

И снова опустел Кашлык.

А невдалеке от татарской столицы уже поднимался первый в Сибири русский город — Тобольск[24].

В 1621 году первый архиепископ Тобольска Киприан Старорусенников записал имена Ермака и казаков, убитых при покорении Сибири, в синодик и заповедал ежегодно в неделю православия вспоминать их и возглашать им вечную память.

«Где же царь?» — удивляется Владимир Атласов. Комната, куда судья Сибирского приказа[95], думный дьяк Андрей Виниус[96], привёл его, ничуть не похожа на царские покои — узкая, с голыми бревенчатыми стенами и низким потолком. В стенах множество выщерблин и дырок — похоже, по брёвнам садили из пистоля.

По комнате вышагивает долговязый детина в замызганном нанковом халате, стоптанных башмаках и кое-как заштопанных чулках. Кучерявые длинные волосы его спутаны, голова трясётся — должно, с похмелья. Ужель царский слуга? Как такого допустили прислуживать самому царю?

В комнате стоит узкая койка с засаленным одеялом и подушкой. Если детина и впрямь обретается здесь, то спит он, надо думать, не снимая башмаков, — ишь как постель извожена. Кроме кровати, Атласов замечает заваленный бумагами стол с приставленным к нему тяжёлым дубовым креслом, а в углу, у входа — что за наваждение! — столярный верстак, усыпанный мелкой щепой, опилками, стружкой. Ужель так подшутил над ним Виниус — вместо царских покоев привёл в столярную мастерскую?

Атласов пытается заглянуть через плечо детины, отыскивая другую дверь, из которой может появиться государь. «Главное, не сомлеть, как предстану пред его очи!» — приказывает он себе.

Через плечо шагающего по комнате человека заглянуть ему никак не удаётся, тот слишком высок ростом, настоящий великан — под три аршина вымахал. И чего он мотается туда-сюда, на людей не глядючи? Должно, с похмелья башка трещит, а сообразить не может, у кого бы медную денежку перехватить на штоф сивухи.

Вдруг детина резко останавливается, поворачивается к вошедшим и смотрит прямо на Атласова отсутствующим и таким страшным взглядом тёмных глаз, что тот, внутренне содрогнувшись от своей догадки и сразу покрывшись испариной, решает, словно под лёд проваливается: царь! Ноги у него начинают подламываться, он рад скорее бухнуться на колени, ткнуться лбом в пол — лишь бы не видеть этих нестерпимых тяжких глаз царя, в которых он успел прочесть такую сосредоточенную волю, какая способна смять, сокрушить все мыслимые и немыслимые преграды.

В следующее мгновение круглые щёки, прямые острые усы, выпуклые глаза — всё на лице Петра оживает, губы раздвигаются в улыбке, обнажая крепкие, по-волчьи чистые зубы.

— А, казак! — говорит он дружелюбным негустым баритоном, не давая Атласову упасть на колени. — Знаю. Слышал. Хвалю!.. Мне теперь много надо денег. Мои молодцы под Нарвой[97] задали такого стрекача, что всю артиллерию оставили шведам. Колокола велю снимать с церквей, чтоб лить пушки... За Камчатку, за соболей — спаси тебя бог!.. Езжай, казак, обратно. Шли мне соболей больше — за то тебе вечная моя царская милость. Хвалю!

Грозно выкрикнув это «хвалю!», государь с такой силой бьёт Атласова кулаком в плечо, что тот с грохотом вышибает спиной двери, кубарем вылетает из дворца и несётся выше церковных колоколен, с которых сняты уже колокола и на которых сидят и плачут безработные звонари, свесив ноги в лаптях. Потом он взвивается выше лесов дремучих, обступающих Москву, выше облаков бегучих и летит всё дальше и дальше, в сторону Сибири, слыша, как ветер свистит в волосах. Вот он пролетел уже над Уралом, над Обью и Енисеем, скоро под ним заструится великая река Лена и откроются глазу стены и башни Якутска — за тысячи вёрст унёсся он от Москвы и тем не менее всё продолжает видеть, как на пороге своей комнаты, уставив руки в бока и дружески ему подмигивая, хохочет царь, а рядом с ним вежливо подхихикивает старый Виниус, со шпагой на боку, в расшитом серебряным позументом камзоле.

— Пойдёшь или нет? В который раз спрашиваю! — сердито трясёт Атласова за плечо сосед по тюремной келье есаул Василий Щипицын.

— Куда?

— Милостыню просить[98]. Кишки-то, поди, у тебя с голодухи к позвонкам прилипли. Сторож гремел в дверь, велел собираться, кто хочет. Поведёт в торговые ряды.

— Не пойду, — угрюмо отворачивается к стене Атласов.

Нет ни Москвы, ни царя Петра, ни думного дьяка Андрея Виниуса. Есть лишь жёсткие с соломенной подстилкой нары, эта узкая — два шага от стены до стены — убогая келья, сырой сруб, опущенный в землю, каких за тюремными стенами, усаженными поверху железным «чесноком»[99], в Якутске полтора десятка.

Щипицын что-то бубнит о гордыне, которая кое-кого обуяла, и что эти кое-кто могут подыхать с голоду, он таким мешать не станет, — но Атласов не слушает его.

Этот сон! Всегда, когда снится ему приём у царя, а потом он просыпается в тюрьме, горло ему захлёстывает горечь и всё окружающее становится невыносимым до боли в груди. И тогда он спешит погрузиться в воспоминания, ворошит прошлое, словно там, в прошлом, скрыта для него надежда на спасение.

Темно в тюремной келье, хотя солнце уже стоит высоко. Сквозь узкую прорезь забранного железными прутьями окна свет едва сочится.

Щипицын, кутая плечи в драный зипун и стуча зубами от холода, продолжает вышагивать от оконца до двери в ожидании сторожа, который всё не появляется. Атласову хотелось бы поговорить с ним о Камчатке, но что толку говорить с ним об этом, если Щипицын в знаменитом его походе на Камчатку не принимал участия. Разве поймёт он чувства, переполняющие грудь Атласова, ту бурю душевного взлёта, которая помогла ему преодолеть все препятствия и вывести своих казаков в долину заветной реки?

Если бы был сейчас здесь Потап Серюков или племянник Василий, сын старшего брата Ивана. О! Тогда им было бы о чём поговорить, что вспомнить. Но Потап погиб на Камчатке, а Василий сейчас где-то на дальней службе в Даурии.

Гей! Гей! Расступись, время! Просветлись, память!

На оленьих упряжках вынесся отряд Атласова из Анадырского декабря 14-го числа 1696 года — пепельный сумрак стоял в небесах, пепельный снег летел из-под полозьев санок день за днём, ибо низкое солнце стоит в это время у самого горизонта, кроясь в дымке даже в полдень, а потом на двадцать часов исчезает вовсе и в тундре царит тьма. Ледяную мёртвую пустыню оставляли они позади, двигаясь к югу. С Анадыря перешли на Майн, с Майна — на приток Пенжины, реку Чёрную. Кустики чахлой растительности сменились в пойме Пенжины рощами лиственницы. Здесь, на Пенжине, они в последний раз видели северное сияние, которое часто раскрашивает павлиньими хвостами небеса над Анадырем. Чем ближе к устью Пенжины продвигались они, тем гуще обступали их леса. На притоке Пенжины, реке Оклане, впервые увидели они рощи могучих, в три охвата, тополей, кроны которых, казалось, подпирали небеса. Устья Пенжины достигли они всего за неделю. Здесь солнце уже стояло выше, поднимаясь до половины небесного свода. По счастью, пурга ни разу не задержала их в пути — ибо стояли такие морозы, что вороны замерзали на лету. От мороза солнце в небе двоилось и троилось и было багровым, почти цвета крови. Взяв ясак с окланских, каменских и усть-пенжинских коряков (соболя здешние коряки не промышляли), Атласов разделил отряд.

На восток, прорезанный долиной Таловки, простирается обширный Парапольский дол, где оленные коряки пасут тысячные табуны. Потапу Серюкову надлежало пересечь дол и спешить в землю олюторских коряков, чтобы разыскать там отряд Сидора Бычана, отдать тому распоряжение немедля возвращаться в Анадырское, а самому двигаться дальше на юг, в сторону реки Камчатки, восточным побережьем, объясачивая по пути встреченные племена.

Атласов с остальной частью отряда и всеми юкагирами двигался побережьем Пенжинского, или Ламского, моря. Неслись, загоняя оленей, ибо Атласов положил пройти тысячу вёрст, отделяющих Анадырь от Тигиля, с верховий которого можно было пройти в долину Камчатки до той поры, как сойдут снега. Кроме вожей, взятых из числа коряков, был в отряде Атласова казак Яшка Волокита, ходивший до Тигиля с Лукой Морозно, поэтому отряду не грозила опасность заблудиться в пути. Загнанных оленей заменяли свежими, взятыми у оленных коряков. Оленную упряжку коряки охотно отдавали за усольский нож и ещё считали, что от этой мены остаются в выигрыше — так в этих местах ценились железные изделия.

На Подкагирной и Шаманке сопровождавшие казаков юкагиры всё чаще стали примечать на снегу соболиные следы, на Лесной следы эти стали примечаться совсем густо, и Ома стал приставать к Атласову, чтоб разрешил юкагирам начать соболиный промысел. Атласов резко отказал. Ома обиделся, но смолчал. После этого юкагиры стали посматривать на Атласова враждебно.

В середине февраля на Лесной их захватила пурга и свирепствовала две недели. Снегу навалило на сажень, и накатанные коряками зимние санные дороги оказались погребены под снегом. Какую-то несчастную сотню вёрст от реки Лесной до Паланы пришлось пробиваться по горло в снегу десять суток. Дорогу для оленьих упряжек пробивали юкагиры, идя впереди на лыжах. Ко времени выхода на Палану люди измотались так, что ни у кого не было сил стоять на ногах. Волей-неволей Атласову пришлось дать казакам несколько дней на отдых.

Истинные дети Севера, юкагиры набрались сил раньше казаков и успели обследовать все окрестности. Юкагир Ерёмка Тугуланов, друживший с Яшкой Волокитой, обнаружил в версте от казацкого стана столь густую сеть соболиных следов, что взбудоражил весь лагерь. Юкагиры требовали задержаться здесь хотя бы на неделю, чтобы поживиться соболем, который, можно сказать, сам шёл охотникам в руки. Ома прямо обезумел и смотрел на Атласова волком, подозревая того в том, что он обманул юкагиров. Яшка Волокита уговорил Атласова хотя бы отпустить несколько казаков с юкагирами посмотреть те соболиные следы.

Если бы мог знать Атласов, к чему приведёт эта уступка с его стороны! Смотреть следы ушло пятеро казаков и почти все юкагиры. К вечеру в стан вернулись все юкагиры, кроме Ерёмки Тугуланова, но не вернулся ни один из казаков.

На расспросы Атласова, почему не вернулись казаки, Ома, пряча глаза, ответил, что казаки поставили на ночь петли на соболей и вернутся утром с добычей. Атласов особенно не встревожился, ибо выступление с Паланы на Тигиль было назначено на утро. Ему и самому интересно было узнать, хороши ли здешние соболи.

Ночью Атласов был разбужен выстрелами и смятением в лагере. Немного понадобилось ему времени, чтобы сообразить: юкагиры напали на казаков!

Впоследствии выяснилось, что, отойдя вёрст на пять от лагеря и достигнув того места, где были обнаружены соболиные следы, юкагиры предложили ставить петли, но казаки, памятуя запрещение Атласова задерживаться на Палане ради охоты, отказали Оме в этом требовании. И тогда по знаку князца юкагиры закололи четверых казаков копьями. Ерёмка же Тугуланов прикрыл своим телом пятого казака, Яшку Волокиту, и заколоть его не дал, хотя казака успели-таки изрядно помять. Оставшись отхаживать оглушённого ударом палицы в голову казака, Тугуланов в лагерь с прочими юкагирами не вернулся, прокричав вдогонку своим товарищам, чтоб те опомнились и повинились перед Атласовым.

Однако те не только не повинились, но решили напасть ночью на всех остальных казаков и перебить до единого. Тугуланов не знал, что Ома успел снестись с Канмамутеевым и на Анадыре стало известно о запрещении Атласова юкагирам заниматься промыслом соболя.

Атласов и подавно не подозревал ничего. Вперёд и вперёд, на Камчатку, — вот мысль, которая направляла в этом походе все его поступки.

Разбуженный выстрелами (стоявший этой ночью на часах казак сумел вовремя разбудить лагерь, хотя и был тут же заколот), Атласов быстро собрал вокруг себя своих людей и дал юкагирам сокрушительный отпор.

Казаки, огородившиеся оленьими санками, предприняли вылазку.

Утром выяснилось, что убито трое казаков, не считая тех, что были заманены Омой в тундру якобы смотреть соболиные следы. Пятнадцать казаков были ранены, сам Атласов получил шесть ранений. Положение усугублялось тем, что юкагиры в ночной схватке сумели выкрасть у казаков почти все ружья и боеприпасы. Кроме сабель, у людей Атласова осталось только три пищали, два старых самопала да несколько пистолей. Этого хватило бы лишь для того, чтобы удерживать в своих руках кое-как укреплённый лагерь, ни о какой вылазке не могло быть и речи — больше половины казаков не могло стоять на ногах, столь серьёзны были полученные ими в ночной схватке ранения.

Следующей ночью в казачий лагерь проскользнули Яшка Волокита и оставшийся верным казакам юкагир Ерёмка Тугуланов. Волокита притащил с собой все ружья убитых в тундре товарищей, и это несколько улучшило положение осаждённых. Отсиживаться на снегу за оградой из одних лишь саней было безумием, и казаки под покровом ночи сумели пробиться в огороженное земляным валом стойбище сидячих коряков, расположенное в полуверсте от их лагеря. Напуганные сражением хозяева стойбища бежали в тундру, и казакам, кроме тёплых земляных юрт, достались изрядные запасы юколы, сушёной икры, мороженой талы, мешки с вялеными клубнями сараны, пузыри, налитые лахтачьим жиром, пуки сушёной сахарной травы — словом, в ближайшие два-три месяца голод им не грозил.

Те, кто мог стоять на ногах, подсыпали окружающий стойбище вал снегом и обливали водой, так что вскоре укрепление стало совсем надёжным.

Между тем и силы осаждавших увеличивались. К юкагирам присоединился какой-то оленный корякский князец с двумя десятками своих воинов — видимо, он рассчитывал на лёгкую поживу. Всё повисло на волоске. Своими силами из осады казакам было не вырваться. Мог выручить только Потап Серюков. Но как дать ему знать, в сколь отчаянное положение попали казаки? Никто из казаков не мог бы добраться до него — в тундре уже прошёл слух, что казаки загнаны в ловушку и любой посланец Атласова был бы немедленно схвачен не юкагирами, так коряками и предан смерти.

Выручил Ерёмка Тугуланов. Юкагира этого спас когда-то от смерти Яшка Волокита, найдя ещё подростком в тундре, истекающим кровью, — Ерёмка напоролся на охоте на медведя-шатуна, и хотя медведя он пронзил копьём, сам охотник был настолько истерзан — не выжил бы, если бы его не вынес на руках в ближайшее стойбище Яшка Волокита. На предложение отправиться к Серюкову Тугуланов согласился сразу, едва его попросил об этом Волокита. Ерёмка в тундре был свой человек, и никому и в голову не пришло бы, что он посланец обложенных в укреплении казаков.

Шёл месяц за месяцем, наступил уже июнь, а о Серюкове по-прежнему не было никаких известий. Между тем голод делал своё дело. Осаждённые ели уже лахтачьи ремни и с трудом передвигали ноги. Когда казаки решили, что гибель неминуема, появился Потап Серюков. Юкагиры и корякский князец побросали оружие и запросили пощады.

Стремительный, загорелый, с виноватой улыбкой на широком круглом лице, Потап, по-братски обнимая ослабевшего Атласова, объяснял, что его задержала гибель проводников, попавших в горах под снежную лавину, и казаки два месяца блуждали в незнакомых ущельях. Весть о том, что казаки попали на Палане в осаду, достигла ушей Потапа раньше, чем к нему прибыл Тутуланов. Он разыскал их в горах, когда казаки не чаяли уже выбраться к Палане, и вывел кратчайшей дорогой мимо Паланского озера.

Атласов был так обрадован этим чудесным спасением, что даже не стал наказывать изменивших ему юкагиров. Опасаясь за сохранность Анадырского зимовья, пятидесятник разрешил Почине заняться промыслом соболя на Палане и Лесной, а в Анадырское отправил Яшку Волокиту с Тугулановым, дабы они возвестили тамошним родам, что отряд Атласова цел, юкагиры покорены и в случае разорения зимовья зачинщиков ждёт суровая расплата.

В последних числах июня 1697 года, оставив позади истоки Тигиля и горные перевалы, казаки вышли на реку Кануч, падающую устьем в заветную реку Камчатку.

В устье реки Кануч Атласов велел поставить огромный крест[105] в знак присоединения Камчатки к землям Якутского воеводства. На кресте вырезали письмена, гласящие о том, что крест сей поставил пятидесятник Владимир Атласов с товарищами в таком-то году, такого-то числа. Казаки палили из пищалей и кидали кверху шапки; осеняя себя крестным знамением, целовали землю, плакали, смеялись и падали друг другу в объятья.

На грохот выстрелов сошлись и окружили казаков сотен пять обнажённых по пояс камчадальских воинов. Вели они при этом себя так, словно пред ними предстали посланцы самого господа бога. Положив на землю луки из китового уса и копья, они тем самым уверили пришельцев в дружественном к ним отношении.

Дабы показать, что они и в самом деле не лыком шиты, Атласов, почти не целясь, выпалил из пистоля по кружившейся над его головой вороне. Когда ворона упала к его ногам, почтение камчадалов к пришельцам возросло десятикратно.

Уже вечером, когда казаки сидели за пиршеством в балагане камчадальского князца, коряк, бывший за толмача в разговоре Атласова с князцом, объяснил, что камчадалы считают пришельцев огненными людьми, что пламя, которым Атласов поразил ворону, вылетело у него не из дула пистоля, а изо рта. Впрочем, и сам толмач считал, что так оно и есть, что пришельцы способны поразить огненным дыханием всё живое окрест.

Зимними жилищами у камчадалов служили огромные земляные юрты, в каждой из которых обитало до трёх десятков семей. Летом камчадалы переходили жить в крытые корьём балаганы, поставленные на высоких столбах — каждый такой балаган издали походил на городскую башню. У всякой семьи на лето имелся свой балаган. В стойбище князца таких балаганов казаки насчитали до четырёх сотен. Сколь же многолюдны были стойбища в долине Камчатки, если население первого встреченного из них равнялось трети населения Якутска!

Камчадальский князец с величайшим удовольствием принял подарки — бисер, позумент, несколько железных ножей и согласился быть впредь покорен великому вождю, приславшему на Камчатку своих огненных людей. Узнав, что пришельцы больше всего ценят соболиные шкурки, князец несколько удивился, но, будучи от природы сообразителен, не стал отдаривать пришельцев шубами и шапками из прекрасной собачины, а велел принести кухлянки из соболя и соболиные шкурки. Выяснилось, что соболем река Камчатка богата превыше всяких ожиданий. Но камчадалы промышляют его мало, так как шкурки этих зверьков по прочности далеко уступают собачине либо гагарьим шкуркам, из которых они и шьют себе одежду. Впредь князец велит промышлять соболя в таком количестве, какое его друзьям покажется достаточным.

— Про острог спроси, — шепнул Атласову Серюков.

— Видно, самое время спросить, — согласился Атласов. — Тут у них, слышно, промеж князцами давние стычки кипят, вот и научились укреплять острогами свои стойбища... А не дивно ль тебе, Потап, вспоминать, как мы с тобой крах! земли представляли? Мол, там и великаны девяти сажен, и люди с ногами скотьими, с очами и ртом в груди. И птица феникс-де там сама своё гнездо сжигает и выходит из того пепла червь золотой, чтоб самому обрасти перьями и стать новой огненной птицей. А тут, глянь-ка, нас самих за огненных людей приняли. Потому как мы для них тоже пришли с края земли, только с другого, им неведомого. А ведь Камчатский Нос для нас-то и есть край земли.

— А ты спроси князца про одноногого старика, который головой небо подпирает, а в четыре руки бьёт бичами китов, чтоб из-под земли не выплыли и землю в пучине не утопили. Может, этот старик как раз родственник нашему князцу.

Потап тихо рассмеялся, а Атласов стал спрашивать князца, какая опасность заставляет камчадалов стойбища острогом обносить.

— Шантал! — с ненавистью ответил князец, рвя свою жидкую, как и у всех камчадалов, бородку. Потом он ударил себя кулаком в обнажённую грудь и, скрипя зубами, затряс головой, отчего его иссиня-чёрные волосы, заплетённые в косицы, упали ему на грудь.

— Кто такой Шантал? — дав ему немного успокоиться, заинтересовался Атласов.

— Шантал — сын бешеной собаки. Ночной волк! Куча дерьма и туча злобы!

Тут князец пошёл сыпать такими кличками, что хоть уши затыкай. Оказалось, что Шантал — самый могущественный князец низовий реки Камчатки, что он совершает постоянные нападения на стойбища среднекамчатских и даже верхнекамчатских родов, истребляя мужчин и уводя в плен женщин. Он опустошил и сжёг уже многие селения, вырезал целые роды. Камчадалы стали укреплять свои селения стенами, опасаясь его набегов. Незадолго до прихода казаков на Камчатку камчадалы, обитающие в средней и верхней частях камчатской долины, договорились объединить силы и нагрянуть на низовье, решив победить или умереть.

— Сколько копий у Шантала?

— Много, потом ещё раз много и ещё раз столько же, сколько два раза много вместе, — перевёл толмач Атласову ответ князца.

Оказалось, что князец умеет считать только до двадцати — ровно столько у него пальцев на руках и ногах. Он не мог числом выразить даже, сколько воинов у него самого. Любое число, превышающее два десятка, определял он одним словом «много». Атласов вспотел, прежде чем добился ответа на свой вопрос. В родах, выставляющих воинов по призыву Шантала, было впятеро больше способных носить оружие мужчин, чем в родах, обитающих в средней и верхней части долины, что-то примерно около пяти тысяч воинов! При этом войско у Шантала было настолько хорошо организовано, что перед ним трепетала вся тундра на триста вёрст в округе.

— Пойдём с нами на Шантала, огненный вождь! Иначе его воины вырежут всех остальных мужчин и некому будет промышлять для тебя шкурки соболя! — упрашивал князец Атласова, применив весьма веский и дипломатически правильно рассчитанный довод.

У князца было звучащее совсем по-русски имя — Крупеня. Заинтересовавшись, что означает по-камчадальски это имя, Атласов получил ошарашивающий ответ: ничего по-камчадальски не означает. Так называли очень вкусную похлёбку другие огненные люди, которые были на Камчатке очень давно, когда князцу было меньше лет, чем пальцев на двух его руках.

Атласов поинтересовался, как звали начальника тех огненных людей, и получил ответ: «Федота». Так вот оно что! Крупеня, принявший имя в честь вкусной похлёбки, помнил ещё кочевщика Федота Попова. Значит, то, о чём когда-то рассказывал Любим Дежнёв, оказалось истинной правдой! Именно по этой причине, видимо, и приняли камчадалы казаков так по-дружески. Что ж, дружба за дружбу. Посоветовавшись с казаками, Атласов решил принять участие в отчаянном походе, предпринимаемом Крупеней.

Выступили через несколько дней, когда казаки немного отдохнули. Погрузились на камчадальские лодки, которые почти ничем не отличались от русских стругов, разве что сработаны были погрубее, так как камчадалы мастерят свои лодки каменными топорами и тёслами.

Спускаясь по Камчатке, дивились казаки обилию растительности, теплу и солнцу, переполнявшему долину.

Не всё, что они слышали с Потапом о крае земли в детстве, оказалось неправдой. Видели они слева от долины гору, подобную скирду, которая извергала дым и сажу, и по ночам над ней стояло зарево. Гору ту камчадалы звали Шивелуч. Справа от долины поднялась ещё одна высочайшая гора, которая гремела и тряслась, и пламя над ней освещало по ночам окрестности на много вёрст. То была Ключевская гора. Время от времени из неё исторгались тучи пепла, и в пепле том меркло солнце. Правдой оказалось и то, что на Камчатке не было ни ужа, ни жабы, ни иного гада, кроме ящериц.

Не зря говорят, что у страха глаза велики. Крепость, в которой запёрся Шантал, была не намного больше укрепления Крупени. Соединённое войско камчадалов и казаков взяло вражескую твердыню с третьего приступа, когда нескольким казакам во главе с Потапом Серюковым, облачённым в кольчуги, удалось зажечь стены. Шантал погиб, кинувшись со стены на камчадальские копья.

Воины Крупени выжгли ещё несколько крепостей, в которых сидели верные Шанталу князцы, и на том во всей долине Камчатки воцарился мир.

Атласов между тем решил подняться с казаками до верховий Камчатки, чтобы получше познакомиться со здешними обитателями. Крупеня выделил для него два десятка самых ловких и сильных гребцов, и струги даже против течения поднимались очень быстро. Чем выше к истокам реки поднимались казаки, тем тучнее становилась растительность. Казаки обнаружили здесь даже черёмуху и малину. Земля здесь под благодатным солнцем была засеяна семенами жадных цепких растений, реки и озёра — обильны рыбой и птицей, а здешние леса — всяким зверьём и, что особенно важно было для казаков, — соболем. Казаки мяли и нюхали чёрную жирную почву и сходились на одном, что здесь даже хлеб сеять можно.

По сравнению с закованным в ледяной панцирь и погруженным в сумерки Анадырем Камчатка представлялась сущим раем.

Потому и населены эти берега были густо — многолюдные камчадальские селения радовали глаз живостью, весельем и отменным здоровьем мужчин, пригожестью женщин, свежими рожицами ребятишек.

Пройдя затем побережьем Пенжинского моря на юг до тех рек, где обитали мохнатые курильцы (айны), и взяв на одной из них полонёнка[106], занесённого морем на Камчатский Нос бурей из Узакинского (Японского) государства, Атласов повернул на север, и на реке Иче казаки срубили зимовье, где и перезимовали. И казаки, и юкагиры зимой промышляли соболя; охота оказалась удачной настолько, что все были довольны.

Отправив Потапа Серюкова с полутора десятками людей в верховья реки Камчатки, чтобы он поставил там крепкий острог и взял ясак согласно договорённости с камчадалов Крупени и иных стойбищ, Атласов внял челобитной остальных казаков, настаивавших на возвращении в Анадырское, так как порох и свинец был почти весь израсходован, и по первому снегу отряд двинулся на оленьих упряжках в обратный путь.

И в Анадырском, и в Якутске результаты этого похода были оценены так высоко, что якутский воевода немедленно отправил Атласова в Москву порадовать государя открытием новой соболиной реки.

— Семь трясовиц ему в поясницу, этому сторожу! Чтоб его черти уволокли в болото! — ругался Щипицын, потрясая кулаками. — Час уж тому, как прокричал, чтоб собирались на торги, а сам и носу не кажет, змей подколодный!

У Василия Щипицына узкое одеревенелое лицо, на котором большой прямой рот зияет, словно щель, глаза маленькие и застывшие, затылок стёсанный, грудь плоская. Ни дать ни взять — деревянный идол, каких таёжные жители вырезают из досок. Сходство это нарушает лишь торчащая вперёд острая борода, поблескивающая по бокам сединой, словно обоюдоострое лезвие.

В тюрьме Щипицын усох, как та хворостина. Почти все разговоры сводятся у него теперь к еде. Даже во сне он чаще всего видит затекающие золотым жиром балыки и копчёные окорока. Проснувшись утром, он злится, что это был только сон. В такие минуты его лучше не раздражать. Раскричится — хоть святых выноси. А ведь в те дни, когда Атласов поверстал его на службу в свой отряд, Щипицын был известен всему Енисейску как весёлый балагур и гуляка, которому море по колено. Тюрьма озлобила его. Кажется, он теперь ненавидит весь род человеческий, даже самого Атласова грозился поджарить на сковородке, как только предоставится для этого удобный случай. Иногда между ними возникали такие перепалки, что они готовы были кинуться друг на друга с кулаками.

Хотя и у Атласова испортился в тюрьме характер — он сам замечал за собой, что ему всё труднее обуздывать приступы ярости, возникающие по пустякам, — однако почти всегда зачинщиком ссор выступал Щипицын. Василий в запальчивости договаривался даже до того, что и в тюрьме он оказался по вине Атласова. Более наглых речей Владимир в жизни не слыхивал! Кто, как не Щипицын, втравил его во всю эту историю?

Для второго похода на Камчатку Атласову предписывалось по царскому указу набрать сто человек в Тобольске, Енисейске и Якутске — как охотников из промышленных и гулящих людей, так и неволей из детей служилых казаков. Василий Щипицын пристал к отряду в Енисейске с десятком таких же, как и он сам, гулящих товарищей. До поступления в отряд они промышляли соболя, однако неудачно, нанимались охранять торговые караваны, иногда, пропившись до исподнего, брались за любую подённую работу. Поговаривали, будто бы числились за ними и лихие дела.

Щипицын сразу полюбился Атласову какой-то особенной бойкостью характера, готовностью идти без раздумий куда угодно, хоть на край света, лишь бы не знать в жизни скуки.

Весёлый этот проныра, узнав, что начальник отряда жалован шубой с царского плеча и произведён в казачьи головы самим государем, сумел указать Атласову способ, как добыть дощаники для плавания из Енисейска в Якутск. К тому времени имущество отряда — пушки с ядрами, пищали, множество другого вооружения, а также всяких годных в походе припасов — громоздилось на берегу Енисея целыми горами, а речные суда, выделенные Атласову енисейским воеводой, оказались мелки, стары и дырявы — плыть на них можно было разве лишь в гости к водяному.

По подсказке Щипицына казаки захватили два вместительных прочных дощаника, принадлежащие какому-то именитому торговому гостю, а из выделенных воеводой загрузили только один, тот, что был попрочнее, остальные же попросту бросили. В случае расспросов по этому делу уговорились объявить, что в чужие суда сели по ошибке, приняв их за свои. При этом Щипицын сумел убедить Атласова, что енисейский воевода не осмелится преследовать за самоуправство человека, взласканного государем. Да что там преследовать! Государь попросту прикажет снять с енисейского воеводы шапку вместе с головой за то, что он вместо прочных посудин пытался всучить Атласову дырявые корыта.

С этого захвата чужих дощаников и начался путь к тюрьме. Якутский воевода, может быть, и уладил бы как-нибудь с енисейским воеводой это дело о захвате дощаников торгового человека, да вся беда в том, что самовольный захват был лишь первой ласточкой в той волне самоуправства и разгула, которая с лёгкой руки Щипицына захлестнула атласовский отряд.

Почти все деньги, полученные от Атласова при вступлении в отряд, новоиспечённые государевы казаки истратили на закупку вина — брали в складчину, бочонками.

Едва отчалили от Енисейска и достигли Тунгуски, началось веселье. Пили и пели так — небо качалось. Орали в сто лужёных глоток, поклявшись распугать всё таёжное зверьё на Тунгуске на сто лет вперёд.

Атласов тоже отпустил вожжи. Кружила голову слава, приятны были почести, какие воздавали ему казаки — все они до единого хотели выпить хотя бы раз, а потом хотя бы ещё и ещё раз на вечную дружбу с казачьим головой, жалованным самим государем. Вскоре его величали уже не головой, а попросту атаманом — так звучало намного теплее и приятнее для всех. И атаман, сердечно обнимая милого друга Щипицына, назначенного им есаулом отряда, старался перепить и перепеть всех, дабы не уронить себя в глазах весёлых своих товарищей. Расчувствовавшись, он сулил им открытие новых земель, даже богаче Камчатки! — и за те земли государь пожалует их всех до единого в казачьи головы и поднесёт по большому орлёному кубку.

Дальше — больше. Пугали зверей — стали пугать торговых людей. Останавливали плывущие навстречу купеческие суда, требовали угощения, подарков. Когда один из дощаников дал течь, казаки задержали первое попавшееся торговое судно и пересели в него, «забыв» выгрузить купеческие товары. Ограбленному купчишке велели занять освободившийся дощаник и плыть со своими людьми поскорее в Енисейск, покуда судно совсем не затонуло и покуда у казаков совсем терпение не кончилось.

Потом и вовсе началось несуразное. Атласов смутно помнил, как гонялся на своих дощаниках за судами, принадлежащими самому енисейскому воеводе! Хоть и были воеводские суда не в пример атласовским быстроходнее, однако где ж им было уйти от преследования, если казаки прознали, что те суда гружены вином!

Догнали, хотели брать вино силой, ан оказалось, что воеводский приказчик — душа человек, что вовсе он не намерен был бежать от казаков, а просто хотел узнать из чистого интереса, хорошо ли владеют казаки вёслами и парусом. И как только увидел он, что за молодцы наседают у него за кормой, тут же по своей доброй воле велел своим гребцам сушить вёсла — так его разобрала охота взглянуть в лицо и воздать должное богатырской силушке казаков-удальцов. Тут же велел он выкатить бочки с мёдом и поить казаков, сколько влезет. Атласова же лобызал со слезами умиления и братской любви и лично проводил на атаманский дощаник, даже подушечку под голову атаману подложил с превеликой заботой о его сладком покое.

Но лишь уснули казаки, поднял, стервец, паруса и скользнул пораньше утречком прочь от друга-атамана, не оставив тому даже малого жбана медку на опохмелку.

Казаки утром рвали на голове волосы, что дали так провести себя. Целых два дощаника с вином ускользнули у них из-под носа как раз тогда, когда они вошли в самую охотку!

Не беда! Едва перетащили суда через Ленский волок и достигли Киренского острога, наткнулись на винный курень, который тайно держал киренский приказчик. Перетаскали приказчику за корчемное вино почти все товары с грабленого купеческого дощаника — три недели стоял в Киренском дым коромыслом.

Славно погуляли! Подплывая к Якутску, казаки даже и думать не хотели о том, что весть о разбое на Тунгуске могла уже достигнуть ушей якутского воеводы. Где им было думать об этом! В тот час, когда вооружённый конвой препровождал их от причала за тюремные стены, все они ещё пошатывались, блаженно улыбались, объяснялись конвойным в любви и лезли целоваться, и всё это под громоподобный хохот толпы любопытных, собравшихся на берегу.

Чёрт! Атласов краснеет при воспоминании, что Якутск хохотал потом ещё добрых полгода. Нечего сказать, герои! А особенно он сам!

Что ж, может быть, Щипицын и прав, виня во всем его одного. Ведь он был начальником отряда, в его власти было пресечь разгул! Так нет же! Он и сам очухался только в тюрьме и сообразил, что к чему, лишь на следующий день. Потом спохватился, писал покаянные письма в Сибирский приказ, обещая отслужить вину приисканием новых земель, — поздно! Тюремные запоры захлопнулись крепко, и вот уже пять лет протирает он здесь бока на деревянных нарах. Здесь, в тюрьме, узнал он и о гибели Потапа Серюкова. Потап действительно построил в верховьях Камчатки острог, благополучно перезимовал в нём и собрал богатейший ясак. Но на пути в Анадырское казаки подверглись нападению и погибли.

Отец... Стеша... Потап... Три тяжкие для него утраты. Зачем он сам жив? Он создан был для движения, для вечного поиска чего-то невиданного ранее людьми и только в таком поиске чувствовал себя счастливым. Гнить заживо в тюрьме — это страшнее даже смерти. Он готов пойти на любые муки и страдания — только бы не сидеть вот так в бездействии.

Лязг дверного замка прерывает его размышления.

— Наконец-то! — довольно потирает руки Щипицын. — То сторож. В торговых рядах нынче людно — дело к зиме. Навезли, должно, якуты из подгородных волостей и рыбки, и сметанки, и маслица. Разживёмся у них, народ они не жадный. А хлебца либо лепёшечку аржаную подаст какая-нибудь из казацких жёнок. Они жалеют нас, тюремных сидельцев.

Щипицын сразу заметно подобрел, глаза его оживились, заблестели.

— Пойдём, а? Не пожалеешь! — ещё раз предлагает он Атласову. — Гордыней сыт не будешь. От гордыни в тюрьме только десны пухнут да зубы вываливаются.

— Чёрт с тобой! Пойдём! — неожиданно для самого себя соглашается Атласов. Лежать всё время на жёстких нарах, точить сердце горькими воспоминаниями у него больше нет сил.

Однако вместо сторожа в тюремную келью протискивается подьячий воеводской канцелярии, одетый в малинового сукна кафтан и островерхую шапку с лисьим околышем. Лицо у подьячего маленькое, сморщенное, словно у новорождённого, он близоруко щурится и спрашивает:

— Который тут разбойник Володька Атласов?

Едва Владимир поднимается с нар, подьячий объявляет:

— Стольник и воевода Дорофой Афанасьевич Драурних велит доставить тебя, Володька, в канцелярию.

Атласов тяжело вздыхает. Он не спрашивает, зачем понадобился в канцелярии. Драурних — фамилия для него новая. Значит, в Якутске опять сменился воевода. Всякий новый воевода из любопытства вызывает Атласова, чтобы своими глазами взглянуть на казака, который проведал знаменитую соболем Камчатку и за то был жаловав государем, но потом оказался разбойником.

Заметив краем глаза, как разочарованно вытянулось лицо у Щипицына, Атласов накинул на плечи потёртый кафтан и вышел вслед за подьячим.

Славен город Якутск!

По высоте стен и башен нет в Сибири городов, равных ему.

В городские стены врезаны восемь башен; одна из них, увенчанная часовенкой во имя Спаса, вознесла маковицу на четырнадцать с половиной саженей. В городе разместились обширные воеводские хоромы, Приказная изба, или воеводская канцелярия, ясачные амбары, караульня, оружейный двор, пороховые погреба; особой стеной огорожены строения, где содержатся тюремные сидельцы. К тюремному острогу привалилась обширная пыточная изба, наводящая ужас на всё воеводство.

Отступив от главных городских стен, сложенных из мощной лиственницы в двадцать восемь сдвоенных венцов до облама, да пять венцов — облам, высится вторая линия укреплений — стоялый бревенчатый палисад, над которым парят островерхие шатры ещё восьми мощных башен, сквозь узкие прорези которых смотрят пушечные жерла.

Всё это вместе — новый город. Он отнесён от берега Лены на четыреста саженой.

А на самом берегу Лены, подтачиваемые паводками, но всё ещё величественные, висят над водой башни и стены старого города. В старом городе выделяются резные маковицы обширного собора во имя Николая Чудотворца, размещены там также несколько тюрем, в одной из которых и содержались Атласов со Щипицыным — тюрьмы эти не успели перевести в новый город.

Следуя за подьячим, Атласов, опустив голову, брёл кривыми слободами посада, который занимал обширное пространство от стен старого города до палисада нового.

За те пять лет, которые Атласов провёл в тюрьме, посад разросся настолько, что Владимир едва узнает иные слободы.

В южной части посада, за логом, строится высшая служилая знать — дети боярские, казачьи головы, сотники, пятидесятники, подьячие Приказной избы и избы Таможенной, а также и рядовые казаки.

На другой стороне лога, северной, берёт начало длинная слобода торговых, промышленных и ремесленных людей; эта слобода упирается в торговую площадь, на которой размещены лавки гостиного ряда, числом более двадцати, базар, а также око всякой торговли — Таможенная изба. Это самое оживлённое место в Якутске. Здесь, поближе к торговой площади, стоят крепкие избы, иные в два жилья, приказчиков, именитых торговых людей.

На отшибе от этого суетного места, ближе к реке, возвели свои дома с глухими заборами ссыльные старообрядцы, а в северо-западной части посада селятся прочие ссыльные, среди которых много грамотеев, в основном из поляков. Эти неплохо кормятся, составляя на торговой площади всякому люду челобитные, кому какие надобны. Берут они и казачьих детей в обучение грамоте. Атласова и самого учил грамоте старый поляк Фёдор Козыревский, взятый в давние времена в плен под Смоленском. Поляк этот давно уж в могиле, а сын его и внуки, как Атласов слышал, служат нынче на Камчатке. Из ссыльных поляков служили многие и подьячими в Приказной избе, ведая столами. Крайние избы слободы ссыльных примыкают к стенам Спасского монастыря — там церковь, часовни и кельи братии.

Таков Якутск в целом. Множество башен, церковных куполов, видных издали, обширность и добротность построек, многолюдство, пестрота одежд, языков и говоров, крупный размах торговли — всё это и создаёт Якутску славу первого в Сибири города.

Торговая площадь перед Таможенной избой запружена людьми в разноцветных кафтанах — меховых, суконных, атласных. А кое у кого уже и шубы на плечах. Приезжие якуты, тунгусы и юкагиры осаждают купеческие лавки, покупая топоры, усольские ножи, цветные сукна и шелка, позумент и бисер.

Атласов, проталкиваясь сквозь базарную толпу, старается избегать взглядов встречных казаков. Он знает, что среди казаков ходит о нём присловье: «Один из наших тоже взлетел высоко, да как упал — больно расшибся».

На этот раз ему повезло: никого из знакомых в толпе не встретил. Впрочем, горько усмехается он, ему везёт всё чаще и чаще.

Он так долго сидит в тюрьме, что знакомых у него скоро не останется вовсе.

Миновав торговую площадь, Атласов с подьячим вошли в новый город через въезжую башню.

Приказная изба, или, по-новому, воеводская канцелярия, рублена в два жилья (этажа), нижние окна забраны железными прутьями, верхние поблескивают слюдой. Крыльцо канцелярии резано деревянных дел мастерами, точёные балясины украшены кружевом и петухами.

В канцелярии четыре стола: денежный, ясачный, хлебный и разрядный, делами которых ведают назначенные воеводой подьячие числом до восьми. Для сношений с инородцами в штат канцелярии зачислены два толмача. Здесь же служат и выборные от мирских людей целовальники, которые целовали крест, обещая пуще собственных глаз беречь государеву денежную казну, честно собирать доходы с царёвых кабаков и хранить всякие государевы запасы.

Самая обширная и светлая комната в канцелярии отведена воеводе. Здесь он принимает челобитчиков, вершит суд на своё усмотрение, тягает за бороды нерадивых подьячих и целовальников.

Сюда, в эту комнату, и ввёл подьячий Атласова.

Стольник и воевода Дорофей Афанасьевич Драурних восседает в широчайшем кресле, которое, однако, кажется для него тесным — столь он тучен и громоздок. У него слоновьи ноги, мясистое равнодушное лицо перевидавшего всё на свете человека и невыразительные, цвета холодной свинчатки глаза, опушённые белёсыми ресницами.

— Очень нехорошо быть разбойник! — оттопырив толстую нижнюю губу, говорит он Атласову, словно тот его только что ограбил. «Немчин поганый, русского языка не успел выучить, а туда же — читать наставления!» — тоскливо думает Атласов.

— Вишь, воевода, пошалили мы немного с казачками. Было дело, не отпираюсь, — вежливо соглашается Атласов, чтобы хоть как-то поддержать беседу, которая заранее обещает быть скучной.

— Что есть пошалили? — поднимает кверху белобрысые брови воевода. — Шалость есть невинный детский развлечений. А ви хватай делай грабить торговый государев человек. За такой поступок иметь быть караться в цивилизованный мир верёвкой вокруг шея, покуда приходит смерть... Государь много обижен тобой есть. Надо хорошо делать служба. Теперь государь велит делать приказ посылать тебя и твои люди обратно в Камчшатка. Тюрьма нихт. Ти есть свободен.

Атласов стоит совершенно оглушённый. Как! Вот этот огромный каменный болван с холодной немецкой начинкой привёз ему весть о свободе!.. Пол начинает уходить у него из-под ног.

— Ну, ну! Полно, голубушек, — вставая во весь свой огромный рост, успевает поддержать Атласова воевода. — Тюрьма нихт! Это есть святой правда! Мы больше не будем разбойник, мы будем жить честно, чёрт нас похвати!

Драурних улыбается каменными губами, Драурних даже пытается неуклюже шутить. Но едва он убеждается, что Атласов пришёл в себя, как тут же объясняет: государь, приказав освободить Атласова, дал Драурниху право вздёрнуть казачьего голову при первой же серьёзной провинности на любом подходящем суку, не отписываясь в Москву. Поэтому, вдалбливает Драурних, Атласов должен служить, не щадя ни своего живота, ни живота казаков. Таковы условия его освобождения.

Военное счастье по-прежнему не сопутствует государю в его войне со шведами, казна государева пуста — поэтому Атласову надлежит всеми мерами гнать с Камчатки поток пушнины. Если же казачий голова не оправдает возложенных на него ожиданий, пусть пеняет на себя самого.

Странное утро выдалось 6 июня 1707 года в казачьем остроге на Большой реке, которая несёт ледяные воды с южных отрогов Срединного Камчатского хребта и впадает в Пенжинское (Охотское) море.

В это утро Иван Козыревский проснулся как обычно: не рано и не поздно. Откинув низ полога, подвешенного к потолку над широким супружеским ложем для защиты от комаров, он увидел, что за лахтачьим пузырём, затягивающим окно, как раз начинает угадываться рассвет, а по избе ещё плавает сумрак, слабо раздвинутый чадным пламенем лампады, горящей в углу на божнице перед крошечным изображением девы Марии с младенцем Христом на руках. Иконку эту в тусклом серебряном окладе подарил Ивану отец, провожая его на службу в Большерецкий острог, а лампаду Козыревский сделал сам из каменного камчадальского жирника. Вместо деревянного масла лампаду приходилось заправлять китовым либо лахтачьим жиром; она служила им с Завиной и вместо ночника: Завина не любила спать в темноте, ей начинали мерещиться всякие ужасы, и она в испуге просыпалась от этого.

Колеблемое сквозняком пламя лампадки освещало бревенчатые стены, ржавый болотный мох, которым были выложены пазы между брёвнами, неструганые плахи потолочного настила. Грубо сколоченный стол, два-три табурета, ларь да лавки у стены составляли всю обстановку избы, вернее, той её половины, которую занимали Иван с Завиной. Вторая половина избы была отдана служанкам.

Несмотря на скудость обстановки, Козыревский гордился своим домом. Всё в избе было сделано его руками. Он сам возвёл стропила и покрыл крышу речным камышом, сам сложил печь, сколотил стол, стулья, лавки.

Теперь Иван обзаводился лодкой. Всю последнюю неделю он долбил бат и почти закончил работу. Лодка должна была получиться на славу — узка и быстроходна, а главное — легка, как перо, даже Завина могла бы её самостоятельно вытаскивать на берег и сталкивать в воду, не лодка — просто прелесть. Он обстругал её так гладко, что ладонь не чувствовала шероховатостей — тем легче она будет бежать по воде. Осталось нашить две доски на борта да вырубить шест, каким здешние жители правят лодкой вместо весла. Да, в последнее время он немало поработал и уже привык просыпаться с ломотой во всём теле. Сегодня ломота, кажется, пропала. Должно быть, он уже втянулся в работу, окреп. Ему ведь только двадцать пятый год, тело его способно превозмочь и не такое.

Взгляд Козыревского задерживается на его боевых доспехах, висящих на стене. Короткая кольчуга, шлем, пищаль и сабля говорят о том, что его дом — жилище воина. Однако он рад, что на Большой реке ему ни разу не пришлось, разрядить ружьё по неприятелю: здешние камчадалы относятся к казакам дружелюбно, как почти повсюду на Камчатке. С приходом казаков здесь прекратились кровопролитные междоусобные войны, и камчадалы рады наступившему наконец покою, — тому, что положен предел бесчинству воинственных князцов. В стычке с воинами одного из таких князцов два года назад погиб в низовьях реки Камчатки отец Козыревского.

Радуясь тишине, разлитой в его доме и в нём самом, Козыревский решил поспать ещё немного. За окном почему-то перестало развидняться и даже, наоборот, как будто потемнело. Незачем вставать сегодня ни свет ни заря. Бат он успеет не спеша доделать за утро, и они с Завиной ещё до полудня попробуют, какова лодка на воде.

Завина безмятежно спит, свернувшись калачиком. Дыхание у неё ровное и, как всегда, такое тихое, что, бывает, проснувшись среди ночи, он пугается, здесь ли она.

Завина создание удивительное. Она не похожа ни на одну из здешних женщин. Лицо у неё более узкое и светлое, чем у всех камчадалок, глаза не чёрные, а карие, — и большие, с прямым разрезом, в них нет ничего азиатского. Козыревский мог найти этому лишь одно объяснение. По слухам, лет пятьдесят назад на Камчатке зимовали люди кочевщика Федота Попова, сплывшие вместе с казаками Семёна Дежнёва из Нижнеколымского зимовья в чукотскую землю. На Камчатку судёнышко Попова занесло бурей. Куда делись потом его люди, никому не известно. Должно быть, погибли в стычках с коряками, пробираясь на север к Чукотке за моржовым зубом. Вероятно, кто-нибудь из этих людей остался жив и коротал свой век вместе с камчадалами. Он-то и оставил светлолицее потомство.

В стойбище, откуда Козыревский увёз Завину, о её родителях ничего узнать не удалось. Она досталась тойону Большой реки, воинственному князцу Карымче в качестве военной добычи. В стойбище, на которое напали воины Карымчи, по здешнему обыкновению было перебито всё мужское население. Среди пленниц не оказалось и матери Завины. Черты, отличавшие Завину от местных женщин, считались среди камчадалов за уродство, и никто из воинов не польстился на девчонку, даже когда она подросла. Карымча использовал её на самых неприятных работах. Ей было поручено ухаживать за собаками тойона, которых тот держал три упряжки. Каждую зиму ей приходилось доставать собакам из мёрзлых зловонных ям тухлую рыбу и кормить все три злющие и вечно голодные своры. К несчастью Завины, собаки не хотели привыкать к ней, словно чуяли в ней чужую. Когда она являлась искусанная с жалобами к тойону, тот даже не слушал её жалоб. Он только пожал бы плечами, узнав, что псы сожрали пленницу.

Тойон был изумлён до крайности, когда услышал, что самая захудалая из его пленниц понравилась Козыревскому, представителю могучего племени пришельцев, способных поразить огненным дыханием всё живое окрест. Он с радостью отдал девчонку Козыревскому. При этом, опасаясь, не хитрит ли огненный человек, довольствуясь столь ничтожным подарком, Карымча предложил пришельцу ещё двух пленниц, самых красивых и расторопных. Зная, что его отказ смертельно обидел бы и даже испугал князца, Иван принял подарок. Ему пришла в голову блажь жениться на несчастной девочке-сироте, чтобы она, как бывает в сказках, превратилась вдруг в царицу и стала счастливее всех. Он был, конечно, не царь и поэтому решил обзавестись хотя бы собственным домом и взять несколько слуг, чтобы было кому ухаживать за его женой. Две здоровые крепкие служанки — этого для начала его царской жизни было вполне достаточно.

Рыжебородый краснолицый архимандрит Мартиан, единственный на всю Камчатку священник, случившийся в эту пору в Большерецке, не долго выслушивал сбивчивые объяснения Козыревского, пытавшегося получить совет, стоит ли ему жениться так поспешно, и отмахнулся от его речей, словно от комариного писка. Прогрохотав, что камнепад в ущелье: «Не дай одолеть себя бесу сомнения, раб божий! Стерпится — слюбится!» — он тут же приступил к службе. Вначале он окрестил Завину, оставив он по просьбе Козыревского прежнее имя, затем, заглянув в святцы, нарёк в крещении служанок именами святых великомучениц и, не дав себе передышки, обвенчал Козыревского с молодой камчадалкой. Так в мгновение ока Иван стал законным венчанным супругом крещёной камчадалки Завины, которая ровным счётом ничего не поняла в значении совершенного обряда. Она сразу привязалась к своему новому хозяину, который увёз её от рычащих собак, зловонных ям и побоев.

Вспомнив, что он хотел поспать ещё немного, Козыревский натягивает одеяло. Однако сон не идёт к нему. Взглянув ещё раз в сторону окна, он в удивлении садится на постели. За окном совершенно темно, словно к лахтачьему пузырю прислонился кто-то чёрной спиной, заслонив свет встающего утра.

Спустив ноги с деревянного широкого лежака, застеленного в несколько слоёв мягкими звериными шкурами, прикрытыми суровой простыней, он широко раздвинул полог и подошёл к окну. Сомнений больше не оставалось, — над крепостью лежала ночь. Неужели рассвет ему только померещился?.. И спать больше не хочется. Он чувствует, что совершенно выспался. Чертовщина какая-то...

Но тут мысли его приняли другое направление. Засветив от лампадки фитиль стоящего на столе каменного жирника, он достал из небольшого деревянного сундучка, засунутого под лавку, круглую костяную чернильницу и уселся на табурет, отгородив полог спиной от света плошки, чтобы Завина не проснулась.

Семь лет назад якутский воевода перехватил челобитную казаков. Казаки жаловались государю на самоуправство воеводы. Выяснилось, что челобитная писана рукой отца Ивана. Казаков, поставивших свои подписи, воевода бил плетьми, а Козыревского с тремя сыновьями отправил служить на дальнюю Камчатку, предписав отныне и навеки не давать им бумаги и чернил.

Вот момент, о котором он давно мечтал. Семь лет Иван не держал в руках гусиного пера и, должно быть, разучился писать. Теперь он в своём доме, где, кроме преданной ему Завины, никто не увидит его. Чернильница полна, гусиных перьев припасено достаточно, есть и заветная десть бумаги. Очинивая перо, он поймал себя на том, что осторожно озирается по сторонам. Тьфу ты, напасть какая!

И всё-таки, прежде чем склониться над бумагой, он проверил запоры на обеих дверях, — тех, что вели на улицу, и тех, которые отделяли спальню от половины прислуги.

Затем Козыревский вывел на бумаге: «Великий царь, государь всемилостивейший!» — и долго, придирчиво рассматривал буквы, не вдумываясь в смысл написанного. Нет, рука его не разучилась письму, он зря этого боялся. Школярские навыки засели в нём крепко. Буквы получились округлые, вязь их красива и отчётлива. Написав то же самое гораздо мельче, так, что буквы едва можно было воспринять по отдельности в слитном слове, он остался вполне доволен. Это было как раз то, что нужно.

Ему давно хотелось сделать чертёж Камчатской земли. Не первый год он служит здесь, и ему хорошо известно, что никто из казаков не знает, сколько на Камчатке рек, озёр, огнедышащих вершин и горных перевалов. Без помощи проводников казаки заблудились бы в этой стране, где по рекам раскиданы сотни камчадальских и корякских стойбищ — названия их и упомнить-то невозможно, — а на всю Камчатку только три небольших казачьих укрепления: одно в низовьях, другое в верховьях пятисотвёрстной реки Камчатки, а третье здесь, на Большой реке. Чертёж, составленный по расспросам казаков и местных жителей, мог бы облегчить казакам их нелёгкую службу на этих огромных пространствах. Ему, Козыревскому, не стоило бы большого труда уместить на чертеже главнейшие названия местных урочищ. Он умеет писать мелко, но отчётливо, словно шить бисером.

Занятия письмом были прерваны движением в пологе. Завина, должно быть, проснулась. Козыревский отложил перо и спрятал бумагу и чернила обратно в сундучок.

— Вчера приходил Канач, — сказала Завина. Голос у неё низкий, грудной и мягкий, как мех соболя. Сейчас в её голосе отчётливо прозвучали тревога и раздражение. Посещения Капача, сына инородческого князца Карымчи, всегда раздражают её напоминанием о годах жизни в плену.

Вчерашним вечером Козыревский поздно вернулся домой, и Завина уснула, не успев поделиться с ним этой новостью. И вот, едва проснувшись, она спешит сообщить ему об этом неприятном для неё посещении. По местным обычаям, бывшая пленница Завина по-прежнему как бы принадлежит к роду Карымчи, поэтому инородческий князец, равно как и его сын Канач, навещая время от времени казачий острог, останавливаются у своих «родичей» Козыревских. Завина, соблюдая обычай, даже прислуживает за обедом Карымче и Каначу. Если перед старшим из них она держит себя почтительно, то перед младшим не скрывает своей нелюбви. Канач, не по годам рослый ц крепкотелый мальчишка лет пятнадцати, с серьёзным лицом и пытливыми глазами, светящимися умом, делает вид, что не замечает её раздражения. Он относится к Завине надменно и равнодушно, как и полагается относиться подрастающему деспоту к бывшей своей рабыне. Козыревский не выставил его из дому лишь из любви к Завине, которая, как он понимает, не может сразу отречься от всех обычаев воспитавшего её рода. Она легко переняла русскую речь, ещё легче рассталась с камчадальской одёжкой, но отрешиться от некоторых своих верований, вошедших в её плоть и кровь, ей до сих пор не удаётся. Козыревскому смешно и грустно наблюдать её муки, когда она принимает камчадалов у себя в доме. Душа её словно разрывается на две половинки, одна из которых целиком принадлежит Козыревскому, а другая ещё питается соками в том мире, откуда она явилась на свет.

— Он не обидел тебя? — спросил Иван, имея в виду Канача.

Вместо ответа Завина только возмущённо фыркнула, желая показать, что в обиду она себя никому не даст.

— Ты накормила его?

— Накормила, — вздохнула она. — Он мой родственник.

— Ну и правильно, — поспешил одобрить её Козыревский. — Гостя надо всегда хорошо накормить. У нас, казаков, тоже такой обычай. О чём вы с ним разговаривали?

— Он спрашивал, правда ли, что огненные люди вовсе не боги, что они не спустились с неба, что они смертны, как и все камчадалы.

— И что ты ответила?

— Я сказала, что неправда. Я сказала, что ты бог.

— Завина! Сколько раз я тебе объяснял, что я такой же, как и ты, человек, что просто мы пришли из далёкой земли, где совсем другие обычаи.

— Нет, ты бог! Бог! — упрямо настаивала на своём Завина. — Ты можешь поразить огненным дыханием врага!

Козыревский снял со стены пищаль и положил её на постель перед Завиной.

— Вот оно, моё огненное дыхание. Если мы высечем искру с помощью кремня, загорится порох внутри этой железной палки, и тогда из неё вылетят гром и огонь. А также вот этот свинец, — высыпал он из кожаного мешочка на ладонь крупную сечку. — Видишь, какие тяжёлые кусочки свинца? Каждый такой кусочек может убить человека. И меня тоже, если я перед боем не надену железную одежду. Я могу научить тебя стрелять из этого ружья, если ты захочешь.

Завина вдруг уткнулась носом в набитую гагарьим пухом подушку, и Козыревский услышал, как она всхлипывает.

— Ну, зачем ты плачешь, глупышка? — склонился Иван над ней, не зная, как её утешить.

— Я люблю тебя, — продолжая всхлипывать, сказала она. — Я боюсь, что тебя убьют.

— Ну, кто меня убьёт? Что ты выдумываешь?

— Камчадалы ездят в гости! — сказала она таким голосом, словно извещала о гибели мира.

— Ну и что? Пусть себе ездят на здоровье.

— Камчадалы никогда не ездят в гости летом. Летом они ловят рыбу и бьют на берегу морских зверей, а в гости ездят зимой.

— Да что ж в том плохого, если им вздумалось ездить в гости летом?

— Если камчадалы ездят в гости летом, значит, они готовятся к войне! Как ты не понимаешь?

Завина плакала теперь у него на груди, обвив его шею руками. Она плакала так горько, словно он был уже покойником. Тронутый её любовью и её слезами, он гладил её волосы, обдумывая то, что она сказала. Непокорства со стороны камчадалов Большой реки казаки не встречали. Но всё-таки в её словах что-то есть. Пожалуй, стоит поговорить об этом с начальником острога Дмитрием Ярыгиным. Казаки в остроге слишком беспечно настроены. Караульные чаще всего спят по ночам на сторожевой вышке. Мало ли что могут измыслить камчадалы? Хотя бы тот же Карымча, подаривший ему Завину и двух холопок. От чистого ли сердца он делал подарок? Известно ведь, что до прихода казаков князец беспрерывно враждовал с камчадалами соседних рек, жёг стойбища, угонял пленниц. Избалованный военными успехами, он и казакам предлагал не раз напасть в союзе с ним на жителей Курильской Лопатки[107]. Воинственность князца явно не угасла. Он лишь затаил её, чтобы не ссориться с более сильными в военном отношении казаками. Нельзя ли предположить, что он задумал уничтожить казаков, мешающих осуществлению его военных замыслов? Конечно, взять острог приступом Карымче не по плечу, приведи он хоть тысячу воинов. Но ведь известно, что хитрость побеждает там, где отступает сила. Беспечность казаков была бы неприятелю только на руку. Крепость беззащитна против красного петуха, стоит лишь часовому проспать приближение неприятеля...

— Ну, не плачь, — стал он успокаивать Завину. — Хотел бы я посмотреть на того камчадала, который надумает кинуться на меня. Камчадальские копья и стрелы казакам не страшны. Разве пробьёт стрела мою железную одежду? — указал он на висящую на стене кольчугу. — Это Канач тебе сказал, что камчадалы зачастили в гости?

— Он не сказал. Я просто спрашивала про своих знакомых, живы ли они, здоровы ли и что поделывают.

Слово «поделывают» она произнесла неуверенно, взглядом спросив Ивана, правильно ли поставила его на место.

— И что же они поделывали, твои знакомые? — дал понять Козыревский вопросом, что слово она употребила правильно.

— Оказалось, что многие мужчины из рода Карымчи поделывают в гости, — уже более смело воспользовалась она трудным словом.

— Ловко выведала! — весело рассмеялся Иван, делая вид, что не заметил ошибки. — Ты у меня, оказывается, умница. И хитрая, прямо как сорока.

Сорочья хитрость считалась у камчадалов за высшую похвалу, и Завина покраснела от удовольствия.

— Ты не приглашала Канача заночевать у нас?

— Приглашала, но он не захотел. Сказал, что ему уже предлагал ночлег Семейка Ярыгин, но он спешит домой.

Иван знал, что сынишка начальника острога, Семейка Ярыгин, — шустрый четырнадцатилетний мальчуган, скучавший в крепости без сверстников, сдружился ещё зимой с Каначем и мальчишки часто лазали вместе по сопкам, гоняя куропаток. Однако в последнее время Канач редко появлялся в крепости, и Семейка изводил Козыревского вопросами, когда «родственник» Завины навестит острог. Постепенно мальчишка так привязался к Ивану, что повсюду таскался за ним по пятам, готовый по одному его слову мчаться куда угодно, выполнить любое поручение. Больше всего ему нравилось, когда Иван рассказывал о каких-нибудь дальних странах или о сражениях пиратов с испанскими военными кораблями, груженными золотом. Семейке тоже хотелось отбить судно с золотом. Он жалел, что на Камчатке нет золота. Повезло же испанскому казаку Колумбу с этой Америкой!

За окном по-прежнему было темно. Что за дьявольщина?! Поднялись, видно, они с Завиной посреди ночи.

Громкий стук в наружную дверь прервал их разговор. Козыревский натянул кафтан и пошёл отчинять засов. На пороге — лёгок на помине! — стоял Семейка Ярыгин. Выгоревший белый чуб, кафтан нараспашку и весь в саже, тёмные глаза горят от возбуждения.

— Дядя Иван! — зачастил он прямо с порога. — Вы тут спите и ничего не знаете! На острог чёрный снег падает! Утро-то давно уж настало, да чёрный снег свет застил.

— Какой ещё чёрный снег? Может, сажа и пепел?

— Сажа она самая и есть, — подтвердил Семейка.

— Так зачем же ты меня путаешь? То снег ему, то сажа... Ветер откуда, с моря или с гор?

— Да вроде с гор тянет.

С минуту подумав, Иван заключил:

— Не иначе как Авачинская огнедышащая гора сажу и пепел исторгла. А ветер к нам и пригнал целую тучу этого добра. То-то я вроде утром свет за окном разглядел, а потом опять тьма настала.

Подождав, пока Завина оделась за пологом, они втроём вышли из дома.

Над острогом висело низкое чёрное небо, в котором лишь кое-где угадывались светлые размывы. На крепостные стены, на крыши построек сыпались сажа и пепел.

Перед приказчичьей избой в сумраке возбуждённо переговаривались крепостные казаки.

— Дожили до тьмы кромешной!

— Уж не знамение ли какое?

— К большой крови это...

— Тю, кровь ему мерещится! Да на Камчатке кругом горы пепел кидают. Поди, Авача разбушевалась. Других огненных гор ближе к нам нет.

— Раньше-то в остроге нашем никогда сажа не выпадала. Не к добру это. Стеречься надо.

— Братцы, гляди, у Харитона Березина рожа черней, чем у чёрта запечного!

— Сам ты шишок запечный! — обиделся Березин, не сообразив, что в темноте его лица не видно, что казак шутит.

— Тише вы, воронье немытое! — прозвучал рокочущий голос Данилы Анцыферова. — У нас с архимандритом Мартианом горе горькое, а они тут раскаркались.

— Что ж за горе у вас, Данила?

— А такое горе, что, как пала тьма, бочонок с хмелем мы потеряли. Плачьте с нами, братья-казаки!

В толпе послышался хохот.

— Данила, друг ты мне или не друг?

— А ты кто такой есть? В темноте и волка можно принять за друга.

— Гришка Шибанов я.

— Ну, ежели не врёшь, что Шибанов, тогда друг.

— Так вот, Данила, ради дружбы нашей помогу я вам с Мартианом тот бочонок искать!

— И я помогу, Данила! — поддержал Шибанова голос Березина.

— И я!..

— И мы!..

Охотников поискать заманчивый бочонок нашлось немало, и казаки, гогоча, повалили за Анцыферовым.

Почувствовав, как в его руке дрожит рука Завины, Козыревский обнял её за плечи:

— Ты что? Иль у вас здесь сажа с неба никогда не падала?

— Не помню... — голос у Завины жалобный и перепуганный.

— И даже не слышала про небесную сажу?

— Слышала... Камчадалы всегда уходят с того места, куда упадёт сажа. Иначе их ждёт гибель... Нам тоже надо уходить на новое место.

— Ну вот! Опять ты за старое!.. На Нижнекамчатский казачий острог каждый год летит пепел с Ключевской горы, однако ж с тамошними казаками никакой беды не случилось.

К Козыревскому подошёл начальник острога Дмитрий Ярыгин.

— Это ты, Иван?

— Да вроде я...

— Авача?

— Должно, Авача. Хоть и далеко она, а больше неоткуда здесь сажи ждать.

— А это с вами не Семейка мой?

— Да я это, папаня, — подал Семейка голос.

— Брысь домой! — приказал старший Ярыгин. — Достоишься тут, что потом кафтан в семи водах не отмоешь.

— Так и на тебя ж, папаня, сажа падает, — заметил резонно Семейка.

— Вот как схвачу за ухо!.. Чего всё возле Козыревского отираешься? Житья от тебя человеку нету.

Недовольно ворча, Семейка поплёлся в приказчичью избу.

— Экая заваруха, — задрал Ярыгин бороду в небо. — Сегодня Анцыферов должен выходить с ясачной казной в Верхнекамчатск, а тут туча дорогу заслонила. Как думаешь, скоро развиднеется?

Иван послюнявил палец, поднял вверх.

— Кажись, ветер меняется, — определил он. — С моря потянуло. Дунет хорошенько — за полчаса тьма рассеется.

— Ладно, коли так, не буду выход казаков откладывать. Сегодня и отправлю с казной. В дорогу, слава те, всё приготовлено.

Козыревский оказался прав. Ветер с моря скоро набрал силу, и тучу сажи стало относить к горам, из-за которых она приплыла.

Завина, увидев, что небо проясняется и тьма сменяется солнечным светом, немного успокоилась и даже повеселела. Козыревский знал эту её особенность быстро переходить от слёз к веселью. У неё был лёгкий характер.

— Ну, пойдём со мной бат доделывать?

— Пойдём! — обрадованно откликнулась она. Иван, опасаясь, как бы его не засмеяли крепостные казаки, не часто брал её на свои работы.

Растолкав всё ещё спавших служанок и наказав побыстрее готовить завтрак, Козыревский выдернул из стоявшего в коридоре чурбака топор и, сопровождаемый Завиной, вышел на совсем посветлевший двор.

Между тем казаки разыскали тот самый бочонок с вином, который Анцыферов с Мартианом потеряли в темноте, и прикатили его на площадь перед приказчичьей избой. Все они по очереди старались вышибить из него пробку, которая никак не поддавалась их усилиям.

Были тут Шибанов с Березиным, первый чёрен, что ворон, второй ликом и волосом светел, словно святой отрок с иконы, но притом оба далеко не праведники, любители хмеля, забияки, мастера рубиться на саблях; был тут тонкий в кости, смуглый, вёрткий, что вьюн Дюков, меткий стрелок из пистоля, попадавший, не глядя, в подкинутую шапку; был вислоусый, что морж, невысокий ростом, но широкий туловищем Торской, бривший голову наголо, дабы не было видно, что почти весь волос на голове у него вылез — этот славился на всю Камчатку как лучший игрок в шахматы, карты и вообще в любые игры, где надо уметь шевелить мозгой. Тут же тучный рослый архимандрит Мартиан, ероша рыжую бороду, говорил, склоняясь над застрявшей пробкой:

— Изыди, треклятая, аки младенец из чрева матери, либо провались вовнутрь, демонова затычка!

Над всеми возвышался на целую голову Данила Анцыферов, казак матёрый, каких земля нечасто родит, горбоносый, с ястребиными очами и могучей бородищей, которая распласталась от плеча до плеча по всей его обширной груди, — казаки иногда шутили, что его бороды хватило бы на три пары валяных сапог.

Заметив Козыревского с топором, Мартиан гаркнул:

— Гляньте, угоднички! Господь услышал наши муки, послал нам святое орудие для сокрушения затычки дьявольской.

С помощью топора Козыревского затычка была мигом вышиблена, и, учуяв винный дух, сразу прянувший из бочонка, Мартиан возвёл очи горе:

— Она! Благодать господня! Налетай, кто в бога верует!

Воспользовавшись суетой вокруг бочонка, Козыревский с Завиной незамеченными выскользнули из толпы, не забыв прихватить свой топор.

Держась за руки, они по косогору спускались к реке, и Завина, кажется, теперь уже без боязни смотрела на сажу, сплошь покрывавшую траву на косогоре. Весёлая возня казаков у бочонка с хмелем убедила её, что казаки не придают никакого значения небесному пеплу, что они уже и думать о нём забыли, а раз и её Иван не боится выпавшей сажи, то и ей бояться нечего.

Козыревский так и не вспомнил, что собирался поговорить об утренних подозрениях Завины с Ярыгиным. Карымча, Канач, подозрительные поездки камчадалов друг к другу в гости — всю его зародившуюся было тревогу, казалось, унесло вместе с тучей сажи.

Работу они закончили даже раньше, чем рассчитывал Иван. Когда служанка пришла звать их завтракать, бат уже был готов к спуску на воду.

Шёл всего шестой месяц их с Завиной жизни под одной крышей. И за завтраком они вели разговор о том, что им необходимо ещё приобрести для хозяйства. Козыревский решил прочно осесть в Большерецком остроге. У него есть дом, есть хозяюшка-краса, есть крепкие руки, а значит, со временем в его доме будет всё, что нужно для нормальной человеческой жизни.

После завтрака они решили попробовать лодку на воде. Им хотелось сразу же насладиться этим своим новым приобретением, о котором они столько мечтали.

Площадь гудела от хохота — казаки опоражнивали заветный бочонок. Анцыферов крикнул, чтобы Козыревский присоединялся к их компании. Но Иван лишь неопределённо помахал рукой в ответ — пить ему не хотелось, а хотелось прокатить по реке Завину — красу его ненаглядную.

Острог располагался на северном берегу реки Большой, вёрстах в тридцати от устья. Крепость стояла на отвесном мысу и со стороны реки была недоступна неприятелю. Палисад из заострённых поверху брёвен защищал её со стороны тундры. За палисадом возвышались травяные крыши нескольких домов, конёк казармы, шест с петухом-вертушкой над приказчичьей избой, шатры балаганов, поднятых по камчадальскому обычаю на высоких столбах, крест часовенки во имя Николая Чудотворца, выстроенный казаками по настоянию Мартиана. Входом в крепость служили узкие ворота со сторожевой вышкой над ними.

Всего в остроге не насчитывалось и дюжины строений. Лишь несколько казаков, подобно Козыревскому, срубили себе избы и решились добровольно осесть на Большой реке. Большинство же постоянно жили в Верхнекамчатском остроге и ожидали подмены. Там, в Верхнекамчатске, лето было намного теплее здешнего, а зима суше, и казаки неохотно отправлялись на годичную службу в Большерецк, где даже и леса-то, годного на постройки, поблизости не было.

Толкая бат шестом вверх по течению реки, Козыревский думал о том, как он удачно купил недостроенную избу у казака, который не вынес сырости западного побережья и переселился в Верхнекамчатск. Избу он продал почти даром, за десяток соболей. Козыревскому пришлось сплавлять лес только на стропила да пристройки. И теперь у них с Завиной есть прочное и надёжное жильё. Он мог бы пригласить в гости братьев, Михаила с Петром, — жаль, что их в Большерецк никакими пряниками не заманишь. Наслышались они у себя в Верхнекамчатске, будто на Большой реке от сырости у людей начинает портиться кровь и тело покрывается язвами. Казаки и в самом деле страдают здесь от чирьев, однако про то, что кровь портится, брешут зря.

Завина сидит на носу бата и блаженствует. Вон как порозовели у неё щёки от речной свежести, как блестят глаза. Ещё бы! У них теперь есть настоящая лодка!.. Всю зиму она плела со служанками сеть из крапивных ниток. Скоро пойдёт рыба, и они наловят её вдоволь: и себе, и собакам, которых купят к зиме. Собачья упряжь уже припасена, и санки есть, — значит, зимой они без дров не останутся.

Большая река возле острога разбивается на множество рукавов, обтекая заросшие ветлой и тальником острова. Протока, омывающая берег, на котором стоит крепость, неглубока, однако дна в ней сейчас не видно: бегущую воду сплошь покрывает чёрная сажа, которая выпала из утренней тучи. Зловещая сизо-чёрная туча эта и сейчас видна над горами. Она закрыла снежные ожерелья горных пиков, встающих впереди. Там, в хребтах, ещё стоит холод. А здесь, в долине, уже распустились деревья и солнце греет по-летнему, как оно греет только на исходе мая и в начале июня. Во всё остальное время в здешних местах выпадает мало солнечных дней и над острогом почти постоянно висит сырая морось.

Вместе с приходом тепла ожил в тундре гнус. Над поймой висят зыбучие комариные облака. Однако им с Завиной гнус не досаждает. Завина, как и все камчадалки, умеет готовить из багульника отвар, отпугивающий комаров. Этим отваром они предусмотрительно смазали лицо и руки перед прогулкой. На Завине лёгкая летняя дейша с капюшоном, опушённая мехом морского бобра, и мягкие кожаные штаны, заправленные в красные сапожки, сшитые чулком из лахтачьей шкуры. Она не любит юбок, в которых ноги путаются во время ходьбы, и предпочитает, по обычаю камчадальских женщин, носить штаны, не стесняющие движений. На шее у неё ожерелье из красных утиных клювов. Выходя из дома, она всегда надевает его. Утиные клювы, по убеждению камчадалов, приносят счастье.

Козыревский, войдя в азарт, всё сильнее толкается шестом о дно протоки, и бат, выдолбленный из ствола тополя, легко разрезая встречную воду, несётся вперёд, узкий, как игла. Сопротивление речного потока почти не чувствуется. Благодаря нашитым на борта доскам, лодка устойчива на воде. Козыревский специально нашил эти доски, чтобы бат не опрокинулся от неосторожного движения: Завина, как и все камчадалы, не умеет плавать.

В речной пойме кипит своя жизнь. Где-то в кроне ветлы кукует кукушка, на галечных отмелях возле островов бродят в воде кулики и зуйки. Клесты, чечётки и дятлы снуют над островами. Стаи ворон, вспугнутые появлением лодки с людьми, лениво поднимаются с песчаных кос и перелетают подальше от опасности. Высматривая добычу, высоко над поймой кружится ястреб.

— Ещё быстрее, — просит Завина, и Козыревский так налегает на шест, что бат с одного толчка вылетает вперёд на несколько саженей.

Поднявшись вверх по реке версты на четыре от острога, Козыревский разворачивает бат и садится на его дно, вытянув ноги. Теперь они плывут вниз по течению. За всё время его пребывания на Камчатке ему, кажется, никогда ещё не было так хорошо. Завина жмурит глаза от солнца и улыбается. Словно преисподняя, лежит перед ними окружающий мир, седой и чёрный от сажи и пепла. Черны деревья и кусты, черны берега. Однако не злые духи обитают здесь. Миром этим правит молоденькая светлолицая женщина с большим весёлым ртом и хрупкой фигурой подростка. Подумав так о Завине, Козыревский смеётся, и смех Завины перекликается с его смехом. Они хохочут, как сумасшедшие.

— Выйдем на берег! — предлагает Завина, и Козыревский причаливает к песчаной косе. Взявшись за руки, они пробираются сквозь кусты и не спеша выходят на речной косогор, с которого им открывается широкая каменистая тундра, огороженная грядами сопок и пересечённая заросшим ивняком и тальниками ручьём.

Смех замирает у них на губах. Вдали, прижимаясь к гряде сопок, движется в сторону верховий Большой реки длинная цепочка людей. Судя по копьям, которые имеются у всех, это камчадальские воины. Почему они идут словно крадучись, почему обходят казачий острог далеко стороной?

Припав к земле, Козыревский с Завиной долго наблюдают их шествие, в котором чувствуется что-то грозное.

— Ты побудь здесь, а я пройду кустами вдоль ручья поближе к ним, — внезапно принимает решение Иван. — Погляжу, что за воины, чьи они, Карымчины или Кушугины.

Скользнув, словно ящерица, Иван быстро достиг зарослей. Ручей мелок, всего по щиколотку, и Козыревский, отодвигая руками ветви, когда они загораживали, ему путь, быстро двигался к гряде сопок по выстеленному крупной галькой ложу ручья.

Он приблизился к воинам на такое расстояние, что хорошо можно было разглядеть их лица, — как раз в тот момент, когда те пересекали ручей. Затаившись в кустарнике, он следил за ними до тех пор, пока они не перешли ручей вброд и не скрылись вдали. Ни одного знакомого лица среди воинов он не разглядел, хотя знал почти всех людей лучшего князца низовий реки Большой, — толстого, добродушного, плутоглазого Кушуги, а равно и воинов Карымчи, чьи стойбища раскинулись в верховьях реки. У идущих впереди воинов он хорошо разглядел болтавшиеся на копьях пучки перьев ворона и куропатки, тогда как отличительными знаками родов Кушуги и Карымчи были перья ястреба и кедровки. Чьи же это тогда воины? В окрестностях острога ни один род не носит ни перьев куропатки, ни перьев ворона. Надо спросить у Завины.

Дождавшись, пока последний воин скрылся за сопками, Иван заспешил обратно.

Завина объяснила Козыревскому, что вороново перо — отличительный знак родов, обитающих на реке Кихчик, а перья куропатки носят, выступая на военную тропу, воины с реки Нымты.

Козыревский задумался. Названные Завиной реки текли в Пенжинское море верстах в сорока-пятидесяти севернее Большой, и Козыревский не знал отличительных знаков воинов этих родов только потому, что сам он в составе отряда Данилы Анцыферова всегда ходил на сбор ясака лишь в верховья Большой и на реку Быструю, а на те реки ходил другой отряд сборщиков ясака, — надо будет спросить у казаков того отряда, не замечали ли они чего-нибудь необычного в поведении кихчикинских и нымтинских камчадалов в последнее время.

Должно быть, утренняя тревога Завины, вызванная известием, что камчадалы зачастили друг к другу в гости, была далеко не напрасной. В тундре явно что-то замышляется. Вероятно, камчадалы с северных рек решили напасть на камчадалов реки Большой — вражда в этих местах была до прихода казаков постоянной, и, видимо, по какой-то причине вспыхнула вновь. Карымча, должно быть, узнал уже, что на него готовится нападение, и предпринимает ответные меры, раз Завина утверждает, что камчадалы Карымчиных и Кушугиных родов наезжают друг к другу в гости.

Козыревский встревожился теперь не на шутку. Если вокруг казачьего укрепления вспыхнет междоусобная война, казакам, дабы прекратить её, придётся волей-неволей принять чью-либо сторону, и тогда прощай мирная жизнь.

Если бы Козыревский мог сейчас, подобно ястребу, парящему над поймой, окинуть взглядом землю с высоты вёрст на тридцать вокруг, тревога его возросла бы во сто крат. Кроме отряда, случайно замеченного ими невдалеке от острога и державшего путь к стойбищу Карымчи, он увидел бы ещё несколько отрядов камчадальских воинов, стягивавшихся к стойбищам выше и ниже острога. Одни из этих отрядов держали путь с севера, другие с юга. По побережью Пенжинского моря шёл от Курильской Лопатки к Большой реке отряд курильцев, одетых в птичьи кафтаны и рыбьи штаны. По направлению движения этих отрядов можно было бы заключить, что центром, к которому они притягивались, словно магнитом, был казачий острог.

Но Козыревский этого видеть не мог. Решив, что готовится нападение на стойбище «родственника» Завины, князца Карымчи, Иван хотел посоветовать Ярыгину немедленно отправить к тойону гонца с известием об опасности. Казакам было известно, что, ведя войну друг с другом, камчадалы никогда не действуют отвагой, но одной лишь хитростью, стараясь захватить неприятеля врасплох. Увидев, что воины Карымчи готовы к отражению нападения, чужой отряд повернёт назад не солоно хлебавши.

Столкнув бат на воду, Иван с Завиной понеслись к крепости, держась на самом стержне, чтобы течение помогало им в их бешеной гонке по реке.

На берегу возле крепости двое казаков и Семейка Ярыгин стаскивали на воду лодки.

— Куда собрались? — спросил Иван.

— На устье, собирать птичьи яйца! — весело откликнулся Семейка.

— Осторожней держитесь! — предупредил Козыревский. — В тундре вооружённые камчадалы бродят. Как бы не наскочили на вас.

Казаки с полнейшим равнодушием приняли его слова: пусть, дескать, бродят, их дело. А что касается наскока на них, так это вовсё дело немыслимое. Слыхом не слыхивали, чтоб кто-нибудь из здешних камчадалов захотел поживиться за счёт казаков.

Зато начальник острога отнёсся к словам Козыревского гораздо серьёзнее. Иван посвятил его и в содержание утреннего своего разговора с Завиной. Для Дмитрия Ярыгина объяснение Завины, знавшей все здешние обычаи, почему камчадалы разъезжают по гостям, невзирая на то, что начиналось страдное время — уже в реках рунный ход рыбы был на носу, — показалось убедительным. Он обещал удвоить в крепости ночные караулы, а к Карымче тотчас же был отправлен гонец.

— Совсем некстати тундра зашевелилась, — озабоченно попенял Ярыгин Козыревскому, морща сухое кирпичного цвета лицо. — Годичный ясачный сбор не успел я в Верхнекамчатск отправить. В случае какой заварушки в тундре не успеем доставить ясак к сроку. Хотел нынче же Анцыферова с ясаком из крепости выпроводить, да вишь, Иван, беда какая, кроме всего прочего, вышла — эти жеребцы устроили вокруг бочки с вином такую возню, что мой писчик упал и сломал ногу. Кого теперь посылать с Данилой Анцыферовым в Верхнекамчатск — ума не приложу. Тамошний начальник острога. Костька Киргизов, облапошит моих казаков на приимке ясачных сборов, коль не будет с ними писчика. Знаю я этого хромоногого беса; увидит, что из моих казаков никто не умеет читать записи в ясачной книге, и сразу пойдёт крутить — не так-де записано, там лисы-де не хватает, а тут двух соболей. Хорошо, если обкрутит наших на самую малость. А взбредёт какая блажь в башку, так и вовсе наши казаки целого сорока соболей недосчитаются, — чую, так и будет.

Искоса глянув на Ивана, Ярыгин поерошил квадратную, словно обрубленную бороду, спросил с сомнением:

— А что, правду говорил Анцыферов или брехал, будто ты грамоте знаешь?

— Грамоте я обучен с молодых ещё лет, — отозвался Козыревский, стараясь не выдать сразу ударившего в голову волнения.

— И цифирь знаешь?

— Не только цифирь, но и чертёж, и роспись земель могу сделать при нужде.

— Как так, и чертёж земель можешь составить? — совсем удивился Ярыгин. — Отчего ж мне про то твоё умение ничего не ведомо?

— А не ведомо потому, что запрещено нас, Козыревских, допускать к бумаге и чернилам.

— Кем запрещено?

— Воеводской канцелярией по указу воеводы Ивана Гагарина.

— За какую провинность?

Козыревский рассказал о челобитной казаков, жаловавшихся на самоуправство воеводы, о том, что челобитную эту писал его отец, а воевода по доносу какого-то своего заушника ту бумагу перехватил, не допустив, чтоб ушла она в Москву.

— А ты из каких же Козыревских будешь, уж не корня ли Фёдора Козыревского, сына боярского.

— Корня, верно, того самого. Дед мой, Фёдор, был взят в плен под Смоленском, отправлен на службу на Новые Ленские земли и, как шляхтич, пожалован в дети боярские по городу Якутску.

— Так вон оно что! Слыхивал и я, что дед твой в книжной премудрости силён был. Будто даже книги поганых латинских сочинителей читать мог. Верно ль это?

— Да будто бы верно, говорил что-то батя про это. Да ведь дед в одном из даурских острогов, где он начальником служил, от цинги помер, когда мне ещё и девяти лет не было. Только и успел меня да старшего брата псалтырь читать научить. Потом уж меня с братьями отец доучивал, грамоте и цифири. Ну мы, понятно, хоть и грамоте обучены, а из-за отцовской челобитной принуждены теперь в простых казаках служить. Отец, правда, был одно время десятником, здесь уже, на Камчатке, да вскоре погиб от камчадальской стрелы.

Ярыгин озабоченно посопел, пожевал губами и вдруг улыбнулся.

— Слышь-ка, Иван, а ведь после Гагарина сколько уже воевод в Якутске сменилось! Может, в воеводской канцелярии уже давно затерялась та бумага с запрещением допускать вас к перу и чернильнице. А не затерялась, так всё едино: семь бед — один ответ. Назначаю я тебя своим писчиком на полное жалованье. Пойдём, бумагу тебе на то выправлю.

— А может, ты сам, Дмитрий, в Верхнекамчатск пойдёшь с ясачной казной? В случае чего с тебя сурово спросить могут.

— То не твоя забота! — обрезал Козыревского Ярыгин. — И притом ты, должно, совсем ослеп. Не видишь разве, хожу согнутый хуже старой карги. Поясница совсем застужена, прямо огнём горит, да и ноги того и гляди отнимутся. По тундре я и десяти вёрст не пройду.

Махнув рукой Завине, чтобы шла домой, Козыревский вслед за Ярыгиным отправился в приказчичью избу.

Выдав Ивану бумагу, заверенную своей подписью, начальник острога предупредил:

— Смотрите там, не торчите в Верхнекамчатске без дела. Я уже наказывал Анцыферову, чтоб вернулись раньше, чем рунный ход рыбы кончится — не то голодовать нам в крепости зимой. Киргизов пусть заменит мне казаков, которым срок службы в Большерецке вышел. Да глядите, чтоб людей не дал меньше, чем было. По пути отсюда доберёте ясак в двух стойбищах камчадальских на реке Быстрой. Будешь при Даниле Анцыферове и за толмача, раз язык камчадальский знаешь.

— А соболей получать за службу как буду?

— А так и будешь получать. Отдельно, как писчик, и отдельно, как толмач. У меня в остроге людей лишних нету, чтобы ещё толмача с Анцыферовым отпускать. Мою чащину тоже бери на себя. Вернёшься — дашь отчёт.

У Ивана захватило дух. Брать чащину как толмачу и как писчику отдельно! Да ему же достанется с двух острожков камчадальских не меньше целого сорока соболей. Простому казаку, чтобы получить столько, надо прослужить даже на богатой соболем Камчатке целый год! Ну, будет теперь у них с Завиной на что поправить хозяйство!

— Чего стоишь столбом! — нахмурился Ярыгин. — Иди, собирайся в дорогу да с молоденькой жёнкой своей прощайся. И не забудь прихватить кольчугу, раз в тундре неспокойно. Вот тебе ясачная книга за всеми печатями.

Приняв ясачную книгу, Козыревский удивлённо переспросил:

— Прямо сейчас, что ли, отправляться?

— Что ли, что ли! — сердито передразнил его начальник острога. — Ему, можно сказать, удача привалила, а он тут рассусоливает. У казаков всё к выступлению давно готово. До вечера успеете вёрст двадцать отмахать. Солнце-то ещё на полдень не встало... Припасов, кроме оружия, никаких брать не надо. Для писчика тюк с припасами уже упакован. Теперь этот тюк будет твоим. Понял?

Кивнув, Козыревский шагнул за порог. Вот тебе и на! В мгновение ока судьба подняла его за шиворот выше креста крепостной часовни. Ну и Ярыгин! Крут, что кипяток, и решителен до отчаянности. Предписания воеводской канцелярии не убоялся!

Как-то воспримет Завина известие о том, что он надолго уходит из крепости?

Завина, едва он переступил порог, кинулась к нему на грудь, прижалась щекой к его кафтану, упрекая его за то, что он так долго засиделся у Ярыгина — обед давно остыл. Но в этом её порывистом жесте прочёл он и другое: все её утренние страхи вновь ожили, едва она рассталась с ним.

Как ни оттягивал Козыревский время перед объяснением, медленно, слишком медленно хлебая уху из миски, которую поставила перед ним Завина (вкуса ухи он совсем не чувствовал), надо было сказать ей, что пора прощаться. Однако язык не повиновался ему.

Пряча глаза, он встал из-за стола, снял со стены кольчугу и, надев её поверх нижней рубахи, повернулся к столу, за которым, уронив руки на колени, сидела Завина, следя за ним полными отчаяния глазами.

— Нет! — жалобно сказала она.

— Да! — подтвердил он. — Ярыгин посылает меня в Верхнекамчатск. Придётся тебе побыть это время со служанками.

Он подошёл, чтобы обнять её на дорогу, намереваясь тут же выйти из дому, пока она не опомнилась. Однако она отстранилась и стала настойчиво умолять, чтобы он взял её с собой.

— Завина! Ну зачем тебе тащиться в такую даль? Казаки засмеют меня, что держусь за бабью юбку.

— Не бросай меня здесь! Я боюсь! — настаивала она. — Если ты меня оставишь одну, мы больше никогда не встретимся. Слышишь?

Она заметалась по избе, пихая в кожаную суму дорожные вещи. Натыкаясь на стол, стены, точно слепая, она была вся словно в лихорадке.

— Ну, будет! — решительно сказал Козыревский. — Что за глупости!

Поняв, что всё напрасно, она выронила суму, без сил опустилась на лавку, словно неживая. Козыревский быстро подошёл к ней, поцеловал в волосы, сжал ободряюще её хрупкие плечи и выскочил из дома, сам готовый взвыть от тоски и горя.

Кроме Анцыферова и Козыревского, для сопровождения ясачной соболиной казны были назначены Григорий Шибанов, Харитон Березин и Дюков с Торским. Вместе с ними покидал крепость и архимандрит Мартиан. За носильщиков шли двенадцать камчадалов. Все казаки и носильщики были уже в сборе и готовы тронуться в путь.

Носильщики вскинули на спины тюки с пушниной и припасами, казаки подняли на плечи каждый свою кладь и, прощально махая руками остающимся в крепости, потянулись из острога.

Завина вышла на крыльцо своего дома, бледная и окаменевшая, и проводила Козыревского взглядом до крепостных ворот.

Когда отряд отошёл уже на версту от крепости, Козыревский оглянулся назад.

Чёрные строения на чёрной тундре показались ему зловещими. Чёрным был даже крест часовни.

— Что это ты, Иван, оглядываешься, аль огниво с трутом дома забыл, боишься теперь окоченеть в тундре без костерка? Могу отдать тебе своё, чтоб было чем погреться, — пошутил кто-то из казаков.

— Довольно! — оборвал шутника Анцыферов, заметив, что Иван совсем посмурнел.

Шутник сразу прикусил язык: Анцыферова не только любили товарищи, но и побаивались.

А Козыревского охватило смутное тяжёлое предчувствие, словно крепость он видит в последний раз.

Но постепенно весёлые шутки товарищей развеяли душевную его смуту, словно тучу утренней сажи.

Семейка Ярыгин гнал бат к устью вслед за батами двух других казаков, Никодима да Кузьмы, мужиков вёртких и ершистых, сноровистых в любой работе, держась всё время на стремительном стрежне, который петлял туда-сюда по речным рукавам между островами. Лодки выносились то к правому, то к левому берегу, словно ткацкие челноки, снующие по основе. Полоса чёрного пепла, выпавшего над рекой, вскоре ушла в сторону, и сочная зелень поймы весело играла в солнечном свете. Билась на ветру густая листва ветляников, ивняков и стоящих редкими рощицами на островах тополей, каждый лист которых мерцал серебристой изнанкой. На холмах коренного берега шелестели светло-зелёные кроны берёз, дальше по всем склонам пологих сопок лежали тёмные заплаты ползучих кедрачей, над которыми висело лёгкое голубое небо с редкими цепочками белых облаков.

Как только отошли от крепости, плавание сразу превратилось в сумасшедшую гонку. Бат у Семейки был легче и уже, чем оба идущих впереди, и ему пока удавалось не отставать от взрослых. Промелькнуло в стороне стойбище Кушуги, где, как успел заметить Семейка, царило большое оживление: должно быть, камчадалы готовились к каким-то игрищам; пролетел мимо Горелый утёс, отмечавший для казаков третью часть пути до устья, остались позади Зыбуны, а передние баты всё не сбавляли хода. Наконец, когда он совсем выбился из сил, казаки круто свернули к левому берегу. Там, на невысоком мысу, стоял тёмный, словно врезанный в небо, крест.

Казаки, а вслед за ними и Семейка, вытащив баты на песок, поднялись на мыс. Возле креста Никодим с Кузьмой скинули шапки. Крест этот они поставили сами. Под крестом лежал их товарищ, вместе с которым три года назад они пришли на Камчатку из Якутска. Прошлой осенью казак утонул на этом месте, выпав из опрокинувшегося бата в уже покрывшуюся ледяной шугой реку.

— Вот, Семейка, — грустно сказал Никодим, перекрестив чёрную соболиную бороду, — тут добрый казак похоронен. На Камчатку он ходил ещё с Атласовым. Да и нас сманил сюда.

— Сманил, как бог свят, сманил, — подтвердил сивый как лунь Кузьма. — Сулил удачу и прибыток. Да сам-то ни удачи, ни прибытку не дождался. А в Якутске его молодая жёнка с двумя малыми ребятишками ждёт. До сих пор отписывать ей не решаемся. Убьёт горе молодку. И-эх...

Горестно махнув рукой, он стал спускаться вниз к реке. За ним последовали и Никодим с Семейкой.

Отплыв от мыса, Семейка несколько раз оглядывался назад, где чернел крест, словно врезанный в небо. Ни за что не хотел бы он лежать там, на открытом всем бурям и непогодам мысу. Смерть — это его не касается. Хоть и дерётся папаня, а жить хорошо. Вон как греет солнышко, какая свежесть исходит от реки, горчинкой отдаёт во рту ветер, напоенный ароматом распустившейся листвы и цветущей тундры. Хорошо, да и только!

Вёрстах в трёх ниже мыса острова пошли реже, речные русла слились в одно, широкое и спокойное, и ход батов замедлился. Семейка поравнялся с казаками.

— А ты ловок, хлопчик, — сказал ему Никодим. — Не отстал от нас. Подрастёшь — настоящим казаком станешь.

— То батькина хватка у него, — вступил в разговор Кузьма. — У Дмитрия рука что кремень. Не глядит, что простуда его скрючила, целый день на ногах. От цепкого дерева и семя упорное.

— Я, — сказал Семейка, — ещё на руках умею ходить. Саженей двадцать пройду — и хоть бы хны. А папаня на руках ходить не умеет.

Казаки рассмеялись.

— Сыны всегда должны батьков переплюнуть, — хитро заметил Никодим. — На том и жизнь стоит. Однако же на руках по малолетству и я хаживал.

— Ладно, — согласился Семейка, — раз так, тогда скажите, какая это птица вон в том кусту голос подаёт.

Казаки повернули голову в сторону ивового куста, росшего на песчаной косе возле берега, откуда доносилось отчётливое ку-ку.

— Аль мы кукушку не слыхивали? — снисходительно усмехнулся Кузьма.

— А вот и не кукушка вовсе! — уверенно сказал Семейка. — У кукушки голос глухой и ровный, а у этой птицы — слышите? — в горле будто дребезжит что-то.

Казаки прислушались.

— Верно, — согласился Кузьма, — вроде охрипла кукушка. Простудилась, должно.

— Да не кукушка это, а сорока! — выпалил Семейка.

— Ну, это ты брось, — отмахнулся Никодим, глядя тёмными недоверчивыми глазами на подростка. — Разыграть нас надумал, а? Признайся.

— Давайте пристанем и посмотрим, — предложил Семейка, разворачивая бат поперёк течения.

— Что ж, посмотрим, — согласились казаки.

Баты ткнулись с шорохом в песчаную отмель, и они выбрались на берег, окружая куст. Когда до куста оставалось шагов десять, из него с шумом вылетела сорока и, застрекотав уже на своём заполошном языке, переметнулась в кусты подальше.

— Видели? — спросил Семейка.

— Видели, — озадаченно согласились казаки. Кузьма поскрёб свою сивую бороду и добавил: — Хлопчик-то прав оказался. Я вроде слышал и раньше от кого-то, будто сорока пересмешничать умеет, да самому подглядеть того не доводилось. Ишь ты, хлопчик-то, оказывается, глазаст да остроух.

Они снова столкнули в воду баты. Семейка, довольный победой в споре, то и дело выносился вперёд, краем уха прислушиваясь к разговору казаков.

— Сороки, они ещё и не то могут, — гудел Никодим. — У меня надысь свинцовая сечка пропала. Только я её нарубил, отвернулся на минутку, оглядываюсь, а половины сечки как не бывало! Тут как раз эти воровки возле крыльца крутились. Ну, шуганул я их, да ведь свинца не вернёшь...

— То верно, сороки тащат всё, что плохо лежит, — соглашался Кузьма. — Тряпку ли красную, медяшку ль блестящую...

Семейка, нисколько не смущаясь, встревал в их разговор. Он нашёл теперь общий язык с казаками. Больше они не обижали его снисходительностью и держались с ним как с равным себе.

До устья они доплыли часа за два. Почти в самом устье Большая река принимает в себя речушку Озёрную, текущую с юга и отделённую от Пенжинского моря только высокой песчаной кошкой. Морские воды, просачиваясь сквозь песок, смешиваются с водами Озёрной, и вода в ней солоновата на вкус. Сюда, в эту речушку, и свернули казаки. Правый берег её был сухой и песчаный, густо заросший высокой беловатой травой, жёсткие рубчатые стебли которой и колосья напоминали пшеницу. Из травы этой камчадалки плетут рогожи, употребляемые в юртах и балаганах вместо ковров и занавесей. По левому берегу лежала топкая тундра, полная вымочек и маленьких озёр. Там, на кочках, гнездились утки, чайки, гагары, густо кружившиеся над побережьем. Но настоящее птичье царство открылось казакам, когда они поднялись по реке до её истока, широкого тихого озера. На озере возвышались два заросших осокой и кочкарником островка. Когда баты приблизились к первому из них, из травы поднялась такая туча птиц, что потемнело небо над головой.

— Ну, будем с добычей! — весело заметил Кузьма.

— Да, птиц тут нынче вроде ещё больше, чем в прошлом году, — согласился Никодим. — Запасёмся яйцами на целый год.

Баты шли вдоль низкого, с подтёками ила, берега.

Наконец нашли сухое местечко и причалили к островку. Быстро вытащили из батов лёгкую поклажу и оружие, вытянули лодки на песок. Чайки и утки с сердитыми криками кружились над самой головой незваных гостей. Птичьи гнёзда были повсюду. Они располагались так близко друг от друга, что оставалось удивляться, как пернатые отличают свои гнёзда от гнёзд соседей. В соломе, свитой наподобие опрокинутой папахи, в застеленных пухом углублениях и даже просто на земле, выкатившись из гнёзд, лежали тысячи яиц, поблескивая жемчужными скорлупками.

Казаки собирали их в полы кафтанов и сносили к батам. Семейка рвал траву и застилал ею дно бата. Затем он укладывал яйца в ряд от носа почти до самой кормы, оставляя только место для гребца. Поверх первого ряда снова стелил траву, а на неё опять укладывал яйца. Так они работали до тех пор, пока первый бат не был загружен яйцами доверху.

Потом разожгли костёр, сварили вкрутую десятка два яиц в чайнике и вывалили их на разостланную чистую траву, служившую им вместо обеденной скатерти. Никодим достал из-за пазухи тряпицу с солью, и началось пиршество. Семейка попробовал всяких яиц — и утиных, и чаячьих, и гагарьих. У гагарьих яиц белок имел синюшный оттенок и был твёрже прочих.

С истошным надоедливым визгом над костром носилась большая красноглазая чайка. Она кружилась, стелилась почти по самой земле, едва не задевая крыльями казаков. Должно быть, здесь, возле костра, было её гнездо.

— Плачет, что разорили её дом, — сказал Семейка, вытирая измазанные яичным желтком пальцы о траву. — Снесёт новые яйца, и будет её горю конец.

— То верно, — охотно поддержал разговор Кузьма, ставя на костёр чайник со свежей водой. — Разорили мы её соломенный домишко. Так жизнь устроена. Всем желудок набивать надо, иначе помрёшь. Вот и тащат, кто у кого что может. Камчадалы — у зверей и птиц яйца да детёнышей отбирают. Мы у камчадалов соболей имаем. На самих нас приказчики сидят, а на тех — якутские воеводы. Так оно и тянется: воеводы под приказным судьёй гнутся, а тот — под царём. Всем на зуб мясца положить надо, иначе помрёшь.

— Истинно так, — подтвердил Никодим, — кто ниже, у того и похлёбка жиже. Нам на Камчатке ещё повезло. Воли тут намного больше, чем на Москве либо в новой господаревой столице, в Санкт — тьфу, язык сломаешь! — Питербурхе этом. Там людишкам нашего сословия не жизнь, а сплошная погибель. Утекли мы оттудова — тут нас в казаки записали. Хоть и по разряду пеших, а всё ж на государевом жалованье. Грех бога гневить, живём сытнее многих людей русских... Вот сложим эти яйца в ледник — и будет казакам на всю зиму лакомство... Ледник-то ты, Кузьма, хорошо проверил?

— Своими глазами всё обсмотрел.

— Не подтаял лёд?

— Да нет вроде. Холодно там — хоть ушанку надевай.

Прошлым летом крепостные казаки заметили, будто возле острога на тундре бугор вспучился и земля на нём растрескалась. Копнули тот бугор, а в бугре лёд оказался. Так и явилась у казаков мысль в бугре ледник устроить. Подземная коврига льда уходила неведомо на какую глубину и не таяла даже в самую большую жару. В ней и пробили хранилище для съестных припасов. Круглый год у казаков было свежее мясо, рыба, яйца. Это почти избавило их от необходимости выпаривать морскую соль, на весь острог хватало теперь пяти-шести кулей.

Об этом леднике казаки и вели разговор. Кузьма посетовал, что прошлым летом мало рыбы в ледник заложили, нынче надо не полениться, заморозить пудов с пятьдесят. Уж больно хороша к чаю строганина из свежей чавычи да кеты.

На костре забурлил, заклокотал, звякая крышкой, вместительный чайник. Семейка заварил кипяток курильским чаем — мелко нарезанными сушёными листьями лапчатки, душистой и вяжущей язык, словно настоящий чай. Казаки охотно подставили кружки под носик чайника. Чай пили вприкуску с кругленькими конфетками, приготовленными из сахарной травы.

После чаепития снова приступили к сбору и укладке яиц. Не обобрали и половину островка, а второй бат уже был загружен — больше некуда. Они рассчитывали закончить с промыслом до наступления сумерек, чтобы утром, переночевав на островке, до солнышка отправиться в обратный путь. Вести против течения тяжелогружёные баты было неизмеримо труднее, и в крепость без ночёвки в пути добирались за день только те, кто выходил с устья ранним утром.

Семейка работал быстро, не разгибая спины, но осторожно, чтобы не побить яйца. Он успевал укладывать добычу прежде, чем казаки подносили в подолах кафтанов новую партию собранных яиц.

Смахнув со лба пот, застилавший глаза, он кинул взгляд на низкое большое солнце, скатывавшееся за песчаную кошку, отделявшую озеро от моря. И вдруг удивлённо выпрямился. Кошка была полна людей в птичьих одеждах. Они поднимались со стороны моря на песчаный гребень и разглядывали островок. В руках у них Семейка заметил копья и чекуши. Смутно почувствовав угрозу, исходившую от этих людей, он крикнул Никодиму с Кузьмой, чтобы обернулись в сторону моря. Оба казака подходили к костру, придерживая гружёные полы кафтанов. Посмотрев, куда указывал Семейка, они выронили поклажу и юркнули в траву.

— Хоронись, балда! — прошипел Кузьма, пригрозив Семейке кулаком из травы. — Курильские воины!

Поняв, что случилось что-то из ряда вон выходящее, подросток скрылся в траве и пополз к казакам.

— Дурень! — сказал ему Кузьма, когда Семейка устроился рядом. — Не видишь разве, что у этих молодцов на горбу никакой клади нет, кроме оружия? Нетрудно смекнуть, что курильские мужики вышли на лихой промысел. Только б не заметили нас. Костёр-то не дымит?

— Давно погас... Да разве они осмелятся напасть на нас?

— Когда такая куча изоруженных мужиков шляется без дела по тундре, тут не то что нам, казакам, тут самому господу богу надо ховаться поукромней, покуда ему красную юшку из носу не пустили.

— Пальнуть в них из пищали... — начал было Семейка, но тут Кузьма так свирепо глянул на него, что он тут же прикусил язык.

— Пальнуть! — уничтожающе передразнил Семейку казак. — Они тебя так пальнут — кишки потом полверсты собирать будешь. Будь нас человек десять, да кольчуги на плечах — тут мы разговор другой повели бы... Ну, пальнём мы раза три, а они тем временем изрешетят нас стрелами.

— Да хватит тебе, Кузьма, — урезонил разошедшегося казака Никодим. — Насел на мальца ни за что ни про что. Поживёт с наше, тогда и спрос с него другой будет. Кажись, не заметили нас, а?

— Дал бы бог, — перекрестился Кузьма. — Может, отсидимся... И куда это они собрались? Уж не к острогу ли нашему дорожку торят? Козыревский вон тоже камчадалов изоруженных в тундре встретил. Ещё кричал нам об этом, когда мы от крепости отчаливали... Вот будет заваруха, если камчадалы с курильцами стакнутся и на нас пойти умыслят.

— Ну, крепость им не по зубам, — уверенно сказал Никодим. — Ярыгин так пуганёт их из затинной пищали, что у них мозги быстро на место станут. Они голосок этой боярыни ещё не слыхивали.

— А всё же надо как-то извернуться, предупредить наших. Вот с ними, с яйцами. Как стемнеется, вытряхнем баты и пойдём налегке в крепость.

— Пожалуй, что так лучше, — согласился Никодим. Высунувшись из травы, он тут же упал обратно, потерянно выдохнул: — Ну вот, только этого и не хватало.

— Что там? — вскинулся Кузьма.

— Углядели нас, окаянные. Озеро окружают.

Кузьма, а за ним и Семейка тоже высунулись из травы, да так и замерли. Курильцы вперебежку рассыпались вокруг озера. Часть их заняла исток реки, и теперь из озера на батах нельзя было выбраться. Если со стороны кошки до островка, на котором они отсиживались, было по прямой саженей двести и оттуда им не грозила опасность, то со стороны тундры до островка не насчитывалось и ста саженей, и стрела из хорошо натянутого лука вполне могла достать их стоянку. Казаки могли бы ещё успеть прыгнуть в бат, достичь берега и метнуться в тундру, пока кольцо окружения не замкнулось вокруг озера. Однако в тундре им пришлось бы ещё хуже. Местные жители такие хорошие ходоки и бегуны, что уйти казакам от них не удалось бы, и они сразу отбросили эту возможность, решив отсиживаться на островке, благо у курильцев, кажется, не было лодок и они не могли пойти на приступ по воде.

— Что же это такое? Война, что ли? Тьфу, тьфу, — крестил сивую бороду Кузьма. — Их тут сотни с полторы, не меньше. Вот ведь напасть какая! До сих пор сидели тутошние племена на своих реках смирно, не в пример чукчам да корякам. И на тебе! Тоже зашевелились.

Всякие сомнения относительно намерений курильцев отпали, едва они оцепили озеро. На островок со стороны тундры посыпались стрелы, и казаки вынуждены были искать укромное место. Небольшой холмик, под защиту которого они переползли, надёжно отгородил их от стрел. Для верности они вытряхнули яйца из недогруженного бата, перетащили его к холму и прятались под ним, когда стрелы падали особенно густо. За ружья казаки даже не брались, берегли заряды. Они надеялись, что, поистратив стрелы, курильцы уйдут.

Уже наплывали сумерки, когда казаки разглядели, что к озеру по реке приближается кожаная байдара, полная вооружённых курильцев.

— Ну вот, думали, им к острову не подобраться, а они где-то байдару разыскали, — встревожился Никодим, берясь за ружьё.

— Подпустим поближе, чтобы бить наверняка, — сказал Кузьма. — Не то, пока перезаряжаем, они успеют на островок выскочить.

Когда байдара была саженях в двадцати от островка, курильцы прекратили обстрел казаков, опасаясь задеть своих. Казаки, воспользовавшись этим, переползли по траве к тому концу острова, куда правили гребцы, сидящие в байдаре. Выставив из-за кочек стволы пищалей, казаки замерли, словно слились с землёй. Семейке дали саблю и тяжёлый пистоль с длинным стволом. Положив ствол пистоля на кочку, он обеими руками вцепился в его рукоять, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы. Стрелять Семейка умел — научил отец, — однако ни в одной стычке с неприятелем он ещё не побывал, и от возбуждения его била мелкая дрожь. По рукам и лицу его ползали муравьи: кочка, на которую он положил ствол пистоля, оказалась муравейником, но Семейка стоически переносил их укусы, боясь неосторожным движением выдать засаду.

На воинах и гребцах были распашные кафтаны, сшитые из гагарьих шкурок, снятых вместе с перьями. Тёплая, лёгкая и прочная эта одежда славилась у жителей Курильской Лопатки. Штаны из рыбьих кож и нерпичьи шапки дополняли их наряд. У воинов были большие окладистые бороды, которые так отличают курильцев от жидкобородых камчадалов. Именно за обильную волосатость казаки прозвали жителей камчатской Лопатки «мохнатыми курильцами». В ушах воинов поблескивали серебряные кольца, губы их посередине были выкрашены чёрной краской. На руках гребцов Семейка разглядел татуировку. Несколько курильцев оказались без шапок, и казакам были видны их обритые спереди головы. На затылке же волосы, наоборот, были длинны и спадали на плечи. Держа копья наперевес, курильцы готовились выскочить на берег. Семейка насчитал в байдаре двадцать семь человек.

Казаки подпустили байдару саженей на десять, как раз на такое расстояние, когда свинцовая сечка бьёт наверняка и хорошо рассеивается...

— Пора! — сказал побелевшими губами Кузьма, и пищали разом грохнули, разорвав мёртвую тишину над озером.

Курильцев, сидящих в байдаре, размело, словно бурей. Те, кто не был убит сразу, побросались в воду и пошли ко дну. Пробитая свинцом байдара затонула вместе с ранеными и мёртвыми, затем всплыла кверху дном, уже пустая. Берег озера потрясли крики бессильной ярости. Стрелы снова густо посыпались на остров.

Казаки, приминая телом осоку, торопливо переползали под защиту бугра. Никодим вскрикнул и перевернулся на бок. Семейка увидел, что в спине его торчит стрела.

— Вот, — удивлённо сказал Никодим. — Кажись, убили меня.

Кузьма с Семейкой торопливо подхватили его под мышки и потащили к бугру. Из горла казака хлынула кровь.

— Всё, — хрипел он, — кончаюсь.

Казак, захлёбываясь, зашёлся в кашле и стал синеть. Когда дотащили его до бугра, он уже не дышал.

— Никодим, Никодим! Да что же это такое! — в отчаянии тряс Кузьма друга за плечи. — Ну очнись, очнись, Никодимушка!.. Господи! Как же это так?

Солнце скатилось за песчаную кошку, и землю окутали сумерки. Тихо, на одной ноте выл Кузьма над телом Никодима. Семейка перезарядил обе пищали и свой пистоль и потерянно метался с одного конца островка к другому, высматривая, не подплывают ли ещё с какой-нибудь стороны курильцы. От Кузьмы не было никакого толку. Горе заслонило от него всё остальное.

С наступлением тьмы на песчаной кошке, на тундре — вокруг всего озера — вспыхнули десятки костров. Курильцы не сняли осады, видимо, надеясь взять казаков измором. Больше всего костров было на кошке. Курильцы не захотели ночевать в сырой тундре и ушли оттуда, оставив только сторожевых. Семейке было видно, как воины садятся возле костров ужинать.

Медленно тянулось время. От ночного холода каменело лицо и зубы выбивали мелкую дробь. Но разжечь костёр было нельзя — их забросали бы стрелами.

Кузьма поднялся на ноги и стал рыть саблей могилу. Семейка принялся помогать ему. За этой работой он согрелся, но зубы его по-прежнему выбивали дробь. Положение их оставалось безвыходным, тьма и страх давили его душу.

Никодима опустили в могилу и долго засыпали влажной землёй, стараясь оттянуть время, когда надо будет на что-то решаться.

— Может, попробовать спустить бат? — предложил Семейка. — Прорвёмся в тундру.

— Не прорваться, — вяло отозвался Кузьма. — Вон костров сколько запалили. У берега светло, что днём. В лодке нас сразу углядят.

— Тогда, может, вплавь?

— Подождём ещё.

— Надо выбираться, пока темно, — настаивал Семейка.

— Ясно, что днём не выбраться. Пущай спать улягутся. Устанут стеречь, тогда и попробуем. Всё едино другого выхода у нас нет. Приведут завтра ещё байдары — тогда конец нам.

Усталость, вызванная перевозбуждением, постепенно давала себя знать. Страх притупился, и постепенно Семейке стало всё безразлично.

— Лезь под бат. Подремли маленько, разбужу, как придёт время, — предложил Кузьма.

Забравшись под перевёрнутый бат, Семейка подстелил приготовленной ещё днём сухой травы и улёгся, надув кожаный мех вместо подушки. Лямки меха он пропустил под мышки, решив, что с помощью этого меха ему будет легче переплывать озеро. Под батом было теплее, здесь его согревало собственное дыхание, и вскоре он уснул тяжёлым каменным сном.

Сколько длился его сон, он не знал. Ему чудились какие-то толчки, будто под ним ходила и гудела земля, но проснуться не было сил. Только когда Кузьма перевернул над ним бат и с силой стал трясти его за плечи, Семейка открыл глаза.

— Да очнись ты, малец! — причитал над ним казак. — Вся земля трясётся, на море бог знает что творится. Курильцы бегут с кошки. Должно, вода сейчас хлынет на берег.

Вскочив на ноги, Семейка помог стащить бат на воду.

Покидав оружие в лодку, они оттолкнулись от берега и, налегая на шесты, поплыли прочь от острова к тундре. Кожаный мех, болтавшийся у Семейки за спиной, мешал ему грести, по он не снял его, словно предчувствуя беду.

Низкий, сотрясающий сушу рёв нёсся с моря, нарастая с каждой минутой. Курильские воины в панике метались по кошке, с криками налетая друг на друга, падали, ничего не соображая. Сторожевых у костров словно ветром сдуло — они бежали прочь от берега, ища спасения в сопках.

Вал морской воды, поднявшись саженей на двадцать, обрушился на кошку, погасил костры, смыв тех, кто не успел убежать, и, перелившись в озеро, затопил островок, на котором ещё минуту назад сидели казаки. Вода настигла бат, когда Кузьма с Семейкой готовились выпрыгнуть из него на казавшийся им спасительным тундровый берег. Хотя волна, разбившись о кошку, потеряла половину силы, всё-таки она ещё достигала саженей восьми. Чёрная стена воды обрушилась на лодку, вышвырнув из неё людей, и неслась дальше на сушу, затопляя низкую тундру. Семейку подняло на гребень волны и потащило в клокочущей круговерти в ночную темень. Он наглотался воды и думал только об одном, как бы не соскочили лямки меха, державшего его на поверхности. Волна выбросила Семейку у подножия пологой сопки, в версте от берега, и, шумя, унеслась обратно в море. Дрожа от холода и выплёвывая воду, он побрёл на негнущихся ногах вверх по склону сопки, опасаясь, что новая волна настигнет его внизу. Однако моретрясение утихало, и волны не вторгались уже так далеко на сушу. Семейка снял одежду и отжал воду. Одевшись, он стал бегать по сопке, чтобы согреться.

Когда наступил рассвет, глазам его открылась полузатопленная тундра, где под илом покоились тела курильских воинов. Никто из них не успел добежать до сопок. Где-то там, внизу, остался лежать и Кузьма. Семейка спустился с сопки и долго бродил по тундре, отыскивая тело казака. Но поиски были напрасны. Кое-где, на низинах, толщина отложенного морем ила достигала нескольких аршин. Где-то, в одной из таких низин, и лежал, должно быть, казак.

В этих поисках Семейка неожиданно наткнулся на свой бат и решил стащить его к реке. Надо было возвращаться в крепость. Он долго выгребал из бата ил. Над ним с жалобными криками носились чайки, потерявшие в эту ночь свои гнёзда. Семейка медленно тащил свою лодку к воде. По дороге он разыскал бамбуковый шест, принесённый морем неведомо из какой дали, и кинул его в бат. Он уже дотащил лодку до берега Большой реки и готовился спустить её на воду, когда простая мысль остановила его. Если не только курильцы, но и камчадалы решили бунтовать против казаков, тогда Семейку перехватят возле первого же камчадальского стойбища. Плывя по реке, он мог попасть прямо в руки неприятеля. Идти пешком в острог тоже было нельзя — по той простой причине, что ему не удалось бы переправиться через притоки Большой реки, которые, чем ближе к горам, тем бешеней становились. Только теперь до Семейки дошла вся отчаянность положения.

Глядя на мутные, несущиеся мимо воды реки, он долго сидел на берегу, не зная, на что решиться. Он вспоминал, как плыл вчера утром вслед за Никодимом и Кузьмой на своём бату и как ему тогда было весело и просто. Потом ему вспомнился чёрный крест на открытом всем ветрам мысу, и в ушах его заново зазвучала песня-жалоба, которую проплакали казаки, словно предчувствуя свою гибель. Добравшись в своих воспоминаниях до сороки, которая кричала кукушечьим голосом, но всё-таки оставалась сорокой, потому что перьев ей не сменить, Семейка взволнованно вскочил на ноги. Сороке перьев не сменить; но ведь он-то может сменить одежду. Мысль эта показалась ему настолько простой, что он удивился, как ему сразу не пришло это в голову.

Вернувшись в тундру, он снял птичий кафтан с одного из курильских воинов, настигнутых вчера морским валом. Затем отыскал и лахтачью шапку. Липкую от ила чужую одежду он прополоскал в воде и повесил на куст сушиться, благо солнце уже начинало пригревать.

Затем Семейка решил поискать оружие и погнал бат вниз по течению. Войдя в устье реки Озёрной, он поплыл к озеру. Обогнув островок, на котором они вчера собирали яйца и который теперь был на несколько вершков покрыт грязью, Семейка причалил к низкому берегу озера в том месте, где на них с Кузьмой вчера обрушилась стена воды и перевернула бат. Он почти сразу наткнулся на торчащую из ила ложу пищали. Заряд в ней, разумеется, подмок, но зато к её ремню были привязаны мешочек со свинцом и костяной рог с порохом, рог был хорошо заткнут пробкой, и порох в нём оказался сухим. Ни пистоля, ни другой пищали ему найти не удалось. Где-то под слоем ила остались лежать и казацкие сабли. Но Семейка был доволен и единственной находкой. Тут же перезарядив пищаль, он почувствовал себя сильным и уверенным. Пусть теперь камчадалы попробуют задержать его. Он в руках держит оружие, перед которым трепещет вся тундра.

Семейка оттолкнулся шестом от берега и поплыл прочь от злополучного озера. Добравшись до куста, на котором сушилась курильская одежда, он вытащил бат на песок, скинул с себя кафтан и утопил в реке, завернув в него камень.

Переодевшись в курильское платье, он решил здесь больше не задерживаться. Солнце и так стояло уже высоко, и если он хотел добраться до крепости засветло, то ему следовало поспешить. Пусть он голоден и совершенно измучен, но помощи ему ждать неоткуда.

Толкаясь шестом о берег, он ходко погнал бат против течения, стоя на его корме. Время от времени ему всё же приходилось высаживаться на берег — руки отказывались держать шест.

Отдохнув, он снова становился на корму бата. Когда впереди показывались островерхие балаганы какого-либо камчадальского стойбища, он отгонял лодку к противоположному берегу и быстро проносился мимо. Однажды его окликнули с берега, но он не отозвался и продолжал гнать бат, словно не слышал чужого голоса. Благополучно миновал он и стойбище Кушуги. Когда река разбилась на множество рукавов, обтекая густо заросшие лозой острова, Семейка перевёл дух. Если ему встретятся чужие лодки, он сможет отстояться, спрятавшись в кустах у какого-нибудь из островков.

Когда позади осталось уже больше половины пути, он неожиданно разглядел целую флотилию камчадальских батов. Юркнув в боковую протоку, Семейка вытащил бат на остров, заросший ветлой и тальником.

Мимо островка прошло до полусотни лодок, полных камчадальскими воинами, среди которых он узнал толстого, заплывшего жиром тойона Кушугу, часто бывавшего в крепости. Семейку сразу насторожили ряды поднятых частоколом чекуш и копий, свидетельствовавших о том, что воины возвращались из набега.

Разглядев кое у кого из них пищали и обломки сабель, которые камчадалы показывали друг другу, Семейка обмер. Неужели камчадалам удалось разорить казачий острог? От этой мысли у него зашевелились волосы на голове и ледяная испарина покрыла тело.

Выждав, пока лодки проплыли мимо и скрылись вдали, Семейка столкнул бат в воду и что было сил заработал шестом. Шест уже доставал дно, надобность держаться всё время возле берега отпала. Выбирая тихие протоки, где течение не сбивало скорости, он плыл теперь безостановочно.

Страх за отца, за всех казаков, оставшихся в крепости, словно толкал его в спину. Мысль о гибели укрепления казалась ему нелепой, чудовищной, и всё-таки прогнать её он не мог.

К мысу, на котором стоял острог, он доплыл уже в сумерках. Берег был пуст. Ни стен, ни креста часовни, ни сторожевой вышки — ничего не осталось на мысу, словно укрепление слизнул ураган. Над берегом кружилось воронье.

У Семейки упало сердце. Пристав к берегу, он выскочил на мыс, и его глазам открылась картина, от которой у него подкосились ноги. Груды чёрных головешек и тела убитых казаков — вот всё, что осталось от крепости.

— Папаня! Папаня! — звал Семейка в ужасе.

Ответом ему было только скрежещущее карканье ворон, безбоязненно и остервенело рвущих добычу. Семейка завыл в голос, разыскивая среди убитых отца, кидая в ворон головнями.

Резкий толчок в спину свалил его на землю. Над ним стоял Канач.

— Ты чего дерёшься! — озлобленно закричал Семейка. — Не видишь, у меня папаню убили!

Лишь мгновением позже он сообразил, что бывший его товарищ по играм, вместе с которым они излазили все окрестности, теперь ему враг и что он не просто дерётся, но хочет убить его, как камчадалы убили казаков. Сообразив это, он не дал Каначу подмять себя и, вскочив на ноги, приготовился к обороне.

Канач ринулся на него росомахой, Семейка видел перед собой его горящие, словно уголья, глаза.

Они сцепились над телами убитых, падая и снова поднимаясь, чтобы продолжать бой. Ярость и горе вначале помогали Семейке отражать наскоки врага. Но постепенно он стал сдавать, Канач был на год старше и сильнее его. Сбив ещё раз Семейку с ног, он придавил ему грудь коленом и вцепился руками в горло. От удушья у Семейки перед глазами завертелись огненные круги. Увидев, что враг перестал сопротивляться, Канач разжал пальцы. Видимо, старая дружба пересилила в нём ненависть.

— Будешь моим пленником! — зло сказал он.

Семейке ничего не оставалось, как согласиться. Канач выпустил его и, отойдя к телу Талвала, думал: куда переселяются души великих воинов? Одни говорят, что на верхнюю землю к Дустехтичу, другие утверждают, будто в подземный мир, которым правит Гаеч. Талвал был его другом. Теперь душа его следит за поступками Канача. Не слишком ли великий грех он совершил, оставив жизнь врагу? Видимо, он не стал ещё настоящим воином, чьё сердце не знает жалости.

Заметив, что Семейка всё ходит среди убитых, разглядывая их лица, Канач понял, кого тот ищет.

— Не ищи, — сказал он, — твой отец убил моего друга, великого воина Талвала. А потом утонул. Его тело на дне реки.

Узнав, что Семейка был на устье во время нападения камчадалов на крепость и что приплыл он на бату, Канач велел ему спуститься к реке и ждать. Скоро они отплывут. Теперь ему придётся жить в роду Карымчи.

— А меня не убьют ваши воины? — спросил Семейка, вспомнив вдруг, что на дне его бата лежит заряженная пищаль.

— Ты мой пленник. Кроме меня, никто не посмеет коснуться тебя.

В самом деле, решил Семейка, если Канач не убил его сразу, то потом и подавно не захочет лишать его жизни. Канач всё-таки сын князца, слово его много значит. Когда надо будет, он заступится за него. Ведь они были друзьями. Если Семейка доберётся до пищали и разрядит её в Канача, то куда ему потом идти? Сейчас всюду в тундре ему грозит опасность. Только в стойбище Карымчи под защитой Канача он будет в безопасности. До Верхнекамчатска ему не дойти, он не помнит туда дороги и заблудится в горах.

Спустившись к реке, он вытащил из бата пищаль с боеприпасами к ней и, завернув в птичий кафтан, спрятал в кустах.

Дорога от Большерецка до Верхнекамчатска так вымотала Козыревского и всех остальных казаков, что к концу пути, как утверждал Анцыферов, на костях у них не осталось и по фунту паршивого мяса. Беды их начались с того, что на третий день сбежали носильщики и казакам пришлось перетаскивать всю кладь самим. Путь их лежал по берегу Быстрой, которая сходится верховьями с рекой Камчаткой вёрстах в ста пятидесяти от Большерецкого острога. Быстрая не зря получила своё название, течение у неё столь бешеное, что почти на всём протяжении воды её словно кипят, швыряя хлопья пены на берег. Она с рёвом кидается то в одну сторону, то в другую, сокрушая берега вместе с растущими на них деревьями, и поэтому русло её так захламлено лесом, что река несётся как бы по ложу из сплошных коряг, брёвен и комлей, отчего ярость её вод возрастает.

На Быстрой всего два небольших камчадальских стойбища. Взяв пушной ясак в обоих, казаки, однако, не могли нанять новых носильщиков. Камчадалы ссылались на дальность пути, а главным образом на то, что скоро должна пойти рыба и они не могут отлучиться надолго, если не хотят зимой голодать. Почти силой заставили казаки пятерых камчадалов в первом стойбище и троих во втором пойти носильщиками. Однако вскоре по выходе из второго стойбища и эти носильщики сбежали, несмотря на то, что казаки стерегли их во все глаза.

Казаки перетаскивали часть клади версты на две, оставляли сторожить кого-нибудь и возвращались за остальным грузом. Как они ни спешили, но пройти больше пяти-семи вёрст в день им не удавалось. Две трети груза составляла копчёная и солёная рыба. У казаков не однажды являлось желание бросить кули с нею и продолжать путь налегке, с одной только мягкой рухлядью и личными припасами. Однако они опасались ярости верхнекамчатских казаков. Рыба в Верхнекамчатск по дальности от устья доходит только в августе, и в начале лета в тамошней крепости голодно. Поэтому большерецким казакам было строго предписано доставлять туда рыбу вместе с годичным ясачным сбором.

Путь, который даже в худшем случае не занял бы у казаков и трёх недель, растянулся вдвое. Когда достигли истока Быстрой, текущей из болот, Анцыферов вынужден был дать казакам трёхдневный отдых. Затем около недели тащились по болотам и, наконец, достигли истока реки Камчатки. Здесь Анцыферов решился на отчаянный шаг. Казаки связали из захудалого сушняка плоты и двое суток плыли водой, бешено выгребая прочь от водоворотов и опасных коряг. Когда на левом берегу показалась деревянная четырёхугольная крепость и два десятка домов посада — Верхнекамчатск! — казаков покинули последние силы. Причаливать плоты помогали вышедшие навстречу на лодках верхнекамчатские служилые.

Козыревский был удивлён, что ни один из братьев, ни Михаил, ни Пётр, не вышли встречать его. Однако у него не было сил даже спросить, в крепости ли они.

Добравшись до своей избы, он махнул рукой взбудораженным его появлением служанкам, чтобы оставили его в покое, рухнул в горнице, не раздеваясь, на топчан и проспал больше суток.

Когда он открыл глаза, стоял солнечный весёлый день. Возле топчана на табуретке сидел, дожидаясь его пробуждения, брат Пётр, такой же, как и сам Иван, широколобый, тонконосый, с длинными льняными волосами, спадающими на плечи и перехваченными на лбу ремешком. В отличие от жилистого худого Ивана Пётр был плечист, приземист, борода росла у него пышнее и лежала на груди ворохом кудели. Глаза, светло-карие и небольшие — отцовские — сидели глубоко по сторонам переносья, тогда как Иван унаследовал голубые материнские глаза, прикрытые тяжёлыми широкими веками.

На Петре был клюквенный тонкого сукна кафтан с соболиной выпушкой. За спиной его суетилась служанка, накрывая обеденный стол.

Увидев, что Иван проснулся, Пётр сдержанно прогудел:

— Ну, здрав будь, брательник, обнимемся.

Иван поднялся с топчана, и братья обнялись, похлопывая друг друга по спине; заметив, что Пётр держится словно деревянный, Иван отступил на шаг, удивлённо спросил:

— Да что с тобой, брат, иль не рад ты мне?

— Рад, Иван, рад, что хоть тебя вижу в добром здоровье, — невесело улыбнулся Пётр.

— Почему «хоть тебя»? Что, разве Михаил заболел?

— Эх, если бы заболел, — тяжко, словно кузнечный мех, вздохнул Пётр. — Горе у нас. Одни мы с тобой остались.

— Как одни?

— Убили Михаила... На реке Аваче... С месяц ещё тому назад двое сборщиков ясака в крепость прибежали... С ними Михаил ходил, да не вернулся... Пятерых казаков тамошние камчадалы да коряки побили насмерть.

— Как же так? — потерянно спрашивал Иван. — Ведь тихо же было на всех реках Камчатского Носа.

— Да какое там тихо! Может, это у вас на Большой реке тихо, а авачинские коряки и камчадалы уже с год, как от дачи ясака и аманатов уклонялись. А на них глядючи, и все камчадалы побережья Бобрового моря начали непокорство чинить.

Иван, бессильно опустившись на топчан, тихо, беззвучно плакал. Михаила, после отца, он любил как никого другого. И вот брата не стало.

— Пойдём-ка за стол, помянем брата, — тихо сказал Пётр. — С дороги ты, как я погляжу, оголодал — кожа да кости на тебе остались.

Стол оказался далеко не скуден для голодного времени. Клубни сараны[108], ягоды, пучки черемши — дикого чеснока, — житные лепёшки и отваренный целиком гусь — вот что мог Пётр предложить Ивану. Посредине стола возвышался маленький пузатый бочонок с вином, которое казаки камчатских острогов научились делать из сладкой травы и ягод года три назад. К обеденному столу вышла крепкотелая пригожая камчадалка, медлительная в движениях. На руках она держала годовалого ребёнка. Одета женщина была в полотняную чистую малицу.

— Вот, — кивнул Пётр в её сторону, — пока тебя не было, успел я жёнкой и дитятей обзавестись. Жёнку зову Марией, а мальчика решил наречь Иваном, в твою честь. Да вот беда, не венчаны мы ещё с ней, ни она, ни дитя не крещены, живём вроде с ней по-бусурмански, — Мартиан-то у вас в Большерецке больше года проторчал, вот и некому было свершить христианские обряды.

Мария сидела тихо за столом, в разговор мужчин не вмешивалась. Пётр не предложил ей вина, и, пообедав, она ушла внутрь дома кормить ребёнка.

Изба Козыревских, рубленная на пять комнат из отборного топольника, была вместительнее многих казачьих домов в Верхнекамчатске. В семье при постройке было четыре мужика, и Козыревские размахнулись, не жалеючи сил, благо строевой лес близко, прямо на противоположном берегу реки.

Оставшись одни, братья продолжали разговор, делясь накопившимися новостями; узнав, что Иван тоже взял жену и обзавёлся домом в Большерецке, Пётр оживился и принялся расспрашивать о Завине.

Причину его оживления нетрудно было понять. Изба Козыревских теперь целиком оставалась за старшим братом.

Выпытав, что Иван с Завиной живут дружно и любят друг друга, Пётр, не петляя, сразу поставил всё на свои места:

— Стало быть, так, Иван. Теперь ты живёшь своим домом. И делить нам нечего. Что в Большерецке, то твоё. А что тут — всё моё.

Ивана покоробило, что брат завёл разговор о дележе в тот же день, как сообщил ему о смерти брата. При этом Пётр не предложил ему хотя бы для видимости часть имущества.

— Как же так, брат, — удивлённо спросил он, — иль не вместе мы добро наживали с тех пор, как ещё отец был жив? У нас в кладовых сороков двадцать одних соболей. Да лисы, да бобры морские. Это ж общее теперь наше с тобой богатство. Ужель всю мягкую рухлядь себе одному оставишь?

— Как хочешь, Иван, — поджал губы Пётр, — а только всё себе оставлю. У меня годовалый парень, да Марья вторым ходит. Слуг в доме пятеро, всех кормить надо. У вас же с Завиной детишек нет. Река Большая соболем богата. Молодые вы оба, наживёте добра, не обессудь.

Поняв, что Пётр намерен крепко стоять на своём, Иван решил махнуть рукой на весь этот спор о дележе. Выпитое вино размягчило его, ему всё вдруг стало безразлично. Что ему нужно от брата? Да ничего. Они с Завиной и так счастливы, стоит ли ему ссориться с Петром из-за какой-то рухляди? Пётр, сколько он помнил, всегда был жадноват, прижимист; глазом не успеешь моргнуть — приберёт всё, что плохо лежит.

Некоторое время братья просидели за столом молча, кидая друг на друга взгляды исподлобья. Увидев, что Пётр начинает смущённо багроветь от этого затягивающегося молчания, Иван усмехнулся.

— Ладно, — сказал он, — пусть всё твоё будет. Может, тебе и вправду наше барахло нужнее. Выпьем-ка ещё по одной.

Братья выпили ещё раз. Теперь Пётр чувствовал себя свободнее, словно скинул со спины тяжёлую кладь, и перевёл дыхание. Он стал сыпать весело прибаутками, припоминал общие их с Иваном детские шалости, и это совсем примирило Ивана с Петром. Братья выпили по третьей. Потом Иван выбежал в сени, куда ещё с вечера были доставлены две его пузатые сумы с имуществом, и вернулся со связкой соболей.

— На! — кинул он соболей на колени Петру. — Брат к брату без подарков не ездит.

Великодушие Ивана совсем смутило Петра. Поняв этот подарок как невысказанный упрёк за обиду брату, он снова начал багроветь.

— Не возьму! — трудно, со свистом выдохнул он. — Эх, будь она неладна, жадность человеческая... Выделю... выделю тебе...

— Да, будет тебе, будет! — оборвал его Иван. — С имуществом уже решено. Тебе оно и в самом деле нужнее. А подарок прими. Не то и в самом деле обижусь... Я теперь при Анцыферове не в простых казаках, а писчиком. Ярыгин выдал мне на то бумагу. Будет у меня теперь и в самом дело прибыток.

— Как? — опешил Пётр. — В писчиках? А предписание воеводской канцелярии, чтоб письма нам, Козыревским, не касаться?

— Я говорил об этом Ярыгину. Да тут как раз большерецкий писчик ногу сломал и деваться приказчику было некуда.

— А как писчик потом поправится?

— Так он всего один, а Ярыгину в крепости двоих надо. Ведь у нас в Большерецке два отряда сборщиков ясака. Вернусь на Большую реку, оставит Ярыгин меня в писчиках, Анцыферов обещал уговорить его.

— Ну, если и впрямь так, тогда повезло тебе крепко! Будь здоров, писчик! — поднял Пётр деревянную чару с вином.

— Эх, дослужиться бы до десятника, — размечтался Иван, — да получить под своё начало отряд казаков.

— Знамо дело, не худо бы так-то было, — поддержал Пётр. — Быть начальником отряда сборщиков ясака куда как прибыльно! Особенно тут, на камчадальских реках. Здешние иноземцы к рукам ещё не прибраны. На иных реках казаки ещё ни разу не бывали. Походить по таким рекам годик-другой с отрядом — глядишь, таким это прибытком обернётся, что и во сне не снилось.

— Да я совсем не об этом думаю. Был бы я десятником, подал бы якутскому воеводе челобитную, чтоб отпустил он меня новые земли искать на море. Слыхал ли ты, будто на полдень от Камчатского Носа в море земля незнамая есть? Земля эта далеко на юг и восток в море подалась, там совсем благодатные тёплые края.

— Может, и вправду есть в море земля обширная, — согласился Пётр. — Сколь на восток казаки ни идут, всё новые земли открываются. От одного казака достоверно слышал я, что против устья реки Караги земля виднеется, горы великие. А далеко ль та земля в море простирается, никому не ведомо. Атласов тоже на полдень от мохнатых курильцев как бы остров в море видел[109]. Чую, что полно ещё земель в море-океане, только некому те земли искать было. На Камчатке службу нести — и то казаков не хватает. И про твою землю тоже слух до меня доходил.

— Слух! — торжествующе сказал вдруг Иван. — А я доподлинно знаю, что в море земля есть. Говорил я прошлым летом, — понизил вдруг Иван голос до шёпота, — с одним стариком из мохнатых курильцев. Он показывал мне на юг и восток и говорил, что там земля есть! Чуешь?

— Стало быть, ты считаешь, что это не слух? А может, то он Узакинское государство, то бишь Японское царство, о каком Атласов от принесённого морем полонёнка узнал, — про то царство он тебе говорил?

— Японское царство тоже стоит в море на островах, а земля та, что на восток простирается, будто бы ни каменных городов, ни огненного боя не имеет. Ту землю будет легко привести под государеву руку.

— Может, оно и так, только за малым дело стало, — усмехнулся наивности брата Пётр. — Уж кого-кого, а тебя-то воевода посылать на проведывание той земли не захочет, стань ты хоть и впрямь казацким десятником.

— Это почему же?

— Да хотя бы потому, что дать воеводе у тебя пока что нечего. Кого начальниками острогов воевода назначает? Тех, кто может отвалить ему рублей триста, а то и все шестьсот. Да и чин десятника ты мог бы купить за такие деньги. Только где они у тебя, эти деньги? Нету ведь?

— Ясно, нету. Только ведь и Атласов не был из богатеев, а его воевода и в пятидесятники назначил, и Камчатку проведывать отпустил.

— Ну, а с Атласовым тебе тягаться не по силам. Он и до Камчатки дошёл с казаками по особенной своей отчаянности, потому как шёл так: либо голова на плаху, либо новую соболиную реку откроет. Да за одно то, что он своим самовольством оставил Анадырское без всякой защиты, увёл на Камчатку почти всех казаков, воевода при неудаче похода приказал бы семь раз снять с него шкуру и натянуть на барабан. Он ведь обещался поднять тот поход своим коштом, а никакого кошта у него не было. Такое везенье казакам бывает одному из тысячи... Атласов — он ещё и до твоей земли, как её, северной или восточной, доберётся, пока ты будешь только вздыхать о ней.

— Как так доберётся? За тот разбой на Тунгуске сидеть ему, бедняге, в тюрьме теперь до окончания века. Что-то государь не больно вспоминать о нём хочет, хотя жаловал его шубой со своего царского плеча.

— Ан Атласов-то не такой уж бедняга, как ты о нём думаешь. Вспомнил уж о нём государь и из тюрьмы велел выпустить.

— А ты откуда про это знаешь? Иль сорока из Якутска на хвосте принесла?

— Господи! — рассмеялся вдруг Пётр. — Ты ж ведь и впрямь ещё не знаешь... Вчера-то как завалился спать, так я думал, что ты пришествие Христово проспишь. Атласов второй уж месяц как на Камчатке. Полтора месяца пробыл он в Нижнекамчатском остроге, а теперь у нас, в Верхнекамчатске, уж вторую неделю как живёт. С целой сотней казаков он заявился на Камчатку. Назначен начальником всех здешних острогов.

— Вот это хорошо! — обрадовался Иван. — Раз целую сотню казаков он с собой привёл, значит, собирается новые земли искать. Отправлюсь к нему потолковать про северную землю, попытаюсь склонить, чтоб на юг подался. Не со своим отрядом, так хоть с ним пойду!

— Боюсь, не очень-то ты запросишься в его команду, — с сомнением покачал головой Пётр. — Не тот он теперь человек. Занёсся — не подступись. Казаки, с которыми он из Якутска шёл, уж кровавыми слезами от него наплакались.

— Да что ты городишь, Пётр! Атласов не какой-нибудь спесивый дворянин, свой брат — казак.

— Был свой да весь вышел. Как что не по нему, сразу плеть в ход пускает. Должно, тюрьма так озлобила его. Не только своих казаков, с которыми пришёл на Камчатку, но и всех здешних служилых успел восстановить против себя. Привёз он казакам камчатских острогов жалованье за много лет да не отдаёт. И так, говорит, живете на Камчатке богато. Не то, что жалованье отдать, грозится амбары у здешних казаков поглядеть, много ль де соболей, какие полагается сдать в государеву казну, здешние казаки утаили, — при последних словах Пётр заметно скис и задумался.

Ивану было понятно, о чём он думает. При сдаче упромышленных или полученных в чащину от камчадалов соболей государева казна выплачивала казакам денег в два-три раза меньше, чем торговые люди, которым казаки и старались сбыть пушнину. У многих камчатских служилых скопилось порядочно пушнины, которую они не спешили сдать приказчикам, надеясь вывезти её гем или иным способом в Якутск, где немало было торговых людей, шнырявших в поисках как раз такой утаённой пушнины. В случае удачи можно было сразу разбогатеть, на что, как было известно Ивану, и рассчитывал Пётр.

Дальнейший разговор братьев тёк вяло. Пётр то и дело поглядывал на дверь, словно ожидая кого-то. Оказалось, он ждёт появления Мартиана, у которого успел побывать ещё утром с просьбой, чтоб тот пришёл окрестить Марию с ребёнком, обвенчать Петра с Марией и заодно прочесть молитву по погибшему Михаилу.

— Чёрт! — не выдержал наконец Пётр. — И где этот долгополый запропастился? Поди, уж и на ногах не стоит — все стараются зазвать его в первый же день. Крестин да свадеб в Верхнекамчатском на месяц хватит. Сунул я ему целых два рубля и обещался угостить хорошенько. Да, видно, продешевил я. Другие больше дали, вот он у тех и справляет обряды в первую голову.

Однако Пётр ругал архимандрита зря. Мартиан вскоре явился. Был он уже изрядно пьян, мрачен и взволнован. На лбу его вздулся синяк. Сердито кинув на стол кадило, он сразу потянулся к чарке. Поднимая чару, облил вином бороду и рясу на груди — у него дрожали руки.

— Что стряслось, отец? — спросил Пётр, увидев, что архимандрит в гневе.

— Гордыня обуяла человека! Дьяволу душа его отверзлась! — яростно заорал Мартиан, грохнув по столу кулаком. Брови его сошлись к переносью, обозначив складку гнева, стальные глаза налились тьмой. — Не голова он казакам, а волк, пёс смердящий.

Выяснилось, что Мартиан побывал у Атласова. Поздравил с благополучным прибытием на Камчатку, дал своё благословение. Голова угостил его чаркой вина, потом они разговорились даже как будто по душам и выпили ещё несколько чарок. Увидев, что Атласов с ним ласков, Мартиан попенял ему за то, что ведёт он себя с казаками не по-божески; Атласов посоветовал ему не совать нос не в свои дела, но Мартиан уже разошёлся и высказал в глаза всё, что о нём думает, велел покаяться и выплатить казакам жалованье. Расстались они, по словам Мартиана, более чем холодно. Выходя от Атласова, архимандрит споткнулся и набил себе на лбу шишку. По тому, как Мартиан покраснел, давая это объяснение, можно было догадаться, что шишку на лбу он набил себе не сам — должно быть, Атласов попросту велел вышибить разошедшегося священника в дверь.

Закусив гусиным крылышком, архимандрит раздул кадило и прочитал молитву с отпущением грехов убитому. Вслед за тем позвали Марию с ребёнком, и Мартиан приступил к обряду крещения. Зачерпнув корцом[110] воды из кадки и перекрестив корец, он побрызгал этой водой на лоб женщины и на тело младенца. Имена новокрещёных он записал в книгу, которую всегда носил при себе — в особом кожаном чехле на поясе.

Обряд венчания был также краток. Мартиану предстояло побывать сегодня ещё в нескольких домах. Выпив с Козыревскими последнюю чару сразу за всех — за поминовение усопшего, за новокрещёных и за новобрачных, — он тут же ушёл.

Петра такая поспешность нисколько не обидела. Пусть краток обряд, зато всё у него теперь справлено по закону, по христианскому обычаю.

Едва за Мартианом захлопнулась дверь, как в избу ввалились, пятеро казаков во главе с Анцыферовым — все попутчики Ивана по походу.

Нетрудно было заметить, что они успели уже изрядно угоститься хмелем. Однако, войдя в горницу, казаки повели себя смирно, памятуя о том, что в избе Козыревских горе.

— Отлежался? — спросил Анцыферов Ивана.

— Да вот, почитай, сутки проспал.

— Я и сам недавно встал. Вот эти шишки запечные разбудили, — обвёл добродушным взглядом Анцыферов своих казаков. — Разве заставишь их спать, коль они почуяли, что в Верхнекамчатске тянет хмелем, куда ни поведёшь носом... Прослышали мы, что брата вашего, Михаила, убили. Вот и решили зайти, помянуть покойника. Казак был добрый. Да вся наша служба такая, что не знаешь, где и когда голову сложишь.

— Мишку я хорошо знал, — вступил в разговор Шибанов. — Ходили мы с ним на сбор ясака вместе на реку Жупанову года три тому. На устье, возле скал, прижало нас приливом морским. Кругом вода, волны уже по пояс хлещут. Ну, думаем, гибель. Так нет же, изловчился Михаил, сунул нож в трещину в скале, подтянулся, сам вылез на уступ, а потом и меня выволок на ремне. Ловкий казак был.

— В шахматы тож мастер играть был, — стал вспоминать и Торской, щипля вислые свои усы. — Нет мне на Камчатке в шахматы играть равных, а он несколько раз разделывал меня вчистую.

— А из пистоля как садил! — покрутил головой Дюков. — Меня и научил не глядя попадать в подкинутую шапку с пятнадцати саженей, даром что моложе меня на два года был.

— Проходите, проходите, гости дорогие, — стал приглашать Пётр казаков к столу. — У нас тут не только поминки, но и крестины и свадьба — всё скопом.

Казаки сразу загалдели, дружно рассаживаясь за столом.

Увидев, сколь радушно Пётр принимает его гостей, Иван решил раз и навсегда забыть, как хитро провёл брат раздел имущества. Пока слуги, суетясь вокруг стола, заставляли его закусками, Иван спустился с Петром в подпол и они подняли в горницу трёхвёдерным бочонок с вином. Появление бочонка было встречено общим одобрительным гулом.

— То по-нашему, по-казацки! — прокричал Шибанов, оскалив в улыбке крепкие, чистые до синевы зубы, и ловким ударом вышиб у бочонка верхнее донце.

Вино черпали корцом и разливали по деревянным чаркам. Кто-то из казаков успел сбегать за солёной и копчёной рыбой, доставленной накануне в острог. И стол был готов для пиршества.

Козыревские, памятуя о том, что уже изрядно выпили, подняли с казаками по первой чаре, а последующие старались пропускать.

Мария на этот раз осушила с казаками несколько чарок, и лицо её покрылось румянцем. Крики «горько» звучали беспрерывно, и они с Петром уже устали целоваться. Мария словно светилась вся от счастья, от дружелюбия казаков, от общего веселья.

Она сидела за столом до тех пор, пока не пришло время кормить и укладывать малыша, ещё не отнятого от груди. Малыш подал о себе знать на весь дом таким требовательным криком, что казаки рассмеялись.

— Ну, Пётр, кремень-мальчишка у тебя вырастет.

— Орёт, аж потолок дрожит!

— За самого младшего из Козыревских! За силу русскую!

Деревянные чары дружно взлетели над столом. Постепенно разговор перешёл на общие казацкие дела. Казаки уже слышали, что Атласов привёз из Якутска их жалованье, не запамятовал выдать его служилым, и теперь возмущение выплеснулось наружу.

Увидев, что за Марией закрылась дверь, Анцыферов понизил голос:

— Тут вроде все свои? — при этом он пристально взглянул на Петра Козыревского.

— Да чего там! Все свои, — поспешно отозвался Пётр, поняв, что Анцыферов сомневается в нём.

— Что ж, раз тут все свои, так давайте думу думать, как быть.

— Острожных казаков надо пощупать, чем дышат, — предложил Шибанов. — А потом уж и решать.

— Да кто ж из острожных казаков не хочет получить своё законное жалованье? — поспешил вставить Пётр, которого невысказанное недоверие Анцыферова, должно быть, сильно задело. — Все острожные казаки за Беляева держатся. Он тут в крепости сила, хоть начальником острога и числится Костька Киргизов. В первую голову надо с Беляевым поговорить.

— За Атласовым тоже сила, — напомнил осторожный Торской, поглаживая бритую свою голову. — Если за нами и за Беляевым большинство здешних казаков станет, жалованье своё мы стребуем. Пусть Атласов не забывает, что Камчатка далеконько от Якутска. Споткнётся, так некому будет бегать жаловаться. Воеводская рука сюда дотянется не скоро.

— Атласов собирается днями отправлять большую партию служилых на Бобровое море, на реку Авачу, чтоб тамошних камчадалов и коряков привести в покорство, — проговорил Матвей Дюков, прижмуривая правый глаз, словно целясь из пистоля. — Думаю я, что с партией этой многие из ближнего окружения головы уйдут. Нам лучше всего потребовать отчёта у Атласова, когда партия выступит из крепости, а до тех пор звать в наш сговор других казаков.

— Дюков дело говорит, — одобрил Торской. — В жизни, как и на шахматной доске, всё должно быть рассчитано. Иначе партия будет проиграна. Надо подвести исподволь Атласову такую пешечку, которая выскочит на край доски и окажется в ферзях. Лучше, если схватку начнут сами здешние казаки, а мы будем держаться в тени до поры. Беляева я знаю. Чуть Атласов поприжмёт его, он тут же и покажет зубы. А зубы у него крепкие, да и кулак мало чем уступает кулаку нашего Анцыфера.

Партия служилых ушла на реку Авачу, однако Анцыферов, познакомившись с Атласовым поближе, решил пока ничего не предпринимать против него, дожидаясь более подходящего случая. Казакам было велено придержать языки. События развивались далеко не так, как предполагали они в ночь сговора у Козыревских. Казалось, Атласов разгадал все их замыслы, словно сам присутствовал на пиру. Ни один из верных ему казаков и казачьих десятников не выступил из острога. Зато Беляева и его ближайших друзей казачий голова отправил с партией, будто специально стремился отослать из острога, под неприятельские стрелы. Острожные служилые, негласно признававшие Беляева за своего атамана, сразу присмирели, и вести с ними разговоры стало опасно. Они, видимо, решили поступиться своим жалованьем, присвоенным головой, лишь бы не навлечь на себя его гнев, не попасть под батоги. Приказчик Верхнекамчатского острога — Константин Киргизов — даже не посмел заикнуться голове о жалованье для казаков. У него были на то особые причины. Ни в одном из острогов на Камчатке не было ещё царёвых кабаков с винокурнями, и проворный приказчик тайно завёл собственную винокуренку и потихоньку поторговывал сивухой, которую камчатские служилые звали ракой. Немало соболей перетаскали ему казаки в оплату за выпивку, и Киргизов опасался, как бы Атласов не обвинил его в тяжком воровстве, в нарушении указа о царёвой винной монопольке. Многоречивый и пронырливый, он чуть не на животе ползал перед Атласовым, всячески его улещивая. На большерецких казаков он поглядывал как на опасных крамольников.

Иван чувствовал себя так, словно вокруг него и всех его друзей стягивается тугая петля.

На следующий день, после того как партия служилых выступила из острога, Атласов потребовал большерецких казаков для сдачи ясака. Сумы с пушниной были доставлены к приказчичьей избе. Киргизов, приволакивая ногу, которую ему покалечило камнем во время обвала в горах, засуетился вокруг кожаных сум. Атласов поручил ему пересчитать пушнину. Сам голова, нахохлившись, сидел на высоком крыльце в окружении нескольких вооружённых казаков. У Атласова было сухое цыганистое лицо крупной лепки с густой светло-русой бородой и ястребиными, словно дремлющими глазами, в которых тлела искра настороженности. Задубелые, жилистые кулаки он держал на коленях, словно старик крестьянин, отходивший своё за плугом. Хотя от роду ему было немногим за сорок, однако тюрьма заметно состарила его лицо. И всё-таки от его костлявой широкогрудой фигуры веяло крепкостью дуба, устоявшего против всех бурь. Плечи его обтягивал алый кафтан тонкого сукна, за голубым шёлковым кушаком торчала пара пистолей с серебряной насечкой по рукояти.

Вопреки опасениям Ивана, отчитались они с Анцыферовым удачно, Недостачи Киргизов не нашёл, в ясачной книге всё было записано правильно, попорченных шкурок не обнаружилось. Атласов равнодушно скользил взглядом по мерцающему меху соболей, по лоснящемуся ворсу лисиц-крестовок и огнёвок, — казалось, он не ясак принимал, а вышел подремать на крыльце.

Махнув рукой, чтобы ясачную казну унесли в амбар, он устремил на Анцыферова свои сонные глаза и спросил скучным голосом:

— А что это Ярыгин сам с казной не явился? Почему это он тебя, десятник, прислал?

— У Ярыгина поясница простужена, — объяснил Анцыферов. — Ноги у него с той хвори отнимаются.

— Ноги — это худо. Если ноги отнимаются, то какой с человека ходок, — согласился Атласов. — Слава богу, казак, успокоил ты меня. А то ведь я что подумал? Я ведь подумал, что Ярыгин острог мне сдавать не хочет и заместо себя прислал лазутчиков.

— Да какие же мы лазутчики? — развёл Анцыферов руками. — Шутки ты, Владимир, шутишь. Велено нам сдать казну и в Большерецк возвращаться. Ещё велено смену для казаков просить, у которых семьи тут, в Верхнекамчатске.

— А чего ж это Ярыгин не отпустил с вами тех, кому срок службы вышел?

— Да в остроге всего двадцать казаков осталось. Вдруг камчадалы зашевелятся? И опять же рыбу на зиму готовить надо. Как приведём мы смену, тех казаков Ярыгин отпустит.

— Ну, положим, рыбу вам и камчадалы наготовят, — возразил Атласов. — Иль они откажутся?

— Может, и не откажутся, да опять же мало нас. Не хотим мы возбуждать недовольство среди камчадалов. Им ведь и себе юколу запасать надо. Оторвём мы их от дела, они обиду затаят, острог подпалят.

— То верно, — снова согласился Атласов, и по губам его скользнула усмешка. — Значит, бережёте крепость, государеву пользу блюдёте. За то вам спасибо от меня и от государя. Царь-то, принимавши меня, о службе тутошней справлялся, величал казаков своей надеждой в Сибири. Обещался жаловать вас и впредь за верную службу.

— На том государю спасибо, — земно поклонился Анцыферов, а за ним и Козыревский, и другие казаки. Как видно, Атласов решил сам подбить казаков на разговор о жалованье. Однако все сделали вид, будто не поняли намёка.

— Ну что же, казаки, товарищи мои верные, — опять непонятно чему усмехнулся Атласов, и от этой его усмешки у Ивана заледенело под ложечкой, — казну вы сдали. Путь, знаю, был нелёгкий. Теперь отдохните в крепости, сил наберитесь.

И он махнул им рукой, давая понять, что разговор окончен.

— А когда же нам в Большерецк возвращаться? — спросил Анцыферов. — Ведь Ярыгин ждать нас будет.

— Идите, идите. Отдыхайте себе. Я сам в Большерецк собираюсь. Вот и проводите меня, как только готов буду.

Дав такой ответ казакам, Атласов остался сидеть на крыльце, словно нахохлившийся в дремоте беркут. Создавалось впечатление, что Атласов с умыслом задерживает их в Верхнекамчатске, решив присмотреться к ним повнимательнее. Было точно известно, что по возвращении партии служилых с реки Авачи Атласов собирался отбыть в Нижнекамчатск, где для него срочно возводили избу, и его слова относительно намерения побывать в Большерецке только ещё сильнее насторожили казаков. Должно быть, Атласов что-то почуял и решил не спускать с них глаз.

Между тем Атласов, глядя в спину удаляющимся казакам, старался унять гнев, кипевший в нём во время разговора с Анцыферовым и его людьми. И эти против него. На их лицах он успел прочесть плохо скрытую неприязнь, упрямую готовность оказать сопротивление. Хвосты они поджали, когда он дал им понять, кто тут хозяин. Но сразу видно, что эти люди из тех, кто готов в любой миг рвануть из ножен саблю и рубиться, даже если против них встанет вдесятеро большая сила. Что ж, то добрые казаки, когда они в крепких руках. И он будет держать их крепко в узде. Вожжей из рук он не выпустит. То, что было с ним на Тунгуске, не повторится никогда. Ту сотню казаков, которую он привёл из Якутска на Камчатку, удалось вышколить ещё во время дороги. Правда, иногда он хватал через край, пуская в ход кнут и батоги за малейшую провинность. Одного из служилых он затоптал сапогами чуть не до смерти и едва опомнился. В нём легко стала вспыхивать дикая ярость, тюремная озлобленность ещё не выветрилась в нём. Даже милого друга Щипицына, который шёл теперь в его отряде простым казаком, он ударил однажды рукоятью сабли так, что тот лишился трёх зубов — Щипицын распускал язык, болтал много лишнего про их совместное тюремное сидение. Щипицын быстро сообразил, что к чему, придержал язык и решил забыть про выбитые зубы, принимая с тех пор всегда сторону Атласова. Тех же, кто соображал более туго и всё ещё облизывался, вспоминая весёлые деньки на Тунгуске, Атласов жестоко карал за любое самовольство. Казаки роптали — вначале открыто (но быстро зареклись драть глотку!), потом у него за спиной. И хотя многие из них послали на него жалобы в Якутск, однако на Камчатку пришли уже смирные, как овечки.

Теперь очередь за гарнизонами здешних острогов. Уж ему-то хорошо известно, что чем дальше зимовье или острог от Якутска, тем больше там своевольства. Поэтому, отправляясь на Камчатку, он добился, чтобы Драурних вписал в данную ему перед отправкой наказную память право подвергать казаков любому наказанию, вплоть до смертной казни — за открытый бунт или неповиновение. Он не остановится и перед применением крайних мер.

Здешние казаки недовольны тем, что он задерживает им выплату жалованья, но пусть они и не рассчитывают получить его до тех пор, пока он не увидит, что служба их приносит толк. Седьмой год уж сидят казаки на камчадальской земле, а до сих пор больше половины иноземческих стойбищ не объясачено. На некоторых реках Камчатского Носа казаки вообще не бывали ни разу, торчат больше по острогам, у иных животы от обильной здешней жратвы стали пухлы, что подушки. Чует он, что в государеву казну можно собирать со всех здешних рек до трёхсот и более сороков соболей — добрую половину того, что собирается по всему огромному якутскому воеводству. И он заставит казаков порастрясти лишний жирок.

В тот день, когда Драурних сообщил Атласову, что государь велел выпустить его из тюрьмы, он сумел вытянуть из воеводы кое-что и о причинах этой милости.

Война со шведами по-прежнему развивалась для государевых войск малоуспешно. На формирование всё новых и новых полков, на создание мощной артиллерии и грозного флота Петру требовалось всё больше и больше денег. Государь создал целое ведомство, которое занималось измышлением всё новых и новых налогов. Однако по-прежнему одной из главнейших статей дохода оставался пушной ясак, собираемый с лесных племён необозримой Сибири. Узнав, что поступление пушнины в Сибирский приказ продолжает падать, Пётр освирепел, наговорил судье приказа Виниусу немало грозных слов и, будучи цепок памятью, вспомнил о Камчатке, о казаке, который привёз весть о приведении под государеву руку богатой соболем новой земли. «Где тот казак? Где те соболи? С кого спустить шкуру?» — вопрошал Пётр старого верного служаку Виниуса, занося над ним тяжёлую трость. Виниус порядком струхнул и стал объяснять, что на Камчатке соболя действительно много, но казаков мало, что тех казаков, которые везут с Камчатки в Якутск ясачные сборы, часто подстерегают в пути немирные оленные коряки и побивают служилых, а соболиную казну грабят. Казак же, привёзший весть о Камчатке, на пути из Енисейска в Якутск учинил разбой и потому сидит теперь в тюрьме. Узнав, в чём заключается разбой, государь решил, что купец, у которого казаки разбили дощаник, с того убытку не разорится, тогда как его, государя, казне от суда над тем казаком чистый урон, а посему надлежит Атласова выпустить, дабы вину свою избывал не бесполезным для государя сидением в тюрьме, но доброй службой, высылкой с Камчатки такого числа соболей, какое добыть великим радением можно. А если число соболей с Камчатки не станет расти, тогда велеть того Атласова повесить за старый разбой.

При этом надлежало служилым камчатских острогов оставаться там бессменно, пока идёт война со шведами, и укрепить тамошние гарнизоны ещё сотней казаков, которых и привёл Атласов.

Бунт коряков и камчадалов на Аваче помешал Атласову сразу разослать отряды сборщиков ясака по многим рекам. Но после подавления этого бунта — на Авачу отправлено семьдесят человек, и они управятся с бунтовщиками быстро — он заставит казаков как следует размять обленившиеся ноги. По всем рекам двинутся отряды, в ясачные книги будут занесены сотни и сотни ясачных плательщиков, и соболиные сборы увеличатся вдвое, втрое.

Камчатка — это его земля! Он пролил здесь свою кровь, она, эта земля, отобрала у него друга Потапа Серюкова. Он заставит эту землю покориться ему до конца. И камчадалы, и казаки почувствуют, что он держит по воле государя эту землю твёрдой рукой. А там — очередь за другими землями, за теми, которые лежат в море неподалёку от Камчаткого Носа. Он пройдёт теми землями до границ Узакинского, или иначе Японского, царства, ибо он чувствует, что начинает новую жизнь и в новой этой жизни добудет ещё себе почестей и славы. Государь не ошибся, дав ему возможность отслужить свою вину.

Возвращение партии служилых с Авачи совпало с открытием ярмарки в остроге. Поход на авачинских камчадалов и коряков был удачен, казаки взяли с них ясак и привели много пленников и пленниц из непокорных неприятельских стойбищ. Несмотря на то, что жизнь в крепости была омрачена гибелью Большерецка, в день открытия ярмарки в остроге шумело веселье.

У восточной крепостной стены, напротив часовни, на вытоптанной до земли площади, несколько прибывших на Камчатку вместе с Атласовым торговых людей разложили свои товары по широким, заранее сколоченным столам. Торговали в основном мелочью, серебряными безделушками, иголками, позументом, цветными лентами, пронизью и бисером. Эти товары пользовались большим спросом у коряков и камчадалов, тогда как сами казаки покупали их мало. Но были здесь товары и посерьёзнее: усольские ножи, огнива, пестрядь, холст, дешёвые цветные сукна, листовой табак, бухарские шёлковые и бумажные платки, пряжа для сетей, выделанные кожи, жестяная и медная посуда. Эти товары казаки брали нарасхват.

На ярмарку приехали и низовские казаки и промышленные. Привезли соль, которую варили сами на побережье, и выменянные у коряков товары: ровдуги, кухлянки, малахаи, меховую обувь. Товары эти у верхнекамчатских казаков и у здешних камчадалов были в большой цене.

На ярмарку приплыли в батах камчадалы из ближних и дальних мирных стойбищ. Эти продавали изукрашенные узорами костяные гребни и стаканы, крапивные сети и птичьи перья для набивки подушек и перин, вышитую обувь, медвежьи шкуры, шапки и рукавицы из собачины.

Денег почти ни у кого из казаков не было, а у камчадалов и подавно. Торговля шла меновая. Промышленные охотно отдавали свои товары за соболей и лис. Брали и бобровые пластины.

Верхнекамчатские казаки успели к ярмарке в изобилии насидеть вин и прикатили на всеобщий искус свои бочонки. Сюда, к владельцам бочонков, побывав во многих руках, особенно густо стекались соболя и лисы: те, кто продавал, и те, кто покупал, не ленились обмывать свои сделки.

День стоял сухой и жаркий. На ярмарочной площади, поднятая сотнями ног, кружилась пыль, оседая на разноцветных праздничных кафтанах казаков, на расшитых бисером и цветной шерстью кухлянках камчадалов и коряков, на малицах женщин и рубашонках носившихся между столов с товарами ребятишек. От шума голосов, от весёлой перебранки, ругани, споров, от топота разлетевшихся в плясе каблуков и песен подгулявших казаков у Ивана кружилась голова. Площадь в своём беспрерывном движении напоминала галочью свадьбу.

Пётр выкатил на базар восемь бочонков вина и попросил Ивана помочь в торговле. Вино разбирали — успевай наливать. Жена Петра, Мария, уже несколько раз уносила пушнину в амбар, а к бочонкам все тянулись служилые и камчадалы.

Раскрасневшийся от азарта торговли и выпитого вина, Пётр завистливо бормотал:

— Киргизов, чёрт хромой, двенадцать бочонков выставил. Да ещё раку вечером продавать тишком будет. За раку ему нанесут соболей — куда нам с тобой!

Ивану всё было безразлично. Гибель Завины словно выбила у него землю из-под ног. На слова брата он не отзывался.

— Спишь ты, а не торгуешь, — ворчал на него Пётр. — Вино нынче в цене, не переливай. Стал бы я о бабе так сокрушаться. Ну, добро б ещё ребятишки были. А так что ж за беда? Женись второй раз — и вся недолга.

— Не видел ты моей Завины, Пётр. Не нужна мне другая, — вздохнул Иван.

— Да чем другие-то хуже? Чем вздыхать, лучше б девку себе в толпе выглядел. Погляди, сколько камчадалок пригожих на ярмарку приехало.

— Никого не видят глаза. Весь свет она мне заслонила.

— Вот присуха-то, вот напасть-то какая, — сокрушался Пётр, не забывая наливать очередному казаку и брать у него пушнину. — Ты, должно, ненормальный у нас. Весь извёлся, с лица почернел из-за бабы. По Мишке, брату, кажись, так не сокрушался.

— Эх, что разбирать, какое горе хуже. Горе — оно и есть горе. А когда два злосчастья подряд — тут и впрямь света не взвидишь. Так что не взыщи, братка, что глаза мои на других глядеть не хотят. Не мучь меня разговором.

Горечь, прозвучавшая в словах Ивана, заставила Петра прекратить разговор с братом.

— Налетай! Хорошо винцо, ядрёное суслецо! — стал он весело выкрикивать, зазывая народ. — Как ударит хмель — так башка с петель!

К Петру пробились большерецкие казаки.

— Налей-ка, мил человек, моим ребяткам, пусть хлебнут с горя, — прогудел Анцыферов, кинув на стол Петра связку соболей. — Что твоему Ивану, что нам всем — не до веселья нынче. У Дюкова с Торским вон тоже избы в Большерецке погорели. Да и у меня многих дружков пожгли камчадалы. Какие добрые казаки были!

Первыми выпили Дюков с Торским, потом Шибанов с Березиным. Последним принял деревянную чару сам Анцыферов. Выпив, он потребовал ещё одну и протянул Ивану:

— Выпей-ка, писчик, с нами.

Иван не стал отказываться и осушил чарку. Обтерев ладонью мокрые усы, он отозвался бесцветным голосом:

— Был писчик, да весь вышел. Нету Ярыгина.

— Ярыгина нету, а бумага при тебе.

— Кому она нужна теперь, моя бумага.

— Была бы бумага, а на остальное можешь плевать со сторожевой вышки. Вызывал меня нынче Атласов. Скоро выходить нам за ясаком на Шупанову реку. Спрашивал он, давно ль ты в писчиках. Я сказал, что больше года. Он хотел дать своего писчика, я ответил, что у меня и свой хорош, не жалуюсь.

— А он что? — вырвалось у Ивана.

— А что он? Ничего он. Раз хорош свой, говорит, так не жалуйтесь, если в ясачных книгах напутает. У Атласова грамотный писчик есть. Вот он и думал, что я обрадуюсь, если он мне его даст. Он что-то добрый стал. Ну, на отказ мой взять нового писчика серчать не стал. Считай, что удача тебе выпала крепкая.

— Спасибо, Данила.

— Да не за что, Иван. Брать чужого человека в свою команду мне не с руки... Ну, удачной тебе торговли, Пётр.

Махнув братьям на прощанье, казаки скрылись в толпе.

— Ну, Иван, тебе и впрямь удача привалила, — сказал Пётр, радостно потирая руки. — Давай-ка ещё хлебнём из ковша за твоё везение.

Братья выпили, однако обсудить это событие им не удалось: к бочонкам подошли сразу несколько низовских служилых, потянули воздух носом и, весело перемигиваясь, кинули на стол суму с солью:

— Прими-ка, радетель наш, пудовичок солицы в подарок, да и нас винишком отдарить не пожалей.

— Отчего же, за солнцу мне вина не жалко, братья-казаки, — Пётр сгрёб суму и поставил позади себя. Однако, пересчитав служилых, поморщился. — Многовато вас, целых пятеро. По ковшу налью, согласны?

— По ковшу так по ковшу, — согласились питухи. — Налей-ка для начала по одному, а за второй мы тебе ещё кой-чего подбросим.

— То другой разговор! — засуетился Пётр, довольный сделкой. — Сейчас я вам нацежу такого — глаза под лоб уйдут и на затылке выскочат.

— Ахти нам! — изобразили испуг питухи, втянув головы в плечи. — Ужель твой хмелюга столь крепко по башке ударяет? Уж не табачной ли крошки либо мухомору ты в бочонки подбросил?

— Креста на вас нет! Вино чистое, что дитя, — забожился Пётр, вынимая из бочонка пробку и подставляя ковш под струю. — Нате-ка, хлебните, неверы-хулители.

Да придерживайте язык зубами, не то проглотите от сладости.

Едва низовские казаки успели выпить по ковшу, как и возле часовенки, где Мартиан совершал обряд крещения приведённых с Авачи пленников и пленниц, раздался такой шум и вой голосов, что возле столов с товарами покупателей как ветром сдуло. Толпа, толкаясь и вопя, кинулась к часовне поглядеть, что там такое происходит.

Пётр не решился оставить свои бочонки, зато Иван поспешил за всеми. Пришлось крепко поработать локтями, прежде чем ему удалось пробиться в передние ряды, стеснившиеся возле часовни.

В центре образованного толпой круга, возле ступенек паперти шла потасовка. Десятка два казаков, подбадривая себя криками, сплелись телами в тесный клубок. Взлетающие кулаки, залитые кровью лица, разодранные кафтаны — всё говорило о том, что драка нешуточная.

— Антихристы! Сатанинское семя! — кричал с паперти Мартиан, вращая налитыми кровью глазами. — Прокляну! Всех прокляну!

Но даже его мощный бас тонул в рёве толпы. Вначале Иван не мог понять, кто кого бьёт и почему. И лишь заметив Данилу Беляева, саженного, медвежьей хватки казака, сцепившегося в самой гуще свалки с Атласовым, понял, что здесь сошлись по какой-то причине обе острожные партии.

Из разговоров соседей он уяснил и причину ссоры.

Всему виной оказалась окрещённая Степанидой камчадалка редкой красоты, приведённая в острог Данилой Беляевым. Казак сразу после крещения намеревался обвенчаться с ней. Но оказавшийся возле часовни Атласов велел отвести Степаниду в свой дом. Красота камчадалки, должно быть, так поразила его, что он на глазах у всего честного люда совершил святотатство, силой вырвав новокрещёную из-под венца. Беляев, разумеется, решил не уступать свою добычу, и вспыхнула ссора.

Сочувствие толпы было на стороне Беляева, однако ввязываться в потасовку казаки не спешили. Беляев, известно, башка отчаянная. Ясно, что Атласов после драки постарается поумерить его пыл плетьми. У многих, как и у Ивана, чесались кулаки, но никому, видно, не хотелось ходить с распоротой от плеч до поясницы шкурой, и поэтому все выжидали, стараясь лишь время от времени изловчиться, подставить незаметно ногу кому-нибудь из атласовских дружков.

Иван, по подсказке соседей, вскоре разыскал глазами и камчадалку, из-за которой разгорелась драка. В разодранной малице, в которую её, вероятно, успели переодеть перед крещением в доме Беляева, с обнажёнными смуглыми плечами, упав на колени, она жалась на ступеньках паперти к ногам Мартиана, видя в нём единственного своего защитника. У новокрещенки были удивительно длинные и пышные волосы, иссиня-чёрные, как у всех камчадалок. Целым водопадом они струились по её плечам, по гибкой талии и бёдрам, окутывали босые ноги и стелились дальше вниз по ступенькам. Ивану никогда не приходилось встречать столь длинных волос. Но ещё больше его удивило лицо Степаниды. Страстное и дерзкое, несмотря на испуг, с полными яркими губами, оно поражало сочетанием младенческой свежести и не женской суровости, исходящей от широких коричневых глаз и густых, приподнятых к вискам бровей. Была в этом лице неведомая дикая прелесть, от которой останавливается дыхание. Ивану стало понятно, почему Беляев кинулся на самого Атласова.

Вначале казалось, что верх всё-таки возьмёт партия Беляева. Слишком много злости накипело у казаков против Атласова, и они бились отчаянно и озверело, подбадриваемые криками толпы. Партия головы начинала пятиться назад, готовая вот-вот рассыпаться и разбежаться под ударами беспощадных увесистых кулаков. Алый кафтан висел на Атласове клочьями, борода была залита кровью. Жилистый и костистый, в драке он был вёрток и смел, однако, должно быть, сознание собственной неправоты заставляло его дружков отступать, а вместе с ними пятился и сам голова, красный от гнева, от сознания предстоящего позора бегства.

Но тут сквозь толпу пробились к паперти ещё человек восемь казаков из ближайшего окружения головы. Должно быть, кто-то сообщил им, что Атласова бьют возле часовни, и они успели вооружиться кистенями. Врезавшись в свалку, они быстро склонили чашу весов в пользу Атласова.

Возмущённые крики из толпы о том, что бой нечестный, привели и совсем уж к неожиданному результату: Атласов вырвал из-за кушака пистоли и навёл на толпу. Его дружки выхватили из ножен сабли. По выражению их обезумевших от ярости лиц было видно, что они не замедлят пустить в ход оружие по первому слову головы, и толпа, затравленно ворча, стала расходиться. Избитого, окровавленного Беляева увели под руки домой.

Поле боя осталось за Атласовым. Он шагнул к паперти, оттолкнул плечом трясущегося от ярости Мартиана и рывком поднял на ноги Степаниду. Камчадалка покорно пошла за ним. Ивана поразило, что новокрещенка, едва почувствовав руку головы, как будто сразу успокоилась. Страх сменился на её лице любопытством, и она безбоязненно озиралась вокруг.

Атласов, подведя её к столу купца, торговавшего бухарскими шелками, велел ей выбирать всё, что она захочет. Степанида выбрала несколько ярких платков и сразу устремилась к столу с бусами и серебряными безделушками. Этого добра она набрала полный подол. Атласов, угрюмо и в то же время удовлетворённо усмехаясь в бороду, уплатил за всё, что она пожелала взять.

Едва Атласов, сопровождаемый своей партией, покинул ярмарку, уводя в приказчичью избу Степаниду, как в толпе разгорелись страсти.

— Разбой, настоящий разбой! — согласно гудели со всех сторон голоса. — Средь бела дня увёл чужую жёнку...

— Не то, что жалованье, душу всю из нас он вытрясет...

— Власть он.

— Власть! Да мы вместе с ним в Якутске без порток ходили... Я не власть, а он — нате! — уже во властя выскочил.

— Царём ему власть дадена. А кто власть, тот и топчет безгласных.

— Это я безгласный? Ха!

— Так чего ж ты молчал? Чего в свалку не кинулся?

— А все молчали.

— То-то и оно, что все... Доколе ж молчать-то?

— Нет, вы подумайте только — саблюками на нас ощерились, пистоли наставили. У нас у самих сабель да пистолей нету разве?

— С чего ж ты потёк прочь от часовни, хвост поджавши?

— Да за тобой и потёк. Как показал ты спину, так, вижу, лопатки у тебя от страху торчат и трясутся. Тут и меня затрясло.

— Ты мои лопатки не трожь. Не то так свистну в ухо — оглохнешь. За мной не заржавеет.

— Будет, будет, петухи! Не хватает ещё, чтоб мы сами между собой передрались.

К столу Козыревских снова пробились большерецкие казаки. Анцыферов был мрачнее тучи.

— Как сдержался, не влез в драку, сам не знаю, — прогудел он. — Жалко Беляева... Сегодня опять соберёмся у тебя, Пётр. Дозволишь?

— Ох, не знаю, Данила, — сокрушённо покачал головой Пётр. — Мальчишка у меня заболел. Криком кричит. Лучше собраться у кого другого.

— Ну, коли так, соберёмся у Семёна Ломаева. Приходите к нему вечером.

Иван согласно кивнул головой, а Пётр отошёл к бочонку нацедить вина кому-то из питух. Как только казаки скрылись в толпе, Иван спросил:

— Чего это ты наплёл про своего мальчишку? Когда он успел заболеть?

— Тише ты, дурень! — зашипел на него Пётр. — Никому не известно, как дело повернётся. Против Атласова слаба кишка у вас. Такого не скрутишь. Он сам из кого хочешь верёвок навьёт. Тебя не держу. Можешь идти в сговор к Анцыферову, если башки не жалко. А меня не впутывайте в ваши дела, у меня мальчонка маленький.

— На понятный, стало быть?

— Стало быть, на попятный.

— И жалованья своего не жалко?

— А вот моё жалованье, — показал Пётр на бочонки. — С одной нынешней распродажи выйдет больше, чем государь на год мне жалует. Против Атласова переть — себе дороже станет. Воевода прикажет шкуры с нас спустить, а у заводчиков и башка с плеч полетит. Сделай одолжение, передай Анцыферову, чтоб на меня не рассчитывал.

— Передать-то я передам, а только нехорошо, Пётр, получается.

— Как хочешь, Иван. Не враг я себе. Пошумел я было вместе с вами сгоряча, да вовремя опомнился.

Между братьями прошёл холодок отчуждения.

Страсти продолжали кипеть на ярмарке до вечера. Возмущение произволом Атласова объединило всех казаков, хотя решиться на какие-то действия они ещё опасались.

Мартиан в этот день позора и унижения веры топил горе в вине, к вечеру сделался пьян до посинения и бродил в толпе с налитыми яростью и безумием глазами, бормоча проклятья, от которых у казаков мурашки ползли по спине.

— Иуда-чудотворец сребролюбия ради к дьяволу попал... Проклят будь, Иуда!.. Адам сластолюбия ради из рая изгнан был и на пять тыщ пятьсот лет в кипящую смолу погружен... Проклят будь, сластолюбец... и сам дьявол на небе был да свержен высокомерия ради! Проклят будь, дьявол! Проклят будь, пёс! Изблюет тебя господь из уст своих, аки грязь, аки сатану, смердящего серой!..

Рыжая борода архимандрита слиплась от вина и слёз, зубы стучали по-волчьи, взгляд его горящих глаз был непереносимым, и люди испуганно отшатывались, уступая ему дорогу. Иван отвёл его в каморку при часовне и уложил на топчан. Мартиан продолжал всхлипывать и во сне. Потрясённый дух его, казалось, и в забытьи не мог найти успокоения.

Иван, опасаясь, как бы он не проснулся и не натворил беды, долго сидел на ланке в тесной каморке, освещённой неверным, как человеческая жизнь, пламенем лампады, горящей в углу перед тёмным ликом Спасителя. Чистые, широко распахнутые глаза Иисуса смотрели на Ивана испытующе, и он отвёл взгляд. Рядом, на другой иконке, Спаситель был изображён на кресте. Из рук его, пробитых гвоздями, струилась кровь. На вторую икону Иван смотрел долго. Страдание, изображённое на ней, звало не к смирению, а к мести, — так думал он, чувствуя, как сердце его наполняется ожесточением. Второе пришествие, воздаяние — разве могут они сказать что-нибудь язычникам, ничего не знающим о Христе? В кипении страстей, раздирающих мир, человек должен сам уметь постоять за себя, иначе затопчут, задушат.

Выждав, когда Мартиан затих во сне, Иван отправился домой, преисполненный желанием борьбы. Отрешённость, владевшая им после гибели Завины, миновала.

В избах горел свет. Взбудораженные событиями дня казаки не спешили в постель, растягивая за разговорами ужин.

После ужина, когда Иван собирался к Семёну Ломаеву, в дом Козыревских без стука вошло пятеро атласовских казаков и велели сдать оружие.

— С чего такая немилость на нас? — испуганно засуетился Пётр, предлагая казакам выпить.

— Не на вас одних, — пояснил старший из казаков, принимая ковш с вином. — По приказу головы забираем оружие у всех служилых. Обошли уже почти все избы. Слава богу, сдали казаки пищали и сабли без сопротивления. Оружие вернём, когда страсти поостынут.

Пётр сразу успокоился, такой оборот событий его даже обрадовал. Когда за казаками закрылась дверь, он с ехидцей глянул на Ивана:

— Ну, вот и отвоевались. Говорил же я тебе, что Атласова вам не скрутить. Вы ещё сговориться между собой не успели, а он уже обезоружил вас.

— Поглядим, что будет завтра, — отозвался Иван, надевая шапку. — Может, Атласову безоружных служилых начнёт амбары чистить. И до твоего амбара доберётся.

— Скажет тоже! — без особой уверенности возразил Пётр. — Тюрьмы он, чать, не забыл. В случае чего в Якутск челобитную пошлём. Против воеводы...

Конца его речи Иван уже не слышал. Выйдя за дверь, он заспешил к дому Ломаева. Однако спешил он зря. Никого из казаков в избе Ломаева он не застал. Ломаев, человек небольшого роста, вислоусый и сухой, как кузнечик, сделал вид, что и слыхом не слыхивал ни о каком сговоре с Анцыферовым. Иван не настаивал на своих словах. Он понял, что Ломаев, как и все в остроге, страшится завтрашнего дня. Что предпримет Атласов, разоружив казаков?

На другой день торговля на ярмарке шла вяло. О вчерашнем происшествии никто и словом не обмолвился, опасались длинных ушей. Около полудня на ярмарке появился Атласов со всем своим окружением. Медленно обходил он столы, изредка покупая что-нибудь. У Петра он выпил ковш вина, вино похвалил.

— Правда ль, хлеб у тебя родится? — неожиданно спросил он.

— Правда, — подтвердил Пётр. — Прошлой осенью шесть пудов жита снял! Нынче побольше ожидаю.

— Добро. Я и государю говорил, что на Камчатке хлеб родиться может. Урожай твой в радость мне. Как снимешь жито, пудика три на мою долю выделишь.

— Выделю, — вздохнул Пётр.

— А вздыхать нечего. Ужель вы все скопом своего голову не прокормите? Небось за вино дюже собольков урвал?

— Да какое там! — заприбеднялся Пётр. — Платил кое-кто соболями, да попорченные они.

— Зайду как-нибудь взглянуть, так ли они попорчены, — насмешливо пообещал Атласов, отходя от стола Козыревских.

Пётр с бессильной яростью глядел ему в спину.

— Ну как? — спросил Иван. — Дождался?

— Помолчи-ка лучше, пророк! — озлился Пётр. — Спишь, а не торгуешь. Переливаешь всем подряд.

Неожиданно навстречу Атласову вышел Беляев. Всё лицо у казака было в кровоподтёках, нос и губы опухли — страшно взглянуть!

— Эй, люди! — закричал он. — Прячь товары! Вор идёт!

— Это где ж это вор? — заоглядывался Атласов, недобро усмехаясь. — Покажи ты мне, Беляй, этого вора, — я с него семь шкур спущу.

— А прямо передо мной вор и стоит! — сказал Беляев, с ненавистью глядя в глаза своему недругу.

— Да тут, кроме меня, никого и нет, — продолжал скоморошничать Атласов. — Уж не я ли этот вор? Ну-ка, скажи, Беляй, не меня ль ты вором обзываешь? Я прямо весь трясусь от страха.

— Да не трясись, Атлас. Это не про тебя. Это я про того, кто украл казачье жалованье, — сдерживая ярость, столь же насмешливо заговорил служилый. — На тебе вроде и шапка не горит. Аль, может, от подкладки горячо? Волосы-то не трещат? Дай, я тебе водички плесну, чтоб мозги не обварились!

Насмешки Атласов не вынес. Услышав, как по ярмарке прокатился хохот, он побледнел и, выхватив из ножен саблю, обрушил её с плеча на голову Беляева.

Звенящая, до рези в ушах, тишина сковала толпу. Тело Беляева тяжело рухнуло на землю, и вокруг его головы поплыла лужа крови.

Белыми, слепыми глазами обвёл Атласов толпу.

— Ну, кто ещё назовёт меня вором?

Тишина продолжала давить толпу. Атласов со свистом бросил саблю в ножны и поспешно покинул ярмарку.

Когда Беляева унесли, Иван поспешил разыскать Анцыферова. Найти его в толпе было нетрудно, он возвышался над всеми на целую голову. Отведя десятника в сторону, Иван зашептал:

— Всё! Теперь от головы и его дружки откачнутся. Воевода не простит ему убийства. Однако до Якутска далеко. Когда ещё слух об убийстве дойдёт туда. Надо Атласова арестовать. Приказчика выбрать из своих — иначе нам жизни не будет.

— Как его арестуешь? — угрюмо буркнул Анцыферов. — Оружия-то у нас нету!

— Ну, это не беда. Атласов сам вернёт нам оружие.

— Держи карман шире, что он, дурак?

— Он, ясно, не дурак. Да и мы не лыком шиты. Не на тех нарвался, — и, совсем понизив голос, Иван стал объяснять Анцыферову, что надо делать.

Вечером острог охватила паника. Стало известно, что к Верхнекамчатску подходят камчадалы с намерением разгромить его. Несколько казаков поплыли после обеда рыбачить вверх по реке и заметили неприятеля. Казаки поднялись на сопку, чтобы лучше разглядеть чужих воинов, и пришли в ужас. На острог двигалось не менее тысячи инородческих ратников. Были там отряды, громившие Большерецк, были курилы с Лопатки, коряки и камчадалы с реки Авачи, которым удалось уйти от карательной партии. Весь юг Камчатки отложился и выставил против казаков войско, какого раньше не видывали.

Посад опустел. Все бежали под защиту крепостных стен. Торговцы с ярмарки бросили свои товары на столах и поспешили вслед за остальными.

Перед приказчичьей избой бушевала толпа. Перепуганный Атласов велел срочно раздать казакам оружие. Служилые уже варили в котлах смолу, поспешно заряжали ружья. Крепость ощетинилась оружием в ожидании нападения.

Выбрав момент, когда Атласов спешил в одиночестве от приказчичьей избы отдать какое-то распоряжение командовавшим обороной десятникам, Анцыферов с казаками окружили его, сорвали саблю и, оглушив прикладом ружья, чтобы не успел опомниться, на глазах у всей крепости отвели к амбару и заперли под замок.

Только тогда стало известно, что слух о нападении на крепость был ложным. Застигнутые врасплох атласовские дружки не посмели и пикнуть. Приказчиком Камчатки вместо Атласова казаки выбрали Семёна Ломаева.

Вёрстах в двенадцати выше Карымчина стойбища в Большую впадает с юга стремительная речка Кадыдак, бегущая из чистого горного озера. В речке этой воды так прозрачны, что можно разглядеть каждый камешек на дне. По берегам её каменные осыпи чередуются с зарослями ползучих кедрачей и ольховников, на открытых местах с круч свисают седые мхи и плетни колючих вьющихся трав.

Однако вёрстах в трёх от устья вид берегов совершенно меняется. Река течёт здесь узким сумрачным ущельем, где отвесные голые скалы, стеснившие горный поток, поднимаются так высоко, что у того, кто смотрит на их вершины снизу, с головы падает шапка. От шума воды в ущелье стоит рокочущий низкий гул, словно в печной трубе во время вьюги.

Сюда, к самому входу в тёмное ущелье, и приплыли Семейка с Кулечей под вечер, на исходе августа. Лето выдалось на Большой реке холодное и дождливое, однако в последнюю неделю выпало несколько солнечных ясных дней. Камчадалы закончили заготовку юколы, наквасили для собак полные ямы рыбы, и обоих пленников, Кулечу и Семейку, Карымча отправил за утками на Кадыдак. Семейка был рад вырваться из селения хотя бы на сутки.

Несмотря на обещание Канача, камчадалы держались с ним грубо, не упуская случая посмеяться над глупостью огненного человека, не умеющего делать никакую камчадальскую работу. И хотя Семейку не пинали в загривок, как других нерасторопных пленников (заступничество Канача всё-таки сказывалось), жизнь для него превратилась в пытку, и он утешался только тем, что каждый день строил планы побега. Возможностей для побега было сколько угодно. Он мог в любой день столкнуть в воду бат и уплыть так далеко, что его не успели бы догнать. Но куда бежать? Как он отыщет своих? Кто покажет ему путь на реку Камчатку? Без проводника он заблудится и погибнет в горах.

В минуты отчаяния он готов был пойти на неминуемую гибель, бежать из стойбища куда глаза глядят, лишь бы прекратились мучения.

Осуществить это намерение ему мешала мысль о Завине. Несколько раз он говорил с ней о побеге, и она заклинала взять её с собой, оставить её здесь одну он просто не мог. Как он посмотрит в глаза Козыревскому, если доберётся до своих?

С некоторых пор мысль о побеге Семейка стал связывать с Кулечей. За те сведения о казаках, которые пленник добыл для князца, Карымча обещал дать ему жену и отпустить на волю. Однако князец забыл о своём обещании, как только крепость была сожжена. Однажды, заметив, с какой ненавистью Кулеча смотрит на князца, Семейка предложил ему бежать, суля защиту казаков, если он проведёт их с Завиной до Верхнекамчатска. Оказалось, что Кулеча страшится встречи с казаками больше жизни в плену, и Семейка вынужден был отступиться. К тому же никто не знал, стоят ли ещё казачьи укрепления на реке Камчатке, не преданы ли они огню, подобно Большерецку.

Первое время после сожжения острога камчадалы, страшась возмездия, спешно возводили на скалистом островке укрепление из камней, проводили военные учения, но потом, отвлечённые рыбной ловлей, оставили постройку, а воины разбрелись по своим рекам. Когда же Карымча получил известие, что казаков побили и на реке Аваче, об укреплении и вообще перестали вспоминать.

Окончив заготовку рыбы, большинство мужчин загрузили поплотней баты и уплыли из селения на Пенжинское побережье добывать морского зверя и шкурки птиц. Семейка с Кулечей получили в это время распоряжение снабжать стол князца обитавшей в пойме дичью.

Захватив сеть для ловли уток, они приплыли на Кадьтдак и возле входа в ущелье вытащили баты на сухую разноцветную гальку. Ощущение свободы опьянило подростка, и он заметно повеселел, тогда как Кулеча стал, наоборот, ещё пасмурнее и глядел на горы с такой тоской в глазах, словно не ждал для себя от жизни ничего, кроме гибели.

Из ущелья веяло холодом и сыростью, и они решили развести костёр. Собирая для костра сушняк, Семейка заметил, как из-под камня выскочила серая с фиолетовым отливом ящерица, и, юрко скользя между голышами, побежала прочь.

— Лови, не то убежит лазутчица! — крикнул он Кулече, указывая на ящерицу.

К удивлению подростка, камчадал проводил ящерицу долгим взглядом, не шелохнувшись, и потом, сразу весь поникнув, отвернулся. Голова его ушла глубоко в плечи. Казалось, он отвернулся не только от всего мира, но и от самого себя.

Семейку потрясло его поведение. Камчадалы считают ящерицу соглядатаем Гаеча, вестницей смерти, и как только замечают этих крошечных гадов, тут же стараются поймать и разорвать на мелкие клочки. Тот, кто упустил ящерицу, должен умереть. Кулеча добровольно выпустил вестницу смерти, он больше не хочет жить, — вот как можно было истолковать поведение камчадала.

И действительно, с этой минуты Кулеча стал безучастен ко всему. Он сидел у разведённого Семейкой костра, уставив невидящий взгляд в пламя, должно быть, ожидая того момента, когда ящерица, нырнув в расщелину, достигнет подземной юрты Гаеча и сообщит своему повелителю о смерти ещё не умершего камчадала. Как только она закончит своё сообщение, Кулеча упадёт мёртвым.

Семейка не знал, тревожиться ему или смеяться. То, что камчадалы придают такое значение безобидной ящерке, казалось ему диким и смешным. Однако ему было известно несколько случаев, когда камчадалы, упустив лазутчицу Гаеча, впадали в тоску безысходную, ожидая неминуемой смерти, и от этой тоски умирали на самом деле. Он заметил, что у Кулечи уже начали синеть веки, и испугался.

— Кулеча! Слышишь, Кулеча! — затормошил Семейка товарища по плену, решив, что настало самое удобное время склонить камчадала на свою сторону. — Ты надумал умереть, я знаю. Глупость это одна. Жить хорошо. Давай убежим, а?

Камчадал не отвечал. Его словно и не было здесь, у костра сидела одна закутанная в дырявую кухлянку телесная его оболочка, тогда как душа этого человека отлетела в подземный мир, где она получит новую кухлянку вместо дырявой, хорошую юрту, упряжку собачек, бат и сети и, конечно же, сразу двух или даже трёх жён, ибо те, кто жил на этом свете плохо, живут хорошо у Гаеча.

Семейка не знал, как вывести его из этого состояния.

— Слышишь, Кулеча? — в отчаянии тряс он камчадала за плечи, понимая, что со смертью этого человека умрёт их с Завиной надежда на освобождение. — Уйдём совсем от людей твоего рода. Уйдём к огненным людям, к моим родичам. Там никто не будет тебя бить. Ты будешь служить мне. У тебя будет жена, а захочешь — и целых две... Ну что ты молчишь? Отвечай!

Всё было напрасно. Кулеча по-прежнему не слышал его. Щёки камчадала обвисли и посерели. Перед Семейкой сидел живой мертвец.

Пока шли уговоры, костёр совсем начал гаснуть. Поёживаясь от холода, веявшего из ущелья, Семейка сердито сплюнул и пошёл опять за сушняком.

Давешняя ящерица, выскочив из-под ног, кинулась под обкатанную водой корягу. Семейка отбросил корягу — ящерица была там.

— У, проклятая! — занёс он ногу над пыльным фиолетовым тельцем, намереваясь его раздавить.

Но вдруг неожиданная мысль заставила его изменить это намерение. Цепко ухватив ящерицу, он побежал к костру.

— Вот она, твоя смерть! — заорал Семейка, показывая свою добычу камчадалу. — Видишь? Я рву её! Теперь ты не умрёшь, понял? Я возвращаю тебе жизнь, Гаеч ничего не узнает... Ты поведёшь нас с Завиной на реку Камчатку, к огненным людям! Понял?

Полными удивления глазами глядел камчадал на подростка, не в силах вымолвить ни слова. Едва он понял, что случилось, как лицо его начало свежеть. Проведя языком по пересохшим губам, он пошевелился, ощупал себя руками и с возгласом радости вскочил на ноги.

— Ну вот, видишь? — ликовал Сомёнка. — Ты не умер. Я вернул тебе жизнь, и теперь ты будешь служить мне, понял?

Скоро камчадал совсем пришёл в себя и покорно согласился следовать за подростком, куда тот захочет.

Семейка тут же начал выспрашивать, хорошо ли он знает дорогу к истокам Камчатки. Оказалось, что Кулеча несколько раз ходил этой тропой и брался довести Семейку с Завиной до Верхнекамчатска, где ему приходилось бывать на ярмарке. Правда, Кулеча был уверен, что казачья крепость в верховьях Камчатки сожжена ительменами, он слышал об этом от кого-то из воинов Кушуги.

Семейка приуныл, однако слуху этому он не верил и решил не откладывать побега до получения точных известий.

Только теперь оба почувствовали, что животы у них подводит от голода. Столкнув на воду бат, они закинули сеть и с первого замета вытащили десяток кетин. Выбрав для ухи ту, которая им приглянулась, они выпустили остальную рыбу обратно в воду за ненадобностью: рыба шла ещё густо, и они в любую минуту снова могли закинуть сетку. Семейка нарвал листьев кипрея для заправки ухи, потом кинул в кипящую уху несколько перьев морковной травы и листьев травы учиху, похожих на конопляные. Когда рыба уже сварилась, он бросил в уху горсть клубней сараны для мучнистости. Варить настоящую душистую уху он научился, живя в плену. Камчадалы умели употреблять такое множество трав в пищу, на лекарство и другие нужды, что он только дивился. Казакам не было известно и десятой части растений, которыми пользовались здешние дикие племена. Особенно его обрадовало одно открытие. Казаки на Большой реке страдали от чирьев и не знали, как от них избавиться. Изводила их и ломота в ногах, вызываемая постоянной сыростью. Оказалось, что камчадалы пользуются от этих болезней отваром травы кайлун, растущей на болотах, и травы чагбана, которая встречается везде. И отвары эти хорошо помогают камчадалам. Семейка решил стать лекарем, если ему удастся убежать к своим. Ему нравилось готовить отвары вместе с камчадальскими знахарками, хотя камчадалы презрительно звали его за это коекчучем и советовали надеть женское платье.

Разве не удивительно, что у человека сразу прекращались боли в желудке, как только ему давали настой вымоченной в холодной воде морской травы яханга? Разве не чудом был корень омег, который избавлял человека от ломоты в спине, стоило лишь жарко натопить юрту, заставить больного хорошенько пропотеть, нагреть ему соком этого корня спину, помня при этом, что нельзя касаться поясницы, поскольку от этого отнимаются ноги либо наступает смерть.

Уха Семейке удалась. Он заметил, что после еды Кулеча совсем повеселел. Семейку охватило предчувствие, что побег будет удачен. Вечером они залили костёр, чтобы его пламя не отпугивало дичь, и растянули сеть с продернутыми в неё тетивами поперёк реки у входа в ущелье. Кулеча перевёз Семейку на противоположный берег, а сам вернулся к кострищу.

В сумерках, держась низко над водой, к ущелью пронеслась первая стая каменных уток. Они летели с заводей Большой реки, где весь день промышляли корм, на ночёвку в верховья Кадыдака, на тихие воды горного озера.

Напоровшись на сеть, утки запутались в ячеях. Услышав отчаянное хлопанье крыльев и тревожное кряканье, охотники, каждый на своём берегу, держась за тетивы, стянули сеть, и утки оказались как бы завёрнутыми в неё. Кулеча быстро переплыл речку, принял у Семейки конец сети и затем снова уплыл на свой берег. Там он ловко вынул из ячей добычу, свернул уткам шеи, и охотники снова поставили сеть поперёк реки.

Чем ближе к ночи, тем чаще налетали небольшие, по пять-шесть уток, стайки. Охотники едва успевали собирать добычу. Кроме уток, попалось и несколько гусей. Последними, выстелив над чёрной водой белые царственные крылья, пролетели к ущелью два лебедя. Они тоже не заметили предательской сети и достались охотникам.

Когда Кулеча перевёз совсем окоченевшего от холода Семейку на свой берег и они разожгли костёр, оказалось, что одних уток они промыслили более полусотни. Семейке смешно было наблюдать, как Кулеча пытался пересчитать добычу. Перебрав все пальцы на руках, он скинул бродни и стал, шевеля губами, перебирать пальцы на ногах. Однако уток было больше, чем пальцев у него на руках и ногах, и он изумлённо спросил: «Мача?» — что означало: «Где взять?»

— Гляди! — сказал Семейка. — Вот я беру палку и ставлю на песке чёрточку. Это одна утка. А вот вторая чёрточка. Это другая утка. Понял?

Кулеча обрадованно кивнул и, взяв у Семейки палку, стал городить забор из чёрточек на песке. Результатом подсчёта он остался доволен и тут же, не ощипывая, принялся потрошить утку вставленным в костяную рукоять кремнёвым лезвием, острым как бритва. Выпотрошив одну, он принялся за другую, затем за третью. На четвёртой Семейка его остановил:

— Хватит, Кулеча. Больше одной утки я не съем. А тебе трёх достаточно. Не то будет заворот кишок.

Кулеча недовольно насупился, однако спорить не стал и, сдвинув головни, закопал уток под костром прямо в перьях, чтобы не вытек жир. Семейка уже давно заметил, что камчадалы большие любители поесть. Кулеча не составлял среди них исключения. И казалось, был готов жевать что угодно и сколько угодно — лишь бы пожирней.

Разведя над закопанной дичью большой огонь, они уселись у костра на перевёрнутый бат. Кулеча принялся выстругивать своим кремнёвым ножиком палку, иногда косясь на тушки двух лебедей, которых они, устояв перед соблазном, решили свезти Карымче, а Семейка любовался оперением сваленных в кучу каменных уток. Особенно красивы были селезни. Чёрная, словно бархат, голова с отливающим синевой носом и резкой белой полосой от носа до затылка, ослепительно белое ожерелье на зобу, переливы тёмного цвета — от блестяще-синего до угольного на спине и белые полоски на крыльях, — всё это создавало впечатление, словно утку слепили из драгоценных горных камней, чёрных и белых, добавив к чёрному цвету немного густой синьки. В плену Семейка стал внимателен ко всему, на что не обращал внимания раньше.

Поужинав, они настелили под перевёрнутый бат сухой травы и улеглись спать, согреваясь собственным дыханием.

Кулеча поднял Семейку до зари. Утром они собирались продолжить ловлю. Теперь дичь должна была лететь на кормёжку с озера на протоки Большой реки. Кадыдак и ущелье служили для птиц кратчайшей дорогой в этих каждодневных перелётах.

Кулеча видел сразу три страшных сна и был перепуган. По обыкновению всех камчадалов, страдающих чрезмерным любопытством ко всему необъяснимому и убивающих иногда целое утро на разгадку сна, он начал изводить Семейку пересказом своих нелепых сновидений, ибо не мог чувствовать себя спокойно, пока не отгадает, что они предвещают. Вначале Кулечу подмял медведь, потом его засыпало снежной лавиной в горах и он чуть не задохнулся, в третьем сне мыши прогрызли у него живот и набросились на внутренности. Он еле проснулся, когда они добрались до печени, и только тем спасся, по его словам, от гибели.

— Объелся ты вечером, и больше ничего, — сердито сказал Семейка, раздувая костёр. — Сколько раз тебе я говорил, чтоб не перегружал брюхо на ночь.

Объяснение было самое простейшее, однако оно сразу успокоило Кулечу.

— Наверно, правда, — согласился он, хитро прищурившись, и нацелился взглядом на лебедя. — Утки совсем сухие. Кишки болят. Кишки хотят чего-нибудь помягче.

— Да уж ладно, потроши лебедя, — неожиданно согласился Семейка. — Карымче хватит и одного. Не станем же мы рассказывать князцу, что поймали двух лебедей. Может, как пойдёт тяга, ещё попадутся.

Однако на утренней тяге лебедей в сеть не попалось, тогда как уток налетело ещё больше, чем вечером. Когда лов кончился, Кулеча уговорил Семейку зажарить и второго лебедя. Он поглядывал на подростка благодарными глазами и, кажется, совсем забыл о том, что не далее как вчера ужо распростился было с жизнью.

Возвращаться в ненавистное им обоим стойбище они не спешили и устроились подремать на солнцепёке, подальше от входа в ледяное ущелье, благо день выдался солнечный и тёплый.

Проснувшись, Семейка обнаружил, что Кулеча грызёт жирный огузок гуся-гуменника, которого уже успел не только зажарить, но и съесть до половины. Подросток покатился от смеха по траве, которая служила им постелью во время сна.

— На! — невозмутимо кинул ему камчадал гусиное крылышко. — Ты спишь себе, а я для тебя стараюсь.

Физиономия Кулечи лоснилась от жира и светилась тихим блаженством.

— Вижу, как ты стараешься, только за ушами пищит. Опять ночью страшные сны приснятся.

— Если будешь меня плохо кормить, не пойду тебе служить, — пригрозил весело Кулеча.

— С чего это я буду тебя плохо кормить?— подобрался Семейка. — Будешь есть, сколько влезет. Главное, чтоб ты не объелся и не умор.

— Хо! Не объемся! — похлопал Кулеча себя по животу. — Сюда влезет много. От жира сердцу весело, голове приятно, и все на тебя смотрят и говорят, какой хороший ительмен.

— Ладно, сделаю из тебя хорошего ительмена, — улыбаясь до ушей, пообещал Семейка. — Будешь еле двигаться, как жирный лахтак. А теперь пора и в дорогу. Вечером уплывём из стойбища.

Кулеча был вполне удовлетворён обещанием Семейки. Они погрузили в бат добычу и оттолкнулись от берега.

Сырое сумрачное ущелье вскоре осталось далеко позади. Глядя на окружающие реку угрюмые каменные сопки, на чахлый кустарник с уныло свисающими над рекой корнями, подмытыми паводком, на далёкие ледяные вершины гор, подпирающие холодное пустынное небо, Семейка молил судьбу об одном: чтобы он видел эти берега в последний раз, чтобы побег удался.

До стойбища они добрались после полудня и причалили бат на излуке возле рощи старых тополей, широкие кроны которых высоко возносились над травяными крышами балаганов.

Селение, как всегда в пору хода рыбы, казалось вымершим. Те, кто не уплыл на устье бить морского зверя, жили в шалашах по речным рукавам, иногда вёрст за десять от стойбища, каждая семья на своей рыбалке. Лишь несколько семей перебрались с рыбалок в селение, в том числе и Кары мча со всей своей челядью.

Привезённой добычей князец остался доволен и тут же приказал потрошить дичь. Около полудня в стойбище был гонец от Кушуги — низовский тойон собирался прибыть к вечеру в гости.

Ощипывая с Завиной дичь возле просторного балагана князца, Семейка спросил у неё, по какой причине Кушуга решил нагрянуть в гости к Карымче.

— Тут переполох поделался, — зашептала по-русски Завина. — На Аваче казаки побили войско тамошних ительменов и коряков. Весть эту получили в стойбище сразу после того, как вы уплыли с Кулечой на Кадыдак. Карымча надумал снова собрать воинов с ближних рек, чтобы укрепление на острове строить. Боится, что казаки нагрянут сюда. Кушуга опять не хочет войны, подбивает Карымчу просить мира, да только этого вояку разве уговоришь?

— Значит, стоят наши остроги на Камчатке! — просиял Семейка и тут же строго свёл брови, сжал кулаки. — Ну, держись, Карымча. Казаки не спустят тебе нападения на Большерецк! И за папаню, и за других, кого ты в огне пожёг, спросят полной мерой! А про Кушугу я знаю, он всегда был мирный ительмен.

— Тише! — зашептала Завина. — На тебя работники оглядываются.

Щипавшие вместе с ними уток камчадалы и камчадалки и в самом деле удивлённо косились на Семейку, и подросток сразу умолк, сосредоточенно занялся своим делом. Утиные перья так и летели из-под его пальцев. Радость кружила ему голову, и он не сразу спохватился, что забыл сказать Завине о побеге.

Пересев так, чтобы заслонить её спиной от работников, он стал рассказывать ей, как собирался умереть Кулеча и как его вернула к жизни разорванная на клочки ящерица. Завина вначале не поняла, какое значение имело обещание Кулечи следовать за Семейкой куда угодно, и слушала рассказ подростка, бездумно улыбаясь. Но когда смысл сказанного дошёл до неё, она сразу вся напряглась и, побледнев, схватила Семейку за руку:

— Значит, мы... бежим?

— Да ты что, оглохла?— удивился Семейка. — Об этом я тебе и толкую. Как только стемнеет, иди к тополёвой роще. Мы с Кулечой будем ждать тебя. Захвати, что тебе нужно в дороге.

Остаток этого дня прошёл для Завины словно в густом тумане. Всё валилось у неё из рук. Старшая жена Карымчи накричала на неё за то, что она подпалила у костра её десятифунтовый парик, который хозяйка намеревалась надеть, принимая гостей, и который поручено было Завине расчесать и взбить копной. Крик хозяйки прошёл мимо ушей Завины. Мысленно она была уже с Иваном и торопила медленно спускавшиеся сумерки.

Вечером к стойбищу подошли семь батов с воинами Кушуги. Вскоре за ними появились лодки охотников, срочно вызванных князцом с устья. К тому же времени в селении собрались камчадалы с ближних рыбалок и, сбившись толпой на берегу, встречали гостей и охотников приветственными криками.

На берегу вспыхнули костры. Запахи жаркого и свежесваренной рыбы разбудили аппетит всего этого множества людей. Завина сбилась с ног, подавая вместе с другими женщинами гостям Карымчи всё новые и новые блюда.

Улучив минуту, она поднялась по лестнице в балаган и сложила в кожаную суму свои немногочисленные вещи. Туда же положила утаённую жареную утку. Больше ей нечего было взять в дорогу. С бьющимся сердцем спустилась она вниз и, бросившись прочь от костров, побежала к роще.

Кулеча с Семейкой уже давно ждали её и встретили упрёками за томительную задержку. Она только тихо рассмеялась и прыгнула в приготовленный ими бат. Семейка с Кулечой, став с шестами на носу и корме, оттолкнулись от берега.

Завина не заметила, что за ней до самой рощи следовал в отдалении Канач. Став за ствол тополя, он слушал, о чём они говорят, и был изумлён до крайности, когда понял, что пленники собираются бежать.

— Стой! Причаливай назад! — прокричал он, едва бат скользнул от берега, подхваченный течением.

Увидев, что лодка продолжает удаляться вниз по тёмной реке и беглецы не отзываются, он кинулся к балаганам и поднял на ноги воинов, неохотно оторвавшихся от трапезы.

В погоню с Каначем вызвалось трое ительменов. Взяв копья и луки, а также несколько смоляных факелов, они сбежали к реке и столкнули на воду узкую длинную лодку. Вспенив воду, лодка перерезала стрежень и понеслась по течению вслед за батом беглецов.

Заметив погоню, Кулеча вначале растерялся и предложил Семейке остановиться, но подросток прикрикнул на него, пообещав лучше опрокинуть бат, чем снова попасть в руки преследователей, и Кулече, который, как и все камчадалы, не умел плавать, не оставалось ничего другого, как яростно налечь на шест.

Вот когда Семейке пригодилось его умение править батом. Стараясь не задеть сидящую на дне лодки Завину, он кидал шест далеко от кормы вперёд и, вонзив его в речное дно, почти повисал на нём, толкая бат изо всех сил вперёд, в темноту. Кулеча, стоя на носу, так же не жалел рук, видя, что их спасение теперь — в ловкости, с какой он правит лодкой, вовремя отводя её от томных островов, то и дело возникающих впереди.

— Скорее, скорее! — торопила Завина. Сидя лицом к корме, она видела, что преследователи медленно, но неуклонно приближаются к ним.

Когда тьма совсем сгустилась, на носу лодки преследователей вспыхнул факел. Теперь окутавший землю мрак, казавшийся беглецам спасительным, должен был погубить их. У них не было факела, и, когда тьма стала непроницаемой для глаза, им каждую минуту грозила опасность налететь на невидимую отмель и застрять на ней либо удариться о берег какого-нибудь островка.

Кулеча неожиданно резко повернул бат влево, и лодка влетела в тихую протоку, застыла под навесом ветвей. Было видно, как преследователи пронеслись мимо. Свет факела, должно быть, ослепил их, и они не заметили манёвра беглецов.

— Кулеча, — сказал Семейка, увидев, что опасность миновала, — у тебя будет две самых толстых и красивых жены. Ты самый умный и хитрый ительмен. Понял?

— Кха! Понял! — отозвался польщённый камчадал.

Выведя бат из протоки, они теперь как бы крались по реке вслед за преследователями, держась на свет факела, готовые в каждую минуту снова нырнуть во тьму и отстояться в какой-нибудь из проток.

Канач скоро понял, что беглецы ускользнули от них, скрывшись за каким-нибудь островком. Теперь искать их в темноте по всей пойме было бесполезно. Позорно, что они упустили такую лёгкую добычу. Что сказал бы великий воин Талвал, будь он жив? При мысли о Талвале краска стыда и унижения залила его щёки.

Некоторое время он безучастно сидел в лодке, следя за тем, как воины напрасно тратят силы, по-прежнему толкая бат вниз по реке. Потом приказал пристать к правому берегу.

Поднявшись на береговую кручу, в сухую каменистую тундру, ительмены развели костёр и просидели возле него всю ночь в ожидании рассвета. О возвращении в стойбище без беглецов не могли быть и речи. Их засмеют воины рода. Они держали совет, где и как перехватить теперь беглецов, которые, конечно, постараются уйти к своим, в Верхнекамчатский острог. Путь туда был один — по реке Конад, именуемой огненными пришельцами Быстрой. Где-то там, на тропе, бегущей по берегу, им и следовало устроить засаду.

Семейка с Кулечой между тем хорошо разглядели костёр на круче и проплыли мимо него, держась подальше от правого берега.

К рассвету они достигли мыса, на котором до сожжения высились стены крепости. Здесь Семейка долго разыскивал в кустах спрятанную им пищаль. Он помнил, что завернул её в птичий кафтан, снятый им с погибшего курильца, и сунул в яму под сухую валежину, прикрыв горкой зелёных листьев и ветвей. Он излазил кусты на пятьдесят саженей вдоль берега, а знакомая валежина всё не находилась. В этих поисках он неожиданно наткнулся на заржавелую казацкую саблю без ножен. По рисунку на рукояти он узнал саблю отца, и прошлое нахлынуло на него вновь. Должно быть, отец выронил клинок, сбегая к реке, перед тем как прыгнуть в бат, и не стал возвращаться за ним в спешке бегства. Семейка до ломоты в глазах вглядывался в бегучую стальную воду, словно из её глубин, рассекая саженками волну, должен был выплыть отец, притворно сердитый, но такой любимый.

Наконец отыскалась и пищаль. Листья, которыми она была прикрыта, ссохлись и сровнялись с землёй, а сама валежина исчезла. Должно быть, кто-то из камчадалов успел побывать здесь и унёс валежину для костра, не заметив лежащего под листьями кафтана.

Сшитый из крепких шкурок гагары перьями наружу, кафтан нисколько не пострадал от дождей. Вода скатывалась с перьев и не проникла внутрь. Пищаль ничуть не заржавела, порох и свинец к ней были также целы, и Семейка сразу почувствовал себя сильным и уверенным.

Поднявшись наверх, он увидел Завину с Кулечой, бродящих по пепелищу. Трупов там уже не было, только белые кости, чёрные головни да слой чёрной копоти покрывал землю.

В глазах Завины стояли слёзы. Здесь она была когда-то счастлива и теперь оплакивала минувшее. Жизнь с Иваном казалась ей сном, который был прерван грохотом выстрелов и треском пламени.

Кулеча торопил Семейку покинуть пепелище. Камчадалу было тягостно смотреть на это печальное зрелище, виновником которого отчасти был и он сам. Это ему принадлежало открытие, что огненные пришельцы смертны. Когда прошлой осенью утонул в низовьях, упав из опрокинувшегося бата, один из казаков, он поспешил известить об этом Карымчу. Князец вначале не поверил Кулече. Огненные люди поступили хитро, спрятав утопленника в землю, чего никогда по делают ительмены, оставляя мёртвых на съедение зверям. Однако пришельцы пометили место, где они спрятали утопленника, деревянным крестом. Когда по приказу князца могила была разрыта, князец убедился, что в ней лежит мёртвый пришелец, и поверил Кулече. Могилу опять закопали, чтобы огненные люди не догадались, что их тайна раскрыта. С той поры и начали ительмены готовить нападение на острог, которое состоялось через год после этого открытия. И пот теперь пришельцы мертвы, а сам он по странной игре случая служит последнему из них.

Уступив настояниям Кулечи, который стращал их погоней, Семейка с Завиной решились оставить пепелище. Выгрузив из бата сумы с едой и дорожными припасами, они кинули их за плечи и пошагали прочь к видневшейся вёрстах в трёх степе зарослей, обступающих берега реки Быстрой.

Вёрст на пять от места впадения Быстрой в Большую тянется по долине топкая тундра. Сухо только на самом берегу, по которому и петляет глубокая, по колено, узкая тропа.

Найдя тропу, они шли по ней не останавливаясь до полудня, пока не достигли предгорий. Здесь, у входа в узкое ущелье, из которого с рёвом выбегала река, они остановились на привал.

Это и спасло их от гибели. Затаившиеся в ущелье ительмены досадливо переглянулись. Канач долго наблюдал за тем, как беглецы устраивались для обеда на сухом пригорке. Они не побоялись даже запалить костёр, видимо, осторожность покинула их. Ветер, дувший в сторону ущелья, пёс раздражающий запах варёного мяса. Сглотнув слюну — с самого вечера у них и крошки во рту не было, — Канач прикинул расстояние до пригорка. Если выскочить неожиданно всем сразу, пленники не успеют убежать, кроме, может быть, Семейки, который, как ему было хорошо известно, бегал лучше его самого. Придётся догнать его с помощью стрелы.

Наложив стрелу на тетиву лука, он дал знак ительменам, и те без крика выскочили из ущелья. Капая бежал позади всех, решив послать стрелу, как только Семейка покажет спину.

Первым заметил воинов Кулеча. Опрокинув котёл с варевом, он с криком испуга перемахнул через костёр и понёсся прочь с холма в речные заросли. Семейка, захваченный неожиданностью, кинулся было вслед за ним, схватив за руку Завину. Но, вспомнив о пищали, он бросился обратно к костру.

Ительмены были уже совсем близко. Семейка насчитал четверых. В бегущем позади он узнал Канача и понял, что, упустив их на реке, сын князца решил устроить на них засаду здесь, в ущелье. В руках у Канача был лук с наложенной на тетиву стрелой.

Выждав, когда воины, поднимаясь на холм, сбились в кучу, Семейка выстрелил почти в упор. Пламя и грохот выстрела на секунду ослепили и оглушили его. Когда к нему вернулась способность соображать, он увидел, что двое камчадалов убиты наповал, а третий корчится на земле, скатившись вниз со склона холма. Канач, выронив лук и схватившись рукой за плечо, оглушённо топтался под холмом. Видимо, он был ранен.

Семейка торопливо перезаряжал пищаль. Завина, успевшая прибежать на вершину холма и заметившая Канача, с ненавистью глядела на него, и на лице её была жестокая победная улыбка.

— Убей его! — потребовала она.

Семейка, перезарядив пищаль, нашарил грудь Канача. И в этот момент Канач, должно быть, опомнился. Обведя взглядом вершину холма и заметив наставленный на него ствол пищали, он крикнул:

— Эй! Я подарил тебе жизнь!

Напоминание было сделано вовремя. Прокричав это, Канач кинулся в сторону зарослей.

— Стреляй! Стреляй же! — требовала Завина.

Но Семейка уже опустил ствол пищали. Канач и в самом деле однажды не убил его, хотя и взял верх в схватке. Пусть убегает. Теперь они квиты.

— Почему ты не убил его? — повернула к нему разгневанное лицо Завина. — От него идёт наше горе... Он ещё отомстит нам!

— Ничего, пусть уходит, — отозвался Семейка, наблюдая, как плетётся от зарослей к холму перетрусивший Кулеча. Остановившись возле затихшего у подножия холма воина, камчадал сердито пнул носком бродня мёртвого и полез к костру.

Молча взяв котелок, он сбегал к ручью за водой, промыл недоваренное мясо и снова повесил котелок на рогульку над костром. С этого момента он относился к Семейке с нескрываемым почтением и готов был выполнить любое его поручение.

Отдохнув и насытившись, они продолжали путь. Кулеча легко и споро шагал впереди, вполголоса напевая что-то, стараясь всем своим поведением показать, что бегство с холма во время нападения было не бегством вовсе, а хитрым манёвром. В руке он сжимал копьё, взятое у одного из убитых воинов.

В ущелье из-под ног Семейки, замыкавшего их маленький отряд, выскочила ящерица и побежала по осыпи. Семейка ловко поймал её, завернул в тряпку и сунул на пазуху — на счастье...

День за днём следовали они по тропе, проложенной охотниками по берегу Быстрой, обходя далеко стороной камчадальские стойбища, ночуя то на открытом мосте, то забившись в пещеру, если шёл дождь. Через горные протоки перебирались по стволам деревьев. В горах уже припорошил землю снег, и они страдали от холода. Семейку удивляла выносливость Завины. Ни одной жалобы на тяготы пути не услышали они от неё.

При выходе в долину реки Камчатки полоса снега кончилась и им открылись убранные осенним золотом леса. Чем шире расступались горы, тем теплее становилось в долине. В воздухе носились серебряные паутинки. Была середина сентября, разгар бабьего лета.

Здесь, в долине, пришло к ним непередаваемое ощущение избавления. Все опасности остались теперь позади, впереди их ждали радостные встречи. Только Кулеча с опаской думал о встрече с казаками. Ему всё ещё казалось, что его ждёт возмездие за предательство.

Верхнекамчатск был концом пути для Завины, а Семейке с Кулечой предстояло ещё добираться до Нижнего казачьего острога, где в приказчиках сидел родной Семейкин дядя, Фёдор Ярыгин. Кроме него, у Семейки родных на Камчатке не было.

В тот час, когда показался впереди крест часовни и замаячила крыша сторожевой вышки верхнекамчатской крепости, Семейка словно обезумел от радости. Он побежал вперёд, оставив своих спутников, и с криком ворвался в укрепление, переполошив казаков.

Его узнали. Со всех сторон к нему спешили люди, глядя на него, как на выходца с того света. Из объятий Анцыферова он попал в объятия Козыревского, который поспешил отвести его домой. Только введя подростка в избу, Иван узнал, что с ним пришла Завина, и опрометью выскочил из дома.

Он увидел её, пробежав по берегу саженей двести. Завина шла с камчадалом, в котором Козыревский узнал Кулечу, холопа Дмитрия Ярыгина.

Подхватив Завину на руки, Иван так и принёс её в крепость, почти слепой от счастья, перехватившего ему дыхание.

В этот день в дом Козыревских набилось столько народу, что было не протолкнуться. Семейка с Завиной охрипли, в сотый раз рассказывая о пережитом.

Казаки требовали у нового приказчика Камчатки Семёна Ломаева нарядить партию на Большую реку. Однако Ломаев объяснил, что из-за смуты не собран ясак даже с мирных камчадальских селений по реке Аваче и притокам верховий Камчатки, за недобор ясака якутский воевода сурово спросит с него. А ведь на носу зима. Поход на большерецких камчадалов придётся отложить до будущего года.

Мало-помалу казаки разошлись, и в доме Козыревских, кроме домочадцев, остались только большерецкие казаки и Мартиан. Пётр на радостях снова выставил трёхвёдерный бочонок вина. Стол на этот раз ломился от обилия. Рыба уже давно дошла до верховий Камчатки, и по горнице носился дух копчёных балыков, затекающих золотыми капельками жира, отваренной кеты, дичи, медвежатины. В деревянных блюдах масляно поблескивали белые солёные грибы, высились горками румяные рыбные оладьи, краснела брусника.

— Ну, Иван, — поднял чару Анцыферов, — за радость твою!

— За чудо спасения! — добавил Мартиан.

— Значит, и за Семейку! — обнял подростка Козыревский. — За его счастливую ящерицу!

Холодный тусклый луч солнца, пройдя сквозь заиндевелый пузырь, затягивающий крошечное оконце в бревенчатой избе, скользнул по трещинам широкой осадистой печки, сложенной из кирпича-сырца, пробежал по лицу спящего на топчане Атласова и, осветив затянутый паутиной и копотью угол аманатской избы, погас так же неожиданно, как и возник. Утреннее небо над Верхнекамчатском было обложено зимними тучами.

Атласов проснулся и, сбросив тяжёлую шубу из собачины, которая служила ему вместо одеяла, босиком пробежал по ледяному полу к печке. Дрова в неё он сложил ещё с вечера, и они к утру хорошо высохли. Взяв с шестка несколько лучин, он быстро растопил печь и только тогда надел меховые сапоги.

Надев шубу и ушанку, он взял пустое деревянное ведро и застучал в дверь:

— Эй! Отпирай, душегуб!

На карауле в это время стоял Григорий Шибанов. Выпустив арестанта, он пригрозил, сведя широкие смоляные брови:

— Я из тебя и впрямь когда-нибудь выну душу, вор.

Борода и усы Шибанова были в морозном инее и ледяшках, глаза смотрели тяжело и недобро, и Атласов смолчал. В первое время после ареста он и в самом деле боялся, что казаки потребуют его смерти. Однако выданное Семёном Ломаевым жалованье за два года умерило страсти, и казаки словно забыли про Атласова. На четвёртом месяце своего заключения он уже позволял себе переругиваться с караульными.

Сопровождаемый Шибановым, Атласов по глубокой, протоптанной в снегу тропке вышел за стены крепости и спустился к реке.

Над прорубью стояло морозное облако. Зачерпнув воды, Атласов, не глядя на Шибанова, словно его тут и не было, пошёл обратно, с досадой думая о том, что, если караульного не сменят до полудня, Степаниду к нему сегодня не пропустят: Шибанов был не из тех, кого можно сломить долгими уговорами.

Аманатская изба с пристроенной к ней каморкой для караульного была рублена на две половины. В одной содержалось человек десять камчадальских князцов-заложников, в другую, меньшую, поместили Атласова.

Сунув в печь чугунок с рыбным варевом, он опустился на лавку, возле расшатанного, в две доски, стола и стал ждать Степаниду. Вскоре и в самом деле послышался её голос за дверью. Однако, как он и опасался, Шибанов не пропустил её к арестанту, и уха из свежемороженых гольцов показалась Атласову безвкусной. Когда в караульных был кто-нибудь посговорчивее Шибанова, они со Стешей завтракали вдвоём. Но случалось это нечасто.

Закрыв вьюшку протопившейся печки, чтобы не упустить тепло, он зашагал из угла в угол арестантской, стараясь не поддаться гневу, ибо только спокойствие и ясная голова были теперь его союзниками.

Итак, он опять заперт в тюрьме. На этот раз, по сути, из-за женщины. Если, сидя в якутской тюрьме, он жалел о том, что поддался разгулу и не помешал казакам совершить разбой, то сейчас, повторись вся история со Степанидой сначала, он не отказался бы от этой женщины.

Когда там, на базарной площади, он впервые увидел её, ему показалось, что он сходит с ума. Ибо среди пленниц, приведённых казаками с Авачи, он увидел вдруг Стешу Серюкову. То же широковатое светлое лицо, те же тёмные, с таким знакомым большим разрезом глаза, те ню полные губы — всем выражением лица, станом, походкой это была его Стеша. Только волосы, ещё более длинные, чем у Стеши, были чернее и гуще. И когда Мартиан окрестил камчадалку Степанидой, голова у Атласова совсем пошла кругом. Он решил завладеть этой женщиной, хотя бы весь мир ополчился против него. В схватке, возникшей затем, он бился так яростно, что только смерть заставила бы его оставить Степаниду в руках Беляева. И он бесконечно был благодарен Щипицыну, который подоспел к месту побоища с десятком казаков и помог разогнать беляевских дружков.

Второе чудо произошло тогда, когда он властно взял Стешу за руку и она, лишь на миг отшатнувшись, вдруг доверчиво пошла за ним, словно тоже узнала его, едва внимательно вгляделась в лицо Атласова. Когда в торговом ряду он покупал ей подарки, она уже сама крепко держалась за его руку, словно опасаясь, что их могут разлучить.

Теперь он знал, что она верна будет ему навсегда: Степанида прибежала к арестантской через час после того, как его обезоружили и взяли под караул. Она умоляла караульного до тех пор, пока тот не пропустил её к арестованному, и приходила потом каждый день, хотя чаще всего её не пропускали.

Нет, он не жалеет о том, что отбил её тогда силой у Беляева. Мучает его другое: он зарубил саблей безоружного. Разве это не позорно для казака?

В тот миг, когда он обрушил саблю на голову Беляева, тьма окутала его разум; странный, полный боли старческий голос прозвучал из пустоты: «Дети! Дети! Ты, мой любимец, Кмит, резвый, как форель, и ласковый, как плотица! И ты шалун Чола, любивший перебирать мою бороду!..» И от этих слов, связанных в его памяти с гибелью отца, на него повеяло ледяным дыханием разверзшейся под его ногами бездны. А голос, замирая, грозил: «А! Вот он, обидчик мой!.. Обидчик мой... обидчик...» И Атласов пережил то, что, наверное, пережил его отец, когда ему показалось, что он погубил свою душу: ужас встопорщил его волосы, словно шерсть на голове зверя.

И когда он спрашивал: «Ну, кто ещё назовёт меня вором?» — собственный голос его был подобен звериному рычанию. И хотя тьма, застилавшая его глаза, рассеялась и он не лишился разума, поспешный его уход с ярмарки был как бегство от самого себя.

Он ещё не успел как следует опомниться, поэтому и поверил слуху, что камчадальские воинские отряды подходят к Верхнекамчатску, приказал вернуть казакам оружие. И оказался обезоружен сам.

Все помыслы его теперь сосредоточены на одном: как вырваться из-под стражи? Если бы ему удалось добраться до Нижнекамчатского острога, он заставил бы тамошнего приказчика, Фёдора Ярыгина, подчиниться ему. Тем более что семь десятков казаков из приведённой им на Камчатку сотни служилых были оставлены им в Нижнекамчатском укреплении. А там уж он нашёл бы способ обломать бока Семёну Ломаеву с Данилой Анцыферовым. Да и Козыревскому-младшему, писчику, стоит пересчитать рёбра батогами за хитроумие. Со слов Степаниды ему известно, что именно Козыревский придумал, как вернуть отобранное оружие.

Атласова бесит, что все казаки из его ближайшего окружения отвернулись от него, даже Щипицын. Он пытался связаться с ним через Стешу, но тот не захотел иметь с Атласовым дела, опасаясь, что воевода не простит ему убийства Беляева. Что ж, каждому своя шкура дорога. Только рано Щипицын поставил на нём крест. Он спросит ещё с него за предательство.

Одна Степанида осталась ему верна. И это единственный пока свет в его окошке. Через неё он сделает то, что и хитроумному писчику Козыревскому не удалось бы придумать, окажись он на его месте. Здешние казаки мало представляют, с кем они имеют дело. Когда нет никакого выхода, он умеет посмотреть на потолок, как учил его когда-то Лука Морозко, и прочитать, в чём его спасение.

Загремел засов двери, и Атласов стал надевать шубу.

— Пошли! — скомандовал Шибанов, просунув голову в дверь.

Атласова вместе с камчадальскими князцами новели в дальний конец крепости, где под снежной шапкой громоздился штабель коротких берёзовых брёвен. Значит, сегодня предстоит пилить дрова, понял Атласов. Скучать арестантам казаки не давали, используя их на разных работах, чаще всего на рубке и вывозке дров.

Зная, что Атласов хорошо говорит по-камчадальски, Шибанов сунул ему в руки колун и отвёл подальше от аманатов. Впрочем, Атласов на глазах у караульного и не пытался вступить с ними в разговоры, получив однажды за это такой удар прикладом пищали, что до сих пор спину ломит.

Камчадалы пилили дрова, а он, скинув шубу, колол крепкие свиловатые чурбаки. Немало сноровки надо, чтобы расколоть такой чурбак. Не зря называется каменной берёза, растущая на Камчатке. Летом, пожалуй, иной чурбак и не расколешь даже с помощью клиньев. Зимой помогает мороз. Кручёные волокна древесины разламываются, как сахар, под тяжёлым ударом колуна.

Атласов любил эту работу. Она разгоняла кровь, наливала тугим железом мышцы и освежала всё тело.

Дрова он колол красиво, хакая на ударе и словно переливая в топор всю тяжесть большого крепкого тела. В работе он забывал о заточении. Вскоре он согрелся и вспотел, над ним колебался пар. У ног его быстро росла горка поленьев. В ударах топора, в звоне его растворились остатки утреннего гнева, и уже без злобы, с острым интересом и чувством превосходства поглядывал он на караульного, топтавшегося поодаль с тяжёлой пищалью на плече. В полдень Шибанов сменится, и, возможно, другой караульный пропустит к нему вечером Степаниду на полчасика. Не у всякого казака хватит отваги отказать такой женщине, как его Стеша. При мысли о ней у него делается совсем праздничное настроение.

День прошёл в ожидании встречи с камчадалкой. Вечером Шибанова сменил Харитон Березин, казак весёлый и добродушный, с пышным русым чубом и столь же пышной окладистой бородой. Заперев Атласова в ясачной избе, он предупредил:

— Присуху твою, коль придёт, прочь прогоню. Так что не жди и ложись спать пораньше. Завтра в лес с утра за дровами поедем.

Однако, поужинав, Атласов не спешил заснуть. Он лежал на топчане при свете плошки, подложив руки под голову, и прислушивался к ночным шорохам, к собачьему лаю, к звуку шагов Березина, к биению собственного сердца.

Услышав скрип снега за дверью, он сразу понял: Степанида! — и весь превратился в слух. Березин долго препирался с нею в караулке, камчадалка, кажется, даже поплакала. Затем хлопнула дверь и Атласов услышал лязг замка. Уговорила-таки!

Вскочив с топчана, он ждал, когда она войдёт. Наконец Березин перестал возиться с замком, дверь распахнулась, и камчадалка влетела в неё вместе с клубами пара, повисла на груди у Атласова, не стесняясь караульного, который негромко хохотал, глядя на них.

— Ну? — неторопливо спросил Атласов, едва караульный захлопнул дверь.

— Вот! — сказала она, вынимая что-то из-за пазухи.

В руку Атласова легла тяжёлая холодная рукоять пистоля.

— Как? Неужели сегодня? Сейчас? — спрашивал он тихо.

Она кивнула.

— А собаки? — не хотел верить Атласов.

— Упряжка готова. И всё уложено, — обнажила она в улыбке чистые, что скатный жемчуг, зубы и тут же стала стаскивать шубейку.

У Атласова голова пошла кругом и потемнело в глазах. Он жадно и благодарно целовал её лицо, решив, что такого чуда, как эта молодая женщина, судьба не посылала никому на свете. Соболь золотая, что прекрасней лебеди белой, досталась ему.

Когда караульный снова загремел замком, они уже были одеты.

— Ну как? Намиловались? — весело спросил Березин, возникая на пороге.

Ответа не дождался. Притаившийся за косяком двери Атласов рванул его внутрь и обрушил на лицо страшный удар рукоятью пистоля. Степанида быстро захлопнула дверь.

Оглушённого казака они связали и сунули ему в рот рукавицу, чтобы не поднял переполох, если очухается.

Прихватив пищаль караульного, пояс с припасами к ней и саблю, они задули плошку и вышли из избы. Покров туч над острогом разошёлся, и на небе густо горели колючие ледяные звёзды. Замирая от скрипа собственных шагов, они миновали стены крепости. Караульный на сторожевой вышке, к счастью, не обратил на них внимания.

— Иди на дорогу, я догоню, — шепнула Степанида и быстрым лёгким шагом пошла к посаду.

Атласов, отыскав зимнюю санную дорогу, хорошо укатанную к этой поре, зашагал прочь от крепости вдоль берега реки, глухо гудевшей подо льдом. Отполированный полозьями снег на дороге отблёскивал светом звёзд.

Он успел удалиться от острога на добрую версту, прежде чем услышал позади визг полозьев, сливающийся с повизгиванием собак.

Скоро нарты поравнялись с ним.

Ловко остановив упряжку остолом, Стеша соскочила с санок, весело спросила:

— Ну, поехали?

— Чья упряжка? — спросил он.

— Ломаева. Он собирался завтра ехать в дальнее стойбище и снарядил нарты с вечера. Есть всё: и кукули[111], и юкола для собачек, и мороженая рыба для нас... Не зря я у него в служанках была.

Заставив её забраться в меховой мешок, чтоб не замёрзла в дороге, Атласов взял остол[112], гикнул на собак и тут же прыгнул в санки.

— Всё! Теперь нас не догонишь! — прокричал он, подставляя лицо морозному ветру, сразу ударившему навстречу. — Поехали, соболь ты моя золотая!

...Бегство Атласова, о котором стало известно на другой день, переполошило крепость. Едва пришедшего в себя Березина честили на чём свет стоит, и казак не знал, куда деваться от стыда. Просеченная до кости скула не мучила его так, как сознание собственной вины. Проклятущая дикарка обвела его вокруг пальца, будто малолетнего несмышлёныша.

Посылать за Атласовым в погоню было бесполезно. У головы считалась в побратимах половина князцов в стойбищах, лежащих до самых низовий, и ему свежие собаки везде были обеспечены.

Если Фёдор Ярыгин сдаст ему Нижний острог, быть беде. Казаков в Нижнем остроге теперь раза в три больше, чем в Верхнем. Там обосновалась почти вся приведённая Атласовым на Камчатку казачья сотня. Больше всего наводили уныние несколько пушек, которые были в Нижнекамчатке. Если Атласов подступит к Верхнему острогу с пушками, придётся просить пощады. Две старых затинных пищали, имевшиеся в крепости, не могли идти ни в какое сравнение с медными пушками, бившими на целую версту.

Козыревский в это тревожное время не находил себе места: так опростоволоситься! Новая изба, поставленная им к зиме с помощью брата и всей команды Анцыферова, слуги, купленные на прибыток, полученный в походе на реку Жупанову, несколько сороков соболей, повешенных в амбаре за домом, и даже Завина, которая была ему дороже целого света, — всё это теперь могло стать добычей Атласова, не говоря уже о том, что его собственная жизнь будет целиком в руках головы.

День за днём Анцыферов с Козыревским ломали голову, как избежать опасности, решив в конце концов уйти, в случае подступа Атласова к крепости, на острова к курилам, — может быть, им удастся даже отыскать ту самую благодатную землю, которая лежала на полдень в океане.

В феврале в крепость приехал на собаках гонец от Фёдора Ярыгина. Гонцом этим был Семейка, решивший воспользоваться удобным случаем, чтобы навестить своих друзей в Верхнекамчатске и заодно заставить порастрясти лишний жир Кулечу, который был у него за каюра. От Семейки узнали, что острог Атласову нижнекамчатский приказчик не сдал и что Атласов живёт не у дел в своём новом доме с той самой камчадалкой, промышляя одной торговлей. Ярыгин признавал камчатским приказчиком Семёна Ломаева, Атласова просил оставить пока на свободе — пусть-де с ним разберётся новый приказчик, который приедет из Якутска с командой на следующее лето и успеет получить у воеводы указания относительно Атласова, на которого в Якутск послана челобитная.

Верхнекамчатские казаки успокоились. Жизнь в остроге сразу вошла в спокойные берега.

«Зачем печалишься, душа моя? Зачем смущаешь меня?» И ещё: «О, владычица богородица! Отними от сердца моего бедного гордость и дерзость, чтобы не величался я суетою мира сего», ибо «кроткие унаследуют землю».

Минуло три года с тех пор как Атласов, бежав из-под стражи, добрался до Нижнекамчатска. Ярыгин отказался сдать ему командование, и это разрушило все его планы. Пришлось жить не у дел, утешая себя изречениями из псалтыри, радуясь тому, что хоть голова цела.

В январе 1709 года из Якутска прибыл новый приказчик Пётр Чириков с пятьюдесятью казаками, а в августе следующего года на смену Чирикову явился с отрядом служилых Осип Липин. Ни Чириков, ни Липин не привезли никаких распоряжений Атласову от воеводы. Липин сообщил только, что о разногласиях Атласова с казаками, которые лишили его командования, воеводская канцелярия отписала в Москву, судье Сибирского приказа.

Поскольку воевода, ожидая решения Сибирского приказа, не присылал указания лишить Атласова прежних полномочий, к началу 1711 года на Камчатке оказалось сразу три приказчика: Чириков, который готовился отбыть в Якутск с собранной им соболиной ясачной казной, Липин, принявший у него командование острогами, и Атласов — приказчик только по названию.

«Помилуй мя, боже, ибо попрал меня человек; всякий день нападая, теснит меня. Попрали меня враги мои, ибо много восстающих на меня свыше...» Псалтырь утешала мало. Атласов зорко следил за событиями в обоих острогах, ожидая, что настанет и его час: Чириков с Липиным успели столько попортить крови казакам и камчадалам, что на Камчатке остро попахивало бунтом.

День за днём росла и копилась вражда между казаками камчатских гарнизонов и служилыми отрядов Чирикова и Липина. Обоим отрядам предстояло отбыть в Якутск для охраны ясачной казны в пути от немирных коряков. Пользуясь краткостью своего пребывания на Камчатке, чириковские и лишгаские казаки, поощряемые примером своих начальников, вели себя по присловью — «После нас хоть трава не расти» — и обирали без зазрения совести камчадальские стойбища. С камчадалов вместо одной-двух, положенных по ясачному обложенью, соболиных либо лисьих шкурок, требовали по три, по четыре, а то и по пять.

Казаки, постоянно служившие на Камчатке, видя, какое недовольство среди камчадалов вызывают действия чириковской и липинской команд, не хотели долее терпеть самоуправство пришлых служилых, ибо понимали, что им безвинно придётся пожинать плоды пробудившегося в камчадальских стойбищах озлобления.

Если Чириков на упрёки в лихоимстве ссылался на указания воеводы увеличивать ясачные сборы, то Липин и вовсе не желал давать никаких объяснений, высокомерно приказывая гнать жалобщиков за дверь, а особо упорствующих кидал под батоги.

Ни Чириков, ни Липин не выплачивали камчатским служилым положенного им денежного жалованья. Если Чириков вместо денег хотя бы выдавал товары, заставляя расписываться в получении самих денег, то Липин даже товарами расплачиваться не желал, указывая на то, что камчатские служилые и так живут в довольстве на обильной рыбой и всяким зверьём Камчатке. Камчадальские стойбища Липин обирал без всякой жалости — куда до него было Чирикову!

Гарнизонные служилые, опасаясь всеобщего восстания камчадалов, люто возненавидели Липина. Казалось, достаточно крошечной искры, чтобы на Камчатке разгорелись невиданные дотоле страсти...

Атласов чуял, что терпению камчатских служилых пришёл конец. В случае казачьего бунта он надеялся снова оказаться в седле — пока в Москве судят да рядят, как с ним быть, он успеет ухватить поводья без помощи Сибирского приказа. Действия обоих приказчиков были столь наглыми и возмутительными, что он сам, будь у него в руках власть, поддержи его казаки, не замедлил бы взять обоих приказчиков под стражу.

И вот теперь, когда события развивались так, что он готов был принять сторону казаков и защитить их от самоуправства приказчиков, кто из служилых поверил бы в искренность его намерений? Было бы чудом, если бы казаки решились обратиться к нему в поисках защиты.

Однако если чудеса сами не хотят свершаться, надо уметь помочь им произойти. Несколько раз, сидя в ясачной избе, где казаки собирались вечерами играть в карты и зернь, Атласов в разговорах поддерживал их возмущение действиями Липина и Чирикова. Вначале казаки относились к его словам с недоверием, потом он заметил, что они всё более жадно слушают его рассуждения. Лед отчуждения между ним и нижнекамчатскими служилыми постепенно начинал таять. Некоторые из них уже первыми здоровались с ним. Это был добрый знак. Должно быть, казаки вспомнили, что он такой же приказчик, как и Липин с Чириковым, а обиды, какие он им когда-то нанёс, постепенно забылись и не шли ни в какое сравнение со свежими обидами на Липина и Чирикова. Однако им всё ещё не приходила в голову мысль попросить Атласова взять командование Камчаткой на себя и наказать обидчиков. Сам же Атласов решил но торопить события, ибо всякий плод созревает не ранее положенного времени.

Февраль 1711 года начался в Нижнекамчатске оттепелью. Несколько дней кряду дул сырой юго-восточный ветер, мела пурга, потом установилась мягкая солнечная погода. Днём капало с крыш, оседали глубокие, до полутора саженей, сугробы, ночью подмораживало и снег твердел. Едва всходило солнце, чистый снежный наст, покрытый тонкой, как слюда, ледяной корочкой, сиял до рези в глазах. Случалось, в феврале и марте от белизны слепли люди.

Однажды около полудня, когда с крыш уже капало и снег на солнце блестел нестерпимо, Атласов, сидя на крыльце своей избы, кроил из бересты для себя и Стеши наглазники с узкими прорезями для зрачков. Берестяной лист, положенный на кроильную доску, которая покоилась у него на коленях, мягко поддавался под острым жалом ножа. Рука у него, слава богу, была по-прежнему тверда, глаза остры, и обе берестяные маски получались плавно закруглёнными, повторяющими по форме восьмёрку, словно выписанную грамотеем на бумаге. Теперь Стеша обошьёт бересту мехом, приладит завязки, и наглазники будут готовы. В наглазниках они с ней станут похожи на святочных ряженых, изображающих разбойников.

Стоит Атласову только подумать о Стеше, как лицо его сразу же светлеет. Ощущение чуда, остро пронзившее его в тот миг, когда он впервые увидел её, всё ещё не исчезало. Жизнь с нею была легка, словно полёт на крыльях. Мартиан, помня прежние обиды, отказывался обвенчать их, но они были счастливы и без венчания. Стеша даже не понимала, какое это может иметь для неё значение, Атласов же, несмотря на чтение псалтыри, к которому пристрастился в последние годы от безделья, тоже относился к церковным обрядам без излишнего трепета — как и многие казаки, родившиеся и выросшие в дикой Сибири.

Атласову приятно было мастерить что-нибудь для Стеши, ему всякая работа в их с нею доме нравилась и казалась лёгкой. Якутск, отписав об Атласове в Москву, кажется, совсем забыл о существовании казачьего головы. Атласову не высылали ни денежного, ни хлебного жалованья.

Приходилось самому заботиться о себе. Вначале его выручил Крупеня. Вернувшись на Камчатку, Атласов нашёл князца в числе аманатов, сидевших в Нижнекамчатске, и сразу же велел выпустить его из заложников. Памятуя о старой дружбе, о помощи в разгроме Шантала, а также в благодарность за то, что Атласов отпустил его из аманатской неволи, князец слал своему избавителю то соболей, то сушёную икру и коренья, а главное, подарил двух слуг, камчадальских ребят лет по шестнадцати, Щочку с Чистяком, взятых в качестве военной добычи ещё в те дни, когда шла война с Шанталом.

У Атласова сохранилась часть подотчётной подарочной казны: бисер, олово и медь, которые пользовались у камчадалов большим спросом, — бисером и медными бляшками они, как и все таёжные племена, любили украшать свою одежду. Атласов решил пустить подарочную казну в дело, надеясь отчитаться за неё, когда придёт время, вырученными от торговли с камчадалами соболями и лисами.

С полпуда олова и меди он переделал в винокуренную посуду и завёл винный курень. На Камчатке по-прежнему не было царёвых кабаков, и вновь прибывшие приказчики, как и он сам когда-то, смотрели сквозь пальцы на то, что казаки сидят и курят вино. Сушёную сладкую траву для приготовления браги присылал Атласову тот же Крупеня. Брагу Атласов перегонял в крепкое вино — раку. Раку у него охотно покупали не только казаки, но и сами Чириков с Липиным.

В доме скоро завёлся достаток во всем, и Атласов наслаждался покоем и семейным счастьем. Но будущее его не было прочным. Он не знал, какое решение примет по его делу Москва. Если известие о том, что казаки лишили его командования, достигнет ушей государя, Пётр, чего доброго, ещё прикажет повесить опростоволосившегося казачьего голову, который вместо того, чтобы толково отслужить вину за прежний разбой, довёл казаков до смуты, выпустил из рук вожжи и тем самым причинил казне убыток.

Оставаться в бездействии теперь, когда приказчики дошли до самого бессовестного произвола, было нельзя. Он должен вмешаться в события. Пожалуй, пора сходить к Ярыгину, предложить ещё раз, чтобы тот сдал ему командование острогом. Ярыгин тоже натерпелся от Чирикова с Липиным, но сам предпринять что-нибудь против них никогда не решится. Если казаки доверят ему свою защиту, они увидят нового Атласова, решительного, но справедливого. Тюремная озлобленность, сослужившая ему столь дурную службу, давно прошла, он стал спокойнее, у него было время подумать о многом. Да и псалтырь не зря он читал. «Если не простите прегрешения брату, то и вам не простит отец ваш небесный». Это то, что он скажет казакам. А для себя он приберёг другое изречение: «Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир, и отгони зло, и живи во веки веков».

Так размышлял Атласов в тот день, сидя на крыльце и в задумчивости отложив нож и бересту. От этих размышлений его отвлёк собачий лай. Мимо крыльца к въезжей башне острога пронеслось несколько собачьих упряжек. Седоки были в кухлянках, торбазах из собачины и меховых малахаях. Если бы не ружья, стволы которых торчали из санок, седоков можно было бы принять за камчадалов — казаки за последние годы так вжились в местные обычаи, что даже кафтаны и шубы сменили на камчатскую одежду.

Последняя упряжка круто свернула к избе Атласова. Подлетев к крыльцу, седок остолом затормозил бег санок и соскочил на снег. Едва он снял меховые наглазники, как Атласов узнал Щипицына. Узкое, словно вырезанное из дерева, лицо казака совсем потемнело от загара, должно быть, Щипицын возвращался с казаками из поездки в какое-нибудь из дальних камчадальских стойбищ. Острая, сверкающая сединой, как обоюдоострое лезвие, борода его по-прежнему воинственно торчала вперёд.

— Здоров будь, атаман! — весело, словно не было между ними давнего холодка, прокричал Щипицын. Взбежав на крыльцо, он сел без приглашения на перильца напротив Атласова, дружелюбно оскалив в улыбке мелкие острые зубы, крепкие и чистые, как у молодого пса.

— Будь и ты здоров, есаул! — насмешливо отозвался Атласов. — Откуда ты припорхала, перелётная пташка?

— Откуда я, птаха малая, припорхала, про то лучше не спрашивай, — не обиделся на насмешку Щипицын. — Спроси-ка лучше, какие вести на хвосте принесла твоя пташка.

На слове «твоя» бывший есаул сделал ударение, и Атласов удивлённо приподнял брови:

— Что-то не замечал, чтоб эта пташка была моей. В последние годы она другим свои песенки пела.

— Пташка она и есть пташка, — без всякого смущения заявил Щипицын. — Поёт там, где теплее.

— Это что ж, значит, возле меня нынче тепло стало?

— Переменился ветер. У твоего крыльца скоро снежок растает, травка-муравка зазеленеет и всякий цвет зацветёт — вот что чует твоя пташка.

— И какие же вести у этой пташки на хвосте? — уже всерьёз заинтересовался Атласов.

— Я вот тебя не шутя атаманом назвал, а ты меня есаулом — в шутку. Однако шутки бывают разные. Вон господь бог тоже шутил, шутил да на шестой день взял и нешуточного человека сотворил. Дашь ли мне опять есаула?

— Я ведь не господь бог.

— А если станешь им? — прищурил свои плоские глаза Щипицын. Смотрел он пристально, с напряжённым ожиданием.

— Ну, для начала я всыпал бы тебе плетюгов за то, что ты тогда от меня в Верхнекамчатске откачнулся.

— Старый друг лучше новых двух, — напомнил Щипицын.

— Ладно, будь я богом, то после плетюгов по старой дружбе сделал бы тебя казачьим десятником.

— Пятидесятником! — потребовал Щипицын. — А на плетюги я согласен, на мне шкура быстро заживает.

Ого! Щипицын торгуется! Значит, и впрямь у него важные вести, значит, и впрямь ветер переменился.

— А на какой глине мы тебя замесим? — важно, словно и впрямь стал богом, спросил Атласов, внутренне подобравшись.

— Глина самая подходящая, — улыбнулся Щипицын, увидев, что Атласов скоморошничает и, значит, не таит на него больше обиды. — Помнишь, в Енисейске ты поверстал меня на казачью службу с десятью моими товарищами?

— Как не помнить твоих дружков? Ведь они изрядно постарались, чтоб нам с тобой в якутскую тюрьму угодить.

— Так вот, все эти десять святых угодничков по-прежнему за меня держатся. Считай, с тобой да со мной — нас двенадцать апостолов.

— Маловато, чтоб мять глину. Будет нас не двенадцать угодничков, а двенадцать разбойничков, по которым начнут виселицы плакать.

— Это ты, Владимир, зря. Нынче моим ребяткам цены нет. Вот тебе весть, от которой, думаю, взыграет в тебе сердечко — на Камчатке было три приказчика, а сейчас полтора осталось!

— Как так?

— А так. Казаки на пути из Нижнего острога в Верхний Липина зарезали!

Новость не произвела на Атласова того ошеломляющего действия, на какое рассчитывал Щипицын, должно быть, Владимир предчувствовал, что казаки выйдут из повиновения. Он даже не обрадовался этому известию, наоборот, нахмурился, погрузился в непонятную задумчивость.

Опоздал! — вот что понял Атласов. Пока он, наблюдая развитие событий, колебался, выжидая подходящего момента, чтобы вмешаться и обуздать приказчиков, казаки решили по-своему — и так круто, что теперь долго не быть миру на Камчатке. Это не удача для него, но скорее предвестие катастрофы, даже если он и возьмёт теперь власть в свои руки.

— Чьей команды казаки? — спросил он.

— Данилы Анцыферова.

Опять Анцыферов! Серьёзный противник. Вначале он подставил ножку ему, Атласову, теперь кинулся на Липина. Что ж, Липину поделом!

— А Чириков где?

— Чирикова казаки тоже хотели порешить, но он упросил их ради Христа дать время на покаяние. Казаки оковали его и повезли в Верхнекамчатск. Тамошние служилые Анцыферова поддержат. Считай, конец Чирикову. Скинем со счёта эту половину приказчика, и стало быть...

— Стало быть?

— Один ты целый и настоящий приказчик на Камчатке остался.

— Поэтому ты и припорхал ко мне?

— Поэтому и припорхал, — нахально глядя в глаза Атласову, согласился Щипицын. — Думаю, на этот раз Фёдор Ярыгин поспешит сам сдать тебе командование острогом. Они ведь с Анцыферовым приятели, и сечь приятелю голову за бунт Ярыгину будет тяжко! Он с удовольствием предоставит эту возможность тебе. А заартачится, не захочет острога тебе сдавать, тут мои святые угоднички и сгодятся, помогут уговорить его. Только, сдаётся мне, что он артачиться не станет. Ты эдак через часик-другой наведайся к Ярыгину. Мои ребятки сейчас у него, про бунт докладывают.

— А если нижнекамчатские казаки примут сторону Анцыферова? — думая о своём, спросил Атласов. — Они ведь тоже натерпелись от Чирикова с Липиным.

— Ну, тут ты ошибаешься, — усмехнулся Щипицын. — Иль ты здешних служилых не знаешь? Народ они степенный, зажиточный. Против законной власти они никогда не пойдут, хоть верёвки из них вей. Наоборот, большинство из них станут против бунтовщиков, чтоб перед Якутском выслужиться. Да и сам Ярыгин тоже верный воеводский служака. А вот в Верхнем остроге служилые — те народ беззаботный, по большей части головы отчаянные. Те за Анцыферова станут. Придётся тебе подступить к Верхнекамчатску с пушками. Там ведь пушечек-то нет. На этом Анцыферов и просчитается... Ну, так как же? Буду я пятидесятником?

— Я ведь ещё не приказчик на Камчатке.

— А через часик-другой и станешь им. Я сейчас тоже к Ярыгину наведаюсь, растолкую, что к чему и какой линии ему нынче выгоднее держаться, чтоб и друга не казнить, и перед воеводой чистым выйти.

— Ладно, выйдет по-твоему — похлопочу перед воеводой, — пообещал Атласов.

У Щипицына жадно заблестели глаза. Он, должно быть, не рассчитывал на столь лёгкое примирение с Атласовым. А тут ещё и обещание выхлопотать высокий казацкий чин вырвал!

— Через часик-другой, атаман! — напомнил он Атласову, прыгая в санки.

Собаки, визжа, сорвались с места, и упряжка, минуя избы посада, унеслась в острог.

Атласов, обхватив голову руками, остался сидеть на крыльце. Что ж, этот пройдоха Щипицын правильно рассчитал. Ярыгин сдаст командование, деваться ему некуда. Он, Атласов, теперь опять на коне, и поводья у него в руках. Но как коварно распоряжается его жизнью судьба. Едва вознесёт — тут же выкопает яму. Вначале опоила его хмелем — и он полетел в яму, потом околдовала его красотой Степаниды — и опять яма. Теперь возносит ещё раз, но впереди уже маячат сабли взбунтовавшихся казаков. Так просто они ему не дадутся, и неизвестно ещё, кто кого свалит — он ли Анцыферова пли Анцыферов его. Как найти путь мирно договориться с Анцыферовым? Он мог бы за убийство Липина наказать анцыферовских казаков батогами и отправить отслуживать вину приисканием новых земель на море, а о причинах убийства Липина сообщить в Сибирский приказ правду: убийство совершено доведёнными до отчаяния служилыми. Такие случаи уже бывали, и Сибирский приказ не всегда брал сторону приказчиков. Москве важно, чтобы ясак шёл исправно.

Но поверит ли Анцыферов ему? Что, если отправить к Анцыферову с этим предложением Семейку Ярыгина? Анцыферов с Козыревским любят паренька и выслушают его внимательнее, чем любого другого посланца от Атласова.

Если же Анцыферов откажется повиноваться, тогда... Атласову кажется, что за спиной у него возникает государь и смотрит на него нестерпимо тяжким взглядом. И взгляд этот повелевает ему: тогда сечь головы!

Утром 22 мая 1711 года к вновь построенному казачьему укреплению на Большой реке приплыло на батах камчадальское и курильское войско. Птичьи и рыбьи кафтаны соседствовали здесь с кухлянками из оленьих кож и собачины, нерпичьи и бобровые шапки перемешивались с медвежьими и пыжиковыми малахаями. Из батов густо торчали чекуши, копья и дротики с костяными и каменными наконечниками.

Высадившись на берег, неприятельские ратники обложили крепость подковой, отрезав стоящий на берегу острог от тундры, чтобы казаки не могли убежать в горы.

Осаждённые насчитали до пяти сот воинов, ни мало ни много по полтора десятка на каждого защитника крепости. Весь день камчадалы стояли в тундре, за полверсты от укрепления, не предпринимая никаких военных действий. Ночью огненной дугой запылали в тундре костры и казаки не спали в ожидании нападения.

Всего месяц минул, как после трёх с половиной лет жизни в Верхнекамчатске партия Анцыферова снова пришла на Большую реку. За этот месяц казаки не успели ещё поставить стены из брёвен, и острог был опоясан только земляным валом высотой до сажени. Вал этот возвёл ещё Кушуга, казаки только подновили его, подняв на аршин выше прежнего, чтобы можно было стоять за ним в рост, не опасаясь неприятельской стрелы. Вал защищали две медные пушечки и три десятка казаков, вооружённых ручными пищалями.

Карымча был убит, а Кушуге с Каначем удалось уйти. Несколько князцов, дав согласие платить ясак, как это было до сожжения Большерецка, оказались в числе аманатов.

Теперь роли переменились и казакам предстояло отбивать нападение неприятеля в том же самом укреплении.

Внутри укрепления располагались две земляные камчадальские юрты — каждая из них могла вместить до пяти десятков жильцов — и несколько небольших землянок, в которых поселились семейные казаки. В одну из таких землянок — казёнку — поместили заложников.

Однако заложники, как теперь стало ясно, не смогли обеспечить казакам спокойствие. Оставшиеся на свободе Канач и Кушуга собрали за месяц воинов всех пяти камчадальских родов, обитающих на Большой реке и её притоках, и привели их к казачьей крепости. Кроме того, они сумели призвать к себе воинов и с других рек.

Идти на приступ камчадалы не спешили. Кроме угрожающих криков, доносившихся от костров, неприятельские воины пока никак себя не проявляли. Понимая опасность ночного нападения, казаки решили нести посменный караул на валу.

В первую смену заступил есаул Иван Козыревский с пятнадцатью казаками. Ночь выдалась тёмная и холодная. Согреваясь у разведённых под валом костров, казаки коротали время за неспешными разговорами и воспоминаниями.

Подойдя к костру, за которым Дмитрий Торской рассказывал об убийстве Атласова двум другим казакам, приставшим к партии Анцыферова только перед выходом на Большую реку, Козыревский сел на берёзовую колоду, прислонился спиной к земляному валу и, закутавшись поплотнее в толстую меховую шубу, стал внимательно слушать, не вмешиваясь в разговор и в то же время словно заново переживая всё, о чём говорил Торской.

— Ну, обоих приказчиков, и Чирикова, и Липина, мы порешили ведомо по какой причине, — неторопливо начал рассказ Торской. — Якутский воевода каждый год шлёт на Камчатку нового приказчика с партией служилых. Так? Знамо, так. Заберёт этот приказчик ясачную казну, которую мы, служа тут, собираем для государя, и глядишь — тю-тю — отбыл на другой год со своей партией обратно в Якутск. Какая, спрашивается, у него забота? Забота у него одна: набить свою мошну на Камчатке, довезти благополучно ясак да уберечься от коряков и чукчей, которые подстерегают на обратном пути. А до нас такому мытарю дела нету. Ни Липин, ни Чириков жалованье ведь нам не выдали. Наоборот, побоями да угрозами пожитки у казаков вымучивали. Вот и кончили мы их, Чирикова с Липиным, потому как терпение наше кончилось. И решили мы править Камчаткой сами до той поры, пока обиды наши до Якутска не дойдут, пока не достигнут ушей воеводы. А могли мы сами тут править, пока третий приказчик, Атласов, воеводой не был устранён от управления Камчаткой? Он ведь обрадовался даже, что мы Чирикова с Липиным порешили. Теперь он опять себя за главного мог считать, пока нового приказчика на Камчатку не пришлют. Вот он и стал сколачивать партию, чтоб с нами разделаться и править, как ему самому хочется. Чуете, какое сусло забродило?.. Ну, мы и упредили его!

— А как дело-то было? — подавшись грудью вперёд, спросил горбоносый казак с прямыми, что у таракана, усами, одетый в дырявый, прожжённый у походных костров кафтан. — Он ведь не дурак. Как вы к нему в избу-то пробрались?

— В избу я не пробирался, — усмехнулся Торской, пощипывая по своей привычке сивые моржовые усы. — Про то надо Гришку Шибанова с Харитоном Березиным спросить. Березин на Атласова дюже зол был. Помните, как голова его чуть не убил, уходя из-под ареста с помощью этой камчадалки? Ну, Шибанову тоже Атласова не за что любить. Вот они и вызвались первыми обласкать его ножичком.

— Стало быть, не знаешь ты, как самое главное-то было? — разочарованно распрямился горбоносый.

— То есть как не знаю, — насмешливо глянул на него Торской. — Очень даже знаю. Да только тороплив ты очень. До самого главного мы ещё не добрались... Тут, вишь, такая штука вышла, что мы могли и вовсе до самого главного не добраться. Липина мы отправили на суд к господу богу, как сейчас помню, нынешнего января двадцать третьего числа... А потом, помните, какая пурга началась в конце января? Полмесяца ведь свету белого не было видно. И вот мы по этой-то пурге и выехали из Верхнего в Нижний острог. Чуть в пути богу душу не отдали, вместо того чтобы вынуть её у Атласова, у душегуба этого... Век той пурги не забуду. До сих пор на ногах помороженные пальцы ноют... Выехало нас тридцать семь человек, а до Нижнего острога добралось тридцать пять... Вот тем двум замерзшим казакам и скажите спасибо, что Атласов не вьёт сейчас верёвки из нас, не растягивает жилочки наши на гужи... Потому как опоздай мы тогда на один только день, Нижнекамчатск встретил бы нас пушками, которые открыли бы пальбу во славу Атласова и его присных, как говорит Мартиан.

— Атласов, дело известное, мужик был крутой, — согласился горбоносый. — Помню я, как он Беляева при всем честном народе саблюкой зарубил.

— Ну и вот, — продолжал Торской, — числа десятого нынешнего февраля подъехали мы к Нижнему острогу. Остановились в распадке, но доезжая версты две до крепости, и стали думу думать, как в дом к Атласову попасть. Тут есаул наш, — кивнул Торской в сторону Козыревского, — и решил сочинить письмо к Атласову, чтоб наши люди, будто с письмом приехали, в дом к нему могли пройти. И как только он то письмо начнёт читать — на него и кинуться.

Козыревский поднялся, чтобы проверить караулы. Когда он, обойдя вал, вернулся к костру Торского, казак уже заканчивал свой рассказ:

— ...повезло нашим, дом у Атласова был не заперт. Потом уж мы узнали, что как раз в тот вечер он устроил пир. Да вот Щипицын может подтвердить, он на том пиру был. Крепко хлебнули, верно? — с усмешкой посмотрел Торской на молчаливо сидящего у костра Щипицына.

— Отвяжись, — зло огрызнулся Щипицын. Смерть Атласова спутала все его планы, уплыл и обещанный чин пятидесятника. Пристав к команде Анцыферова, он надеялся, что его выберут есаулом, как выбрали Козыревского и ещё нескольких казаков. А там неизвестно, как дело повернётся. Анцыферов собирался на море, отыскивать новые земли. Повезёт — так будут и чины. Ведь он-то в убийстве приказчиков не замешан. Да и прибыток с новых земель приплывёт в руки — первым всегда достаётся больше, тут надо не зевать. О том, что он был близок с Атласовым, Щипицын предпочитал держать язык за зубами. Казаки даже не догадывались, какие планы они с Атласовым строили перед тем пиром.

Сам он объяснял, что очутился там случайно. Все ведь знали, что в последние годы они были с казачьим головой в ссоре.

— Вот и заснул Атласов, забыв двери запереть, — продолжал Торской, не обижаясь на сердитый ответ Щипицына. — А слуги его домашние, Щочка с Чистяком, тоже вина отведали да и завалились спать раньше хозяина. Жена его, красота небесная, как наш Мартиан говорит, и та до утра ничего не учуяла, пока её слуги не разбудили.

— Сонного, значит, застали?

— Угу, — подтвердил Торской и на минутку умолк, задумавшись о чём-то. Потом помотал головой, словно стряхивая какие-то видения, вздохнул: — Один бог знает, где каждого из нас ждёт скончание... На другое утро завели мы в крепости казачий круг, звали к себе нижнекамчатцев. Тридцать пять казаков к нам пристало. Данилу Анцыферова атаманом выбрали, Козыревского Ивана — есаулом.

— А Фёдор Ярыгин что?

— А Фёдор Ярыгин к нам не пристал, но и против нас не пошёл. Это я говорю «против не пошёл» к тому, что не мешал он нам круги заводить. А так он был против того, чтобы править Камчаткой вольным казачьим кругом. Привык он порядку служить и жизни иной не мыслил. За ним больше казаков стояло. У нас ничего и не вышло. Тогда собрались мы на Большую реку, чтобы усмирением изменников и приисканием государю новых земель и доходов вину свою полностью отслужить.

— А камчадалка?

— Какая камчадалка?

— Ну, жёнка Атласова, Степанида. Ведьма, говорят, была. Такой красоты без колдовства на земле не родится... Куда она делась?

— Ведьма ли она, про то я не знаю, — передохнул Торской. — А только красота и впрямь такая — век гляди, не наглядишься. Из-за неё промеж нас распря вышла. Как делили мы слуг и пожитки Атласова, всё мирно было. А как её поделить — не знали. Всяк хотел себе взять. Кинули жребий — Мартиану досталась.

— А Мартиан что же, сразу к вам пристал?

— А чего ему было к нам не пристать? У него обид на Атласова не перечесть.

— Ну, и что же, он её в Нижнекамчатске оставил, а сам с вами на Большую реку пошёл?

— То-то и оно, что не оставлял он её в Нижнекамчатске.

— Как так?

— А так. Замёрзла она.

— По дороге в Верхнекамчатск?

— Эх... дурень ты, дурень. Ничего ты в любви настоящей не понимаешь. Она ведь Атласова одного и любила. И жить без него не захотела. Мы жребий на неё кидали, а она в это время на могиле его сидела, замерзала. Когда Мартиан за ней пришёл, она была уж вся из льда изваяна. Так и зарыли мы её рядом с Атласовым.

— Вот оно как! — удивился горбоносый и тут же убеждённо заключил: — Стало быть, не ведьма была. Ведьмы так любить не умеют.

Козыревский поднялся на вал и долго смотрел в сторону неприятельских костров. Зловещий огненный круг, опоясав крепость, словно отгородил её стеной смерти от всего остального мира. Один бог знает, где каждого из нас ждёт скончание, вспомнил он слова Торского. Может быть, и его завтра ужалит неприятельская стрела, и будет обидно умирать, когда он был так близко к цели.

Повернувшись спиной к чужим кострам, он стал смотреть на юг, во тьму — туда, где был край Камчатского Носа, за которым в океане видел он мысленно острова и большой, солнечный материк.

Нет почти никакой надежды, что Якутск им простит убийство приказчиков, а убийства Атласова никогда не простит государь. Путь спасения был один — укрепиться здесь, на Большой реке, возвести новый острог, замирить здешних камчадалов, чтобы затем, обеспечив надёжный тыл, отправиться на поиски этой неведомой земли, где можно будет не бояться, что тебя достанут длинные руки воеводы. Он полон веры, что землю эту они найдут. А тогда пусть казаки решают, жить ли на новой земле самим по себе или возвращаться под тяжёлую воеводскую руку, под кнуты да батоги приказчиков.

И опять Иван смотрит в сторону неприятельских костров. Что сулит ему и всем казакам грядущее сражение? В победе он не сомневался, но какой ценой эта победа достанется?

Иван вспоминает, как около полудня, узнав, что камчадалов привёл Канач, Семейка Ярыгин стал кричать с вала, чтоб тот вышел на переговоры. Камчадалы ответили ливнем стрел. Ясно, что Канач пришёл сюда с такой большой ратью не для переговоров.

Хуже всего, что камчадалы не пошли сразу на приступ. Должно быть, они решили отсиживаться вне досягаемости ружейного огня, пока голод не заставит казаков выйти за вал. Что ж, Канач рассчитал правильно. В укреплении нет ни съестных припасов, ни воды. Если утром камчадалы не двинутся на штурм, казакам придётся выйти за вал, чтобы дать бой неприятелю в открытом поле.

После полуночи Козыревского сменил Анцыферов.

— Не шумят? — спросил он, вставая на валу рядом с Иваном.

— Никакого движения, будто и нет у костров никого?

— Вот ещё беда нам с этим мальчишкой, — буркнул Анцыферов, подразумевая под «мальчишкой» Канача.

— Да теперь он уж и не мальчишка. Больше трёх годов ведь прошло с той поры, когда он захаживал к нам с Завиной в гости. Он и тогда уже был не глуп.

— Думаешь, будет держать нас в осаде, не пойдёт на приступ?

— Боюсь, что так. Если утром не зашумят, придётся самим устраивать вылазку.

— Что ж, иди спать, — сказал Анцыферов. — Пусть казаки не раздеваются и кольчуг не снимают. Мало ли что может стрястись ночью.

В землянке у Завины горела плошка. Возле неструганного, сколоченного кое-как стола сидели Семейка с Кулечей. Отдуваясь, пили чай из оловянных кружек. В углу, на лавке, зевая и крестя бороду, полудремал Мартиан.

При появлении Козыревского все сразу оживились, ожидая от него новостей.

— Что там наверху? — первым подал голос Мартиан.

— То же самое, — с досадой ответил Иван. — Сидят себе тихо, нас стерегут.

— Говорила же я, чтоб убил его! — воскликнула Завина, сердито глядя на Семейку. — Вот он теперь пришёл!..

Семейка покраснел, обиженно отставив кружку.

— Кто ж его знал, что так выйдет? — в голосе Семейки с некоторых пор прорезался басок, и когда он обижался и говорил тихо, как сейчас, голос его казался густым, взрослым.

— Будет, будет, Завина! — вмешался Иван. — Канач ведь тоже не убил его. Друзья были, надо понимать... А теперь что ж... Не Канач, так другой вожак у здешних камчадалов нашёлся бы. Липин с Чириковым так озлобили здесь все стойбища, что нам о мире с ними всё равно не договориться.

— Истинно так, Иване, — подал голос Мартиан. — Всякое стадо находит своего пастыря. Рассеем с божьей помощью неприятеля.

— Попробую завтра утром ещё раз Канача вызвать на переговоры, — сказал Семейка.

— Попробуй, — согласился Козыревский. — Только не очень надейся. Канач ведь сын Карымчи. А тот и Большерецк сжёг, чтобы ему тут насильничать было вольготно. Канач, как и его отец, надо думать, копью своему молится. Теперь он, приведя такую тучу воинов, считает нас лёгкой добычей и ни за что не согласится на мир.

Семейка должен был стоять на карауле в смене Анцыферова. Поэтому, допив чай, он поднялся из-за стола, солидно пробасив:

— Ну, бывайте!

За ним сразу поспешил Кулеча. Мартиан тоже не стал задерживаться.

— Всяк, кто веру имеет и крестится — спасён будет, — сказал он на прощанье. — Не страшись, Иване, завтрашнего дня. Стрелы язычников господня рука разнесёт прочь, как ветер разгоняет тучи. Думаю, крест сей не одного язычника обратит в бегство.

Увидев в дюжей руке Мартиана тяжёлый, фунтов на двадцать, медный крест, Козыревский улыбнулся:

— Серьёзное оружие. Не только язычника, но и быка испугает.

— На сей щит мой и меч всё моё упование в завтрашнем бою, — подтвердил Мартиан. — Иного оружия не признаю.

Семейка с Кулечей, выйдя из землянки, долго шептались о чём-то, после чего Кулеча перебрался через вал и исчез в ночной тундре. Каким чудом было бы, если бы их с Кулечей план удался, думал Семейка, заступая на свой пост рядом с Анцыферовым.

Утро не принесло никаких изменений. Камчадалы по-прежнему стояли в тундре, держась в недосягаемости для ружейного огня.

Семейка, взобравшись на вал, попытался опять вызвать Канача на переговоры, но, когда возле его уха просвистела стрела, соскочил с вала внутрь укрепления. Наверняка стрелу эту послал Канач. Семейке было известно, какой он замечательный стрелок из лука. Вряд ли кто другой мог послать стрелу на такое расстояние. «Кулеча, ну что же ты, Кулеча!» — тоскливо думал Семейка. Неужели их план не удался? Неужели Кушуга так запуган Каначем?

После скудного завтрака — казаки доели остатки рыбы и выпили последнюю воду — Анцыферов велел Мартиану служить молебен. Следовало немедленно идти на вылазку, пока казаки не ослабели от голода, не измучились в ночных караулах.

Молебен отстояли с обнажёнными головами. Ветер с гор, нёсший редкие белые облака и суливший хорошую погоду, развевал волосы казаков — русые и тёмные, рыжеватые и совсем белые, как лен, выгоревшие на солнце.

Прочитав краткую молитву о даровании победы, Мартиан закончил так:

— Братья-казаки! Идя в сражение, будьте тверды духом: все грехи ваши отпущены, и не смерть пусть страшит вас, но всякое колебание прийти на выручку попавшему в беду товарищу, всякая мысль обратиться вспять, ибо если нынче дрогнет один — погибнут все. Тот, кто дрогнет, проклят мной заранее! Аминь.

Суровая эта речь произвела на казаков своё впечатление, они почувствовали себя ещё крепче связанными «руг с другом.

После молебна решено было оставить на валу только пушкарей и троих казаков с тяжёлыми пищалями. Остальные готовились выйти в тундру, чтобы двинуться цепью в сторону неприятеля, прикрываясь щитами. Пищали свои они при этом оставляли на валу, ибо Анцыферов выходом в тундру решил лишь раздразнить неприятеля, заставить камчадалов кинуться на горстку казаков, которым надлежало тут же изобразить панику, прикрыть спину щитами и бежать в крепость, увлекая за собой воинов Канача под дула пушек и пищалей. И только после того как пушки и пищали рассеют камчадалов и приведут их в ужас, одетые в кольчуги казаки собирались выйти в поле по-настоящему, чтобы дать бой тем, кто ещё будет способен оказывать сопротивление.

План этот был одобрен всеми. Казаки выползли на вал, чтобы по знаку Анцыферова выйти в тундру.

«Кулеча, Кулеча, Кулеча!» — как заклинание, твердил Семейка, до рези в глазах всматриваясь в сторону неприятельского лагеря.

— Ты останешься на валу, — приказал ему Анцыферов.

— Хорошо, — без всякой обиды вяло согласился он, с отчаянием понимая, что все его надежды рухнули, что сражение неизбежно, а Кулеча, быть может, погиб.

В тот миг, когда Анцыферов уже стал подымать руку, чтобы подать казакам знак о выступлении, Семейке вдруг почудилось какое-то смутное движение в неприятельском лагере. Солнце било в глаза, мешая рассмотреть получше, что там происходит, но походило это на какую-то военную схватку. «Кулеча!» — радостно подтолкнуло его что-то изнутри, и тогда он вскочил на ноги, вцепился в руку Анцыферова.

— Стойте! Стойте! — звонко и ликующе разнёсся его голос над укреплением. — Смотрите туда! Сейчас произойдёт что-то хорошее.

Анцыферов с Козыревским, как и все казаки, вначале с недоумением уставились на Семейку: уж не спятил ли хлопец, но потом, повинуясь его настойчивым призывам, стали всматриваться в сторону неприятельского лагеря.

Там действительно происходило что-то непонятное: в центре подковы словно бы кипел бой. И туда, к этому центру, с левого и правого крыла густо двигались неприятельские воины. И вот, когда почти все камчадалы и курилы стянулись к месту схватки, бой постепенно стал затихать.

— В чём дело? — подступили казаки к Семейке. — Что там происходит?

— Там Кулеча! — с горящими глазами ответил он, словно одно это имя должно было всё объяснить сбитым с толку казакам.

— Как там оказался Кулеча? — удивлённо спросил Козыревский.

— Я его послал туда сегодня ночью.

— Зачем?

— Там же ведь Кушуга и другие князцы с ближних рек, которые никогда не хотели войны.

— Как это Кушуга не хочет войны, если нам пришлось брать с боем его укрепление? — спросил горбоносый казак.

— Да потому и е боем, что у него в укреплении в то время гостил Карымча, которого все боялись. Вот Кушуга и не осмелился миром принять нас. И курильские воины там уже другие. Тех, кто был недоволен, что мы установили мир в тундре, смыло волной при моретрясении. Там теперь многие боятся наших пушек, про которые уже, наверное, знает вся здешняя тундра. Войны хочет один Канач и его ближние.

— Так, так, так, — теперь уже с напряжённым интересом проговорил Козыревский. — Ты послал Кулечу к Кушуге, как я догадываюсь.

— Конечно! Канача уже не так боятся в тундре, как боялись Талвала с Карымчей. Я велел передать Кушуге, что мы готовы забыть все обиды, если они выдадут нам Канача и согласятся платить ясак, как и прежде. Кроме того, — вдруг смутился Семейка, — Кулеча передаст Кушуге, что мы не будем держать его в аманатах и он станет главным князцом Большой реки...

— Глядите-ка! — весело приподнял брови Анцыферов. — Казак Ярыгин уже решает за меня с Козыревским отрядные вопросы!

Семейка покраснел до ушей.

— Ну будет, будет! — положил ему на плечо руку Анцыферов. — Что краснеть, как девица. Ещё неизвестно, что там происходит у них в стане. Если дело твоё выгорит, отпустим мы Кушугу с миром да ещё в ноги тебе с Кулечей поклонимся. Верно я говорю, братья-казаки?

— Верно говоришь, атаман! — подтвердили казаки, у которых после Семейкиных разъяснений затеплилась радостная надежда на мирный исход событий.

В неприятельском стане между тем бой совсем утих, и казаки с напряжением всматривались в ту сторону, ожидая, что произойдёт дальше. Ожидание это оказалось утомительным и длинным, и кое-кто уже стал терять веру в удачу Семейкиного замысла. Но вот от густой толпы камчадалов отделилась кучка воинов и двинулась в сторону укрепления. Когда они подошли ближе, удалось разглядеть, что передний воин держал в руке высоко поднятое копьё, на древке которого болтался пук белых перьев — знак мира.

Анцыферов стиснул Семейку в объятиях.

— Ну, хлопец, по гроб жизни мы все тебе обязаны!

— Подрастёт да заматереет — быть ему казачьим головой, — убеждённо проговорил горбоносый казак.

Козыревский только дружески хлопнул Семейку по плечу и весело подмигнул ему, дескать, мы знаем, что ещё и не в таких переделках побывали.

В середине камчадальского шествия несколько воинов несли что-то тяжёлое, завёрнутое в шкуру. Слева от копьеносца Семейка разглядел улыбающегося Кулечу и весело помахал ему рукой. Кушуга важно выступал справа от копьеносца, лицо у него было несколько настороженное, как, впрочем, и у многих других камчадалов и курил, среди которых большинство составляли князцы.

Приблизившись к валу, воины вытряхнули из шкуры связанного Канача.

Переговоры с князцами вели Анцыферов и Козыревский, а Семейка, подойдя к распростёртому на земле Каналу, опустился возле него на корточки. Перед ним лежал настоящий богатырь с полуприкрытыми, потухшими глазами. Видно было, что он узнал Семейку, но не выказал при этом ни удивления, ни ненависти.

— Канач, — сказал Семейка, — ты первый предал нашу дружбу. А разве плохо нам с тобой было, когда мы жили мирно?

— У тебя всё ещё слишком мягкое сердце, как у ребёнка, — равнодушно, с оттенком презрения и превосходства, отозвался Канач. — Мир нужен этим трусливым собакам, которые предали меня, а не великим воинам. Если ты настоящий воин, убей меня. Мне теперь всё равно.

— Ну уж нет, — поднялся Семейка на ноги. — Поверженных мы не убиваем. Посидишь в аманатах, пока в сердце твоём не растает жестокость. И тогда ты поймёшь, что милосердие выше жестокости.

— Этого никогда не будет, иначе я убью себя сам, — убеждённо отозвался Канач. — Тот, кто рождён с сердцем великого воина, обязан умереть, когда сердце изменяет ему.

Несколько казаков по приказу Анцыферова унесли Канала в аманатскую землянку. «Ничего, — думал Семейка. — Посидит годика два в аманатах, может, и мысли переменятся, жить всем хочется по-людски».

Переговоры завершились полным успехом. С князцов взяли шерть, богато одарили из государевой подарочной казны и отпустили в стан с тем, чтобы отряды могли сняться ещё до полудня.

С вала было видно, что благополучное возвращение князцов встречено в камчадальском стане всеобщим ликованием.

Большинство камчадальских и курильских воинов погрузились на баты и отплыли в верховья и низовья Большой реки. Остальные отряды ушли пеше.

— И рассеялась злая туча, аки наваждение, — проговорил Мартиан, оглядывая с вала опустевшую тундру.

Весь остаток этого дня Кулеча ходил сияющий, ибо теперь он считал свою вину перед казаками полностью искупленной.

Анцыферов с Козыревским, понимая, что теперь мир в здешней тундре установлен надолго, если не навсегда, уже прикидывали сроки выхода на юг, на поиски столь желанной земли в океане. Путь туда теперь был свободен.

У Семейки с неделю после снятия осады в глазах стояли слёзы.

Он только теперь по-настоящему оплакал гибель своего отца.

«Державный царь, государь милостивейший! В нынешнем 1711 году в Верхнем и в Нижнем в камчадальских острогах прежде бывшие приказчики от нас, рабов твоих, побиты...»

На столе горит плошка, освещая стены новой, поставленной летом избы, третьей по счёту избы их с Завиной. Первую сожгли камчадалы. Вторую — в Верхнекамчатске — пришлось оставить самим. Эта третья во всем похожа на первую — так они с Завиной хотели, так он её и срубил. Оружие на стенах развешено там яке, где висело четыре года назад, спальный полог — в том же углу, и даже стол занимает прежнее место — у окна, затянутого лахтачьим пузырём. Вторая половина дома опять отдана слугам. И Завина спит в пологе, и он склонился над бумагой так же, как в то мерное утро, когда на Большерецкий острог упали пепел и сажа. Иван чувствует себя как заблудившийся в лесу путник, который проделал по дебрям полный отчаянья круг и вышел, к счастью, на прежнюю стоянку. Выхода из дебрей ему уже не найти — он знает это, — но, слава богу, хоть стоянка отыскалась: здесь есть крыша над головой, и пища, и тепло очага. Но в отличие от этого путника у него есть ещё и Завила, и верные товарищи.

«...И за такую свою страдничью вину пошли мы, рабы твои, выше писанного месяца из Камчадальских острогов служить тебе, великому государю, на Большую реку, усмирять изменников, которые в 707 и 710 годах тебе, великому государю, изменили и ясачное зимовье и острог на Большой реке сожгли, а твою, великого государя, сборную ясачную казну разграбили, и приказчика со служилыми людьми побили, и с того вышеписанного 1707 году по нынешний 711 год повсягодно многих служилых людей побивали ж, а твою, великого государя, подарочную казну и пищали побитых служилых людей отбили ж».

Козыревский обдумывает каждое слово — от этого и только от этого зависит теперь жизнь или смерть его самого и всех его товарищей. Бумага должна дойти до царя Петра. Известие о том, что казаки побывали на островах, где ранее не приходилось бывать русским людям, известие о том, что путь в Японское государство лежит через эти острова, должно привлечь внимание государя. Есть ли надежда на то, что царь простит им самоуправство и убийство приказчиков, особенно Атласова? Никто не может поручиться за это. Однако казаки надеются на него, на отписку, которую он составит. И он пишет обо всем подробно и правдиво, стараясь, однако, чтобы заслуги казаков не потонули в тумане слов, чтобы мужество, проявленное ими, их страдания произвели на царя впечатление.

«И будучи мы, рабы твои, на Большой реке, апреля 23 числа, лутчего иноземца Кушугу с родниками ласкою и приветом под твою царскую высокосамодержавную руку с ясачным платежом из острогу его вызывали и вызвать не могли. И ныне от нас, рабов твоих, тот его Кушугин острог крепким приступом взят; и на том приступе нас, рабов твоих, многих насмерть переранили, а иных каменьем увечили, трёх человек служилых убили, а лутчего иноземца Канача из-за бою в аманаты взяли, а ныне из-за того аманата с родников его ясак тебе, великому государю, сбирается. И на том их месте мы, рабы твои, ниже прежнего ясачного зимовья острог земляной построили, а в нём ясачное зимовье, а вкруг ясачного зимовья острог стоялой бревенчатый поставили».

Написав последние слова, Иван почувствовал, как у него сразу заныли плечи и спина. Леса возле нового укрепления поблизости не было, пришлось сплавлять с реки Быстрой. Больше месяца после нападения Канача казаки потратили на заготовку брёвен, на то, чтобы пригнать плоты к укреплению и поставить стены крепости, а за стенами — казарму, две избы, одну из которых отдали Козыревскому, а другую Анцыферову, несколько амбаров и небольшую часовенку с пристроенной к ней кельей для Мартиана. Крепость придётся ещё достраивать. Несколько семейных казаков по-прежнему живут в землянках. Но главные трудности теперь позади. У них есть укрепление, защищённое стенами и пушками. В случае чего можно не только от камчадалов отбиться, но и от нового камчатского приказчика, если он надумает подступить силой к острогу.

И снова гусиное перо бежит по бумаге:

«И будучи служилые люди в Курильской земле, от Курильского острогу видели за переливами землю по Пенжинскому морю, на той земле не были, и какие люди там пребывают, и какую битву имеют, и какими промыслами они промышляют, про то они в достаток, служилые люди, сказать не знали. А в нынешнем, государь, в 711 году мы, рабы твои, с Большой реки, августа с 1 числа, в ту Курильскую землю край Камчадальского Носу ходили; а где прежде сего служилые люди у Курильского острогу были, а от того их места до самого краю Камчадальского Носу 2 дни ходу, и с того Носу, мы, рабы твои, в мелких судах и байдарках за переливами на море на островах были...»

За окном слышен ровный тихий шорох дождя-мелкосея — холодного, осеннего. В тот день, когда Анцыферов и Козыревский с двенадцатью казаками — остальных пришлось оставить для охраны отстроенного Большерецка — добрались до южной оконечности Камчатки, так же, как сейчас, сеял дождь, и казаки больше суток прождали, пока он кончится. И едва небо очистилось, они увидели в море прямо на полдень, вёрстах в восьми от берега, гористый остров, а правее — оснеженный конус ещё одного острова, который Кулеча, шедший с казаками за толмача, назвал Алаидом. На Алаиде никто не жил, зато на первом острове, по уверению Кулечи, обитало до сотни курильцев. Что было дальше в море, Кулеча не знал.

Погрузились в захваченные у обитателей Курильской Лопатки байдары. На этот раз с Козыревским была Завина, которая ни за что не хотела оставаться одна в остроге. Козыревский взял её с собой ещё и потому, что было неизвестно, вернётся ли он в Большерецкий острог. Они договорились с Данилой, что, если достигнут неведомой солнечной земли, Иван останется там с большинством казаков строить укрепление, тогда как Данила с несколькими людьми повезёт на Большую реку и в Верхний и Нижний остроги весть о новой земле и будет звать туда всех казаков, которые надумают поселиться с ними на вновь проведанных землях.

Едва байдары отчалили, как вода в проливе хлынула вдруг бешеной рекой, переливаясь из океана в Пенжинское море. Пришлось вернуться. Вскоре по проливу заплясали уже целые водяные горы, и казаки радовались, что успели догрести до берега. Казалось, остров, к которому они стремились, решил отгородиться от них грозивши водоворотами, словно предостерегая их приближаться к нему.

Выждав, когда вода в проливе успокоилась, казаки рискнули ещё раз отчалить. На этот раз им повезло. Все три часа, пока перегребали до острова, море оставалось спокойным.

Остров был низменный, с множеством болот и мелких застойных речушек. Никакого лесу, кроме ёрника и стелющегося по пологим сопкам кедрача, на нём не росло.

Оставив байдары сохнуть на песке, казаки двинулись западным берегом на полдень. К вечеру в юго-западной изголови острова разглядели юрты. Семейку с толмачом и двумя казаками отправили вперёд, поручив вступить с обитателями стойбища в переговоры. Вместе с Семейкой пойти на переговоры напросился Щипицын.

Казаки разожгли на берегу костры, поставили палатки и стали ждать возвращения посланных вперёд товарищей, которым Анцыферов с Козыревским поручили склонить обитателей острова к миру, для чего Семейку снабдили подарками — бисером и ножами.

В сумерках со стороны стойбища послышался выстрел, и в походном лагере поднялась тревога. Казаки хотели уже выступать на выручку посланцев, когда те вернулись сами.

Семейка в срыве переговоров обвинил Щипицына, который ни с того ни с сего выпалил по обитателям стойбища из ружья.

— Врёт щенок! — озлобленно закричал Щипицын, видя, сколь угрюмо и недоброжелательно глядят на него казаки. — Мальчишка не заметил, как один иноземец целился в нас из лука! Я упредил его.

— Упредил, говоришь? — выступил вперёд Торской. — А кто, как не ты, Щипицын, вёл с казаками подстрекательские разговоры, чтоб самим напасть на островитян. От мира-де с островитянами никакого прибытка не дождёшься. Не переговоры тебе нужны, а грабёж, чтоб барахлом разжиться! Я предупреждал тебя, чтоб выкинул такие мысли из башки. Так нет, ты решил добиться своего!

— Кончить его! — крикнул Шибанов, хватаясь за саблю. — Дурной волк нам не товарищ!

На крайние меры Анцыферов не решился: в отряде было ещё четверо щипицынских дружков. Щипицына только обезоружили, чтоб не учинил в отряде междоусобицу, предупредив, что, если повторится подобное, пусть пеняет на себя.

Однако выстрел Щипицына оказался роковым. Островитян на мирные переговоры ни на следующее утро, ни через день не удалось склонить. Около полусотни воинов стояли, изоружась, против казаков, и пришлось дать несколько выстрелов из пищали, прежде чем они сложили оружие.

Смиренные силой, островитяне, которые были из знакомых уже казакам по своему облику мохнатых курильцев, населявших южную оконечность Камчатского Носа, согласились принять государеву руку и платить ясак шкурами каланов и других морских зверей — соболи на острове не водились.

За островом, который сами курильцы называли Шумшу, всего вёрстах в двух мористее, открылись глазу окутанные туманом горы. Там была ещё одна земля. Сердце Козыревского сжалось от предчувствия немыслимой удачи.

Однако все его надежды вскоре рухнули. Земля эта также оказалась островом, намного более обширным, чем первый из посещённых, но тем не менее всего только островом, почти столь же унылым, как и Шумшу. Растительность здесь была не намного богаче. Лишь горы, сопки да прибрежные скалы разнообразили природу второго острова.

Однако его даже осмотреть как следует не удалось. Несколько курил с первого острова успели добраться сюда и предупредить, что пришли насильники. Когда дорогу казакам преградило войско копий в полтораста, Анцыферов так глянул на Щипицына, что тот поспешил спрятаться за спины казаков.

Островитяне обильной волосатостью походили на курил, но было в их облике нечто совершенно поразившее Козыревского — малая скуластость и прямой разрез глаз. Многим казакам, как и Козыревскому, почудилось, что они встретили своих братьев. Островитяне также смотрели на пришельцев с удивлением и даже радостью, казалось, ещё мгновенье, и они кинутся обнимать казаков. Но наваждение первой минуты прошло, островитяне вспомнили, что перед ними насильники, и угрожающе подняли копья.

Двое суток стояли казаки на Ясовилке-реке лицом к лицу с островитянами, склоняя их под государеву руку, но те оставались непреклонны, заявляя, что ясак никому не платили и не собираются впредь. Однако сходство во внешнем облике сослужило всё-таки казакам добрую службу. Вождь не отказывался от бесед с Козыревским, и тому удалось выяснить, что за вторым островом, который здесь называли Парамушир, простирается в полуденную сторону ещё целая цепочка островов, на которых живут их братья по крови, а далее стоит остров Матмай, занятый насильниками, прогнавшими островитян. Матмай, как знал Козыревский, это уже Япония. Ни о какой другой обширной земле островитяне не знали. Значит, обширная земля оказалась выдуманной, а сами островитяне были почти теми же мохнатыми курильцами, только без примеси камчадальской крови. Язык у них тоже отличался от языка жителей первого острова, и Козыревский с трудом вёл беседы с вождём через толмача.

Цепочку островов вождь изобразил с помощью различных по величине галек, и Козыревский записал название некоторых островов числом до двадцати двух, а также начертил на память их расположение.

По причине того, что островитяне не соглашались пропустить их через свою землю на другие острова, Анцыферов с Козыревским решили возвратиться в Большерецк. Всё-таки они оставили вождю и его приближённым несколько корольков бисеру и десяток ножей в подарок, надеясь, что эти знаки дружбы смягчат островитян и в следующий раз они примут казаков более радушно.

Козыревский вздыхает и продолжает писать. Пусть неизведанная земля оказалась выдуманной, зато они первыми проведали острова за Камчатским Носом. Что ж, в случае опасности со стороны воеводы можно будет отсидеться и на островах. Не так уж всё и плохо.

В пологе послышалось движение.

— Иван, почему ты не спишь всю ночь? — Завина удивлена. Завина встревожена. — Что ты там поделываешь? Зачем царапаешь пером по бумаге?

— Поделываю я, Завина, письмо государю, — улыбнулся Козыревский.

— Большому огненному вождю?

— Я тебе уже объяснял, откуда у нас огненное дыхание вылетает. Царь такой же человек, как и я, только, может, поумнее. Ты спи.

— Ладно, сплю. А ты у меня всё равно огненный человек.

— Огненный, если тебе так хочется, — согласился, продолжая улыбаться, Козыревский. — Только ты спи.

— Уже совсем заснула, — сонным голосом сказала Завина, и вскоре, прислушавшись к её дыханию, он понял, что она и в самом деле спит. Что ж, она чувствует себя спокойно за его спиной, а в свои тревоги Иван старается её не посвящать. Зачем ей знать о том, что он, как и все казаки, ждёт расплаты за убийство приказчиков.

Когда Козыревский подписал бумагу: «Вашего величества нижайшие рабы (перечисление имён)... нынешнего 711 году сентября в 26 день», — за окном уже рассвело.

Перечитав челобитную и оставшись доволен, Иван стал рассматривать чертёж Камчатского Иоса, который он собирался приложить к челобитной. Чертёж этот он делал долго по расспросам казаков и камчадалов. Теперь на него были нанесены и острова курильцев, те, на которых казаки побывали, и те, которые он нанёс на чертёж со слов вождя. Чертёж совсем не плох. Если он дойдёт до государя, Пётр, быть может, и простит казакам крамолу.

Задув плошку, Козыревский вышел из избы подышать свежим утренним воздухом. Дождь кончился, но утро стояло туманное и сырое. Поднявшись на берег реки, он услышал внизу, у воды, голоса казаков. Там Семейка Ярыгин с Григорием Шибановым и Кулечей спускали на воду баты.

— Куда собрались? — крикнул Иван.

— На реку Начилову, за жемчугом! — отозвался снизу Семейка.

У Семейки каждый день новые открытия. То траву целебную найдёт, то неведомую рыбу выловит и показывает казакам, то привезёт с ключей воду, от которой у казаков перестаёт болеть желудок. Замирённые камчадалы всюду принимают его как самого желанного гостя — он даже заступается за них перед Анцыферовым.

Проводив глазами скользнувшие в туман баты, Козыревский позавидовал Семейкиной беззаботности. Паренёк своей жадностью к жизни и любопытством заражает всех. В каком-то стойбище в низовьях Большой реки он углядел среди украшений на камчадальской кухлянке жемчуг и тут же допытался, что жемчуг достают в реке Начиловой из раковин. И вот теперь подговорил, должно быть, Шибанова, чтоб искать тот жемчуг вместе. Этак, чего доброго, хлопец вскоре найдёт где-нибудь и золото.

Козыревский медленно шагает к своей избе, погрузившись в задумчивость. Что сулит ему и его товарищам будущее?[113] Казнь или царскую милость?

Сегодня казаки подпишут челобитную, над составлением которой он просидел всю ночь. Если они найдут, что бумага составлена удачно, как это кажется ему, — быть в остроге веселью.

С самого начала присоединения Сибири и вхождения её народов в состав России в архивах центральных правительственных учреждений и воеводских канцелярий стал накапливаться огромный документальный материал, отразивший и запечатлевший ход этого процесса: административная переписка, «распросные речи», «скаски» и «отписки» служилых людей, описания походов, путешествий, дипломатических и административных поездок. Эти материалы в дальнейшем послужили историкам для воссоздания истории присоединения, изучения и освоения Сибири, истории русских географических открытий на северо-востоке Азии.

Уже в XVII веке проявился живейший интерес русских людей к начальному периоду истории присоединения Сибири, стремление осмыслить значение этого события. Появляются летописные исторические сочинения о «сибирском взятии» (Есиповская, Кунгурская, Строгановская летописи), в которых выдвигались принципиально различные концепции похода Ермака, давались различные толкования и оценки описываемым событиям. Завершением этого «летописного» периода явилась «История Сибирская» С. У. Ремезова, созданная в самом конце XVII века.

Значительно продвинулось вперёд изучение Сибири, в том числе и её истории, в следующем, XVIII столетии, что явилось результатом работ многих экспедиций, в состав которых входили специалисты-учёные по разным отраслям знания. Особенно следует отметить заслуги Г. Миллера, участника второй экспедиции В. Беринга. Его задачей был сбор материалов по истории присоединения Сибири и населявших её народов. За десять лет, с 1733 по 1743 год, Г. Миллер объездил всю Сибирь, обследовал и описал более 20 архивов, скопировал массу ценных документов, многие из которых не дошли до нас. Он одним из первых начал собирать фольклор сибирских народов, а также лингвистический, археологический и этнографический материал. На основе этого обширного материала им была создана фундаментальная многотомная «История Сибири», первый том которой, доведённый до 1617 года, вышел в свет в 1750 году. Это сочинение не потеряло своего значения до наших дней.

Большой интерес к изучению Сибири, её истории, экономики, жизни населения проявил А. Н. Радищев, сосланный в Сибирь и проживший здесь с 1790 по 1797 год. В числе «сибирских» произведений А. Н. Радищева, написанных им в ссылке, — «Описание Тобольского наместничества», «Письмо о китайском торге», «Записки путешествия в Сибирь», «Дневник путешествия из Сибири», «Ангел тьмы» (отрывок из поэмы «Ермак»), В этой книге публикуется одно из них — «Сокращённое повествование о приобретении Сибири». При написании этого сочинения А. Н. Радищев использовал богатый фактический материал, содержащийся в первом томе «Истории Сибири» Г. Миллера. Но это не значит, что «Сокращённое повествование...» является просто кратким изложением содержания книги Г. Миллера. Непримиримый противник «самодержавства», этого «наипротивнейшего человеческому естеству состояния», Радищев не мог воспринять его концепцию, в которой основная роль в процессе присоединения Сибири отводилась государственной власти, утверждалась плодотворность самодержавного начала и действий правительственной администрации, прославлялись успехи экспансии феодального государства. В противовес этой официозной концепции Радищев выдвинул новое, демократическое объяснение процесса присоединения Сибири, связав его с вольнонародной колонизацией и подчеркнув роль народных масс в этом событии. Основной движущей силой этого процесса он считал не самодержавную власть, а русский народ, «к величию и славе рождённый», способный «на соискание всего того, что сделать может блаженство общественное». Он выступал против национального гнёта, возбуждающего «ненависти народные, которые и по совершенном покорении слабейшего не исчезают». При этом он особо подчёркивал значение установившегося добровольного соглашения между отрядами Ермака и русскими поселенцами, с одной стороны, и сибирскими народами — с другой, уделял большое внимание внутреннему развитию самих сибирских народов. Эти взгляды А. Н. Радищева на историю Сибири получили дальнейшее развитие в передовой русской исторической мысли последующего времени и в советской исторической пауке.

В истории продвижения русских в Сибирь и сделанных ими географических открытий до сих пор остаётся много «белых пятен». Дела в том, что действительными первопроходцами чаще всего были неслужилые люди, обязанные представлять отчёты о своих походах, которые сохранились в архивах, а вольные промышленники, в большинстве своём остававшиеся неизвестными. С малоизвестными страницами истории освоения Сибири знакомит читателя глава из научно-популярной книги академика А. П. Окладникова «Открытие Сибири». А. П. Окладников (1908—1981) — выдающийся советский историк, археолог, этнограф, известный во всем мире специалист по древней истории народов Северной, Центральной и Восточной Азии. В публикуемом отрывке речь идёт о походе Понды с Енисея на Лену, память о котором сохранилась лишь в устных преданиях, записанных значительно позже, а также о плавании русских полярных мореходов уже в начале XVII века вокруг Таймыра, о чём стало известно лишь благодаря сделанной в 1941 году случайной находке остатков их зимовки на острове Фаддея и в заливе Симса.

Большой интерес вызывают краткие, но ёмкие рассказы самих землепроходцев, сохранившиеся в виде записей устных донесений («скаски»), письменных отчётов («отписки») и челобитных. Эти документы дают достаточно яркое представление о положении рядовых служилых людей, о тяжёлых условиях их службы, связанной с каждодневным риском, о взаимоотношениях с местным населением, о методах сбора ясака. В них землепроходцы выступают не просто как отважные путешественники и сборщики ясака, но и как первые пытливые исследователи Сибири. В открываемых ими «новых землицах» их интересовало всё: пути, реки, залежи руд, растительный и животный мир, возможности охоты, рыболовства, земледелия, состав и численность населения, его язык, нравы и обычаи. Источником этих сведений были не только их личные наблюдения, но и показания местных жителей, что также нашло отражение в документах. Сведения, собранные землепроходцами, послужили фундаментом всего последующего знания о Сибири. Их отчёты обрабатывались, обобщались, на их основе составлялись сводные «чертежи» (карты) и географические обзоры отдельных районов и Сибири в целом: «Роспись Сибирским городам и острогам», составленная около 1640 года, Годуновский чертёж и описание Сибири 1667 года, чертёж Сибирской земли 1672 года и, наконец, знаменитая Чертёжная книга (атлас) Сибири С. У. Ремезова (1701 г.).

С некоторыми из этих документов читатель может познакомиться в этой книге.

Это прежде всего «скаска» казака Н. Колобова, одного из участников похода отряда томского казака Ивана Москвитина к Охотскому морю. Этот поход, состоявшийся в 1639 году, явился важной вехой в истории русских географических открытий. Его участники были первыми русскими людьми, вышедшими на берег Тихого океана и совершившими плавание по Охотскому морю: на север — до устья Охоты и на юг — до устья Амура. Рассказ об этом походе Н. Колобова послужил одним из источников «Росписи рекам и племенам», являющейся первым географическим и этнографическим описанием Охотского побережья.

В середине 30-х годов XVII века начинается бурный период освоения северо-восточных сибирских рек. В челобитной казака Ивана Ерастова и его товарищей содержится довольно подробный рассказ о походах Посника Иванова Губаря на Яну и Индигирку (1638—1640 гг.) и Дмитрия Зыряна (Ерило) на Индигирку и Алазею (1641—1642 гг.), в результате которых были обследованы бассейны этих рек и впервые проложена сухопутная дорога с Лены в верховья Яны и с Яны на среднее течение Индигирки, служившая до конца века основной северо-восточной сухопутной магистралью. Поход Д. Зыряна на Алазею явился прелюдией к открытию в следующем, 1643 году Колымы.

В 30-х годах началось и мореплавание между Леной и другими северо-восточными реками. К 50-м годам оно стало довольно оживлённым. Морским путём завозились на Яну, Индигирку, Колыму продовольствие и снаряжение, вывозилась пушнина. По морю отправлялись на службу в далёкие остроги и возвращались в Якутск служилые люди. Но мореплавание в суровых полярных условиях не стало менее опасным и рискованным. О том, какие трудности приходилось преодолевать во время этих плаваний, о судьбе мореходов, затёртых льдами и унесённых в открытое море, повествуется в «отписках» Тимофея Булдакова о его плаваниях на Колыму (в 1050 г.) и обратно (в 1653 г.).

Тоже о морском плавании, но уже в водах Тихого океана (от Анадыря к Чукотскому мысу) рассказывается в «отписке» Курбата Иванова. К. Иванов — один из самых известных землепроходцев. Он пришёл на Лену казаком ещё в самом начале её освоения и принял непосредственное участие в открытии новых земель и в приведении в русское подданство сибирских народов. В 1643 году он первым из русских достиг Байкала. Известен он и как картограф: им составлены первые чертежи верховий Лены, озера Байкал, Охотского побережья и некоторых других районов Сибири. В 1657 году он был послан в Анадырский острог на смену Семёну Дежнёву. Прибыв туда весной 1660 года, он в следующем году совершил плавание в поисках нового лежбища моржей, о котором и рассказал в своей «отписке».

Два других документа — «скаска» Василия Пояркова и «отписка» якутских воевод — рассказывают о первых походах на Амур, четвёртую из великих сибирских рек. Первой русской военной экспедицией в «Даурскую землю» был поход В. Пояркова 1643—1646 годов. Его «скаска» содержит не только подробный рассказ об этом походе, но и собранные в ходе его богатейшие сведения о географии и природных условиях этого района, о народах, обитавших здесь, об их отношениях с маньчжурами. И хотя закрепиться на Амуре на этот раз не удалось, эти сведения сыграли большую роль в дальнейшем освоении русскими Приамурья.

Приамурье было присоединено к России лишь в результате похода большого отряда «охочих людей», организованного и возглавленного известным землепроходцем и крупным предпринимателем Ерофеем Хабаровым. Рассказ самого Хабарова о первом этапе этого похода приводится в отписке якутских воевод.

Не только пушные богатства Сибири привлекали в начальный период её освоения. Уже в XVII веке большое внимание уделялось разведке её недр, поискам металлических руд (особенно медных и серебряных) и других полезных ископаемых. Подтверждение этому мы находим почти во всех «скасках» и «отписках». Иногда снаряжались и специальные экспедиции с этой целью. Об организации и результатах работ таких экспедиций, о значении, которое придавали этому делу центральная и местные власти, говорится в «отписке» иркутского воеводы Кислянского. Привлекает внимание содержащееся в ней сообщение об обнаружении месторождения нефти под Иркутском.

Особое место по богатству сведений и подробности описания занимают две «скаски» Владимира Атласова о его походе на Камчатку. О Камчатке русские узнали в середине XVII века, как только обосновались на Анадыре. До Атласова служилые и промышленные люди бывали на Камчатке не менее пяти раз. Первыми из них были, вероятно, Федот Алексеев и его спутники, участники исторического похода Семёна Дежнёва. В 1696 году на Камчатку с отрядом ходил Лука Морозно, который потом участвовал и в экспедиции Атласова. Но только в результате похода Атласова 1697—1699 годов Камчатка была присоединена к России. Тем самым был достигнут «край и конец Сибирской земли» и положено начало новому этапу русских географических открытий, связанных с изучением Тихого океана и Северо-Западной Америки. «Скаски» В. Атласова представляют собой не только подробнейший отчёт об этом походе, но и первое географическое и этнографическое описание Камчатки, сделанное на очень высоком для того времени уровне. В них детально описана природа Камчатки, её климат, животный и растительный мир. Особый интерес вызывает данная им подробная и живая картина жизни племён коряков и камчадалов, их хозяйства, общественного строя и быта.

Совершенно другой характер имеет описание странствий по Сибири протопопа Аввакума. Это не официальный документ, а литературное произведение. Его автор Аввакум Петров — один из основателей и вождей старообрядчества, религиозно-общественного движения, возникшего в середине XVII века в связи с церковно-обрядовыми реформами патриарха Никона. В 1653 году Аввакум за выступление против реформ Никона был сослан вместе с семьёй в Сибирь, где цопал под начальство воеводы А. Пашкова, вместе с отрядом которого участвовал в походе в Даурию в 1656—1662 годах. Его «Житие» является одним из самых замечательных памятников русской литературы, первым опытом автобиографической повести. В помещаемых здесь отрывках живым, образным языком описаны тяготы и лишения, которые терпели участники похода, жестокое обращение воеводы о рядовыми казаками и с самим Аввакумом, даны яркие картины сибирской природы, реалистичные бытовые зарисовки.

Автор «Записок о русском посольстве в Китай» Эбергард Избрант Идее, которого в России называли Елизарием Елизарьевичем Избрантом, — по национальности голландец, родился в Шлезвиг-Голштинии в 1657 году. Он принадлежал к числу тех иностранцев, для которых Россия стала второй родиной и которые своей деятельностью способствовали успеху петровских преобразований, развитию русской промышленности, сближению России с Западной Европой. Приехав в Россию ещё молодым человеком, он прожил в ней значительную часть своей жизни: с 1677 года вёл торговлю с Россией, часто бывая здесь, а с 1667 года жил в России (в московской Немецкой слободе) почти безвыездно. Здесь он сблизился с Петром I и пользовался его большим доверием. В 1692 году ему доверено было возглавить русское посольство в Китай. После возвращения из Китая он был подрядчиком по постройке кораблей в Воронеже, имел оружейный и пороховой заводы, строил корабли в Архангельске. Умер он в 1708 году в Вологде.

Впервые его «Записки» были изданы в Голландии в 1706 году известным географом, бургомистром Амстердама И. Витсеном, автором другой книги о Сибири. Переведённые на многие европейские языки, «Записки» Избранта стали классическим произведением мировой географической и этнографической литературы, самой популярной в Европе книгой о Сибири. Ими воспользовался Д. Дефо при написании второго тома «Робинзона Крузо», в котором его герой совершает путешествие через Сибирь.

В отличие от многочисленных сочинений иностранцев о Сибири, написанных, как правило, с чужих слов, сочинение Избранта передаёт непосредственные впечатления автора, основано на его личных наблюдениях и содержит сведения о народах Сибири, полученные им на месте.

Наиболее ценным в «Записках» Избранта является описание хозяйства, быта, верований различных сибирских народов. По словам советского историка А. И. Андреева, «труд Избранта Идеса является, в сущности, первым этнографическим трудом русского происхождения о большинстве народов Сибири, хотя и написанным на немецком языке, причём для некоторых народов он даёт вообще первое этнографическое описание их». При этом, конечно, нужно учитывать, что Избранту, как и другим европейцам, свойственно высокомерно-презрительное отношение к «нецивилизованным дикарям». Поэтому он акцентирует внимание читателя на некоторых тёмных, негативных сторонах их быта, вполне объяснимых тем уровнем социального и культурного развития, на котором они находились.

«Записки» Избранта дают также наглядное представление об успехах хозяйственного освоения русскими людьми сибирской территории, достигнутых к концу XVII века.

В. ШУЛЬГИН

Сибирь известна была россиянам задолго прежде предпринятого в оную похода Ермаком Тимофеевичем. В то время, как потомки Чингисовы, царствуя в Датша-Кипчаке (что российские летописи называют Золотою Ордою), владычество своё простёрли на разделённую Россию на уделы, Новгород, отделённый от Западный России лесами, горами и болотами, избег татарского ига[115]. Не отторгался вовсе от России, он имел своих князей, бояр, особое гражданское правление. Если вероятно, что торговое его сообщение с Гамбургом и Любеком и вступление его в Ганзейский союз[116] распространило в нём лучшие понятия о гражданской вольности или же возбудило в жителях Нового города желание приобретения оной, если степенной посадник[117] был сделан в подражание бюргермейстерам ганзейских городов, то вечевый колокол, палладиум вольности новгородской, и собрание народа, об общих нуждах судящего, кажется быть нечто в России древнее и роду славянскому сосущественно с того, может быть, даже времени: одно — как славяне начали жить в городах, другое — когда христианский закон перенесён в Россию и при церквах колокола возвещены.

Укрепляясь в вольности, расширяя свою торговлю, Новгород распространил своё владычество на все северные страны России, куда власть татарская не досязала. Пятина Обонежская заключала в себе земли, в окрестности Северный Двины лежащие, и смежна была Великой Пермии[118] или земле Зырянской.

Чердынь, если не была столицею оной земли, была по крайней мере главный оныя торговый город. Хотя он не принадлежал царям ордынским, но они торговлю, в оном производимую, не стесняли. Не токмо произведения царства Датши-Кипчака отвозилися туда на обмен, но персияне и индейцы, приходя в устье Волги, восплывали на малых судах до Чердыня. Новогородцы, близкие соседи Чердыни, привозили, вероятно, товары, получаемые ими из городов ганзейских. На обмен тем и другим Чердынь давала мягкую рухлядь[119], не токмо добываемую в области Зырянской, но и получаемую из Сибири, в чём, по положению сего города в смежности Уральского хребта, сомнения быть не может.

Когда же, с проповеданием в Зырянской земле христианского закона, власть великих князей Московских и Владимирских начала в оную проникать и утверждаться, то вероятно, что новгородцы сообщения свои с Чердынью усугубили, по той естественной причине, что одинаковое исповедание водворяет собратство даже между чужестранцами.

По расслаблении царства Ордынского, вероятно, торговля города Чердыни великой претерпела ущерб; и когда российские селения в Великой Пермии стали размножаться, то и торг, производимый россиянами в сей земле, долженствовал приять другой вид. Сибирь тогда более стала им известна, но токмо северная оныя часть.

Простое соседство народов нередко вражду между ими возрождает, но она бывает неизбежною, если один из соседей оказывает мысль властвования и присвоения. Тогда-то возрождаются ненависти народные, которые и по совершенном покорении слабейшего не исчезают: ибо иго чужестранца тягчит паче домашнего; в таком положении находилися россияне в отношении других народов, в соседстве которых они жительствовали. Пермь покорена не без сопротивления; но глас убеждающего исповедания, глас убеждения, употреблённый св. Стефаном[120] на приведение пермских жителей в закон христианский, обратился в глас велительный: ибо убеждение действует часто сильнее, нежели самая сила.

Вогуличи[121], жительствовавшие по обеим сторонам Югорского хребта, что мы Уральскими, а древние Рифейскими горами называют, вогуличи менее других терпеливо смотреть могли на укрепившихся в Пермии россиян; по той естественной причине, что, будучи ближайшие к пределам Пермии, жребий порабощения им предлежал первее. Собирайся во множестве, они обеспокоивали почасту селящихся в Пермии россиян и нередко разоряли новые их селитьбы. В начале пришествия россиян в Великую Пермиго российские великие князья малое могли давать подкрепление устремляющимся на властвование своим подданным: ибо, заметить то мимоходом, что присоединение Сибири к российскому владению был плод усилия частных людей, корыстолюбием вождаемых. Сие не на одного Ермака с его товарищами относиться долженствует, но на всех участвовавших в произведённых после его завоеваниях Сибири, даже до самыя Америки. Но здесь имеем случай отдать справедливость народному характеру. Твёрдость в предприятиях, неутомимость в исполнении суть качества, отличающие народ российский. И если бы место было здесь на рассуждение, то бы показать можно было, что предприимчивость и ненарушимость в последовании предпринятого есть и была первою причиною к успехам россиян: ибо при самой тяготе ига чужестранного сии качества в них не воздремали. О народ, к величию и славе рождённый, если они обращены в тебе будут на снискание всего того, что соделать может блаженство общественное!

Великий князь Иван Васильевич, первый положивший основание к последственному величию России, восхотел воздержать беспокойство вогуличей, а более того побуждаемый, может быть, желанием присвоения новых областей, приведением под державу свою живущих по берегам Ледовитого моря народов, известных под именем самояди или самоедов, отправил в 1499 году в Югорскую землю довольное войско[122] под предводительством двух воевод, или начальников. Успех оных был сходствующ с образом тогдашнего образа воевания. Степенные книги говорят: многие городки взяты, много людей побито, а князья их на Москву приведены. Сей поход, вероятно, был поводом к предпринятому после того через два года другому походу (или же сей был продолжением токмо первого), под предводительством тех же воевод. Войско, с ними отправленное, состояло из живших в соседстве Югории ратных людей, по той естественной причине, что, будучи более о состоянии сея земли известны, побуждения их к воеванию её могли быть том вящшие[123], чем лучше знали они, что войною сею приобрести могли. В сей раз российские войска доходили до Оби реки, около тех мест, где ныне стоит Березов. Но как не видно, чтобы тогда намерены были удержать сию землю под своею державою, то россияне возвратилися совсем из Сибири с добычею и пленниками.

Каковы были сношения России с Сибирью с того времени, неизвестно до 1557 года; но из древней одной грамматы, писанной в сём году, а паче из Степенной книги[124] под сим же годом, видно, что некоторые сибирские земли были уже подвластны России: ибо от царя Ивана Васильевича посланы туда были разные люди для получения дани, состоящей в соболях. А хотя сибирский князь Едигер тогда же побеждён бухарским ханом Кучумом[125], который завладел всеми землями, по течению Иртыша и впадающих в него рек лежащими, и Сибирь пребывала ещё России неподвластною.

Таковые сношения с Сибирью подали россиянам о сей земле высокие мысли, а особливо с того времени, как знатный житель Соли Вычегодской Аника Строганов завёл весьма прибыльную с Сибирью торговлю.

С вольностью Новагорода рушилась его обширная торговля, и многие из богатых его жителей, избегая утеснения новыя власти, удалилися в те страны, где прежде имели свои торговые обращения; между таковыми был отец или дед Аники Строганова. От Новагорода переселились они к Соли Вычегодской[126], где завели или имели уже прежде соляные варницы. Аника получал мягкую рухлядь из Сибири чрез тамошних жителей или чрез соседствующих с ними. Но желая торговать с сибирскими народами непосредственно, отправил за Камень, то есть за Уральские горы, в сопровождении тамошних жителей некоторое число своих людей и прикащиков, дабы достоверно узнать о состоянии Зауральских земель, о тамошнем торге и для заведения лучшего с жителями знакомства и сообщения. Предприятие его было удачно. Ознакомясь с Сибирью даже до Оби, он посылал туда мелочные и малоценные товары и получал на обмен дорогие.

Строганов не один участвовал в сём прибыльном торге; но все другие, пользовавшиеся в оном, скрывали оного богатые прибытки. Неудивительно! те, кои были переселенцы новогородские, боялися поистине, чтобы не постигла их равная участь с их собратиею (ибо тогда уже царствовал Иоанн Грозный); другие же избегали пошлины и десятины и всего того, что, поселяя в гражданах недоверчивость к правительству, к обманам и вероломству их поощряет. Напротив того, Строганов оные возвышал, и, имея намерения сделать вящшие в Сибири приобретения и избегнуть подозрения и налогов, он отправился в Москву и царю объявил, сколь Сибирь изобиловала драгоценною мягкою рухлядью и, обольщая его, сколь для казны его будет прибыльно, когда россияне, проникнув в Сибирь, дань ему принесут от тамошних народов драгоценною мягкою рухлядью. Таковые слова тем ещё царю благоприятнее были, что Строганов просил дозволения поселиться в ближайшей к Уральскому хребту земле, наполнить её людьми, завести земледелие, снабдить их огнестрельным оружием для защиты и держать для обороны военных людей. Всё сие обещался устроить своим иждивением, прося в воздаяние за то пустые земли по Каме и Чусовой. Царь Иоанн охотно на всё сие согласился и дал о владении Камских земель Строгановым грамматы. Сии грамматы достопамятны тем, что они даны: 1, на земли, России не принадлежащие, сперва по Каме и Чусовой, потом по Тоболу, Иртышу и даже Оби, так, как давали грамматы на Америку и пр. 2. Что Строгановы избавлены были со всеми их людьми не токмо от всяких податей на тридцать лет, но от начальства государевых наместников и их тиунов, даже и в проезды их от Соли Вычегодской чрез Пермь, а если кто на них в чём мог иметь жалобу, тот долженствовал просить царя на Москве; что Строгановы своих слобожан могут судить сами. 3. Видно также, что истинное намерение Строгановых, поселялся в сей новой земле, была звериная ловля: ибо пермичам запрещается в строгановские ухожен, что и поныне в Сибири значит место, где ставят ловительные орудия на зверей. 4. Видно, что надеялися находить руды разные в горах Уральских: ибо железную разрабатывать дозволяется, а прочие делать токмо для опытов, дозволяя то всяким людям с платежей в казну оброка. 5. Приказывается, набирая войско, ходить войною на сибирского хана и в дань приводить.

Снабжённые толикими преимуществами, Строгановы прилагали возможные старания к устроению пожалованной им области. Завели крепости для обороны и защиты, земледелие, соляные варницы, звериные промыслы, а впоследствии и железные заводы, и ничего не проронили, от чего бы им могла быть польза. Страна сия стала по малу населяться всеми, ищущими прибытка, убегающими угнетения или укрывающимися за сделанные преступления от должныя казни: ибо, хотя Строгановым запрещено было принимать записных и тяглых людей[127] и всяких преступников; но невероятно, чтобы они всегда могли различать приходящих к ним на поселение, или же, чтобы правосудие могло преследовать преступника в пустыни сибирские, а тем паче, когда Строгановых в том была польза, чтоб у них было более народа. Оно так и было: ибо двести лет спустя видели при ревизиях, что строгановские деревни в Уральских горах содержали в себе более ста тысяч душ мужеска пола. А если бы в скором потом времени путь в Сибирь не открылся и тем самым строгановские преимущества не умалились, то селения их размножились бы до невероятности. С распространением гражданского правления в сих странах Строгановы все преимущества свои потеряли. Правильно ли что или неправильно, остаётся вопросом закономудрственным, к обыкновенным правилам не принадлежащим.

Таким образом россияне приближалися мало помалу к Сибири, вытесняя древних жителей из их жилищ, доколе завоеванием всей земли они их совсем не поработили. Но слава первого завоевания не на россиян сообственно отразиться долженствует, а на донских козаков. Хотя они ныне все принадлежат к России, хотя и тогдашние были большею частию российского происхождения, однако в то время они составляли особые воинские общества, России неподвластные.

Козак на татарском языке значит воина, или вообще человека, от добычи пропитание имеющего. На российском говорят по просторечию про кого-либо: вольный козак, кто живёт в независимости. Козаком в деревнях и ныне называют из платы служащего работника. И действительно, козаки в прежние времена были военные люди, снискивающие своё пропитание грабежом и добычею или наймом в воинстве.

В то время, как Россия избавилась от ига татарского, вероятно, донские козаки общества не составляли но, разъезжая ватагами, состоявшими из разных людей, грабили кого можно было. Наблюдалися ли тогда между ими какие-либо положения и правила, неизвестно, и история их не сохранила; но всех живущих таким образом первое качество есть смелость и добродетель, если она между разбойниками быть может, верность к своему братству.

По разорении Казани и покорении Астрахани[128] державе Российской река Волга стала одно из главнейших сообщений, чрез который разные области России между собою производят торг. Если уже народы, за Каспийским морем живущие, не посещали более Чердыня, но связь их торговая с Астраханью, а может быть и с Казанью, не прерывалася. Царь Иоанн, присвояя упомянутые города, желал сохранить их торговлю, ведая, сколь прибыльна она бывает для казны государевой, которая под видом общия пользы берёт участие во всех частных прибытках. Неизвестно, сколь велики были обороты торга, по Волге производимого, но то известно, что донские козаки разграбляли едущих по Волге. Для живущих войною и грабежом всё было равно, на кого падёт жребий быть разграбленну. Купеческие клади, так называемые персидские и бухарские посланники, царская казна, всё одной были подвержены участи: и если в том была обида (преступлением неможно назвать насильства одного народа, другому неподвластного), то всё равно, кто бы ограблен ни был. Сохранность и тишина общественные нарушилися, и стерегущий их обязан был оные восстановить.

Вследствие сего царь Иоанн отрядил против донских Козаков знатное число войска под предводительством стольника Мурашкина, которой, преследуя Козаков, раз бивал их, если сражаться с ним отваживались, а всех попадавшихся в полон или как-либо захваченных казнил смертию, по довольном розыске, прибавляет история. Таким-то образом усилившейся Иоанн почитал бунтовщиками всех россианом единоплеменных, буде они самовластию его не покорялися.

Козаки, в ужас приведённые, старалися избегать предстоящего им жребия. Между таковыми, скрывающимися от мщения российских войск, находился атаман, или предводитель, партии донских Козаков именем Ермолай, по просторечию Ермак Тимофеев. Преследуемый войсками Мурашкина, Ермак с товарищами своими из Волги вошёл в Каму и плыл вверх оныя, сперва без всякого другого, может быть, намерения, как скрыться от мщения российского самодержца.

Дошед до строгановских селений, неизвестно по какой причине, Ермак, имея с собою от 6 до 7000 человек войска[129] и, вероятно, во всем нужном недостаток, не напал на оные. Или же, наскучив грабительством и разбойничеством, он, не входя ещё в Каму, помышлял о предприятии похода в Сибирь; или же грабительства Козаков простиралися на всех других, опричь единоверцов их. И сие мнение также имеет правдоподобие, потому что: 1, летописцы говорят, что козаки грабили купеческие караваны, в Россию приходившие из Персии и Бухарин; 2, что они грабили послов, к царю посылаемых; 3. что они грабили царскую казну. Но караваны сии состояли из иностранцев, из магометан, но послы были не христиане; по казну царскую везли разве из Астрахани, может быть, также иноверцы. Сколь бы ни ослабло где мнение народное, но при случаях оно является во всей своей силе; и потому мы видим, что в России в глазах черни тот, кто не творит знамение креста и не содержит постов, хотя бы он и не магометанин был, почитается неверным босурманом, наровне почти со скотиною. Сие мнение подкрепится и тем, что Ермак и его товарищи были очень набожны. Правда и то, что всякое бесчеловечие, неправда, вероломство, зверство, всякие пороки и неистовства с набожностию сопрягаются, и уголовные в России судопроизводства многочисленные содержат доказательства, что в прежние времена простолюдины в России меньшим прегрешением почитали отнять у человека жизнь, нежели есть в посты мясо, и были примеры, что убийца злодеяние своё начинал знамением креста.

Какие бы побуждения Ермак на то ни имел, он нимало не обеспокоил строгановских селитьб, и был для того принят Максимом Строгановым дружелюбно и снабжён съестными и воинскими припасами[130] для предприятия похода в Сибирь. Не входит в расположение нашего слова и то, что первый Ермаков поход был неудачен тем, что он ошибся в своём пути; ни то, сколько ему в продолжении его похода преодолеть надлежало трудностей и препятствий. По нашему мнению, много способствовало Ермаку к завоеванию царства Кучумова: 1, то, что он имел огнестрельное оружие; 2, что хан Кучум был не истинный владелец Сибири, но пришлец и завоеватель, а потому опричь пришедших с ним, подвластные ему повиновалися из одной только боязни, как то бывает всегда в завоёванных землях; следовательно, порабощённым народам, а паче сибирским, которые платят дань или ясак, всё равно было платить оный Ермаку, царю Российскому или хану Кучуму. Но сколь ни благоприятствовали обстоятельства Ермаку в его завоеваниях, надлежит справедливость отдать ему и его товарищам, что неустрашимость, расторопность, твёрдость в преследовании предпринятого намерения были им свойственные качества; что Ермак, избранный единожды верховным начальником своею собратиею, умел над ними удержать свою власть во всех противных и неприязненных ему случаях: ибо, если нужно всегда утверждённое и наследованное мнение, чтобы владычествовать над множеством, то нужно величие духа или же изящность почитаемого какого-либо качества, чтобы уметь повелевать своею собратиею. Ермак имел первое и многие из тех свойств, которые нужны воинскому вождю, а паче вождю непорабощённых воинов.

Кинем взор на зауральскую обширную страну и из того, какова она есть, познаем, каковы были трудности и препятствия, встречавшиеся россиянам на пути завоеваний их в сей северной части Азии.

Сибирь, в том названии, как она ныне приемлется, то есть: пространная сия страна, простирающаяся почти на 12 миллионов квадратных вёрст, от Уральских гор до Восточного океана и от Киргизской степи, Алтайского и Яблонного хребтов до Ледовитого моря, представляет естественно две, одна от другой совсем отменные половины. Одна, то есть та, которая, взявшись от смежности Уральских гор, простирается до Енисея, другая та, которая заключает в себе верхнее течение Иртыша, Оби, Енисея и все земли, к востоку от оныя реки лежащие. Первая представляется везде землю ровную, плоскую, и возвышения, где они есть, суть не иное что, как берега рек и укрепления вод. Реки, в ней текущие, суть тихие, плавные, и поелику один всегда имеют берег возвышенный, то подвержены разлитиям весною, когда тают снег и лёд. Другая — вся гористая почти без изъятия. Реки, сию часть Сибири протекающие, суть все почти быстры, и разлития оных не могут быть столь велики, ибо течение совершают между гор; по возвышение в них воды бывает всегда, когда только могут накопиться, так что сильный или продолжительный дождь оную усугубляет. Сии две половины столь одна от другой отличают, что до Енисея растения сходственны с европейскими, а за оным с азийскими.

На сем великом пространстве, исключая ближайших к Восточному океану народов, пять главных обитали в Сибири в то время, как Ермак, прешед Уральские хребты, в сибирские спустился долины. Ближайшие к Югорскому хребту были к берегам Ледовитого моря самояды, единоплеменники живущих в пределах нынешней Архангельской губернии. Древние их жилища были, кажется, те же, что и ныне: ибо, хотя в южной Сибири существуют при вершине Енисея и на Саянских горах три самоядские народа, а именно: койбалы, коргасы и сойоты, равным образом хотя остяки, живущие по Енисею, суть также самоядского происхождения, но одна пасства оленей доказывает, что отечество их, как и сего животного, есть северная часть земного шара[131].

В соседстве самоядов, в близости Югорского хребта и вдоль Оби, почти до устья Тома, жили народы финского племени[132], кои и доныне известны под именем вогуличей и остяков берёзовских и обских. Третьего племени народы были татарские. Сии суть известны под разными именованиями; начиная от Уральских гор они селитьбами и кочевьями своими распространилися по южной Сибири до Оби и вершин Енисея, опричь собственно татарами именуемых, живущих по рекам Туре, Тоболу, Иртышу, Оби, Чулыму, Тому, Кему, Енисею и пр. Роды их в Сибири суть: 1, киргизцы; 2, бухарцы, переселившиеся уже в Сибирь во время владения российского; 3, барабинцы, так названные по месту их пребывания; 4, телеуты, живущие при вершинах реки Тома; 5, качинцы, так названные по реке Каче, в соседстве коея они кочуют; 6, бельтиры, кочующие по вершине Абакана, и 7, якуты, кои сами себя называют сох, живущие по Лене и другим рекам ниже Якутска.

За сими следуют народы Мунгальского племени. Сии суть: 1, собственно мунгалы, живущие в окрестностях Селенгинска; 2, буряты, или братские, живущие в окрестностях Байкала и ближайших к оному реках;, 3, калмыки, коих число очень мало и рассеяно.

Пятого поколения народы суть: тунгусы, единоплеменники подвластным Китаю даурам и правительствующим в оном государстве манжурам, или манджу. Тунгусы, разделяющиеся на многие роды и поколения, к которым принадлежат ламуты, то есть поморские жители, кочуют от Енисея до пределов китайских и до берегов Охотского моря.

Судя по пребыванию различных сих племён, усматривается, что переселения в Сибири были весьма частые и дальние. Татары и мунгалы пришли с юга, финские народы с запада, самоядские племена от берегов Северного океана, а тунгусы, отделяся от дауров и манжуров, рассеялися по восточной части Сибири. Где первобытные всех сих народов были жилища, того определить точно невозможно. Происшествия, до них касающиеся, может быть, и не весьма древние, но за неимением памятников покрыты завесою непроницательнейшею. Но то вероятно, что Сибирь никогда великого населения не имела, а менее того вероятно, чтоб процветали в ней великие области и государства, славящиеся просвещением, от многолюдного общежития происходящим.

Относительно геологии Сибирь имеет многие достопамятности. Вся плоскость от гор Уральских до Енисея, а паче Бараба и степь Киргизская свидетельствуют, что море покрывало сию землю, и может быть, позже других мест. Растерзанные недра гор, наклонное и понурое положение слоистых гор доказывают, сколь сильны в заенисейских странах были землетрясения. Кости великих животных, которые ныне обитают токмо в жарких странах, знойному поясу соседственных, и таких, каких ныне нигде не находится, обретаемые на многие сажени земляными слоями покрытые, доказывают, что иль ось земли потряслася, или, что вероятнее, обращение земли было от севера к югу, как то оно ныне от востока к западу.

Но относительно истории человека или народов памятники суть бедны, пищи. То, что письменные сохранили предания в летописях татарских, касаются до самых последних народов, в Сибирь пришедших. Остатки зданий в близости крепостей Усть-Каменогорской и Семипалатной древностию прежних не превосходят: те и другие суть младшие времени славного Чингиса. Могильные холмы и камни при вершине Енисея и других ближних рек, хотя и древнее быть кажутся нашествия татар в Сибирь, но древнее ли они монгольских племён, то неизвестно. Они доказывают, что остатки суть народов, коим делание меди и серебра было известно. К той же эпохе относить должно и древние рудники, найденные в горах Алтайских и Аргунских. Древнее сих ещё те острые и твёрдые камни, которые близь рек находят, служившие вместо топоров и ножей.

Если мы сообразим и повествование и памятники и нынешнее состояние народов, в Сибири живущих, то найдём: 1, что татары в Сибирь пришли прежде мунгалов; 2, что хотя они и были народ кочевой и скотоводной, но начинали уже переходить из сего положения к земледелию, в сию эпоху своей истории они пришли в Сибирь; 3, что мунгалы, или моголы, хотя и были токмо скотоводы в то время как вошли в Сибирь, но имели многие художества и рукоделия, свойственные народам земледельным, и вероятно быть может, что рудокопи на Алтайских горах суть их дело; 4, что народы самоядские кажется быть всегда кочевые, жившие всегда на севере, ибо и те, кои живут на юге, водят оленей, что, по нашему мнению, есть собственное самых северных жителей упражнение; 5, финского племени народы в Сибирь переселились, вероятно, избегая утеснения, сперва татар, а потом россиян; 6, что первые жилища тунгусских племён, кажется, были всегда в Восточной Сибири и в Даурин и что недальное их ремесло было то же, что и ныне; что дауры, или забайкальские и китайские тунгусы, скотоводству научились от соседственных им мунгалов, а манжуры подражать стали в художествах, приближался к Китаю, которой наконец и покорили.

Все сии народы в то время, как россияне вступили в Сибирь, жили обществами отделёнными. Древние жители были в угнетении, а царствовали пришельцы. Хотя от самых Уральских гор по южной Сибири до Восточного океана владычествовали те же народы, кои столь страшно во время Чингиса прославились, но дух сего завоевателя в потомках его исчез. Многие царства, основанные потомками сего славного завоевателя из уделов его завоеваний, уже погибли, многие были немощны и в расстройке. Забайкальские страны, где было первое пребывание Чингиса, потомками его без уважения оставлены, и буряты, хотя мунгалам единоплеменны, но к ним не присоединены и, избегнув ига Чингисова, пребывали в первенственном своём состоянии, разделённые на разные роды, из коих каждой повиновался избранному или наследному начальнику, некоторые однако же из живущих за Байкалом платили дань мунгалам или паче китайцам. Укряты, или елеуты, известные в России под именем калмыков, хотя и были подданные Чингисовы, но при входе россиян в Сибирь имели своего особого государя, и те, которые освободились от ига мунгальского, составляли разные, одно от другого независимые, княжества. Некоторые из их владельцов покорили себе разные малые рассеянные в южной Сибири племена татарские, самоядские и другие и брали от них дань. Якуты, тунгусы, остяки и другие народы, живущие по разным странам пространнее, жили все разделёнными обществами, из коих иное больше, иное меньше, в зависимости общей не были; и хотя восставали общим согласием на угнетение, однако же сие соединение было мгновенно, и едва общая опасность миновалась, то нарушалась и связь, оною воздвигнутая. Но по течению Иртыша и при берегах впадающих в него рек распростёрлось владычествование одного государя, которое из всех сибирских царств хотя сильнейшее, стремлению российских завоевателей противиться не могло: столь превозмогает мужество, отважность над властию, столь превыше стоит устройство воинское над бесправильностию, а паче всего огнестрельное оружие превозможёт всегда худо вооружённую толпу; и хотя Ермак с товарищами своими сибирским народам не казалися быть богами, носящими огнь и молнию, но превосходство Ермакова оружия, сколь тогда оно несовершенно ни было, сильно было чувствуемо и предшествуемо было страхом и трепетом.

Какого племени были прежние татарские владельцы при берегах Иртыша и других рек, не есть наше дело для разыскания; но мы скажем только то, что не в давнем времени до пришествия в Сибирь россиян хан Кучум, потомства Чингисова, живший в Киргиз-Кайсацкой орде, или в Бухарин, победил прежних татарских владельцов, покорив державе своей все земли по Иртышу, Тоболу, Туре и других, и все живущие при оных реках народы: татары, остяки, вогуличи были его подданники.

Возвратимся к Ермаку, которого мы оставили переходящаго Уральские хребты. Разогнав вогуличей, препятствовавших ему плавание по Чусовой, он с вершин Серебрянки перешёл на речку Боракчу, а с сей на Тагиль, впадающую в Туру. Преодолевая все опасности, превозмогая все препятствия, побивая встречающегося неприятеля, а паче всего увещевая своих товарищей к терпению и убеждая желающих возвратиться в Россию к продолжению предпринятого, Ермак приплыл на устье Тобола и, победив хана Кучума при Чувашском мысу, принудил его удалиться бегством, и наконец овладел столицею ханскою, впусте оставленною.

Побеждённый Кучум испытал всё то, что влечёт за собою превратное счастие. Народы, бывшие его подданные или данники, не только от него отложились и не помышляли о защищении своего государя, но предались добровольно победившему его. В бегстве сопутники его были одни татары, да и, может быть, токмо его единоплеменники, то есть те только, которые пришли с ним по завоевании Сибири или их дети. Сие вероятно быть кажется из того, что татарские семьи, удалившиеся из жилищ своих при нашествии Козаков, из лесов, где крылись, возвратилися.

Разбив ещё татарское войско, под предводительством царевича Маметкуля бывшее, Ермак видел себя обладателем весьма пространныя области. Уже на четвёртой день по въезде его в столицу ханскую князь Бояр остяцкой, тогда при реке Демьяке бывший, пришёл к нему с великим множеством народа и принёс дары, состоящие в съестных припасах и дорогой мягкой рухляди. Сии остяки находились в войске Кучумовом, когда оно разбито было козаками под Чувашским мысом, и, не ожидая насильного порабощения, Ермаку покорились добровольно. Но ласковой его приём сих добровольных подданных, обещание защиты от озлобления и содержания жития спокойного и неугнетённого имели то действие, что ушедшие из жилищ своих татары в оные возвратились и не токмо мирные были подданные, но впоследствии в российском войске находились против самого хана Кучума и его детей. Всё сие доказывает, что владычество Кучума основано было силою и что побеждённые им народы мало к нему имели привязанности. Столь истинно, что иго мягкосерднейшего завоевателя, доколе не утвердится в мнении следующих поколений, что право есть, тягчит и несносно. Но слава подвигов козацких и ужас их оружия привлёк в подданство им народы отдалённые. Летописцы повествуют, что пришли к Ермаку с великими подарками два князя, один с реки Суклемы, впадающей в Тобол, другой с вершин Кояды, из-за болот Ескалбинских, именем Ишбердей, и сих покоряющихся принял Ермак благосклонно, стараясь утвердить мягкосердием то, что приобрёл жестокостию, и на место боязни старался водворить повиновение непринуждённое.

Какие постановления и учреждения Ермак делал в завоёванных им областях, то неизвестно, и вероятно, что они не могли быть обширны. Подданным своим он, кажется, оставлял полную свободу жить по-прежнему, не стесняя их свободы ни в чём, довольствуйся тем, что обязывал их в верном подданстве присягою и налагал на них дань, которая большею частию состояла в соболях, яко драгоценнейшем произведении стран пустынных. Малая часть дани состоять могла в съестных припасах, ибо количество воинов Ермаковых уже временно убавлялось и самыми победами.

Войско Ермаково при входе его в Каму состояло из 7000 человек. По другим же известиям, из 5000. Во время плавания его по Тоболу у него было немного больше 1000 человек. Когда же Ермак победил хана Кучума под мысом Чувашским, то Козаков не более было, как 500. Вероятно, что в сём сражении многие козаки погибли. Ибо если верить должно, что в два сражения, которые Ермак имел с татарами во время плавания своего по Тоболу, он потерял 500 человек, то есть половину своего войска; если верить должно, что у Кучума были две пушки, которые достались козакам в добычу, то думать должно, что сражение под мысом Чувашским дорого стоило козакам. Итак, сколь победа, ими одержанная над татарами, ни была совершенна, сколь следствия оныя благоуспешны ни были, но великое умаление войска заставляло Ермака и его товарищей помышлять о своей сохранности, и тем паче, что в воинских снарядах, что истинную их составляло силу, начинал оказываться недостаток. Не надеясь получить помощи ниоткуда, ибо если и могли от Строгановых получить ещё воинские припасы, по главной нужде, то есть недостатку в людях, пособить бы было нечем, Ермак с товарищами своими вознамерился прибегнуть к царю русскому. Может быть, и того опасалися, если к царю дойдёт известие о их завоеваниях, что он вознамерится их оных лишить, и они, будучи совсем в бессилии, противиться ему не возмогут и потеряют плоды всех своих трудов и подвигов; сие также было не невозможно, ибо знали властолюбие царя Иоанна, знали, сколько он любил завоевания; и то могло быть известно им, что до прихода хана Кучума в Сибирь некоторые сибирские владельцы давали царю русскому дань, и царь, услыша о сделанном козаками завоевании, почитать станет их принадлежащими ему и вознамерится их отнять по той токмо причине, что завоеватели были в числе его подданных. Козакам могло также по справедливости казаться, что тот, кто из России за ними вслед пойдёт, не будет иметь тех препятствий в пути, которые они имели, ибо если в новом каком-либо деле первый шаг труден, второй и все последующие легки. Для открытия Америки в Колумбе нужно было соитие многих великих качеств и дарований, за ним ныне всякой простой кормчий ведёт корабль свой в новой свет беспрепятственно. Толико всякой изобретатель далеко отстоит от последователей, в совершенстве его превосходящих.

Водимый столь сильными побуждениями, Ермак отправил к царю атамана Ивана Кольцова с 50 человеками Козаков. Отписка их к царю, которую летописцы и их последователи называют челобитною, содержит одно токмо известие о покорении Сибири и приведении жителей к шерти[133] и о наложении на них ясака, то есть дани, в мягкой рухляди состоящей. Сия отписка сопровождаема была 60 сороками соболей, 20 чёрными лисицами и 50 бобрами. Кольцов принят был с отменною от царя ласкою, все прежние козацкие досады забыты, все козаки одарены щедро; и тот самый, который незадолго пред сим за столь же храбрые дела почитался разбойником, ныне почтён был отлично за то только, что насильственные его поступки были удачны и сходны с пользами общественными. Столь величие и низкость близятся во мнении человека.

Между тем Ермак помышлял о истреблении совершенном татарских сил и о покорении новых народов. Напавши на оплошных, он разбил войска царевича Меметкуля при Вагае и его взял в плен. С другой стороны, также и вогуличей, живших по Тавде, покорил и наложил обыкновенную дань мягкою рухлядью.

С атаманом Кольцовым приехал из Москвы воевода князь Волховской в Сибирь с 500 человеками для умножения козацкого войска; но нигде не упоминается, чтоб Ермак лишён был власти, да и воевода недолго пожил после своего приезда в Сибирь. Умножение народа в сём городе истощило весь козацкой запас, которого вновь получить было невозможно, ибо все почти покорившиеся татары паки возмутились до приезда ещё воеводы с войском, будучи в том подкрепляемы одним татарским мурзою именем Карача.

Недостаток съестных припасов столь был у русских в Сибири велик, что многие из них померли, а оставшиеся ели тела умерших своих товарищей. В таких обстоятельствах, возмутивши против россиян побеждённых татар и остяков, мурза Карача осадил Сибирь[134], надеясь принудить голодом россиян к сдаче. Но Ермак его отбил и стан его взял. Сия победа, обратив паки в подданство русских побеждённые ими народы, возобновили паки к нам изобилие, и Ермак помышлять стал о утверждении власти своея в завоёванной им земле.

Хан Кучум, с своей стороны, помышлял о отмщении россиянам за причинённые ему бедствия; а как не надеялся их победить явно, то прибегнул к хитрости и подослал одного татарина к Ермаку с ложным известием, что хан Кучум остановил бухарской торговой караван, едущий в Сибирь к козакам для торга. Ермак, поверив сему ложному известию, отправился оному каравану навстречу сперва вверх по Иртышу, а потом по Вагаю. Но шед долгое время, никого не встречая, и видя, что известие о караване было ложное, обратился назад и, не опасаясь ни от кого неприятельского нападения, пристал к берегу и вознамерился на оном ночевать. Непрестанные в пути труды, утомив Козаков, заставили забыть осторожность и повергли их в крепкой сон. В сём случае первую, может быть, Ермак показал оплошность, не поставив около своего ночлега отводных караулов, и сия оплошность стоила ему жизни, ибо хан Кучум недреманно ему преследовал и, улучив сей удобной оплошностию Козаков случай, напал на спящих и всех почти побил. Ермак, не оторопев в опасности, но пробившись сквозь татар до берега, сскочил в лодку, которая, по несчастию его, находилась тогда в небольшом от берега расстоянии. Ермак упал в воду. Тёмная ночь и тяжёлые его доспехи препятствовали ему достигнуть до лодки. И сей смелый и твёрдый в предприятиях своих муж скончал скачком жизнь свою, которую смерть щадила доселе на сражениях с неприятелем.

Едва известие о смерти Ермака Тимофеевича дошло в Сибирь, как письменный голова Иван Глухов, не надеясь быть безопасным между неприязненных народов, вознамерился возвратиться в Россию с оставшимся войском. Не боясь скорого преследования в пути от хана Кучум а, он обыкновенную дорогу вверх по Тавде почёл опасною в рассуждении медленности плавания против течения воды. И сев в суда с остальными 150 козаками, поплыл вниз по Иртышу и Оби и через Югорскио горы приплыл на Печору.

Между тем отправлен был из Москвы новой воевода Иван Мансуров с 100 человеками и несколько пушек в Сибирь. Приплыв по Тоболу до Иртыша, он узнал от татар, что козаки Сибирь оставили и что вся земля паки подвластна князьям татарским. Мансуров, побуждаемый теми же причинами, как и Глухов, не хотел испытывать счастия оружия, оставаясь в сей земле, ниже возвращаться по Тоболу в рассуждении медленности. Он поплыл вниз по Иртышу, но, воспрепятствуемый в плавании зимою, построил при устье оныя реки на берегу Оби городок, где пробыл зиму в немалом от остяков обеспокоивании. С наступившею весною он отправился вниз по Оби и возвратился в Россию тем же путём, как и Глухов. Итак, завоёванная козаками земля обратилась паки в подданство татарских владетелей, и ни одного русского в ней не оставалось.

Сибирь оставленная не была совсем забыта. Едва Глухов привёз в Москву известие о смерти Ермака Тимофеевича и о исходе русских, как царь велел нарядить войско для приобретения потерянного. Дорогая мягкая рухлядь, присланная к царю завоевателем Сибири, та, которую, вероятно, привёз с собою Глухов, новое титло и приобретение великой области малыми средствами были для царя довольные побуждения не забывать Сибири. И для того отправил для возвращения оныя двух воевод — Сукина и Мяснова и письменного голову Чулкова с 300 Козаков.

Сии новые вожди российских воинов пременили образ прежних военных действований и последовали надёжнейшему в незыблемом укоренении в Сибири российского владычества.

Ермак, вступая в Сибирь, не имел нужды стараться о сообщении с Россией. Отторгнутый от своего отечества без возвратный надежды, ища лучшия страны, которая бы его вместо отечества восприяла, избегая мщения Иоаннова, не надеясь на подкрепление ниоткуда, разве своего мужества, он устремлялся токмо на завоевание, стараясь силы свои иметь совокупными, и, вероятно, победы его но дороги ому становились. Если б слепое суеверие не отдаляло его от вступления в родство с побеждёнными, заключая с дочерьми их брачные союзы, Ермак не помыслил бы о извещении царя и о своём завоевании, основал бы в Сибири область, от России независимую, и утвердил бы в ней своё владычество. Новые же начальники, от царя на возвращение Сибири посланные, наставленные примерами Глухова и Мансурова и отправленные с тем намерением, чтобы утвердить в Зауральской стране владычество России и удержать навсегда в подданстве обитающих в оной народов, долженствовали прежде всего помышлять, каким образом можно утвердить сообщения России с Сибирью и проезд во оную оградить от набегов соседственных народов.

Было ли таковое дано воеводе Сукину наставление или он следовал своего разума расположению, но едва вступил с войском своим в татарские пределы, то вознамерился иметь при самом въезде в их область место укреплённое для сохранения всех своих припасов и воздержания остающихся назади вогуличей. Нашед для оного удобным место на возвышенном берегу реки Туры, где прежде был татарский город Цимги, он тут построил укрепление и жилища и назвал оное Тюленем.

В то время как россияне по смерти Ермака Тимофеевича вышли из Сибири, воспоследовала в правлении оной великая перемена. Кучум хан, изгнанный из своея столицы и много раз побеждённый, находился в тесных обстоятельствах. Князь Сейдяк потомства прежних сибирских владетелей, коего родители были побеждены Кучумом, пользуясь его отдалением, возвратился из своего изгнания в Сибирь, был принят и признан государем; народ татарский, укоренённый в порабощении, мыслил, что платить ясак не можно иначе, как хану. Но сия не одна была причина восприятия Сейдяка. Сибирские татары искали защищения против россиян. Хотя Кучум был их завоеватель, но был их единоплеменник, был единого с ними исповедания, был отрасль славного поколения; то хотя для сибирских татар и был чужестранец, но иго его легче казаться могло ига россиян: сип представлялися им ужасными; и если бы не что другое между ими вперяло различие, как исповедание, то отвращение татар к россиянам долито было быть велико.

Владение князя Сейдяка, хотя повое, имело, однако же, две не малые опоры. Один ханской сын Козачей орды[135] пришёл к нему с изрядным войском; другая состояла в том, что сильный мурза Карачи, отложившийся от Кучума, но россиянам враг непримиримый, был вспомоществователь Сейдяку. При таких обстоятельствах царские воеводы не рассудили за благо нападать на татар, но истребовали от царя нового войска. И пришёл царской указ, сопровождаемый пятьюстами Козаков, с повелением построить город в близости ханския столицы, что письменный голова Чулков исполнил весною 1587 года без малейшего от татар препятствия, построив укрепление при устье реки Тобола, в Иртыш впадающей, и сие было началом первый российский столицы всея Сибири — Тобольска. На сказку несколько похоже то повествование, что Чулков, зазвав к себе в гости Сейдяка, царевича Козачей орды и мурзу Карачу, сделал их своими пленниками. Но как бы они в руки россиян ни попались, то истинно, что после того остальные татары, их подданные, удалились от Тобольска и Сибири и более оных не беспокоили. Пленники же отосланы были в Москву.

Утвердившись таким образом в средине земли, россияне помышлять стали о распространении своего владычестна, следуя принятому ими правилу заводить в новоприобретённых землях укреплённые места для защиты и хранения всяких припасов. Они прежде всего старались сообщение с Россиею сделать наивящше способнейшим и безопаснейшим; в сём намерении построен был город Лозвин, которой потом запустел и уничтожен, когда лучший путь вместо Тавды открыт был с вершин Туры.

Для усмирения и удержания в подданстве вогуличей построен Пелым, для владычествования над Обию построены Березов и Сургут, для охранения подвластных татар, вверху Иртыша живущих, от набегов хана Кучума, который не преставал обеспокоивать России подданных весей, и для распространения владычества её над жителями Барабы в 1594 году построен город Тара.

Соседственность сего города со многими народами побудила оной населить паче других сибирских городов, и снабжён всем нужным для продолжения побед и завоеваний. Действие соответствовало намерению. Хан Кучум был побеждён совершенно[136], дети его взяты в плен и отведены в Москву, и он сам едва мог спастись бегством. Барабинцы были покорены, и сколь предпринятой против них поход труден ни был, однако ничто не могло противустать мужеству россиян, корыстолюбием подкрепляемому. С другой стороны ургутские козаки владычество российское распространили вверх по Оби, что поводом было к построению Нарыма в 1596 году.

Ничто алчности прибытка в россиянах противиться не могло. Презирая все трудности и препятствия, превозмогая самую естественность, жители Березова, покорив всех окрестных народов, известилися, что суть другие великие реки, в Ледовитое море впадающие, при коих обитают разные народы. Сего уже было довольно, и вследствие разведанного берёзовскими жителями отправлены были князь Шаховской и Хрипунов и письменные головы с 100 козаками из Тобольска для строения на сих реках города. Сии, спустись от Березова в Обьскую губу, а оттуда на лыжах на реку Таз, построили в 1600 году город Мангазею.

Обыкновенная дорога из России в Сибирь чрез Чердынь и Лотву на реку Тавду найдена многотрудною; и для того, её оставя, стали ходить по Туре; и для того город Лозва уничтожен, а построены Верхотурье, для ямщиков же Туринск. Сию новую дорогу[137] от Соли Камской на верховье реки Туры отыскал и прочистил некто житель Соли Камской Артемий Бабинов, коего потомки и доныне живут в окрестностях города Верхотурья, за что он от царя Годунова и Михайлы Феодоровича пожалован землёю при реках Енве и Чикмане в вотчину и освобождён был со двором своим и деревнею от всех податей. О сём граммата царская хранится у них и доныне и любопытна для всякого любителя отечественной истории.

Укрепясь на реке Оби, из Нарыма россияне владычество своё простёрли даже до вершины Кети и почти до устья Тома, и вся сия область состояла в ведомстве Сургута, опричь одного татарского рода, еушта называемого, которые над другими татарскими близь живущими поколениями власть себе присвоили. Начальник сего рода именем Тоян, видя силы российские, до него досязающие, и желая избегнуть жребия побеждённых, поехал в Москву к царю и добровольно покорился его державе, предложив, чтобы в улусе его построен был город. Сие его предложение исполнено, и отряжённый для сего строения козачей голова Писемской был основателем города Томска в 1604 году, откуда власть россиян скоро простёрлась по всему течению Тома и Чулыма, и покорены были, хотя с сопротивлением, кузнецкие татарские роды, и для удержания их в подданстве в 1617 году построен город Кузнецк. Что же касается до Тонна и еуштинцов, то они по желанию их ясаком не обложены, а повёрстаны[138] в козацкую службу. Тояновы потомки управляли оным родом до нашего времени. [...]

В конкретную историческую ситуацию героического века русских пионеров Сибири входит один сравнительно небольшой, но характерный эпизод. Это рассказ о забытом историками, но замечательном путешественнике начала XVII столетия Пенде.

Одним из важнейших этапов продвижения русских в глубь Сибири было открытие ими великой сибирской реки Лены, за которым последовало освоение обширного Ленского края, второй Мангазеи и новой «златокипящей государевой вотчины», как писал в своё время А. Палицын — мангазейский воевода и один из образованнейших государственных деятелей первой половины XVII столетия.

Образное выражение Палицына вовсе не было простым риторическим оборотом книжной речи того времени. Оно в полной мере соответствовало реальному значению вновь открытых земель для русского государства. От Байкальских гор и до Студёного океана через горы, леса и тундры, заселённые неведомыми племенами и народностями, широкой лентой протянулась одна из величайших рек Азиатского материка. Почти на всём её протяжении, на расстоянии четырёх с лишним тысяч километров, густые леса изобиловали ценным пушным зверем, суровые пространства по берегам и островам Студёного моря хранили в своих ледяных толщах неисчислимое количество дорогого «рыбьего зуба» (клыки моржей), мамонтовых бивней.

К востоку от Лены простирались новые, ещё более обширные и не менее заманчивые пространства — одна за другой открывались неизвестные раньше долины Яны, Индигирки, Колымы и наконец Охотское побережье, за которым лежал далёкий край кочевых оленеводов тундры и оседлых «зубастых» обитателей крайнего Северо-Востока Азии.

Честь открытия реки Лены и первых путешествий в её долине обыкновенно приписывается в нашей общеисторической и научно-популярной литературе казачьему десятнику В. Бугру и сотнику П. Бекетову, основателю первого острога на месте будущего Якутска.

Деятельность В. Бугра и тем более П. Бекетова, бесспорно, имеет большое значение. Она заслуживает всяческого внимания. Но не меньшего внимания достоин и другой русский деятель, землепроходец XVII столетия, несправедливо забытый и обойдённый в нашей литературе, и притом не только в научно-популярной или учебной, но и в специальной исторической. Землепроходец этот — Пенда.

О нём первый и чуть ли не единственный раз в нашей специальной исторической литературе упоминает в связи с историей открытия Ленского края И. Фишер[140] в своей «Сибирской истории».

В полной мере оценил значение похода Панды, в сущности, один только Л. Берг в своём очерке «История географического ознакомления с Якутским краем», опубликованном в сборнике «Якутия» в 1927 году. «Это путешествие, — пишет Берг, — составляет поистине необычайный географический подвиг». Но, «к сожалению, — указывает он далее, — никаких других подробностей о нём не сохранилось».

Между тем даже то немногое, что нам известно о Пенде, интересно и важно не только для истории первоначального освоения русскими Ленского края, но и для общей характеристики деятельности русских землепроходцев XVII столетия, для надлежащей оценки их дел и их эпохи — этого замечательного века великих открытий на Севере Азии. Чтобы оценить значение похода Пенды, достаточно и того, что говорит о нём Фишер в связи с военными экспедициями Бекетова, Ермолина и Бугра. После короткого перечня первых походов на Лену этих служилых людей Фишер писал о Бекетове: «Намерение своё произвёл он с таким малым числом людей, что почти невероятно показалось бы, как россиане могли на то отважиться».

Далее Фишер отметил, что путь казакам на Лену проложили промышленные люди: «Так же и сибирские промышленные оказали в объисканиях на Лене немалые успехи. Сии отваги, которые сами от себя таскались повсюду, так что их не могла устрашить никакая опасность, когда они могли где-нибудь получить себе корысть... Сказывают о некоем, именем Пенда, что с 40 человеками, собранными из Туруханска, препроводил три года на Нижней Тунгуске, прежде нежели пришёл к Чечуйскому волоку. Перешед его, плыл он рекою Леною вниз до того места, где после построен город Якутск: откуда продолжал он свой путь сею же рекою до устья Куленги, потом Бурятскою степью к Ангаре, где, вступив на суда, чрез Енисейск прибыл паки в Туруханск. Единственно надежда прибыли побудила сих людей к такому путешествию, какого чаятельно никто ни прежде, ни после их не предпринимал».

Краткий рассказ Фишера передаёт историю небывалого до тех пор, по его же словам, путешествия в слишком общих чертах и оставляет необъяснённым тот любопытный факт, что Пенда провёл три года на Тунгуске, прежде чем достиг долины Лены.

Значительно полнее другой рассказ, приведённый И. Гмелиным[141]. Рассказ этот содержит много красочных деталей и, что особенно важно, рисует в совершенно ином свете мотивы, руководившие самим Пендой в его головокружительно смелом по тому времени путешествии. Гмелин указывает и на источник, из которого он извлёк опубликованные факты, — это была устная передача мангазейскими казаками из поколения в поколение рассказов о подвигах Пенды.

«Теперь мог бы я закончить эту книгу, — пишет Гмелин в конце той части своего дневника, где говорится о Якутске и Якутии. — Но так как я из Якутска ещё не вернулся, то должен вернуться к тому пути, который я сделал уже сюда. В этом должен мне помочь один русский предприниматель, который, как говорят изустные рассказы мангазейских казаков, передававшиеся от отца к сыну, впервые открыл отсюда якутские местности.

Пенда, некий русский гулящий человек, хотел с 40 человеками частью в России, частью в Сибири собравшегося народа искать своё счастье в Сибири, ибо он так много о захвате земель слышал и своё имя, тоже как и другие, о чьих больших делах рассказывали, хотел сделать знаменитым.

Он приходит на Енисей, идёт по нему вниз до Мангазеи, слышит там, что Нижняя Тунгуска, которая невдалеке выше в него впадает, очень заселена чуждыми народами и что против её начала есть другая очень большая река, по которой тоже много народов живёт. И вскорости он решает идти вверх по этой реке и всю эту страну исследовать.

Он строит себе необходимое для этого число судов, но в первое лето доходит не далее чем область Нижней Кочомы реки. Вслед за тем тунгусы преградили ему дорогу сваленными через реку многими могучими деревьями и не пропустили его суда.

Он должен был, таким образом, решиться провести зиму в той же самой области, для чего он и построил себе хижину, чтобы жить в ней, которая ещё и в настоящее время известна под именем Нижнего Пендина зимовья. Тунгусов, однако, не остановила даже и хижина, и они делали частые набеги на неё. Но Пенде было нетрудно отгонять их обратно огнестрельным оружием, которым он был вооружён, так часто, как он этого хотел, поскольку они не имели ничего другого, кроме лука и стрел.

Следующим летом он отправился опять на судах. Но чем далее тунгусы прошлой зимой были им отогнаны назад и чем более они узнавали его силу, тем более считали они в высшей степени необходимым препятствовать во всех его предприятиях, чтобы он не мог приблизиться к ним ещё ближе и стать полным хозяином над ними. Они мучили его так, что он летом никак не мог дойти до Средней Кочомы и был вынужден снова остановиться и построить хижину, в которой прожил всю зиму. Она известна под именем Верхнего Пендина зимовья.

Тунгусы увидели, что они ему ни на воде, ни в его хижине ничего сделать не могут. Они оставили его в его зимнем лагере в покое и, как он третьим летом опять вверх шёл, не мешали ему нимало.

Он достиг без всякого сопротивления области Нижней Тунгуски, от которой берёт своё начало Чечуйская волость, или район между Тунгуской и Чечуйским острогом на Лене. Отсюда он, по-видимому, или через ловких лазутчиков, или через других людей имел безопасные сведения, ибо едва он об этом позаботился, как сразу же выступил в сухопутное путешествие.

Однако же не знал он, что тунгусы всю их силу собрали. Они оказали ему такое большое сопротивление, на какое только были способны, и вынудили его на горе Юрьев, которая находится на том же участке, построить зимнюю хижину, в которой он свою судьбу, что предстояла ему зимой, должен был ожидать...

Итак, пришёл он в четвёртую весну на Лену. Как только он построил необходимые суда, пошёл вниз по Лене до области города Якутска. Он должен был затем итти оттуда обратно вверх по Лене до области Верхоленска, а оттуда через степи на Ангару и по ней и по Тунгуске в Енисейск, где он о своих открытиях письменное известие составил и через то дал повод к заселению помянутых областей».

Сообщение Гмелина в некоторых частных деталях дополняется более скупым сокращённым рассказом Г. Миллера[142], помещённым в его «Истории Сибири».

Миллер писал о Пенде: «Пенда, или Поянда, промышленный человек из России, отправился в старые времена из Туруханска водою вверх по Нижней Тунгуске с собранными из разных мест 40 человеками, желая открыть новые землицы. В первое лето он дошёл до речки Нижней Кочомы, где тунгусы загородили реку, навалив в неё множество деревьев. Так как он не мог пройти дальше на своих судах, он построил там зимовье, которое до сих пор известно ещё под названием Нижне-Пендинского зимовья. Зиму он провёл за соболиной охотой, а когда тунгусы делали попытки напасть на него, он без труда прогонял их огненным боем. Следующей весною, когда полая вода снесла сделанную тунгусами преграду, он снова двинулся в путь на своих судах, но встретил такое сильное сопротивление, что это лето и всю зиму ему пришлось провести в тамошних местах. Свидетельством этому якобы служит построенное им в расстоянии всего ста вёрст от предыдущего, недалеко от устья речки Средней Кочомы, Верхне-Пендинское зимовье.

Наконец, третий год был для него настолько благоприятным, что он достиг той части реки Тунгуски, где от неё шёл небольшой волок на реку Лену, который назывался Чечуйским волоком, по реке Чечую, впадающей в Лену. Несмотря на это, Пенда не решался сразу же перейти волок, так как думал, что на Лене его караулят тунгусы, собравшиеся в большом числе. Действительно, он имел с ними несколько столкновений. Возможно, однако, что третье зимовье он построил на этом волоке для соболиного промысла и прожил в нём до открытия водного пути. В четвёртый год он проехал по Лене до тех мест, где после был построен Якутск. Тою же осенью или же следующей весною он возвратился обратно и пошёл затем вверх по Лене до реки Куленги, откуда степью перешёл на реку Ангару и далее через Енисейск снова вернулся в Туруханск».

Из рассказов Гмелина и Миллера следует, во-первых, что источником сведений о походе Пенды явились рассказы мангазейских казаков, передававшиеся из уст в уста, от отца к сыну на протяжении целого столетия, с начала XVII века и до 30-х годов XVIII столетия, когда их и записал Гмелин.

Этот факт замечателен сам по себе. Перед нами единственный в своём роде образец исторического фольклора русского старожилого населения Сибири — прямых потомков первых землепроходцев. Он засвидетельствован в записи XVIII века и притом в записи учёного-наблюдателя.

Старая русская Сибирь, несомненно, располагала обширным и своеобразным по характеру запасом собственных исторических преданий, в которых по-своему преломлялось прошлое русских пришельцев и её коренного населения.

Это был, с одной стороны, казацкий исторический фольклор, являвшийся своего рода устной летописью первых походов и завоеваний. С другой стороны, крестьянский фольклор, повествовавший о ходе земледельческой колонизации, возникновении новых деревень и сел, о жизни крестьян в старину. Существовал, несомненно, и городской, купеческий и мещанский, исторический фольклор.

Первым исчез, по-видимому, ранний казачий фольклор, распавшийся вместе с разложением прежнего казачьего уклада жизни и утратой казаками их прежнего значения в новых условиях. Тем ценнее опубликованный Гмелиным рассказ о походе Пенды.

Из повествования Гмелина следует также, что длительное сохранение рассказа о Пенде объясняется особым отношением к нему земляков-мангазейцев. Мангазейские казаки восхищались и гордились своим героем. Подвиг Пенды поражал их воображение на протяжении многих десятилетий. Он удивил даже всегда сдержанного в своих суждениях Гмелина.

О том, что Пенда действительно побывал в центре Якутской земли, свидетельствует и якутский исторический фольклор. В некоторых вариантах преданий о знаменитом кангаласском вожде Тыгыне говорится о том, что в последние годы его жизни во владениях Тыгына появились никому не ведомые пришельцы — первые русские. Эти новые люди, поразившие бесхитростного якутского вождя своим искусством работать и мудростью, появились неожиданно и так же неожиданно исчезли.

Существенно и то обстоятельство, что в якутском предании ясно и определённо говорится о мирном характере первой встречи русских пришельцев с якутами Тыгына. В устной повести мангазейских казаков о приключениях Пенды очень подробно излагается борьба с тунгусами, но нет ни одного слова о каких-либо стычках с якутами или бурятами. Такое полное совпадение вряд ли может быть случайным. Очевидно, оно соответствует действительному ходу событий.

Точность устного рассказа мангазейцев о путешествии Пенды и его 40 товарищей подтверждается тем, что здесь с полной определённостью указаны главные вехи длинного пути Пенды, особенно вверх по Нижней Тунгуске, в том числе оставленные им по дороге зимовья, в которых землепроходцы отсиживались от тунгусов.

Особенно важно, что в совершенно новом свете изображены Гмелиным и внутренние мотивы, вызвавшие экспедицию Пенды на Лену. По мнению Фишера, единственной причиной, заставившей Пенду совершить такое путешествие, была жажда прибыли. Гмелин же прямо и определённо указывает, что совсем не это было главным и тем более единственным стимулом для подвигов Пенды и его 40 товарищей в Восточной Сибири.

Пенда, как рассказывали Гмелину мангазейские казаки, которым, несомненно, была ближе, чем кому-либо другому, психология храброго путешественника XVII столетия, так много слышал о больших делах русских землепроходцев на Севере, что и сам захотел сделать своё имя таким же знаменитым. Жажда великих дел и славы у потомства, а не одно лишь только простое желание разбогатеть вооружило Пенду такой несгибаемой волей, таким упорством и смелостью.

Ещё более важно то обстоятельство, что храбрый Пенда, по словам Гмелина, достаточно широко понимал свою роль пионера в этих новых и никому ещё из русских не известных странах. Дойдя до крайних пределов известной в то время русским Восточной Сибири — устья Нижней Тунгуски, — Пенда согласно прямому и точному выражению Гмелина «решается итти вверх по этой реке и всю эту страну исследовать».

Более того, вернувшись обратно, Пенда оставляет первое письменное известие о своих открытиях, которое и явилось, по указанию Гмелина, поводом к дальнейшему исследованию и заселению новых областей Сибири. Нельзя не вспомнить в этой связи об известной докладной записке мангазейского воеводы А. Палицына, где говорилось о намечавшемся присоединении Ленского края к русскому государству. Вполне вероятно, что, кроме различных сообщений тунгусских князцов, Палицын мог использовать при составлении этого интересного документа и доставленные ему как мангазейскому воеводе письменные известия Пенды о путешествии по Нижней Тунгуске, Лене и Ангаре. В этом смысле и следует понимать слова Гмелина о том, что именно сообщения Пенды дали повод к заселению русскими Ленского края.

Изложенные факты убеждают нас в том, что землепроходец XVII столетия Пенда, один из многих безвестных русских первооткрывателей новых земель, память о котором случайно сохранил Гмелин, вполне заслуживает внимания наших современных историков.

В заключение следует остановиться на одном очень важном факте, подтверждающем необычайное путешествие Пенды. Это вещественный памятник деятельности Пенды — построенное им на Нижней Тунгуске зимовье. В одном из документов, скопированных в Мангазейском музее для Г. Миллера, сказано: «В 7132 году (от «сотворения мира». — А. О.) в Нижней Тунгуске в Пендинском зимовье с новых людей с Оленьи реки: род Ачаны девять человек, платят ясаку по 2—8 соболей, 1 — 2 недособолей...»

Как следует из документа, Пендинское зимовье существовало и действовало как опорный пункт ясачного сбора уже в 1624 году, то есть за 4 года до первого похода В. Бугра. Само собой разумеется, что возникнуть оно должно было ещё раньше, вероятнее всего, около 1620 года, когда в Мангазее были получены первые более или менее точные сведения о Нижней Тунгуске и Ленском крае.

В связи с вопросом о походе Пенды на Лену исключительный интерес представляет следующий отрывок из неопубликованного дневника И. Суслова:

«Поиски известняка затянули нас ещё дальше по Тунгуске, и мы сделали ещё десять километров до левого притока Тунгуски, маленькой речки Гулями. Я интересовался этим названием, так как гуля — по-тунгусски — изба. Оказывается, здесь, в устье речки, находятся древние казачьи избы. Поспешили осмотреть их. Здесь оказался чуть ли не целый острог с очень оригинальными постройками.

Центральный дом имеет в длину пять сажен и в ширину три сажени и делится на две половины. Кругом него глаголем расположена галерея мелких клетушек с маленьким окном и одной дверью в каждой клетушке...

Вместо ворот построены в галерее с обеих сторон по одной клетушке. Таким образом получается узенький дворик. Все постройки сделаны из толстого лиственного леса. Потолки давно уже обрушились и провалились вместе с крышным желобником внутрь помещений, из которых растут высокие лиственницы и берёзы.

Возле центральных построек находится оклад какого-то небольшого строения, по-видимому, это была баня. Саженях в пятидесяти вниз по берегу уцелел ещё один оклад какого-то строения. Могил поблизости не видно. Раскопок я не производил. Ограничился лишь четырьмя фотографическими снимками. Больше фотографировать не мог за отсутствием пластинок».

В дополнение к выписке из дневника Суслов устно сообщил, что обнаруженные им остатки строений находились на берегу Нижней Тунгуски примерно километрах в 900 от её устья. Он полагает, это действительно могут быть остатки Среднего Пендина зимовья.

Как видно из приведённого в дневнике Суслова плана этих строений, галерея из клетушек соответствует стене, оберегавшей главную постройку со стороны леса, в то время как противоположная сторона защищена самой природой — рекой. Это, по-видимому, было действительно небольшое укрепление типа острожка или зимовья, заложенное Пендой, а впоследствии расширенное мангазейскими сборщиками, собиравшими здесь ясак с тунгусских родов.

Насколько известно, казачье зимовье на реке Гулями (если обнаруженные Сусловым строения действительно являются им, а это более чем вероятно) представляет собой единственный в своём роде памятник такого рода, а других зимовий, уцелевших там с начала XVII столетия, как будто бы до сих пор в литературе не отмечалось.

Таковы сохранившиеся спустя три века документальные свидетельства о деятельности нашего отважного землепроходца, от которых веет атмосферой века замечательных, но далеко ещё не выясненных в исторической науке подвигов и открытий русских людей.

Если о смелом, поистине головокружительном путешествии храбреца Пенды дошли до нас письменные и фольклорные свидетельства вместе с археологическими остатками зимовьев, то о другом не менее смелом и ещё более раннем путешествии русских землепроходцев XVII столетия в глубь арктической Сибири рассказывают только археологические реликвии. Так и остаётся загадкой, волнующей воображение историков, удивительная находка гидрографов на пустынном берегу Таймырского полуострова в заливе Симса и её двойник на заброшенном в Ледовитом океане неподалёку от залива Симса, маленьком островке, который носит имя Фаддея. Двойник потому, что обе находки, поразившие гидрографов — первооткрывателей этих сокровищ, представляют части имущества неизвестной русской полярной экспедиции, свидетельства трагедии, разыгравшейся у берегов Таймыра более 350 лет назад.

История открытия такова.

14 сентября 1940 года отряд Гидрографического управления Главсевморпути в составе топографа Е. Линника, гидрографа А. Касьяненко, матроса П. Кирина и моториста Е. Истомина находился на острове Фаддея. Неожиданно П. Кирин увидел между разрушенными каменными глыбами какие-то старинные медные котлы. В таких котлах в современной Арктике давно уже не варят пищу.

Первой мыслью было, что они остались после экспедиции Норденшельда[143]. Это было и неожиданно и интересно. Но когда полярники начали ворошить камни, то обнаружили старинный топор, ножницы, сковородки, а также голубые бусы, которым не было места в инвентаре экспедиции Норденшельда. Затем были найдены серебряные монеты, не круглой, как ныне, формы, а овальные и неправильные по очертаниям. Тут же лежали медные котлы и оловянные тарелочки. И наконец, целая, но погнутая пищаль.

Такую пищаль можно видеть на известной картине В. Сурикова в руках у Ермаковых казаков!

Ещё более поразило гидрографов то, что дальше стали попадаться мелкие безделушки: серьги, перстни, нательные кресты, голубые бусы разной величины...

Нужно отдать должное первооткрывателям: они сумели сдержать вполне понятный пыл копать дальше, ибо это должны делать специалисты, археологи и историки!

Спустя год гидрографы с судна «Якутия» побывали в заливе Симса и нашли там остатки покинутого зимовья, а в нём и около него обнаружили такие же предметы, как и на острове Фаддея. В том числе серебряные монеты, позволявшие сделать вывод, что оба памятника принадлежат XVII веку и, вероятно, связаны по своему происхождению с одним и тем же событием.

Учитывая важность находок на острове Фаддея и в заливе Симса для истории освоения Сибири и русского полярного мореплавания, Арктический институт Главсевморпути и Институт истории материальной культуры Академии наук (ныне Институт археологии АН СССР) направили на Таймыр экспедицию в составе А. Окладникова и В. Запорожской вместе с двумя молодыми рабочими-десятиклассниками.

Первыми, кого они встретили на берегу острова Фаддея, были белые медведи, в том числе огромный старый самец и медведица с медвежонком.

Каждое утро показывал из воды свою усатую голову тюлень. Несколько минут смотрел с любопытством на палатку, а затем нырял. Вероятно, мы заняли единственное место на камнях, удобное для отдыха.

На дальнем берегу от залива Симса в глубь материка расстилалась необъятная дикая тундра, которая поразила своей неприютностью даже отчаянных мореходов X. Лаптева[144]. Сто лет спустя А. Миддендорф[145] выразительно описал тот край как истинное «медвежье царство». Он добавил также, что жители Таймыра, нганасаны и тавгийцы, панически боятся тамошних белых медведей.

Когда же и каким образом здесь оказались люди, имущество которых обнаружилось в заливе Симса и на острове Фаддея?

Об этом рассказали сами находки.

Первое, что стало очевидным, когда коллекции были доставлены в Ленинград и разобраны: обнаружены остатки древнерусской мореходной экспедиции, торговой и промышленной, снаряженной по тем далёким временам превосходным образом, с знанием и учётом условий Севера, готовой ко всем неожиданностям, к борьбе с суровой стихией.

О том, что они были русскими, а не чужеземцами, свидетельствовали превосходно выполненные нательные кресты. Ни один русский человек не расставался в старину с нательным крестом, нередко богато украшенным филигранью. Именно такие кресты были найдены на острове Фаддея и в заливе Симса.

На затейливо украшенной тонким орнаментом деревянной рукояти ножа славянской вязью была вырезана короткая, но чёткая надпись: «Акакий Мураг» (иначе говоря, Мурманец). Она свидетельствовала, что в экспедиции был грамотный человек, который и вырезал на рукояти своё имя. То было, конечно, прозвище, замела фамилии, как это было принято в старой, допетровской Руси. В ножнах одного из ножей уцелел кусочек бумаги, по-видимому, жалованной грамоты хозяину судна, богатому и знатному.

Судно, на котором они шли по морю, несомненно, погибло. Но на берегу острова Фаддея лежали обломки шитика. Эти довольно крупные лодки назывались так потому, что были именно сшиты, а не сколочены гвоздями. В уцелевших досках сохранились специальные отверстия — держатели для еловых корней, заменявших гвозди.

Древние мореходы имели в своём распоряжении солнечные часы и компас. При раскопках были обнаружены уникальные мореходные инструменты, с помощью которых опытные и смелые путешественники прокладывали дорогу по бурным волнам мимо ледяных полей и грозных льдов к намеченной цели.

Вполне вероятно, что всё имущество принадлежало не одному человеку, а коллективу участников, компании. Иначе почему бы богатая денежная казна оказалась разделённой на две почти равные части, которые были найдены на острове и в заливе.

Каковы же были цели мореходов? Что влекло эту группу вдаль, на север и на восток?

Конечно, слово «экспедиция» здесь нельзя понимать в современном смысле. Её участники занимались охотой и промыслом пушных зверей. Иначе зачем им было везти с собой столько насторожен — ловушек для охоты на песцов. Они вступали и в торговые отношения с коренными жителями Арктики, имели стеклянные бусы — «одекуй», а также явно туземные по происхождению изделия и одновременно вещи для натурального торга с аборигенами, в том числе замечательное по художественному оформлению бронзовое литое зеркало. На нём изображён мифический кентавр — герой любимой русскими книжниками повести об Александре Македонском. Античный кентавр-кентаврос стал, как известно, в русской повести «китоврасом». Такие зеркала бойко шли в продажу от Таймыра и до Байкала. Для коренных сибиряков «китоврас» был изображением их собственного небесного божества, солнечного всадника.

О близких отношениях с туземцами Сибири можно судить и по таким предметам, как орнаментированная сумочка для хранения огнива. Узор на ней выполнен в технике аппликации из разноцветного сукна и полностью повторяет мотивы (треугольники и стилизованные оленьи рога), которые свойственны ненецкому национальному искусству.

Такие сумочки служат своеобразным индикатором культурных контактов: огниво также необходимо было в повседневной жизни Древней Руси в быту простого русского человека, как и нож.

Отсюда следует, что уже тогда имело место и взаимодействие, взаимопроникновение художественных традиций. Не исключено, что владелец сумочки был даже женат на ненецкой женщине, которая и сшила ему такую сумочку, тем более что в числе оставленного имущества есть и предметы, которые составляют часть традиционных принадлежностей именно женского туземного костюма: полулунные металлические подвески.

Остаётся вопрос: когда вышли в путь безвестные мореходы? Крупнейший исследователь монетного дела на Руси профессор И. Спасский тщательно изучил уникальное собрание монет — сохранившуюся в мёрзлой почве Арктики денежную казну. И пришёл к выводу, что её начали собирать не позже первой четверти XVII века, при первом царе из дома Романовых, Михаиле Фёдоровиче.

Решающее значение для определения возраста коллекции (1901 монета из залива Симса, 1435 — с острова Фаддея, а всего 3336 монет), как ни странно, имеют фальшивые легковесные монеты с именем Василия Шуйского, которые чеканились шведскими захватчиками в Новгороде во время оккупации новгородской земли. Шведские фальшивомонетчики выпускали такую монету с 1611 до 1617 года.

В составе коллекции нет ещё денег Михаила Фёдоровича, чеканившихся в Новгороде с 1617 года. Нет в ней и копеек Христиана IV, чеканенных по типу и весу русских копеек в 1619 году согласно договору с русским правительством для торговли с русскими пограничными областями. Псковские монеты Михаила Фёдоровича, которые могли быть выпущены лишь в те годы, когда завершилось Смутное время и улеглась тревога в западных областях государства, тоже отсутствуют.

Соответственно уникальную коллекцию монет, представляющую русский монетный чекан за несколько десятков лет, кончили собирать около 1617 года. Тогда же, следовательно, вышли в далёкий поход участники этого мореходного предприятия. Всего вероятнее, из Мангазеи. За такое решение «голосует» и упомянутая сумочка для огнива, весь её типично ненецкий орнамент.

В письменных документах нет прямых указаний на состав и судьбу этой торгово-промышленной экспедиции самого начала XVII века. Но она хорошо вписывается в известия о том, что русские издавна ходили морем вдоль северных окраин Сибири, с запада на восток. Ещё в 1525 году один из образованнейших людей своего времени, новгородец по происхождению, прибывший послом в Рим к папе Клименту VII, сообщил, что «Двина, увлекая бесчисленные реки, несётся в стремительном течении к Северу и что море там имеет такое огромное протяжение, что, по весьма вероятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться на кораблях до страны Китай». Занятые поисками прямых путей в Китай и Индию англичане и голландцы не раз слышали в тех же XVI и XVII столетиях от русских мореходов и охотников, с которыми встречались в арктических морях, что к востоку от Ямала и Новой Земли лежит хорошо известная русским морская дорога вплоть до устья Оби и даже далее.

К 1609 году относится известие И. Массы[146] о походе экспедиции морехода Луки, отплывшей ещё в конце Смутного времени. Она нашла «много различных и редких островов, рек, птиц, диких зверей — всё это далеко за Енисеем».

Согласно письменным источникам уже в 1610 году в районе устья Енисея и Пясины появились кочи двинянина Куркина с товарищами. Тогда же, в 1610—1616 годах, мангазейские казаки открыли путь на реки Пясину и Хатангу. Одними из тех, кто прокладывал эту дорогу, и были, очевидно, мореплаватели, которые, может быть, впервые обогнули Таймыр и самую северную оконечность материка Азии, мыс Челюскина. Обогнули и тем самым более чем на два века опередили знаменитого путешественника А. Норденшельда, того, что, дойдя до мыса Челюскина, воскликнул: «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий! Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света!»

В архивах не сохранилось или пока не найдено письменных документов о большинстве таких отважных путешествий с запада на восток. Однако кто знает, может быть, со временем мы узнаем из письменных источников не только об именах отважных путешественников, но и об их трагической судьбе, об их подвиге.

В 40-х годах наша экспедиция верхом на оленях путешествовала по Жиганской тайге — стране моховищ и «травяных речек», искала новые материалы для ранней истории Якутии.

Охотник и оленевод колхозник Николай Курилов из Олерского (прежде Хангайского) наслега в низовьях Лены рассказал, что некий человек, охотившийся зимой на песцов, обнаружил на берегу моря следы человека. Ступив на след, охотник увидел, что тот равняется нескольким харысам (четвертям). Следы шли в море.

Охотник встал рано утром и поехал по следам. После двух суток езды он увидел ночью перед собой гору, возвышавшуюся сквозь морозный туман как остров. Перед горой следов стало много. Навстречу ему вышла женщина высотой в несколько сажен. Она взяла охотника за руку и повела в дом. В доме находился также и мужчина.

Мужчина сказал охотнику: «Я сам виноват, что показал свои следы, иначе бы ты не пришёл сюда... Теперь отправляйся назад в свою землю, только никому не рассказывай. А я тебе помогу вернуться. Сейчас же не выходи, пока я не приготовлю нарту. Выйдешь потом сразу». Через некоторое время тот человек зашёл снопа в дом и сказал: «Всё кончено, теперь выходи». Кругом был сплошной туман, ничего не видно. Хотел увидеть их дом охотник, но ничего не увидел. Великан посадил его на нарту, завязал ему глаза и сказал: «Когда доедешь до своей земли, собак отпусти».

Те места, где раньше дважды ночевал, охотник теперь прошёл без ночёвки, в один день. В пути охотник развязал глаза и увидел, что его везут не собаки, а два волка. Его же собаки не могли тех догнать. Дойдя до дома, охотник отпустил волков-собак, и они сразу исчезли. Его собственная собачья нарта была нагружена доверху. Когда он раскрыл груз, то увидел множество лисиц-песцов. Когда охотник был в той заморской юрте, хозяин спросил его: «Почему ты бродишь один по берегу моря». Охотник ответил, что этим мы и живём. Пожалев его, великан дал ему так много пушнины. Дом же великана был обыкновенного, человеческого вида. До старости тот охотник никому об этом случае не говорил, а рассказал только при смерти.

В других вариантах этих легенд говорится, что охотник, попав в селение таинственных людей-великанов по следам гигантского человека, поехал с ним в открытое море. В некоторых случаях рассказывается, что люди эти уносят из человеческих костров горящие головешки. Они отличаются от обычных людей, обитателей материка, не только своим гигантским ростом, но и тем, что имеют длинные густые брови или даже сплошь покрыты шерстью; это — «бородатые» люди.

В описании же жилищ много реальных черт, много такого, что поразительно напоминает жизнь оседлых морских охотников-зверобоев арктических островов.

Дома «бородатых» расположены не по одному, а целыми посёлками. Форма домов круглая, то есть куполовидная, как у полуподземных жилищ эскимосов и сидячих чукчей. Дома делятся на две части, на сени и внутреннее пространство. Так строились эскимосские зимние жилища, куда попадали через сени. Внутри дома располагались спальные пологи. Жилище освещалось не печами, а «светящимся камнем». В этом источнике света нетрудно увидеть жировую лампу, которая обогревает и освещает эскимосские жилища, а также служит для приготовления пищи. Ездят «бородатые» на собаках, похожих на огромных волков.

Таким образом, в легенде о «бородатых» людях обнаруживаются определённые элементы этнографической действительности, которые говорят о древних связях континентальных охотничьих племён с обитателями морских островов.

Со временем, когда на севере Азии появились русские, они не только легко восприняли представления аборигенов о жителях островов Ледовитого океана, но развили их дальше, придали им новую окраску соответственно своим представлениям и мировоззрению.

В их легендах о «земле бородатых» отразилась наивная крестьянская мечта о вольной земле без царя и помещиков.

В Якутске И. Сельскому в середине XIX века рассказывали о существовании «съиздавна каких-то жителей, прежде сосланных, потом бежавших и поселившихся на неизвестных островах Ледовитого моря. В давние годы какой-то промышленник около Колымского устья осматривал на островах звероловные снасти. Там застигла его пурга, и он заблудился. Долго блуждал он по окрестным пустыням, и наконец собаки привезли его в незнакомое селение, состоящее из нескольких домов, которые все были срублены на угол. Заблудившегося приняла женщина, но она с ним ничего не говорила. Поздно вечером пришли с промысла мужики и стали расспрашивать прибывшего к ним: кто он, откуда, по какому случаю и зачем заехал к ним, не слыхал ли он об них чего прежде и, наконец, не подослан ли кем? Промышленника этого они держали под присмотром шесть недель, поместили его в отдельном доме и не дозволяли отлучаться ни на шаг, ни с кем не разговаривать. Заключённый во время пребывания своего там часто слышал звон колокола, и обитатели этого заповедного селения собирались в молельню, из чего он и заключил, что это был раскольнический скит. Наконец жители этого дикого селения согласились отпустить этого промышленника, но взяли с него при этом клятву молчать обо всем виденном и слышанном им. Затем они ему завязали глаза, вывели из селения и проводили очень далеко. При расставании подарили ему большое количество белых песцов, красных лисиц и сиводушек».

В свою очередь, верхоянский исправник писал иркутскому епископу Вениамину, что на Ледовитом океане есть «неизвестный географии остров. Он в хорошую и ясную погоду с острова Новой Сибири к северо-востоку представляется точкой. На этом острове есть жители. Их называют бородачами, потому что, говорят, народ совершенно оброс волосами. С ними весьма редко и под опасением смерти имеют сношения дикие чукчи, которые передают о сём под секретом чукчам, платящим ясак. Они, тоже под секретом, русским...

Народное предание говорит, что бородачи на том острове проживают лет четыреста; что какой-то епископ со свитою был занесён на него и выброшен, судно разбилось, и спасения не было, будто бы слышат на том острове звуки колоколов, но как в жилья свои бородачи не допускают, а ведут торговлю только на берегу, то дикие чукчи сами наверно сего не удостоверяют».

Протоиерей П. Громов допускал, что чукотский рассказ о неведомом городе «бородатых» людей, где есть христианские церкви с колоколами, может иметь связь со сказанием о гибели миссионера Флавиана (конец XVIII века) со свитой.

Остаётся добавить, что древние легенды оказались одним из стимулов и к географическим исследованиям в начале XIX века, к поискам загадочной «Земли Санникова»!

Не случайно, ещё в конце этого века один колымский старик, услышав об экспедиции Седова на Северный полюс, сказал:

«Ну, значит, беспременно к людям, что в домах с золотыми крышами, заедут», намекая на таинственных островитян, о которых согласно говорят легенды русского и коренного населения прибрежья Ледовитого океана.

Таким образом, если в рассказах мангазейских казаков о Пенде звучит жажда славы и богатырский размах подвига первооткрывателей для русского государства новых земель, то в цикле о «бородатых» явственно выступает более глубокая идея: о воле и свободе.

Слышна исконно мужицкая тоска по свободной от крепостного ига земле.

Эту землю, страну крестьянского счастья, искали наши мужики. Она снилась им десятки и сотни лет. Они чаяли её найти и во льдах Северного океана. Об этом и рассказывают легенды, где причудливо переплёлся фантастический вымысел с этнографической реальностью.

154 (1646) году, генваря в 8 день, на Ленском волоку[148] в съезжей избе перед воеводы перед Васильем Никитичем Пушкиным да перед Кирилом Осиповичем Супоневым да перед дьяком перед Петром Стешшшым Ленского Якутцково острогу служилой человек, которой ныне с ыными казаки прислан за государевою соболиною казною до волоку в провожатых, Нехорошко Иванов сын Колобов в роспросе сказал:

В прошлом де во 147-м (1639) году с Алдана-реки из Бутальского острожку посылал на государеву службу томской атаман Дмитрей Копылов[149] томских служилых людей Ивашка Юрьева сына Москвитина да их, казаков, с ним 30 человек на большое море-окиян, по тынгускому языку на Ламу. А шли они Алданом вниз до Маи-реки восмеры сутки. А Маею-рекою вверх шли до волоку 7 недель, а из Маи-реки малою речкою до прямого волоку в стружках шли 6 дён. А волоком шли день ходу и вышли на реку на Улью, на вершину. Да тое Ульем-рекою шли вниз стругом, плыли восмеры сутки. И на той же Улье-реке, зделав лодью, плыли до моря до устья той Ульи-реки, где она пала в море, пятеры сутки. И тут де они на усть реки поставили зимовье с острожком[150]. [...]

А по той де реке по Ульи живут те тунгусы четыре роды: килары, долганы, горбыканы, бояшенцы[151], а тех де родов людей у них много, у одного де Ковыри, которого сын у них был в аманатех, боканов ево человек с 500 и больши, а у иных де родов по тому же и больши улусных людей[152]. А на той де реки на Улье соболя и иного всякого зверя у них много. А бой у них лучной, у стрел копейца и рогатины все костяные, а железных мало; и лес и дрова секут и юрты рубят каменными и костяными топорки. [...]

Да они ж де ис того ж острожку ходили морем на Охоту-реку трои сутки, а от Охоты до Ураку одне сутки. [...]

А те де реки собольные, зверя всякого много и рыбные. А рыба большая, в Сибири такой нет, по их языку кумжа, голец, кета, горбуня, столько де её множество, только невод запустить и с рыбою никак не выволочь. А река быстрая и ту рыбу в той реки быстредью убивает и вымётывает на берег, и по берегу лежит много, что дров, и ту лежачую рыбу ест зверь — выдры и лисицы красные, а чёрных лисиц нет. А жили они на тех реках и с проходом два года. И те де аманаты говорили им, чтоб на той Охоте-реки, поставя острожек крепкой, и соболей де и лисиц будет много. [...]

И тот де князец, которого взяли тут на бою, учёл им росказывать, что от них направо, в летнюю сторону[153] на море по островам живут тынгусы ж, гиляки сидячие[154], а у них медведи кормленые[155]. И тех де гиляков до их приходу побили человек с 500 на усть Уды-роки, пришод в стругах, борадатые люди доуры[156], а платье до на них азямы[157], а побили де их Оманом: были у них в стругах в однодеревных в гребцах бабы, а они сами человек по сту и по осмьюдесят лежали меж тех баб, и как пригребли х тем гиляком и, вышед ис судов, и тех гиляков так и побили. А бой де у них топорки, а сами были все в куяках збруйных[158], А руских де людей те бородатые люди называют себе братьями. А живут де те бородатые люди х той к правой стороне в лето по Амуре-реки дворами, хлеб у них и лошеди, и скот, и свиньи, и куры есть, и вино курят, и ткут, и прядут со всего обычая с руского. А промеж их и тех тунгусов живут тунгусы ж, свой род, анатарки сидячие, не дошед до усть Муры. А те де анатырки — люди богатые, соболей и иного зверя, и оленей у них много, а торгуют с теми бородатыми доурыми на хлеб, на крупу. И про серебро де сказывал, что у тех де бородатых людей, у даур, есть; и те де бутто доуры руских людей желают видеть, для того что называютца им братьями. А они де на том побоищи, где гиляков те бородатые люди побили, были и суды их, в чом они приходили, струги однодеревые, жгли, да тут же они нашли дно ценинного[159] сосуда. А тех они онатырков не доходили, а гиляков, которые живут по островам, тех проходили. А сказывали те тунгусы, что от них морем до тех бородатых людей недалече, а не пошли де они к ним морем за безлюдством и за голодом, что там, сказали, рыбы в тех реках нет, а то де амурское уетье они видели через кошку[160]. [...]

И они де... оттуде того лета пошли назад морем и вышли на Аладаму-реку, и на Аладаме де реке... зимовали, да вышли в великой пост на Улью-реку, и на той весне весновали и, зделав суды, выплали на Май-реку, а в Якутцкой острог к воеводам к Петру Головину с товарищи пришли того же лета.

Которого лета они в Якутцкой острог пришли, и те соболи, одиннатцать сороков, отдали воеводам Петру Головину с товарищи. А ценен был де головной сорок 400 рублёв. И те де соболи Пётр Головин выслал к государю к Москве с енисейским казаком с Елескою Бузою с товарищи. А того де Ивашка Москвитина с товарищи из Якутцкого острогу воеводы отпустили сво з Дмитреем Копыловым в Томской, а ево де, Нехорошка, сама четверта оставили в Якутцком остроге. А после де их на тех реках служилых людей никово не осталось и преж их нихто русских людей служилых и промышленых не бывало ж. И как они пришли в Якутцкой острог, и из Якутцкого острогу служилых людей на их место не послано же[161].

А только де государь укажет послать на те реки своих государевых служилых людей человек 30 в куяках, да х тому охочих промышленых будет человек 30 же, и на тех де реках тех тунгусов под государеву царьскую высокую руку привесть мочно, и государю прибыль учнёт быть немалая, потому что на тех реках немирных землиц тунгуских розных родов людей много, и по тем рекам соболя и всякого зверя много ж, а соболи добрые, чёрные. А суды б делать здесь, на Муке-реке, а надобно дощеник[162] водою мелок, да х тому дощанику в прибавку 2 струга с набои однодеревые, добрые. И только де отпуетят ранее с весны, и на те реки однем летом дотить мочно, потому что только до волоку ходу недель с 8, а волок невелик, только день ходу. А то де судно только до того волоку, а те де струги мочно за тот волок на катках на себе перетащить. А за волок перешодчи, на Улье-реку, делать против прежнего лодья, в которой по Улье до Ламы и до Охоты-реки итти. А как де с Ламы только наскоре с отписки в Якутцкой острог послать, и мочно назад с Ламы по тем рекам в Якутцкой острог тем же годом, потому что с Ламы-реки волоку одного только перетить на Ульи-реку 12 дён, а Ульи-река впала в Май-реку. А с соболиною казною высылка будет в другой год.

Царю, государю и великому князю Михаилу Фёдоровичи) всеа Русии бьют челом холопи твои: красноярской казак Ивашко Родионов Ерастов, енисейские казаки Федька Алексеев Чюкичев, Тропика Алексеев, Офонька Стефанов.

В прошлом, государь, во 146 (1638) году били мы челом тебе, государю, царю и великому князю Михаилу Фёдоровичи) всеа Русии, а челобитную подали в старом Ленском остроге[164] енисейскому атаману Ивану Галкину, чтоб государь нас пожаловал, а он, Иван Галкин, по твоему государеву указу отпустил бы нас на твою государеву службу в новую землю — на Янгу-реку[165] и по иным сторонным речкам для твоего государева ясачново сбору к якутским и тунгуским людей и к захребетным мужиком с енисейским служилым человеком с Посником Ивановым, в 30-ти человеках, чтоб тех якутских и тунгуских или иной какой язык князцев и их улусных людей на Яиге-реке и по иным сторонным речкам привести под твою государеву... высокую руку, чтоб оне, иноземские князцы и с своими улусными людьми, были послушны и покорны и учинилися бы в прямом холопстве неотступны навек, а те бы места стали впредь прочны и стоятельны, и твой государев ясак шёл бы с них на всяк год безоброчно. И он, Иван Галкин, по твоему государеву указу, а по нашему челобитью, отпустил нас из старого Ленского острогу на твою государеву службу в новую землю на Янгу-реку и по иным сторонным речкам.

И того ж, государь, прошлого 146-го году дошли мы, холопи твои, до Янги-реки к янским егдурским князцем к Тунгусу и к Темереку и учали им заказывать о твоём государеве ясаке, чтоб оне, Тунгус и Темерек, с своими родимцы и улусными людьми промышляли твоим государевым ясаком впредь на 147-й год. А иных, государь, служилых людей, свою братью, послали мы, холопи твои, на низ по Янге-реке к олгеским князцем — к Колеску, и к Кортуге-шаману, и к Алебе, к их улусным людей. А приказали також промышлять твоим государевым ясаком. И те, государь, егдурские и олгеские князцы с своими роды на том шерсть свою дали, что им тебе, государю, служити и во всём прямити, и с себя давати твой государев ясак впредь на 147-й год собольми и впредь.

Да от тех же, государь, егдурских мужиков езделимы, холопи твои, на Одучим и на Бурлак к одученскому князцу Селбуку с товарыщи. И прошали мы, холопи твои, твоего государева ясаку впредь на 147-й год. [...]

А собрали мы, холопи твои, будучи на твоей государеве службе на Янге, на прошлой на 147-й год 5 пороков с прибылью перваго ясаку. А тое твою государеву ясачную соболиную казну выслали с Янги-реки с енисейскими служилыми людьми с Балагуркой Никифоровым да с Девятком Ермолиным с товарыщи в Ленской острог.

Да в том же, государь, во 147-м году приходил с верх Одучея князец Селбук и бил челом служилым людей Поснику Иванову с товарыщи по своей вере словесно. А прошал оборонить от юкагирских людей, что де, государь, те юкагири их якутские звериные гонбища и лучные ловли, и соболиные промыслы отняли и не за чем де будет твоего государева ясаку промышлять. И мы, холопи твои, по его, Селбукову, челобитью ездили для оборони вверх по Одучею, под Камень. И тех, государь, юкагирей сошли мы, холопи твои, на их юкагирских кочевьях и учали им говорить: почто вы государевых ясачных людей обидите, зверовья и соболиные промыслы отнимаете, а с себя вы государева ясаку не платите, а живете в ызбылых[166]. И те, государь, юкагири учали с нами дратися. И мы, холопи твои, у бога милости прося, учали над ними промышлять, как бог помощи подал. И дралися с ними многое время. И божиею, государь, милостню и твоим государьским счастием тех юкагирей многих побили, а иные изранены ушли. А на том, государь, бою я, Тренька, тебе, государю, служил и бился явственно, я поймал юкагирсково мужика, якутсково языку гаразд. И я, Офонька, поймал юкагиря — доброво улусново мужика. И всех, государь, мы, холопи твои, переима на бою 8 человек юкагирей. А ранили служилого человека Макарка Никитина в ногу копьём. И те, государь, юкагирские люди учали нам говорить: пожалуйте де не убейте нас, мы де вас переведём на иную, на Индегерскую реку, а тут де есть живут юкагирские люди, а место де тут собольное.

Да мы ж, холопи твои, из середнево Янсково зимовья ездили вниз по Янге-реке к олгеским мужиком для янсково юкагирсково князца Ендарака, что он, Ендарак, янских низовских ясачных якутов Аибина улуса, и Колескова, и Кортугина, и всех олгеских мужиков убивает и обидит, и своими их холопи называет, и рыбу у них и всякой корм отнимает, и жёны их и дети в полон емлет. И нам бы поймать ево в аманаты. И у меня, у Ивашка, в те поры убили коня. А те, государь, юкагири, что пойманы были вверх Одучия, с якутским переводчиком перевели нас, холопей твоих, с Янги на Индегерскую реку через Камень[167] коньми.

И того ж, государь, прошлого 147-го году, дошед мы, холопи твои, до Иидогерские реки, и стали станом на берегу на рыбном промыслу. [...]

Да того ж, государь, прошлого 147-го году в августе те ж индегерские пешие и оленные юкагири, шоромбойские и енгинские мужики, собрався со многими воинскими людьми, пришед опять на нас войною на наши станы, и тех, государь, поиманых аманатов, князца Полеву и Пискуна-шамана, у нас, у невеликих людей, отбили. А я холоп твой, на том бою, Ивашко, тебе, государю, служил и бился явственно и поймал на воде лутчево шоромбойского челкасково мужика, шамана Юляду имянем. И того, государь, шамана, приветчи с бою, роспрашивали: какой ты человек и есть ли у тебя родимцы[168]? И он сказал: я де лутчей человек в шоромбойских мужиках и есть де у меня 4 сына. И того, государь, шамана Юляду посадили в аманаты. А у меня, холопа твоего Ивашка, в те поры на бою убили коня и у многих служилых людей коней побили. А тот шаман Юляда ныне седит в аманатех в Индегерском Верхнем зимовье и даёт твой государев ясак с себя и с улусных людей по вся годы без недобору.

Да 148-го (1639) году в сентябре поставили мы, холопи твои, на Индегерской реке зимовье с косым острожком[169], выше Уяндины реки 2 днища. И поставя зимовье, поделали струги и ходили мы, холопи твои, в стругах на твоих государевых непослушников и изменников по Индегерекой реке на янгинских мужиков — на князца Чичюна, на ево улусных людей. [...] И то, государь, место стало прочно и стоятельно.

И после, государь, того Посника Иванова осталось нас, холопей твоих, 16 человек, Кирило Нифантьев с товарыщи, збирать твой государев ясак. [...]

И того ж, государь, 149-го (1641) году приехал из Ленского острогу енисейской служилой человек Дмитрей Михайлов Ерило с товарыщи на перемену Кирилу Нифантьеву с товарыщи, и тот Дмитрей у него, Кирилл, острожек и аманатов налицо принял. А тое твою государеву ясачную соболиную казну, наш, холопей твоих, збор 149-го году, он, Кирило Нифантьев с товарыщи, вывез с Индегерекой реки в Ленской острог. А меня, холопа твоего Ивашка, он, Дмитрей, и нас, холопей твоих Треньку и Федьку, оставил в Индегерекой зимовье сильно, потому что де вам здешняя индегерская служба в обычей и надобет де с кем государева служба служить, а об вас де я писал в Ленской острог к стольнику и воеводе Петру Петровичи) Головину с товарыщи. А за тою твоею государевою соболиною казной с ним, Кирилом Нифантьевым, с нашим збором, не отпустил.

Да того ж, государь, 149-го году роспрашивали мы, холопи твои, индегерских аманатов князца Уянду и Причина брата Нягилбу: где есть ли немирные землицы, которые государю ясаку не плачивали? И оне в роспросе сказали: есть де вниз по Индегерекой реке, у тундр, край лесов, живут юкагири, а род их имяпуется олебензки, два князца де у них, одному де имя Морле, а другому Бурулга. А промеж собою де оне братья сродные, Морле де живёт, к морю пловучи, в левой протоке, а Бурулга де в правой. И мы, холопи твои, по их, аманатским, роспросным речам ездели с ним, Дмитреем Михайловым, 15-ью человеки вниз по Индегерекой реке, и сошли, государь, их, олюбенских мужиков, не дошед до моря за полднища, и учали их, Морля и Бурулгу, призывать к твоей государской милости, и стали у них прошать твоего государева ясаку на 149 год. [...]

И те, государь, иноземские князцы Морле и Бурулга били челом служилым людей Дмитрою Михайлову с товарыщи о своей вере словесно: пожалуйте де, казаки, наших детей, кои у вас седят в аманатех, в Верхнее Индегерское зимовье к шоромбойским и к енгпнеким мужиком не возите, потому что де у нас с енгинскими мужиками бой живёт[170] по вся годы и наших бы детей ваши шоромбойские и енгинские аманаты по насердью убили, а поставьте де вы зимовье на Индегерекой реке в наших олюбенских кочевьях, ис тундр вышед, край лесов, на Алазейском переходе, на рыбной ловле, и на зверином правежу, и на соболином промыслу. И мы, государь, холопи твои, по их, Морлеву и Бурулгину, челобитью и веленью поставили зимовье с косым острожком, ис тундр вышед, в лесном месте, на Алазейском переходе против Каменново носу на заречной стороне. А оставили, государь, мы, холопи твои, тут в зимовье служилово человека Они симка Иванова с невеликими людьми[171], а приказали ему збирать твой государев ясак с них, олюбинских мужиков, на 150-й год. А сами мы, холопи твои, пошли в Индегерское Верхнее зимовье зимовать. [...]

И роспрашивали, государь, мы олюбенских аманатов Морля и Бурулгу: где вы ведаете ли неясачных или захребетных юкагирей и иных родов, которые преж сего государева ясаку не плачивали и руских людей не видали. И те, государь, олюбенские аманаты в роспросе сказали, что де есть отсюды недалеко по Индегерской реке, выплыв на море правою протокою, а морем бежать парусом от устья индегерсково до Алазейской реки не большее днище. А по той де, государь, реке живут и кочюют многие алазейские юкагирские люди, а ясаку де оне, юкагири, николе не давали и служилых людей оне не видали, а князцев де у них зовут Невгоча и Мундита. [...] И мы, холоди твои государевы, слышачи от тех олюбеяских аманатов от Морля и Бурулги про ту новую Алазейскую немирную землицу и про неясачных юкагирских людей, взяли мы, холопи твои, олюбенсково аманата Бурулгина сына Чепчюгу с собою в вож[172] и пошли с ним на Алазейскую реку в кочах морем с ним, Дмитреем Михайловым, 15-ью человеки. И дошед, государь, мы, холопи твои, до Алазейской реки, и встретили нас, холопей твоих, в Алазейской реке многие алазейские люди, князец Невгоча и Мундита. А с ними, государь, были с тундры чюхчи мужики с своими роды и с улусными людьми. И мы, холопи твои, сказали им про твоё царское величество и жаловальное твоё слово, чтоб оне, алазейские мужики, были послушны и покорны, и учинилися бы под твоею государевою царёвою и великого князя Михаила Фёдоровича всеа Русии высокою рукою в прямом холопство неотступны навек. И учали у них просить твоего государева ясаку на 151 (1643) год. И те, государь, иноземцы, алазейские юкагири и чюхчи, в твоём государеве ясаке отказали и по обе стороны Алазейские реки обошли и учали нас, холопей твоих, оне, алазеи, с обеих сторон стрелять. [...]

А будучи мы, холопи твои, на тех твоих государевых дальних службах на Янге, и на Индегерской, и на Алазейской реке, и служачи тебе, великому государю, и радеючи и прямячи во всем, и приводя немирные землицы под твою государеву царскую высокую руку... холод и голод терпели, нужу и бедность приимали, и всякую скверну ели и души свои сквернили. А поднималися мы, холопи твои, на те твои государевы дальние службы собою[173]: кони, и оружье, и одёжу, куяки и збрую конную покупали на свои деньги дорогою ценою, потому что, государь, тогда в Ленской острог посылались из Енисейского острогу для ленские службы дети боярские и атаманы, а с ними служилых людей посылали человек по 30-ти и по 40-ку. А промышленых людей мало, а торговых и не было, и купить было оружья, и збруи, и одёж, и платья не у ково. А подъёмы, государь, нам, холопям твоим, стались рублёв по сту и больше. А на коих мы, холопи твои, конях поднимались на твою государеву службу, и те у нас кони иноземцы на боях и на аманатцких имках все побили до одные лошади. И мы, холопи твои, приезжали с тех твоих государевых дальних служеб в кочах морем в Ленской острог. [...]

А твоего государева денежного жалованья мне, холопу твоему Ивашку, шло на Красном Яру по 7-ми рублёв с четвертью на год, а хлебного против иных окладов... А не имывал я, холоп твой, твоего государева денежного и хлебного жалованья[174] со 145-го (1638) году, а на 146 (1639) год я, холоп твой, взял только один рубль, а достальных денег и хлеба на тот год не имывал. И на прошлые, государь, годы со 145-го и до нынешнаго 154-го (1646) году, на 8 лет не имывал же ни хлеба, ни денег. [...] ...Мы, холопи твои, на твоих государевых службах, зажились, дожидаючи перемены и чаючи от тебя, государя, к себе неизречённаго жалованья. И ныне, государь, с тех землиц, кои мы приводили под твою государеву царскую высокую руку, и под нашу имку аманатов идёт твой государев ясак на всяк год без недобору. И от тех твоих государевых служеб, что мы, холопи твои, служили без твоего государева жалованья, и от конного убойства обнищали и задолжали великими долги и стоим на правеже[175]. А долгу на нас рублёв по сту и больше. И впредь нам, холопям твоим, справиться от долгов и неведомо как.

Милосердый государь, царь и великий князь Михайло Фёдорович всеа Русии, пожалуй нас, холопей своих... за нашу к тебе, государю, службу, и за раны, и за аманатцкие имки, и за конное убойство, и за голодное терпение своим царским денежным и хлебным заслуженым жалованьем и послугою, чем тебе, великому государю, бог известит. [...]

154 (1646) году, июня в 12 день, пришол с низу Лены-реки в судах в Якутской острог письмяной голова[177] Василей Поярков и в съезжей избе воеводам Василию Никитичи) Пушкину да Кирилу Осиповичи) Супоиеву да дьяку Петру Стенынину в роспросе сказал:

В прошлом де во 151 (1643) году, июля в 15 день, из Якутского острогу послал его, Василья, стольник и воевода Пётр Головин да с ним старых и новоприборных служилых людей[178] 112 человек, да из гулящих людей охотников[179] 15 человек, да два целовальника, да два толмача[180], да кузнеца, да для угрозы немирных землиц пушку железную ядром полфунта, да на 100 выстрелов и на запас и служилым людем для службы 8 пуд и 16 гривенок[181] зелья[182], а свинцу тож; и подал наказную память[183]... А в наказной памяти написано: 151 (1643) году, июля в 15 день, по государеву царёву и великого князя Михаила Феодоровича всеа Русин указу, стольник и воевода Пётр Головин велел итти из Якуцкого острогу письмяному голове Василью Пояркову на Зию и на Шилку-реку для государева ясачного сбору, и для прииску вновь неясашных людей, и для серебрёной и медной и свинцовой руды и хлеба[184], по роспросу Енисейского острогу служилого человека Максимка Перфильева[185], что он, Максимко, сказал: на Шилке-реке многие сидячие пахотные хлебные люди, а живёт тут Лавкай-князец, а с ним его людей всего человек с тридцать, и у того де Лавкая-князца на усть Уры-реки в горе в утёсе в двух местах серебряная руда — одна в утёсе, а другая в воде, да на той же реке Шилке, внизу, медная и свинцовая руда, а хлеба де на Шилке всякого много. Да в том же наказе написано и тунгуских людей роспросные речи. Да с ним же, Василием, послан был в кожах тунгус с Алдана-реки Бутанского острожку лагирской князец Шамаев Токони. И по его де, Тамкониеву, роспросу, как они, тунгусы, про ту Шилку-реку и кто по ней сидячих хлебных людей живут сказывали, велено ему, Василью, на те реки итти, и государевым делом радеть, и серебряной, и медной, и свинцовой руды проведывать, и в тех местах острожки поставить и со всем укрепить.

Да в роспросе ж про тот ход письмяной голова Василей Поярков сказал: как де в прошлом в 151 году послал его на государеву службу стольник и воевода Пётр Головин да с ним старых служилых 12 человек, да два толмача, да два целовальника, да кузнеца, да новоприборных 100 человек, да из гулящих охочих промышленных людей 15 человек, и шол он из Якутского острогу вниз по Лене до усть Алдана-реки двои сутки, а по Алдану вверх до усть Учюра-реки 4 недели, а по Учюру шол вверх до усть Гонома 10 дней, а по Гоному-реке шол вверх до заморозу 5 недель. А та река Гоном порожиста: как по ней шли и судном на порог подымалися, и на пороге казённое судно заметало, и на том замете с того казённого дощеника с кормы сорвало государев свинец, что с ним послан был — 8 пуд 16 гривенок, и тот свинец в том пороге в глубоком месте потонул и сыскать его не могли. А по тому Гоному до заморозу иных было больших 42 порога да 22 шиверы[186]. И до Нюемки-речки не дошед за 6 днищ, замёрзли; и зимовье поставил, и жил в том зимье две недели. И оставил де он в том зимовье у судов, и у государевы казны, и у хлебных запасов пятидесятника с служилыми людьми, сорок человек, два целовальника, и велел им после себя весною, перед полою водою, по последнему зимнему пути за волок перейти, и государеву казну и хлебные запасы переволочь, и суды сделать, и за собою Зиею-рекою плыть не замешкав.

А сам де он, Василей, в прошлом во 152 (1643) году из того зимовья, взяв с собою служилых людей 90 человек, пошол тою Нюемкою-рекою и из Нюемки через волок. А Нюемкою-рекою и волоком шли 2 недели межу дву ветр — полуденного и обедника[187]. И пришли на Брянду-реку, а та Брянда впала в Зию-реку, на низ идучи, с правую сторону, а людей по ней нот. И тою Бряндою вниз шли до Зии-реки полтретьи[188] недели. А Зиею шли до другой Брянды два дни, а та Брянда впала в Зию с ту ж с правую сторону, а по ней живут тунгусы оленные уллагири. [...] А от Гиляя-реки до Уры-реки шли 4 дни, а Ура впала в Зию с правую ж сторону, а по ней живут тунгусы баягири, скотные. А от Уры реки до речки Умлекана шли три дни, а Умлекан пала в Зию с правую ж сторону, а людей по ней нет. А на усть той речки Умлекана живут дауры пашенные — даурской князец Доптыул с родом своим, а роду его 15 человек, да с ним же живут пашенные.

И даурского князца Доптыуля Кенчюлаева он, Василей, во 152 (1643) году, декабря в 13 день, поймал в аманаты. И его, Доптыуля Кенчулаева, он, Василей, роспрашивал про Зию, и про Шилку-реку, и про сторонные речки, кои впали в Зию и в Шилку-реку, и какие по тем речкам люди живут, и дают ли они кому ясак с себя, и про серебряную, и медную, и свинцовую руду, и про синюю краску, чем кумачи[189] красят, и на Зие и Шилке-реке серебро родится ли, и медная и свинцовая руда и синяя краска, чем кумачи красят, есть ли, и камки[190] и кумачи? На Зие-реке и Шилке и по сторонним речкам, кои впали в Зию и в Шилку-реку, серебро не родится, и камок и кумачей не делают, и медныя и свинцовыя руды нет, и синие краски, чем кумачи красят, нет же; а приходит де к ним серебро, и камки, и кумачи, и медь, и олово от хана. А про того де хана сказал он, что живёт ордою, а город у него рубленой, а около города вал земляной, а бой у них лучной и огненной и пушек много, а имя ему Борбой[191], а называют де его ханом, потому что он большой человек, владеет всеми; а серебро, и камки, и кумачи, и медь, и олово покупают на соболи у него, хана. А которые даурские люди тому хану ясаку не дают и с ним не торгуют, и он де посылает к ним на Зию и на Шилку-реку своих людей и воюет годом по двожды и по трожды; а приходит людно — тысячи по две и по три. А с Зии де, с Умлекана, к хану дорога через камень, по речке по Худынке, за Шилку конём ехать шесть недель. А по Шилке живут многие даурские люди и тунгусы пашенные, и хлеба у них родится много. Да с Зии же, с Умлекана, до Шилки-реки ехать до острожку до Дувы конём 2 дни, а пешего ходу 4 дни. А в том де острожке живёт князец Илдега с родом своим, а роду его 100 человек, да в том же острожке с ним иные многие улусы. А выше того князца Илдеги живёт князец Лавкай, и у него поставлен острожек, про которого у него в наказе написано по распросу енисейского служилого человека Максимка Перфирьева — улусу его человек с 30, а у того де князца Лавкая, тот князец Доптыул сказал, улусу де его человек с 300. А выше де его, Лавкая, живут три князца мунгальские по Шилке-реке кочевные скотные, а у одного князца улусных людей с 300, а у дву князцов по 100 человек. А у Лавкая де хлеба много, и он, Лавкай, хлеб провадит в судах к тем мунгальским князцом, а продаёт им на скот. А сам де он, даурской князец Доптыул, у хана не бывал, а ходил де к нему отец его Кенчюлай многажды. [...]

И на Умлекане де он, Василей, зимовье поставил. И у служилых людей хлебных запасов стало гораздо мало, и до весны прожить нечем. И служилые и промышленные люди, пятидесятник Юшко Петров и десятники и все служилые люди били челом государю словесно, чтоб их государь пожаловал и велел отпустить под острожек к даурским князцом к Досию и Колне для государева ясашного сбору и для корму, чтоб им, служилым людей было чем прокормиться до весны. И он, Василей, послал того Юшку Петрова с товарищи, 70 человек, и велел им итти под тот даурской острожек к Досие и Колне и велел их из острожку вызывать ласкою под государеву высокую руку; и как они, князцы, выдут к ним из острожку, и их, князцов, взяв в аманаты, отъити к лесу и засекою или вежею рубленою укрепиться накрепко, а к острожку не приступать, смотря по тамошнему делу, как бы государю было прибыльнее.

И как де он, Юшко с товарищи, пришли под острожек, и дуарские князцы, Досий, и Колна, и Даваря, не допустя их, Юшку с товарищи, до острожку, за версту встретили и государскому величеству поклонилися. И в аманаты к ним сели Досий и Колпа, а Доваря в острожек отпустили. И три юрты им отвели, где им, Юшку с товарищи, жить, и хлебных запасов, 40 кузовов круп овсяных, привезли и десять скотин привели же. И ночевал он, Юшко с товарищи, в юртах. И взяв с собою знамя и пятьдесят человек служилых людей, круг острожку ходили и осматривали, крепок ли острожек и приступить к нему можно ль. И он, Юшко, почал тем даурским князцом говорить и в острожек к ним проситься. И они де отказали: в острожке де живут у них люди многие, и русских людей по се поры не знают и с ними учинят бой, и от того де учинится дурно большее. И он, Юшко с товарищи, упрямився, взяв тех князцей, Досию и Колну, и в острожек к ним пошли. И тех князцов их улусные люди, собрався безвестно, и на него, Юшку с товарищи, напустили из острожку и из подлазов, многие люди на вылазку выходили и с поля многие конные люди напускали, и бон с ними великой учинили, и на бою служилых людей десять человек непереранили больно: итти из-под острожку не могли и осталися под острожком живы. А своего одного князца Кольну убили, а другой князец Досий убил служилого человека, у кого он был, и ушол к ним в острожек. А достальных служилых людей всех изпереранили и в юрте под острожком обсадили, и сидели три дни. И на четвёртую ночь из-под острожку ношли в отход к нему, Василью, на Умлекан, и шли в куяках до Умлекана десять дней.

И как те люди к нему, Василью, зимою пришли, и всякого запасу меж собою разделили по тридцати гривенок на человека, и питалися всю зиму и весну сосною и кореньем. А как служилые люди пришли из-под острожку, Юшко Петров с товарищи, к нему, Василью, на Умлекан, и в те поры из-за караулу у служилых людей, у Галки Сурнина да у Оски Крохи, из желёз даурской князец Доптыул убежал. И после того голодною смертию померло тех служилых людей, которые из-под острожку пришли, 40 человек.

И как весною пятидесятник Патрикейко Минин с товарищи к нему, Василью, в судах приплыл, и он, Василей, собрався с достальными служилыми людьми в суды, и вниз по Зию поплыл.

А от Селимбы-реки плыл до речки до Гогулкургу трои сутки. И та речка пала в Зию, на низ пловучи, с левую сторону. А на усть той речки, на Зие, волость Гогули, а в той волости даурской острожек, а в том острожке два князца — Омуты да Ломбо, а улусу у них в том острожке 200 человек, все пашенные и скотные сидячие люди, а хлеба у них родится много, а ясак платят хану собольми. А против Гогул за Зиею волость Шепки, а в той волости 100 человек, дауры же, пашенные же. А от Гогул плыл до речки до Томы, плыл судном одне сутки. А Тома-речка пала в Зию, на низ идучи, с левую же сторону, а по ней живут дауры и тунгусы пашенные многие. А от Томы плыл до даурского князца Балдачи сутки. А от Гогул до него, Балдачи, по Зию живут по обе стороны дауры пашенные, его, Балдачины, улусные люди; а у него, Балдачи, поставлен острожек, и в том острожке с ним, Балдачею, живёт его улусу 100 человек, пашенные. А от Балдачи, от острожку плыл до Шилки-реки сутки. А все его, Балдачины, люди — дауры пашенные; а ясак он, Балдача, даёт хану собольми, а в аманатех у хана сидит жена его, Балдачина. И как Шилка-река сошлась с Зиею, и так пошла Шилка и до Шунгалы-реки[192]. А Шилка пала в Зию, на низ идучи, с правую сторону. А на Зие и на Шилке родится шесть хлебов: ячмень, овёс, просо, греча, горох и конопля, да у Балдачи же родится овощ: огурцы, мак, бобы, чеснок, яблоки, груши, орехи грецкие, орехи руские.

А с усть Зии по Шилке пойдут пашенные многие сидячие люди дючеры[193] родами, и до Шунгалы-реки. А с усть Зии до Шунгалы плыл три недели. А язык у дючеров свой, и толмача дючерского не было. И он, Василей, послал проведывать десятника Илейку Ермолина да с ним служилых и промышленных людей двадцать пять человек — далече ли до моря? И они ходили в стругах вниз трои сутки и назад воротилися. И не дошед до него, Василья, за полднища, стали ночевать. И собрався дючеры, многие люди, и безвестным приходом их, Илейку с товарищи, побили всех, только ушли два человека: служилой человек Панкрашка Митрофанов да промышленой человек Лучка Иванов.

А Шунгал-река впала, вниз идучи, с правую сторону. А по Шунгале живут многие пашенные сидячие люди шунгалы. А в вершине той реки живут мугалы кочевные, скотные. А как Шунгал-река сошлась с Шилкою, и так пошла Шунгал, а по Шилка. А от Шилки-реки плыл до Амура тестеры сутки. А всо и до Амура живут по обе стороны дючеры, многие сидячие люди. А Амур пала в Шунгал, на низ идучи, с правую сторону. А по Амуру живут дючеры же пашенные, а в вершине живут тунгусы. А как Амур сошлась с Шунгалом, и так пошла Амур-река и до моря. А по Амуру до натков[194] плыл, до князца Чекуная, четверы сутки, дючерами же пашенными. А натками плыл до гиляков две недели. А натки живут по Амуру по обе стороны улусами, а ясаку они никому не дают. А гиляками плыл и до моря две недели же. А гиляки сидячие живут по обе стороны Амура и до моря улусами, да и на море по островам и губам живут многие ж гиляцкие люди сидячие улусами, а кормятся рыбою, ясаку они, гиляки, хану не дают. А в Каменю, в горе, живут тунгусы.

А на усть Амура-реки зимовали. И гиляцких аманатов поймал трёх человек: Сельдюгу, да Килему, да Котюгу Доскины... И с них, с аманатов, ясаку взял 12 сороков соболей да 6 шуб собольих, и тех аманатов с собою в Якутской острог привёз.

И он, Василей Поярков, летом с усть Амура-реки назад в Якутской острог, к устью реки Ульи в судах пошол. А морем шол до той усть Ульи-реки 12 недель. И на Улье-реке зимовал, и... аманата изымал, и ясаку из-за него собрал 17 соболей, да семеры наполники[195] собольи, да 7 пластин собольих[196] же. И с тем аманатом оставил для ясашного сбору на Улье-реке служилых и промышленых людей двадцать человек.

И с Ульи-реки вешним последним путём, нартами, через волок до вершины Маи-реки две недели, а по Мае-реке плыл в судне до Алдана-реки тестеры сутки, а по Алдану плыл до Лены четверы сутки, а по Лене шол вверх до Якутского острогу тестеры сутки.

И только будет государь царь и великий князь Михайло Феодорович всеа Русии укажет на те реки, на Зию и на Шилку-реку, в те землицы, где он, Василей Поярков, с служилыми людьми был, послать своих государевых немалых служилых людей, перед прежнею посылкою, что с ним, Васильем, было послано, с прибавкою, для ясашного сбору и приводу новых землиц под его царскую высокую руку, человек с 300 и больше. И на тех реках, в тех землицах иноземцов под его государеву царскую высокую руку можно привесть и в вечном холопстве укрепить, острожки в тех землицах с крепостьми укрепя: в первых даурских пашенных людях хлебных на усть Силимбы-реки острожек поставить, где стоит даурского князца Досии, и в том острожке оставить для осадного сиденья на малую статью человек с 50; да в хлебных же даурских людях в другом месте, на Зие-реке, даурского князца Балдачи, острожек поставить можно ж и крепостьми укрепить, и в том острожке оставить для осадного сиденья на малую статью 50 человек; да в третьем месте, в хлебных же людях, на Зие ж реке, в дючерах, острожек поставить, и в том острожке оставить для осадного сиденья на малую ж статью 50 человек. А другою половиною служилыми людьми, полуторым стом, по Зие и по Шилке-реке и по сторонним речкам, кои впали в Зию и в Шилку-реку, в походы ходить и тех пашенных хлебных сидячих людей под его государеву царскую высокую руку привесть можно, и в вечном холопстве укрепить, и ясак с них сбирать. И в том ему, государю, будет многая прибыль, потому что те землицы людны, и хлебны, и собольны, и всякого зверя много, и хлеба родитца много, и те реки рыбны, и его государевым ратным людей в той землице хлебной скудости ни в чём не будет.

[...] В прошлом, государь, во 157 (1649) году, марта в 29 день писали мы, холопи твои, наперёд сего к тебе, государю, что по челобитью старого опытовщика Ярка Павлова сына Хабарова отпустили мы, холопи твои, иттить на твою государеву службу на новую землю по Олёкме-реке, на князя на Лавкая да на Батогу и на его улусных людей, да с ним служилых и промышленных охочих людей семдесят человек. А деньгами, и хлебными запасы, и суды, и ружьём, и зельем, и свинцом ссужал и давал он, Ярко Хабаров[198]. А велели мы, холопи твои, тому Ярку Хабарову по наказу тех князей Лавкая и Ботогу и с их улусными людьми призывати ласкою под твою государеву царскую высокую руку, чтоб они были в твоём государеве в вечном ясачном холопстве во веки неподвижны и твой бы государев ясак, соболи и лисицы, с себя и с улусных своих людей давали тебе, государю, по вся годы беспереводно. И в нынешнем, государь, во 158 (1650) году, майя в 26 день, пришол к нам, холопем твоим, в Якуцкой острог он, Ярко Хабаров. А сказал, что шёл де с своими охочими людьми Олёкмою-рекою и до места не дошёл, зазимовал на усть Тугиря. А с усть Тугиря пошли на нартах вверх по Тугирю с Офонасьева дни нынешняго 158 году. И дошли дорогою до князь Лавкаевых улусов: город и улусы все пусты, а в том городе пять башен, и около того города построены крепости большие — рвы глубокие и с подлазами под всеми башнями и тайники к водам, да около того ж города обошла речка и пошла в Амур, а в городе проезжие одни ворота; в городе устроены светлицы на каменное дело[199], окна большие колодные[200], в вышину по два аршина, а поперёг по полутора аршина, а окончины бумажные, а бумагу делают сами, а в одной, государь, светлице живут человек по штидесят и больше. И только б на них не страх божий напал, ино было и подумать нельзя и не такими людьми такие крепости имать. И то, государь, учинилось божиего милостию и твоим государским счастьем: бог объявил и поручил под твою царскую высокую руку новую землю.

Да он же, Ярко, из того Лавкаева города пошёл вниз по Амуру, для того чтобы им поймать аманатов. И дошёл де он, Ярко, до другого города: и тот город и улусы пусты же, а в городе пять башен, и около того города устроены крепости большие и рвы глубокие и с подлазами под всеми башнями, и тайники к водам около тоже устроены, а тот де, государь, город зятя его, князь Лавкаева. Да он же, Ярко, и из того другого города пошёл подле ту ж Амур-реку, чтоб ему поймать аманатов же. И дошёл де он, Ярко, до третьего города: и тот город и улусы пусты ж, а в городе четыре башни, тож крепости, рвы и подлазы, и тайники к водам устроены ж. И он де, Ярко, в том городе с ратными охочими людьми стал и караул на городе учинил[201].

И того ж де дни увидели с города караулщики: приехали на конех пять человек. Караулщик ему, Ярку, сказал. И он де, Ярко, велел толмачю Логинку у тех людей спросить, какие они люди. И один де из них, стар человек, и сказался, что он князь Лавкай с двумя братьи да с зятем да холоп их. И учал де князь Лавкай у толмача у Логинка спрашивать, какие де вы люди и откуда пришли. И Логинко де толмач сказал: для его Лавкаевы поимки промышленными людьми, пришли де к ним торговать, и им де привезли подарки многие. И тот де Лавкай стал ему, толмачю, говорить: что де ты оманываешь, мы де вас, казаков, знаем, прежде вас был у нас казак Ивашко Елфимов Квашнин, и тот де нам сказал про вас, что де вас идёт пятьсот человек, а после де тех людей идут иные многие люди, а хотите де всех нас побить и животы наши пограбить, а жён и детей в полон поймать, потому де он, Лавкай, с братьями и с зятем из своих родов и с улусными людьми розбежались. И он де, Ярко, толмачю Логинку у того князя Лавкая велел допросить, для чего к нему Ивашка приходил. И князь Лавкай в допросе сказал: приходил де тот Ивашко по Амазару-реке к его, Лавкаевым, улусным людем, к тунгусом, которые на него, Лавкая, рыбу ловят; а приходил де тот Ивашко-казак к тунгусом — трое тунгусов да он, Ивашко, четвёртой человек, и они де ему, Ивашку, дали в подарки, его князь Лавкаевы улусные люди, пятьдесят соболей и велели отвезть к нему, Ярку, и его де на конех от улуса к улусу возили, и он де, Ивашко, подарки им давал — котлы, и топоры, и ножи, и они де у него, Ивашка, не имали, а имали только один одокуй, а дав то подарки, и его, Ивашка, отвезли честно, а соболей де у них ныне нет, а как до они сего году давали больше князь Богдою, а досталь дали в подарках казаку Ивашку Квашнину. Да он же, Лавкай, сказал, что де на усть Амазару-реки были руских три человека, его ж, Ивашки Квашнина, товарищи, и имали с его, Лавкаевых, тунгусов соболи в подарки, а сколько они имали, того де он, Лавкай, подлинно не ведает. И он де, Ярко, велел толмачю Логинку сказать ему, Лавкато, чтоб он, Лавкай, давал ясак тебе, государю царю и великому князю Алексею Михайловичи» всеа Русии, всея Руские земли и иных многих государств государю и обладателю, и его де, Лавкая, и братью его, и князей Шилгинея и Гилдегу, которые живут промеж Амуру и Шилима рек в дву городах, станут оберегать... И он де, Лавкай, ныне живёт с ними вместе, потому что де один их род. И братья де Лавкаевы и зять говорили, что де им за ясак стоять не за что, а князь Лавкай говорил, что де ещё посмотрим, каковы люди. И сам де он, Лавкай, с братьями и с зятем от города прочь поехали. А он де, Ярко, за ним, Лавкаем, пошёл, чтоб где его, Лавкая, и с братьею и улусных людей сойти и в аманаты взять.

И шёл де он Ярко, от того третьего города день, и дошли до четвёртого города. А в том городе три башни, и около того города устроены тож крепости большие, рвы глубокие и с подлазами подо всеми башнями и тайники к водам. И от того города шли ночь да назавтрее до полудни и пришли в пятый город. А в том городе четыре башни, и около того города устроены тож крепости большие, рвы глубокие и с подлазами под всеми башнями и тайники к водам.

И в том де городе в светлице поймали бабу. И он де, Ярко, толмачю велел тое бабу допросить, как её зовут. И та баба имя себе сказала — Моголчак, а родом де она даурская, а выкупил де её князь Лавкай из полону у князь Бокдоя, а опосле сказалась князь Лавкаева сестра. И тое бабу роспрашивали, и на пытке пытали, и огнём жгли: для чего тот князь Лавкай с своими улусными людьми из своих улусов, из городов побежали? И та баба в роспросе и с пытки сказала одне речи: что сказывал князь Лавкай, и братья его, и зять, и казак Ивашко Квашнин сказывал им, что идёт многое множество служилых людей, и хотят всех даурских людей побить до смерти и животы их погромить, а жёны их и дети взять в полон; и тот князь Лавкай со всеми своими улусными людьми, с жёнами, и с детми, и с животы, из своих из верхных улусов и из городов побежали до его, Яркова, приходу за три недели; и тот князь Лавкай со всеми своими улусными людьми на полтретьи тысячи лошадях поднялись со всеми свои животы и статки ко князю к Шилгинею да к Гилдиге, и тут у них все люди в скопе, а от Шилгинеева де города до Бокдоева города на конех ехати две недели. И у того де князя Бокдоя была она, баба, в полону и видела у того князя Богдоя город Богдой большой и башен много, весь земляной, а в том де городе лавки есть, торгуют всякими узорочными товары; и ясак де тот князь Богдой сбирает со всех даурских князей; и у него де, у князь Богдоя, в земле родитца золото, и серебро, и всякие узорочные товары, и камение дорогое; да есть-де у него ж, у князя Богдоя, огненной бой, пушки и пищали, и сабли, и луки ядринские, и всякое оружье навожено[202] золотом и серебром; а в светлицах де у него, у князь Богдоя, и казёнки[203] серебряны золочены, из чего пьют и едят — все сосуды серебряные и золотые, а соболей, государь, много гораздо. А пониже того Бокдоева города великая река Нон впала в великую реку Амур с правую сторону, и по той де реке приходят суды большие с товарами, а из которых городов те суды приходят — и про то она сказать не ведает. А ещё того князя Бокдоя силнее есть Кан[204]. А круг де того города великие люди пашенные, всякого скоту многое множество.

А вверх де великой реки по Амуру, выше князь Лавкаевых городов, что они, Ярко, прошли, река Урка, а от тое Урки-реки до Амазару-реки ходу три дни, и по Амазару-реке вышел Ивашко Квашнин, а оттуду де ходу до усть Шилги от Амазару-реки два дни, и по тем де рекам многое множество тунгусов. А вниз де все живут по славной великой реке Амуре даурские люди, пахотные и скотные, а по сторонним рекам вниз тунгусов же много живёт. И в той де великой реке Амуре рыба калушка, и осётры, и всякой рыбы много, против Волги. А в тех де князь Лавкаевых в городах и в улусех луги великие и пашни есть, а лесы по той великой реке Амуре тёмные, большие, соболя и всякого зверя много. И будет бог поручит твоим государским счастьем аманатов, и тебе, государю, будет казна великая. А как бы, государь, тот Ивашко Квашнин вести им про них не сказал, и они бы, Ярко, и аманатов бы изымали, и ясак бы тебе, государю, взяли; а ныне до даурские люди остереглись накрепко, и он де, Ярко, того Лавкам с братьями, и зятя его, и улусных их людей сойтти не мог, потому что люди пешие.

И из пятого города поворотился назад в первой в Лавкаев город, для того что тог город с большими крепостми и с приходу первой. А тех, государь, четырёх городов засесть было некем. А хлеба себе напекали они по ямам много, и мочно, государь, твоим государевым ратным служилым людем тут сытым быть на два годы или на три годы. А хлеб в поле родится: ячмень, и овёс, и просо, и горох, и гречуха, и семя конопляное. А засели де они, Ярко, в том городе с великого заговейна нынешняго 158 году и того, государь, князя Лавкая поджидают к твоему царскому величеству с покорением.

А будет изволишь ты, государь, послать на князя Бокдоя своих государевых ратных людей, и надобно, государь, ратных служилых людей тысячь с шесть.

Да послали мы, холопи твои, к тебе, ко государю, его, князь Лавкаевых, городов и земли чертёж.

А только, государь, они, даурские князцы, тебе, государю, учинятца сами своею волею покорны или твоею государевою грозою под твою государеву высокую руку приведены будут и заведутца тут в Даурской земле пашни: и тебе, государю, будет прибыль большая, и в Якуцкой, государь, острог хлеба присылать будет не надобно, потому что де из Лавкаева города с Амура-реки через волок на Тугирь-реку в новой острожек, что поставил Ярко Хабаров, переходу только со сто вёрст, а водяным путём из того Тугирского острожку на низ Тугирем-рекою, и Олёкмою, и Леною до Якуцкого острогу поплаву на низ только две недели. А чаять, государь, того, что та Даурская земля будет прибыльнее Лены. А сказывал он, Ярко, нам, холопем твоим, что и против всей Сибири будет место в том украшено и изобильно.

[...] В прошлом во 157 (1649) году послан я, Тимошка, с служилыми людьми на государеву службу на Колыму-реку. И судьбами божиими, пловучи по Лене-реке, однем летом до усть моря не допустило — стояли ветры противные и до заморозу, и на Лене взял замороз и зимовали в Жиганех[206].

И в прошлом же в 158 (1650) году, как плыли из Жиган вниз по Лене-реке к морю и, выплыв к усть морю июля в 2 день, стояли у усть моря за ветры 4 недели, потому что были ветры с моря к земли прижимные. И как пособные ветры учали быть, и мы, Тимошка, побежали на морс и прибежали к Омолоево губе[207]. И на Омолоеве губе стоит лёд, и с тем льдом воем дней носило морем, и коч в том льду ломало и принесло к острову. И с великою нужею просекались два дни. А тот остров поблизку от Лены-реки. И у острова стояли 6 дней.

А в те поры тянули отдерные и прижимные ветры, и тот лёд, показалось, отнесло от земли прочь. И мы, Тимошка с служилыми людьми, у бога милости учали прощать, побежали за Омолоеву губу. И в той губе набежали: лёд ходит большой, и в том льду носило 4 дни. И мы с великою нужею из того льду выбивались и просекались назад день, потому что лёд впредь не пропустил. И от того льду бежали к усть Лене-реке. И усть Лены-реки стоят кочи служилых и торговых и промышленных людей, которые отпущены из Ленского острогу во 157 году и во 158 году, 8 кочей. И в те поры стояли ветры отдерные.

И после того, дождався пособных ветров, побежали с нам вместе на море на Омолоеву губу. И Омолоеву губу бежали с великою нужею[208] промеж льды. И как перебежали Омолоеву губу и прибежав к усть протоке, к стоят льды плотные, и сквозь те льды просекались и пробивались со всех кочей заедино к земли. И по заледью возле земли шли по протоке сутки своею силою. И в протоке стретили руских людей, которые шли с Ковыми и с Индигирки рек, 4 коча служилых и промышленых людей с государевою с соболиною казною. И мы, Тимошка, о тех стоянках не писали, потому что не в кое время, потянули нам ветры пособные.

И до усть Яны-реки бежали сутки, промеж льды ж, с великою нужею. И пробежав устье Янское, и в те поры почали ветры быть прижимные с моря и льдом задавило. И мы, Тимошка с товарыщи, во льду пробивались подле земли многое время до Святого носу, до губы. И августа в 29 число побежали ко Святому носу и за Святым носом бежали до Хромой губы сутки. И в Хромой губе и в море далече льды стоят большие, и меж льдами учали быть ночемержи[209], льды тонкие. Меж теми льды пробивались о парусе, и у многих кочей тем тонким льдом прутье и нашвы[210] испротерло. И прибежав против Хромой реки устья, и в тех местех ночемержей не было. И пристигла ночная пора, стало быть темно, и наутрие море стало, замёрзло. И мы, Тимошка, стали пятью кочами на простой воде, вместе, а глубины было в том месте с сажень, а от земли недалече.

И стояли в том месте три дни, и лёд почал быть толщиною на ладонь, и хотели волочитца на землю в нартах. И в Семён день потянули ветры отдерные от земли в море, и нас со льдом вместе отнесло в море, и к земли прихватитца не можно. И несло нас со льдом в море пятеры сутки. И на море ветры утихли, и лёд в море остановился, и море стало и замёрзло одною ночью. И на третей день почал лёд человека вздымать[211]. И мы учали проведывать земли, в которой стороне, не убоячись смерти, ходить по человеку и по два и по три. И усмотрели коч служилого человека Андрея Горелова[212], и попасть к тому кочу кочами не можно. И ходил я по льду с торговыми и промышлеными людьми сам десят, и учали спрашивать: в которой стороне земля? И Андрей Горелов сказал: домечаемся де мы земли под летом. И посылал я двух человек, и те два человека ходили с утра день до вечера под лето[213], а земли впрям не нашли. И оставил я, Тимошка, у Андрея Горелова двух человек и велел проведывать земли.

И пришед я, Тимошка, на государев коч, и учали делать нарты. А в короване было со мною вместе пять кочей. И я, Тимошка, роспрашивал у бывалцов и у вожей: на землю ли государева казна[214] волочить или к Ондрееву кочу? И служилые и торговые и промышленые люди, которые бывальцы бывали преж сего морем, и они сказали: пристойнее де волочить государева казна к Андрееву кочу, потому что тот коч к земли ближе, стоит под лето, а ходу до Андреева коча налегке день, какова де пора лёд разломает, и государева де казна и мы не погибнем. И сверх тех двух человек послали со всех кочей трёх человек проведывать земли впрям.

И после них, на другой день поутру, положа на нарты государеву казну и свой борошнишко, почали есть. И волею божиего, грех ради наших, с моря вода прибыла и почала лёд ломать, а тот лёд толщиною был в поларшина. И как понесло в море со льдом вместе скоряе парусного побегу, и кочи переломало, и носило нас в море пятеры сутки. И ветры потихли, и почали ночемержи мёрзнуть. И как тонкой лёд почал подымать человека, и мы с товарыщи, не хотя на тех кочах напрасною нужною смертию помереть без дров и без харчю, и с соляной морской воды перецынжали, а в море лёд ходит по водам без ветру и затирает теми льды заторы большие, и из тех кочей хлебные запасы на лёд выносили.

И я, Тимошка, призывал торговых и промышленых людей с тех четырёх кочей, и говорил я, Тимошка, тем торговым и промышленым людей об государеве казне, чтоб тое государеву казну сволочить с собою на землю. И те торговые и промышленые люди отказали: что де мы и сами перепропали вконец, и земли де не ведаем, в которой стороне выпадем и на которое место, и будем ли живы или нет; и прошали сроку не на долгое время. И того ж дни пришли на коч торговые и промышленые люди и прошали по фунту на человека государевы казны, а больше де не в мочь, не знаем де мы и сами, что над нашими головами будет. А преже того взяли государевы казны служилые люди, которые со мною посланы на Колыму-реку, по три фунта на человека, а торговые и промышленые люди взяли по фунту на человека, а больше не взяли. И после того я, Тимошка, служилым людей говорил, что государевы казны остаотца пороху и свинцу и меди на коче, и государеву казну не покидайте. И служилые люди... мне, Тимошко, говорили: идём де мы другой год и государево хлебное жалованье и харч дорогою съели, и мором идучи долгое время, в море без дров и без харчю и с соляной морской воды перецынжали, а преж сего такого гнева божия не бывало и не слыхали, кто тем путём морским ни бывал в таком заносе, и больше трёх фунтов государевы казны волочь нам не в мочь, потому что нарт и собак у нас нет, и далеко ли земля или близко — того мы не ведаем, дойдём ли мы живы или нет. А сколько государевы казны взяли торговые и промышленые люди, и тому роспись под сею отпискою. И я, Тимошка, взял государевы казны волочь полпуда. А коч государев остался в море, изломан, с якори и парусом и со всею судовою снастью, и с лодки, и государевы хлебными запасы, и государевы казны — свинцу, пороху и товаров. [...]

И как мы, Тимошка, с служилыми и торговыми и промышлеными людьми, пошли с кочей к земли, а в те поры на море льды ходят, и досталные кочи ломает, и запасы теми льдами разносит, и мы на нартах и верёвках друг друга переволачивали и с льдины на льдину перепихивались; и идучи по льду, корм и одёжу дорогою на лёд метали. А лодок от кочей с собою не взяли, потому что, морем идучи, оцынжали, волочь не в мочь, на волю божию пустились. А от кочей шли по льду 9 дней. И вышед на землю, поделали нартишка и лыжишка и шли до усть Индигирки, а с усть Индигирки вверх по Индигирке к ясачному зимовью к Уяндине-реке с великою нужею, холодни и голодни, наги и босы.

И которые служилые люди, Фома Кондратьев с товарыщи, пришли с моря преж нас на Индигирку-року в ясачное зимовье, и те служилые люди кормом на себя до нас сподобились: у кого было у торговых и промышленных людей взяли запасу и у иноземцов корм выкупили[215]. И послыша торговой человек Стенька Ворыпаев, что мы с моря будем голодни, и у него, Стеньки, было хлебных запасов пуд сот с пять, и он тое муку перепрятал до нас, и у иноземцов корм выкупил, и до государева ясаку у янгинских юкагирей, у гиляндиных мужиков соболи выкупил[216]; посылал он, Стенька, к тем юкагирям покрученика[217] своего, промышленого человека Хухарку, и он, Хухарка, мне те речи извещал, что он, Стенька, у тех юкагирей преж государева ясаку соболи выкупил.

И как мы пришли в ясачное зимовье голодни, и я, Тимошка с товарыщи, у него, Стеньки, прошали муки в долг за пуд по 5 рублей и давали на себя кабалы[218]. И он, Стенька, нам не дал. И мы ему давали деньги и с себя платье и всякой наш заводишко[219], почему б у нас за пуд не взял. И он, Стенька, нам муки не продал и хотел нас поморить голодною смертью. А у иного никого на Индигирке муки не было и рыбного корму; и у иноземцов которой был корм, и тот корм до нас весь выкупил. И я, Тимошка, не хотя голодом помереть и государевы службы поставить, посылал я к нему пятидесятника Константина Степанова, чтоб он, Стенька, государевы службы не поставил и нас голодною смертью не поморил, продал бы нам запасу, хотя б у нас взял по 10 рублей за пуд. И Константин ему говорил о том. И он, Стенька, служилым человеком, которые посланы со мною, пяти человеком, продал по полутора пуда на человека муки, а взял за пуд по 5 рублей; а мне, Тимошке, он, Стенька, не дал ни полпуда муки.

И мы, Тимошка с служилыми людьми, на Индигирке жили до великого поста, и ели лиственишную кору и у промышленых людей, у кого выпрошаем, юколишка и рыбенки небольшое место; и тем, живучи, питались. И живучи на Индигирке-реке, перецынжали. И дожили до великого посту. И послал я с торговыми и промышлеными людьми с Индигирки-реки к морю двух человек, Добрынку Игнатьева да Оксенку Скребычкина, искать государева коча и государевы казны и хлебных запасов. И будет они сыщут государеву казну и хлебных запасов, и велел волочи на нартах на землю с торговыми и промышлеными людьми вместе; и как пойдут на Колыму-реку торговые и промышленые люди, и тое государеву казну и хлебные запасы велел розкласть по кочам, и быть на Колыму-реку.

И пошёл я, Тимошка, с служилыми людьми с Индигирки на Колыму-реку через гору на нартах. И шли до Алазейки-реки 4 недели. И ели, дорогою идучи, лиственишную кору и едва с голоду не померли. А с Алазейки-реки до Колымы шли неделю.

И пришед на Колыму-реку в середнее ясачное зимовье, принял у сына боярского Василья Власьева Колымские ясачные зимовья, и аманатов, и государеву казну, и аманатом имяны под сею отпискою. А служилых людей велено мне принять у сына боярского у Василья Власьева по имяном на Колыме-реке, и тех служилых людей на Колыме не заехал: розосланы в Якуцкой, и по сторонным рекам, на Алазейко, и за Камень. А сколько я заехал[220] у сына боярского Василья Власьева, и тому роспись под сею отпискою. И приняв тех служилых людей, дал государево жалованье денежное в их оклады на прошлой 158 и на нынешней 159 год.

...В прошлом во 161 (1653) году пошёл я, Тимошка, с служилыми и с торговыми и с промышлеными людьми с Колымы-реки с государевою соболиною казною колымскою и алазейскою морем. И морем идучи, ветры были встрешные и прижимные большие, море чисто, не ледяно, зыбь большая — не мошно никак отстоятца. Коч весь разбило и шеймы прирвало и якори приломало — четыре якоря. И на кошку на берег в пяти местах збивало. И з берегу с великою нужею сымались долгое время. И ход опоздало. Всё лето на море мучилися и голод терпели, ели постели оленьи и ровдуги[221], и дошли в осень поздно, уже на море губы стали, до Янсково устья сентября в 14 день.

И от Янсково устья прочь иттить не смели, потому что время стало позное, чтоб на море з государевою казною не погинуть. И пошли на Яну-реку. И пришли на Яну в ясачное Нижнее зимовье к служилым людей о заморозе голодны. А у служилых людей у янских запасов нет, купить печево. А у нас с собою с Колымы сетей и мерёж[222] не было, рыбы добывать ловить нечем. И у служилых людей у янских сетишками небольшими сподобились и рыбенка добыли, и то небольшое место, зимы прозимовать нечем.

И я посылал зимою вверх по Яне-реке служилого человека Ивашка Хворово к служилым людей к Ивану Бурлаку с товарищи: мочно ли вверх по Яне-реке з государевою казною поднятца коньми и мочно ли у якутов корму залести[223], чем быть сытым и государева казна доправадить до Якутцкого острогу? И Иван Бурлак писал и служилой человек Ивашко Хворой сказал, что под государеву казну коньми с великою нужею промыслить, а кормом якутом гораздо нужно[224], сами з голоду умирают, прокормитца нечем нам, служилым людей. А у нас корму добыто у самих мало, а купить у янских служилых людей нечево, запасов нет. И поднятца вверх по Яне-реке з государевою казной нечем, потому что казна немалая, колымская и алазейская, обеих рек вместе. А книги той государеве казне обеих рек ясачному и десятинному збору[225] и отписки вместе з государевою казною будут. А колымской государевы соболиной казны — семнатцать сороков дватцать восемь соболей, да десятинной государевы казны — тритцать девять сороков двенатцать соболей, тритцать четыре сорока пять пупков; да алазейской государевы казны с служилым человеком с Лаврушкою Григорьевым, ясачной и десятинной — дватцать сороков тритцеть четыре соболя, восемь сороков пупков собольих.

И пришли служилые люди на Яну-реку — Олень Яковлев с товарищи, с моря, с Омолоевы губы, а сказали, что де их розбило в Омолоеве губе, и зимовье де поставили торгового человека гостя Василия Записи[226] приказщик Максимко Иванов на усть Омолоевы реки, и запасов де много. И те вести лрослыша, торговые и промышленые люди, которые идут со мною, Тимошкою, с Колымы-реки, что на усть Омолоевы реки запасов много, и те торговые и промышленые люди здумали иттить на нартах через Омолоеву губу, что хлебных запасов много, и нарты поделали, и почали у меня, Тимошки, государевы казны прошать волочь на нартах в Жиганы. А почали мне, Тимошке, говорить: поди де ты с нами, а мы до государеву казну допровадим до Ижиган, а будет де не пойдёшь, и ты де нас отпущай, а у нас до пить и ость печево, нам здесь до весны и на Яне помереть голодною смертью, а будет ты с нами не пойдёшь з государевою казною, и ты де нас отнущай.

И я, Тимошка, на Яне-реке от мирских людей[227] з государевою казною остатца не смел, потому что служилых людей со мною не много, а иттить з государевою казною без мирских людей некем. И, взяв государеву казну, торговые и промышленые люди, и на их глядя, и служилые люди, на всех на пятьдесят человек в вес и в отчёт по два сорока на человека, за початми, по девятнатцати гривенок на человека, и пошёл с мирскими людьми с Яны-реки марта в 15 день.

И идучи до Омолоевы реки, шли с великою нужею, и на тундре заняли ветры и пары не в лесных местех, и за ветром простояли и осталых людей, которые вместе пошли с Яны-реки з государевою казною, дожидались три дни. И дошли до усть Омолоевы реки до зимовеи, где зимовали усть Омолоевы реки служилые люди и гостя торгового человека Василья Запися приказщик Максимка Иванов, марта в 27 день. И дождався осталых людей, и по запас ходили на розбойное место[228] и снастилися. И всего простою в зимовье десять дней было.

И апреля в 8 день на Омолоеве реке многие люди усумнились и забоялись отходу и меня, Тимошку, розговаривали, чтоб тем неведомым путём не потерять государевы казны, потому что время поздает, а самим бы голодною смертью не помереть, потому что тяга стала не лесами — по губе, и по росольному льду[229], и по торосам, и без дров, а иные люди без собак. И я, Тимошка, сверх тово посылал за губу проведывать промышленого человека Карпуньку Микитина Вычегжанина: мочпо ли нереттить через Омолоеву губу з государевою казною на нартах? И тот Карпик ходил два дни и, пришед, сказал, что де на губе поверх льду росол есть и снегу мало, и иттить с тяжёлыми нартами невозможно, и нартами до росолом и торосом перетрёт, и одним де полозьем через Омолоеву губу не переттить, а губы де я переттить не могл, а впред за губу до земли иттить не смел, потому что далеко.

А иные торговые и промышленые люди невеликие у меня отпрашивались и хотели иттить через Омолоеву губу. И я, Тимошка, тех невеликих людей не отпустил потому, чтоб летом водяным путём было с кем провадить та государева казна до Якутцкого острогу к отпуску к Москве. И я, Тимошка, з государевою казною с служилыми и торговыми и промышлеными людьми на усть Омолоевы реки завесновали, иттить не посмели за губу до Лены-реки и вверх по Лене-реке до лесов на нартах, потому что нихто не бывал и не хаживал. И хотим делать суды небольшие, шитики, в чём та государева казна мочно поднятца, а снастей судовых и парусов и якорей нет, и хотим попадать в тех судах по заледью до Лены-реки наскоре. А по Лене-реке в тех в малых в судах парусом бежать не сметь, потому что река большая, чтоб государева казна не подмочить и не потерять. А на Омолоеве реке кочей и шитиков нет.

А послана ся отписка с служилыми людьми со Вторком Катаевым, да з Данилком Скребыкиным, да с Архипком Ивановым.

Государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца стольнику и воеводе Михайлу Семёновичу да дьяку Фёдору Васильевичу Анадырского острога сынчишко боярской Курбатко Иванов челом бьёт. В прошлом во 165 (1657) году по государеву царёву и великого князя Алексея Михайловича всеа Великия и Малыя и Белый Росии самодержца указу и по наказу стольника и воеводы Михаила Семёновича Лодыженского да дьяка Фёдора Тонково велено мне итти из Якутского острогу вниз Леною-рекою и морем до Ковымы-реки и с Ковымы-реки вверх по Анюю-реке за Камень на Анадырь-реку и на море для промыслу кости рыбия, моржового зубу[231], на старую корту[232] и на новую, про которую коргу ведомо учинилось в Якутском остроге стольнику и воеводе Михаилу Семёновичу Лодыженскому да дьяку Фёдору Тонково, что сказывала де на Анадыре-реке служилым и промышленым людем чухочия девка промышленого человека Фомки Семёнова Пермяка[233], что в русской де стороне[234] на море есть корга, и на той де корге лежит заморная кость[235] рыбья, моржевого зуба много.

И в прошлом во 168-м (1660) году, как на Анадыре-реке лёд вскрылся, с служилыми и с нромышлеными людьми, дватцатью двемя человеки, на одном коче вниз по Анадырю-реке поплыл до летовья[236], и на летовье упромышляв рыбы — корму, юколы, и пошёл на море на новую коргу, в рускую сторону.

И половину дни бежали, и встретила встрешная погода. И в становье стояли три дни, и с того становья половину ж дни до становья ж бежали, и стояли два дни, и дождалися пособной погоды. И бежали день да ночь. И набежали льды великия, и великою нужею добились до берегу, и пришла погода с моря великая, а становья близко нету. И у нас кочь розбило. Что было запасенка, рыбного корму сухого, и то всё помокло, и оружие, и порох, и выбило совсем на берег, и судно-коч с великою нужею на берег выкоротали. А лесу никакого стоячего и плавнику нет. Збирали кости китовые и тем костем судно вызняли. И стояли десять дней, починивали судно.

И в то время стали походить иноземцы, чухочии люди. И мы коч сшили и пошли вперёд бечевою. И встретились с нами иноземцы, чухочьи люди, девять лоток, и берег у нас отняли и поставили с нами бой. А бой у них каменной[237] и душной. И стали каменей бити и стрелять, и билися с нами с полудни до вечера, щиты дощаные пробивали и котлы. И отошли мы от них на якорь и, по утру став, поделали щиты крепкие и об якорях пошли к берегу. И они почали бить каменем и стрелять из луков по щитам, и щиты пробивали и ранили у нас четырёх человек. И мы до берегу добились в ручей, почали по них из оружия стрелять. И они побежали прочь на побег, и лотки у них отстали. И лотки у них кожаные[238], кожа моржовая, а подымает человек по дватцать и по тритцать.

И пошли вперёд и дошли до Большие губы[239], а пособных ветров нет, и почали быть голодны. Что было запасенку, сухого рыбного корму, юкалы, и то на розбое[240] помокло и погибло, а рыбы нигде добыть не могли. Которая рыбенко в сетишко и попадёт, и то черви съедят; две шеймы у якорей ремённые моржовые, и то черви ж поели. И мы кормились земляною губою[241] да ягодишками чёрными. А погоды пособные бог не даёт. И шли бечевою и греблею, мучили живот свой целое лето. И до госпожина дни за пять дней в губе нашли чухочьих мужиков четыре юрты. А мужики с юрт ушли. И в юртах взяли гусиного корму, гусей тысячи с две. Да того ж дни парусом бежали, и набежали юрты многие. И мужики скопились многие и поставили с нами бой. И мы въехали на берег и с юрт мужиков сбили; и тут взяли оленья корму, мяса пудов сто и больше. И стояли пять дней.

И призвали мужика чухочья на коч к бабе чухочье ж, потому что преж того взяли на юртах ясыря[242] — жёнку чухочью ж, а тому мужику жена, и тот мужик к жене пришёл. И про коргу роспрашивали накрепко. И чухча мужик в роспросе сказал: яз де вас доведу до корги, а кости де на корге заморные нет да зверь де морж не ложится, а в прежние де годы была кость и зверь ложился, а ныне де смыло водою кость, а зверь де не стал ложиться, что де нельзя потому, что стал яр. И тот мужик на коргу нас привёл после госпожина дни, про которую сказывала девка-чухча промышленого человека Фомки Семёнова. И на корге старой зверь труп лежит, а кости отнюдь нет, которая была, и повырублена. И юрты зимние и лабазы[243] стоят. И мы после госпожина дня в десятой день, дождався пособного ветра, пошли.

И за голомя[244] перебежав, пришла погода с моря великая, и било нас трои сутки. Что было корму, и то выбросали в море, и живота своего отчаялись, начаялись себе смерти. И господь бог отвратил свой праведный гнев, тишина приправила назад, и отошли в становье с великою нужею, мало в россыпях валами не засыпало. И стояли в становье двои сутки. И дал господь бог пособного ветра, и в Анадырское устье, в реку бог перенёс в седьмой день. А в Анадырской острог до покрова пречистой богородицы за шесть дней[245].

И промыслу у нас, кости рыбья зубу, не было ничего. Проходили лето на пустое место. И служилые и промышленые люди обдолжали, сети покупают дорогою ценою. Приходил с Анюя-реки торговой человек гостя Василья Шорина, лавошной его посиделец Алёшка Сидоров с товаренком. И служилые и промышленые люди, должася великими долгами, покупали сетные товары, мерёжи ветчаные по два рубли сажень, холсту тонкого по три рубли аршин, толстого холсту, парусины по два рубли аршин, сукна белого по пяти рублей аршин, сети держаные по пуду кости рыбья, моржевого зуба, по семи и по шти костей в пуд; а впредь купить и должицца не у кого. А что было у меня костишка пудов полёта, и яз всё роздал им, промышленым людям, чтоб не разбрелись на иные сторонные реки, а одноконешно хотят разбрестись на иные сторонные реки. И я с ними живу всё по челобитью, чтоб дождались из Якутского острогу перемены служилых людей.

А рыбная ловля гораздо нужна: половина людей ходит к морю, а другая половина людей остаётся в остроге, караулят аманатов; и корм пасут[246] к зиме на себя, и на товарищей, и на аманатов, а аманатов кормить своим же кормом. И на год сетей по десяти человеку надобет: половину сетей возьмёт к морю, а другую оставит товарищу.

А государевы казны в Анандырском остроге в нынешнем во 169 (1661) году послать не с ким, служилых людей со мною мало[247]. Из Якутского острогу послано со мною детишек моих двое — Федька да Гаранька, да Якутского острогу служилых людей — Данилко Филипов, Юшко Селиверстов. И судом божиим сынишка мой Федька преставился, а промышленых надёжных людей нет, с кем послать государева казна — все обдолжали. А государевы казны в Анандырском остроге 168 году: ясашных пятьдесят соболей, опольник соболей, четыре пластины соболей, десятинного таможенного сбору, кости рыбья зуба моржевого — пятнадцать пуд, по семи костей в пуд, пять пуд по семи костей. А на аманатские кормы надобно сетных товаров и мерея? неводных, да на подарки иноземцам надобно против государева ясаку[248] и за чем государева казна вывозить, кость рыбей моржювый зуб, — в котлах зелёная медь середняя рука, да железные товары, пальмы[249] и стрелы, да одекуй[250] синей большая рука.

Государей царей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича, всеа Великия и Мальм Бельм Росии самодержцев, боярину и воеводе князю Костянтину Осиповичю Левка Кислянский челом бьёт.

По указу великих государей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича, всеа Великия и Мальм и Бельм Росии самодержцев, и по наказу, каков наказ дан мне от тебя, боярина и воеводы от князя Костянтина Осиповича, за приписью дьяка Богдана Софонова, велено мне приискивать и роспрашивать всяких чинов людей и у ясашного збору иноземцев про золотую, и про серебряную, и про медную, и оловянную, и свинцовую руды, и про жемчуг, и слюду, и краски, и про железо, и про селитряную землю[252], и про квасцы, и про иные узорочья.

И в нынешнем во 192 (1684) году, приехав, я в Ыркуцком остроге о том вышеписанном заказываю всяких чинов руским людей и ясашным зборщиком и иноземцом по вся времена, чтоб они про всякие руды и узорочья проведывали, а ясашные зборщики у ясашного збору у иноземцов спрашивали со всяким домогательством.

И в нынешнем во 192 году марта в 16 день против челобитной и допросных речей и сказок иркуцких и селенгинских казаков Сидорка Васильева, Гришки Кибирева, Анисимка Михалева, Данилка Уразова о слуде и о красках и о селитряной земле к тебе, боярину и воеводе ко князю Костянтину Осиповичю, с товарыщи в Енисейск с енисейскими казаками с Ваською Мартыновым с товарыщем я писал, которая слуда от Тункинского острогу езду три дни по Уре реке. Да в нынешнем же во 192 году апреля в 10 день после тех отписок послал я из Ыркуцкого в Баргузинский острог иркуцкого казака Якушка Турченинова да с ним для знатья красочных мест и признаков верхотурца иконника Ваську Коротова, а из Баргузинсково велел им ехать в Кучидцкой острог и по Витиму реке, и по мелким речкам до тех мест, где голубая краска есть, против отписок стольника и воеводы Ивана Власова, или до которых мест пристойно, по тамошнему смотря. И велел им той краски взять сколько мочно и иных красок ж, и слуды, и руд приискивать, и те краски и что будет вновь слуды, и руды, и краски ж, иль иные какие узорочья обыщут, привесть для опыта[253] в Ыркуцкий острог. И нынешнего 192 году майя по 22 число они, Якушка и Васька, из Кучицкого и с Витима реки не бывали.

Да в нынешнем же во 192 году майя в 6 день в Ыркуцком в приказной избе передо мною десятник казачей Данилко Уразов да иркуцкой казак Сидорко Васильев сказали. Слышали де они, Данилко и Сидорко, у иркуцкого толмача у Мишки Епифанова, есть де подле Байкаль озеро, по сю сторону, межу реками Большею и Малою Бугылдейхами, слуда. А неподалоку де от того места кочюют Верхоленского острогу ясашные брацкие люди[254], и те де ясашные Верхоленского острогу брацкие люди ту слуду видают безпрестанно. А в котором де месте и урочище та слуда лежит и хто имены и которого роду брацкие люди около того места кочюют, про то они, Данилко и Сидорко, сказали — не ведают. И против их, Данилковы и Сидорковы, скаски толмач Мишка Епифанов в допросе сказал те ж речи, что сказали Данилко Уразов и Сидорко Васильев. А ему де, Мишке, про то сказывали у ясашного збору Верхоленского острогу ясашные брацкие люди и показывали де ему, Мишке, той слуде опыт — мелкие куски. А в котором де месте иль в урочище та слуда есть, тово де ему, Мишке, подлинно не оказали и места не указали, для того — прошали де у него, Мишки, те брацкие мужики подарков, сукна красного иль китаек[255] и олова, за то что де они ему, Мишке, без того места и слуды не укажут. И у него де, Мишке, с собою товару никакова не было и дать им было нечево.

И против той их, Данилковы и Сидорковы, скаски и допросных речей Мишки Епифанова послал я из Ыркуцкого вверх по Куде реке нынешняго ж 192 году майя в 6 день иркуцкого пятидесятника казачья Онисимка Михалева да с ним кузнеца, иркуцкого посадского человека, Сеньку Семёнова, да обротчика Пашка Микитина, да толмача Мишку Епифанова, которой толмач про ту слуду в допросе сказал, со снастью, какою снастью слуду ломают. Да с ними ж послал иноземцом на подарки своих сукон, красного и зелёного, и олова, и мишуры, и Белел им проведывая и роспрашивая про ту и про иныя всякия узорочья со всяким домогательством и ласкою и подарками у иноземцов, чтоб им ту слуду они указали и иные всякия узорочья, где будет ведают иль впредь обыщут, объявляли. И сверх подарков велел их обнадёживать государевою милостию и вечно от ясаку льготою — хто будет про какие узорочья подлинно скажет иль доведёт, и по их розысканью обыщут. И нынешнего ж 192 году майя по 20 число он, Онисим Михалев с товарыщи, в Ыркуцком не бывали. А как они в Ыркуцкой приедут и что какова опыту привезут, о том к тебе, боярину и воеводе, ко князю Костантину Осиповичю с товарыщи, буду писать не мешкая и опыты в Енисейск пришлю.

В Ыркуцком ж остроге передо мною иркуцкие жители словесно в розговоре говорили: за острожною де Иркуцкою речкою из горы идёт жар неведомо от чево, и на том де месте зимою снег не живёт, а летом трава не ростёт. И против их, иркуцких жителей, росказанья ездил я из Ыркуцкого того места по многие времена досматривать, а по досмотру то место от Иркуцкого не в дальном разстоянии, только с версту иль меньше, из горы идёт пара, а как руку приложить, и рука не терпит ни малого времяни и издалека дух вони слышит от той пары нефтеной. А как к той паре и к скважине припасть блиско, и ис той скважни пахнет дух прямою сущою нефтью. А как которую скважню побольше прокопаешь, и ис той скважни и жар побольше пышет, и тут знатно, что есть сущая нефть. А как, аже даст бог, от неприятельских мугальских иль китайских людей будет смирно, и я по тем признакам и разселинам буду копать и о том промышлять со всяким домогательством.

А которой жемчюжник Сенька по указу великих государей послан со мною из Енисейска в Ыркуцкой для жемчюжного промыслу, и он, Сенька, волею божиею скорою смертью умер, и в ево место приказал я в Ыркуцком жемчюишика ж, промышленного человека Ивашка Фёдорова, уроженьем Усолья Вычогоцкого, которой с ним, Сенькою, наперёд сего жомчюги промышливал. И как даст бог будет в озёрах и в протоках вода чиста и мельче, и я с тем жемчюжником поеду на Китой и на Белую на озеро проток и озёр вновь обыскивать, где пристойно, будет какой помешки не будет от неприятельских людей, мугальских людей.

208 (1700) году, июня в 3 день, явился в Якутцком в приказной избе перед стольником и воеводою Дорофеей Афанасьевичем Траурпихтом да перед дьяком Максимом Романовым якутцкий пятидесятник казачей Володимер Отласов и сказал:

В прошлом в 203 (1695) году по указу великого государя посылан был он, Володимер, с служилыми людьми за Нос в Анандырское зимовье для государева ясачного сбору. И собрав казну великого государя в Анандырском с ясачных юкагирей на 205 (1697) год, выслал в Якуцкой город с служилыми людьми. И после ясачного платежю, в том же 205 году, по наказной памяти пошёл он, Володимер, из Анандырского на службу великого государя для прииску новых землиц и для призыву под самодержавную великого государя высокую руку вновь неясачных людей, которые под царскою высокосамодержавною рукою в ясачном платеже не бывали. А служилых де и промышленных людей ходило с ним, Володимером, 60 человек, да для соболиного промыслу анандырских ясачных юкагирей 60 человек.

И шли де они из Анандырского чрез великие горы на оленях полтретьи недели и наехали подле моря к губе на Пенжине реке в Акланском и в Каменном и в Усть-Пенжинском острожках неясачных сидячих пеших коряк[257], человек ста с три и больши; и призвал их под государеву самодержавную высокую руку ласково и приветом; и собрав с них ясак лисицами красными, выслал в Якуцкой с служивыми людьми, с Олёшкою Пещерою с товарищи. А бою де у них с ними не было, потому что по государевой участе учинились они, неясашные коряки, покорны.

А ружьё де у них — луки и копьё, и начального человека они над собою не знают, а слушают которой у них есть богатой мужик. А товары де надобны им — железо, ножи и топоры и палмы, потому что у них железо не родитца. А соболей де у них на устье Пенжины реки нет, а питаютца они рыбой, и аманатов не держатца.

И от тех до острогов поохал он, Володимер, с служилыми людьми в Камчатцкой нос[258], и ехал на оленях подле моря 2 недели. И от того Камчатцкого носа по скаскам иноземцев-вожей пошли они через высокую гору и, пришед к Люторским острогам, к иноземцам к люторам[259], и по наказной памяти под царскую высокую руку призывал ласкою и приветом и, призвав их, немногих людей, и в ясак писал с них лисицы. А промышляют де они те лисицы себе на одежю близ юрт своих, а соболи де от них по горам недалече белые[260], и соболей де они не промышляют, потому что в соболях они ничего не знают. И русские люди у них преж ево, Володимерова с товарищи, приезду нихто не бывали, для того они соболей не промышляли. И бою де у них с ними никакова не было. А ружьё де у них — луки и стрелы — костяные и каменные, а железа у них нет и не родитца; а опричь железново — ножей и палем и копей — иного они ничего у них не берут. А аманатов де своих они не держатца ж.

И от того острожка отпустил он, Володимер, 30 человек служилых людей да 30 юкагирей подле Люторское море[261] для проведыванья той земли и островов и для призыву под царскую высокосамодержавную руку вновь неясачных людей с ясачным платежей. А сам де он, Володимер, с достальными служилыми людьми и юкагирями пошли подле Пенжинское море[262] к Камчатке и к иным рекам.

И не дошед Камчатки-реки, наехали неясачных оленых коряк 2 юрты и ласкою их под царскую руку призывал, и они ясаку великому государю платить не стали и грозили их побить всех. И он, Володимер, поговори с служилыми людьми, громил их и побил.

И после того ясачные юкагири, Почина с родниками, послали от себя к родником своим, Коме с родниками, юкагиря Позделя, и велел им их, Володимера с товарищи, побить и отнюдь бы де их, Володимера с товарищи, не спущали, а он де, Почина с родниками своими, русским людей не спустит — побьёт их всех. И после того, пришед они, юкагири, к Анандырскому острогу, хотели взять и служилых людей побить. А пронеслась де та речь от них же, юкагирей; по тому их согласию, идучи подле Пенжинское море, ясачные юкагири Ома с родниками, трое человек, отходили от него, Володимера, в сторону и, пришед, сказали: подсмотрели де они на дороге коряцкой лыжной след. И он, Володимер, для подлинного проведыванья послал с ними служилых людей 4 человек. И он, Ома с родниками, отведя их, казаков, от него обманом, следу им не оказал, и заночевались. И ночною порою 3 человек казаков (Ома) убил до смерти, а родник де их, Ерёмка Тугуланов, на четвёртого человека, на Яшку Волокиту, нал и убить не дал; и они, юкагири, ево, Яшку, в 4-х местех изранили. И послал он, Ерёмка, к ним, Володимеру с товарищи, родника своего и велел ему про убийство сказать. И родник ево им про убийство не известил и, совестясь[263] с родниками своими, с Омою с товарищи, послал их, чтоб они их побили.

И они, Ома с родниками, на Палане-реке великому государю изменили, и за ним, Володимером, пришли и обошли со всех сторон, и почали из луков стрелять, и 3 человек казаков убили и его, Володимера, во шти местех ранили, и служилых и промышленных людей 15 человек переранили. И божиего милостию и государевым счастием они, служилые, справились и их, иноземцов, от себя отбили, и сели в осаде, и послали к товарищем овоим, служилым людей, с ведомостью юкагиря, и те служилые люди к ним пришли и из осады их выручили.

И услыша изменниковы родники от коряк весть, что родник их Почина с родниками товарищев ево, служилых людей, обманом побить не могли, учали быть покорны. И он де, Володимер, на Кыгыле-реке дал им страсть — бил батоги. А изменники де, Ома с товарищи, от них ушли.

И на Кыгыле-реке били челом великому государю, а ему, Володимеру, служилые и промышленные люди подали за своими руками челобитную, чтоб ему с ними итти на Камчатку-реку и проведать подлинно, какие народы над Камчаткою-рекою живут. И он де, Володимер, по челобитью их с Кыгыла-реки, взяв вожев дву человек, пошёл с служилыми людьми и с осталыми ясачными юкагири, которые не в измене, подле море на оленях и дошёл на Камчатку-реку.

И наехали 4 острога, а около тех острогов юрт ста с четыре и боле, и подозвал их под царскую высокосамодержавную руку, и ясак с них вновь имал, а с кого имяны, подаст книги.

А остроги де они делают для того, что меж собою у них бывают бои и драки, род с родом, почасту. А соболи де и лисицы у них в земле есть много, а в запас не промышляют, потому что они никуды ясаку не плачивали, только что промышляют себе на одежду. А по государскому счастию руским людом они были рады. А ружьё у них — луки усовые китовые, стрелы каменные и костяные, а железа у них не родитца.

И они, камчадальские иноземцы, стали ему, Володимеру с товарищи, говорить, что де с той же реки Камчатки приходят к ним камчадалы и их побивают и грабят, и чтоб ему, Володимеру, с ними на тех иноземцов итти в поход и с ними их смирить, чтоб они жили в совете[264]. И он де, Володимер, с служилыми людьми и с ясачными юкагири и с камчадальскими людьми сели в струги и поплыли по Камчатке-реке на низ. И плыли три дни и, на которые они остроги звали, доплыли; и их де, камчадалов, в том месте наехали юрт ста с четыре и боле, и под царскую высокосамодержавную руку их в ясачной платёж призывали. И они, камчадалы, великому государю не покорились и ясаку платить не стали. И он де, Володимер, с служилыми людьми их, камчадалов, громили и небольших людей побили, и посады их выжгли, для того чтоб было им в страх и великому государю поклонились. А иные иноземцы от них розбежались.

А как плыли по Камчатке, по обе стороны реки иноземцов гораздо много: посады великие, юрт ста по 3, и по 4, и по 5 сот и больши есть. И оттоле пошёл он, Володимер, назад по Камчатке вверх; и которые острожки проплыл, заезжал и тех камчадалов под государеву руку призывал и ясаку просил; и они, камчадалы, ясаку ему не дали, и дать де им нечего, потому что они соболей не промышляли и руских людей не знали, и упрашивались в ясаке до иного году.

И с того места пришли, откуды поплыли по Камчатке; и у них де оленные коряки олени их хотели украсть, для того чтоб им, Володимеру с товарищи, великому государю служить было не на чем. И он де, Володимер с служилыми людьми, увидя их дорогу и следы, за ними погнались, и, сугнав их у Пенжинского моря, поставили они с ними, служилыми людьми, бой; и бились день и ночь, и божиего милостию и государевым счастием их, коряк, человек ста с полтора убили, и олени отбили и тем питались; а иные коряки розбежались по лесам.

И от того де места пошёл он, Володимер, вперёд, подле Пенжииское море на Ичю-реку. И услышал он, Володимер с товарищи, у камчадалов: есть де на Иане-реке у камчадалов же полоненик[265], а называли они, камчадалы, ево русаком. И он де, Володимер, велел ево привести к себе; и камчадалы, боясь государской грозы, того полоненика привезли. И сказал тот полоненик ему, Володимеру; он де Узакинского государства, а то де государство под Индейским царством. Шли де они из Узакинского государства в Индею на 12 бусах[266], а в бусах де у них было — у иных хлеб, у иных вино и всякая ценинная посуда. И у них де на одной бусе дерево сламило[267], и отнесло их в море, и носило шесть месяцев, и выкинуло к берегу 12 человек, и взяли де их, 3 человек, курильского народа мужики, а достальные де подле того же морского носу в стругу угребли вперёд, а где девались — того он им не сказал. И товарищи де ево, 2 человека, живучи у курилов[268], померли, потому что к их корму не привычны: кормятца де они, курила, гнилою рыбою и кореньем. И тот де индеец им, Володимеру с товарищи, что они руского народа, обрадовался и сказал про себя, что он по своему грамоте умеет и был подьячим, и объявил книгу индейским письмом, и ту книгу привёз он, Володимер, в Якутцкой. И взяв ево, он, Володимер, к себе, и оставил на Иче-реке у своего коша[269] с служилыми людьми.

А сам де он, Володимер, с служилыми людьми пошёл подле Пенжинское море вперёд. И послыша их приход, оленные коряки с жилищ своих убежали вдаль, и он де за ними гнался 6 недель. И мимо идучи, на Нане, и на Гиги, и на Ники, и на Сиунчю, и на Харюзове реках неясашных камчадалов под царскую высокосамодержавную руку призывал и ясак с них ласкою и приветом имал, а с кого имяны — тому подаст книги.

И оттуды де пошли они вперёд; и на Кукше и на Кыкше реках оленных коряк сугнали и подзывали их под царскую высокую руку в ясашной платёж. И они, коряки, учинились непослушны и пошли от них на побег. И он, Володимер с товарищи, их постигли, и они, иноземцы, стали с ними битца, и божиею милостию и государевым счастием их, коряк, многих побили и домы их и олени взяли и тем питалися, а иные коряки от них убежали.

И оттуды пошед, наехали они курильских мужиков 6 острогов, а людей в них многое число; и их под царскую высокую руку призывали ж и ясаку просили, и те де курила учинились непослушны: ясаку с себя не дали и учинили с ними бой. И они де, Володимер с товарищи, из тех острожков один взяли и курилов человек с 50; которые были в остроге и противились — побили всех; а к иным острожкам не приступали, потому что у них никакова живота нет и в ясак взять нечего. А соболей и лисиц в их земле гораздо много, только они их не промышляют, потому что от них соболи и лисицы никуды нейдут.

А до Бобровой реки, которая на Пенжинской стороне, не доходил он, Володимер, за 3 дни. А от той реки, сказывают иноземцы, по рекам людей есть гораздо много. И оттого воротился он, Володимер, с служилыми людьми назад и пришёл на Ичю-реку. Божиим изволением олени у них выпали и итти им было вскоре в Анадырской острог не на чем, и он де на той Иче-реке поставил зимовье. А на Камчатку-реку послал от себя служилых людей, Потапа Сюрюкова, всего 15 человек, да ясачных юкагирей 13 человек. И он, Потап, писал к нему, Володимеру: камчадалы де все живут в совете, а в ясаке упрашиваютца до осени.

И на Иче-реке служилые люди били челом великому государю и подали ему за своими руками челобитную, чтоб им с той Ичи-реки итти в Анандырской, потому что у них пороху и свинцу нет — служить не с чем. И по тому их челобитью он, Володимер, с служилыми людьми и с полонеником с той Ичи-реки пошли в Анандырское зимовье.

И идучи дорогою, оленной коряка Эвонто, который убежал из Анандырского, и сказал ясашным юкагирям, что де Анандырской острог взят, служилые и промышленные люди побиты и аманаты выпущены, и чюванского роду Омеля Тюляпсин с товарищи, 30 человек, изменили и дву человек, казака да промышленного, убили.

А в сборе у него, Володимера, ясачной казны: 8 сороков 10 соболей, 191 лисица красных, 10 лисиц сиводущатых[270], 10 бобров морских[271], парка соболья, 7 лоскутов бобровых, 4 выдры, да староплатёжных юкагирей, которые ходили с ним в поход, 42 соболи, 26 лисиц красных. А у многих де соболей хвостов нет, для того что они, камчадалы, у соболей хвосты режут и мешают в глину и делают горшки, чтоб глину с шерстью вязало; а из иных шьют наушки[272].

А из Анандырского ходу до Пенжины-реки тихим путём 3 недели, а от Пенжины до люторских народов 2 недели, а от лютор до камчадальских первых рек 6 недель, а от Кыгыла-реки до Камчатки переход на оленях 2 недели, а до Курил ходу от Кыгыла ж 5 месяцев.

И он де, Володимер, из Анандырского с служилыми людьми и с казною великого государя и с полонеником пошёл в Якутцкой город. И тот полоненик шёл с ними 5 дней и ногами заскорбел, потому что ему на лыжах ход не за обычай и итти было ему невмочь; и он де, Володимер, того полоненика с дороги с провожатыми возвратил в Анандырской. И после того, встретя на дороге прикащика Григорья Посникова, и о том ему говорил, чтоб он ево не задержав выслал в Якутцкой с служилыми людьми, и дал ему, Григорию, 35 лисиц красных, чем тому полоненику дорогою наймывать под себя подводы.

А книги де он, Володимер, вышеписанной ясачной сборной казне, с кого имяны что взял, подаст за своею рукою вскоре. А дорогою де он, Володимер, тех книг не написал, потому что не было у них писчие бумаги.

И естли из Якуцкого на Камчатку слуяшлым людей впредь будет посылка, и с ними надобно послать 2 пушечки небольшие для страха иноземцом, потому что после их, Володимера с товарищи, тех вышеписанных родов иноземцы остроги свои от приходу русских людей почали крепить.

Якуцкого города пятидесятник Волотька Атласов руку приложил.

[...] Таже послали меня в Сибирь с женою и детьми[287]. И колико дорогою нужды бысть, тово всево много говорить, разве малая часть помянуть. Протопопица младенца родила, — больную в телеге и повезли до Тобольска; три тысящи вёрст недель с тринатцеть волокли телегами, и водою, и саньми половину пути.

Архиепископ в Тобольске к месту устроил меня. [...] По сём указ пришёл: велено меня из Тобольска на Лену вести за сие, что браню от писания и укоряю ересь Никонову. [...]

Таже сел опять на корабль свой... — поехал на Лену. А как приехал в Енисейской, другой указ пришёл: велено в Дауры вести — дватцеть тысящ и больши будет от Москвы. И отдали меня Афонасью Пашкову[288] в полк, — людей с ним было 6 сот человек; и грех ради моих суров человек: беспрестанно людей жжёт, и мучит, и бьёт. И я ево много уговаривал, да и сам в руки попал. А с Москвы от Никона приказано ему мучить меня.

Егда поехали из Енисейска[289], как будем в большой Тунгуске реке, в воду загрузило бурею дощеник мой совсем: налился среди реки полон воды, и парус изорвало, — одны полубы над водою, а то всё в воду ушло. Жена моя на полубы из воды робят кое-как вытаскала, простоволоса ходя[290]. А я, на небо глядя, кричю: «господи, спаси! господи, помози!» И божиою волею прибило к берегу нас. Много о том говорить! На другом дощенике двух человек сорвало, и утонули в воде. По сём, оправяся на берегу, и опять поехали вперёд.

Егда приехали на Шаманской порог, навстречю приплыли люди иные к нам, а с ними две вдовы — одна лет в 60, а другая и болыни: пловут пострищись в монастырь. А он, Пашков, стал их ворочать и хочет замуж отдать. И я ему стал говорить: «По правилам не подобает таковых замуж давать». И чем бы ему, послушав меня, и вдов отпустит!», а он вздумал мучить меня, осердясь. На другом, Долгом, пороге стал меня из дощеника выбивать: «Для-де тебя дощеник худо идёт! Еретик-де ты! Поди-де по горам, а с казаками не ходи!» О, горе стало! Горы высокия, дебри непроходимыя, утёс каменной, яко стена стоит, и поглядеть — заломя голову! В горах тех обретаются змеи великие; в них же витают гуси и утицы — перие красное, вороны чёрные, а галки серые; в тех же горах орлы, и соколы, и кречаты, и курята индейские[291], и бабы[292], и лебеди, и иные дикие, — многое множество, — птицы разные. На тех же горах гуляют звери многие дикие: козы, и олени, и изубри, и лоси, и кабаны, волки, бараны дикие — воочию нашу, а взять нельзя! На те горы выбивал меня Пашков со зверьми, и со змиями, и со птицами витать. И аз ему малое писанейце написал, сице начало: «Человече! Убойся бога, седящаго на херувимех и призирающаго в бездны, его же трепещут небесныя силы и вся тварь со человеки, един ты презираешь и неудобство показуешь», — и прочая: там многонько писано; и послал к нему. А се бегут человек с пятьдесят: взяли мой дощеник и помчали к нему, — версты три от него стоял. Я казакам каши наварил да кормлю их; и оне, бедные, и едят и дрожат, а иные, глядя, плачут на меня, жалеют по мне. Привели дощеник; взяли меня палачи, привели перед него. Он со шпагою стоит и дрожит; начал мне говорить: «Поп ты или роспоп?[293]» И аз отвещал: «Аз есмь Аввакум протопоп; говори: что тебе дела до меня?» Он же рыкнул, яко дивий[294] зверь, и ударил меня по щеке, таже по другой, и паки в голову, и сбил меня с ног и, чекан[295] ухватя, лежачева по спине ударил трижды и, разволокши[296], по той же спине семьдесят два удара кнутом. А я говорю: «Господи, Исусе Христе, сыне божий, помогай мне!» Да то ж, да то ж беспрестанно говорю. Так горько ему, что не говорю: «Пощади!» Ко всякому удару молитву говорил, да осреди побой вскричал я к нему: «Полно бить-тово!» Так он велел перестать. И я промолыл ему: «За что ты меня бьёшь? Ведаешь ли?» И он паки[297] велел бить по бокам, и отпустили. Я задрожал да и упал. И он велел меня в казённой дощеник оттащити: сковали руки и ноги и на беть[298] кинули. Осень была, дождь на меня шёл, всю нощь под капелию лежал. [...]

Наутро кинули меня в лотку и напредь повезли. Егда приехали к порогу, к самому большему, Падуну, — река о том месте шириною с версту, три залавка[299] чрез всю реку зело[300] круты, не воротами што попловет, ино в щепы изломает, — меня привезли под порог. Сверху дождь и снег, а на мне на плеча накинуто кафтанишко просто; льёт вода по брюху и по спине, — нужно было гораздо. Из лотки вытаща, по каменью скована окол порога тащили. [...]

По сём привезли в Брацкой острог и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филипова поста в студёной башне[301]; там зима в те поры живёт, да бог грел и без платья. Что собачка в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьёю[302] бил, — и батошка не дадут дурачки! Всё на брюхе лежал: спина гнила. Блох да вшей было много. Хотел на Пашкова кричать: «Прости!» — да сила божия возбранила, — велено терпеть. Перевёл меня в тёплую избу, и я тут с аманатами и собаками жил скован зиму всю. А жена с детьми вёрст с дватцеть была сослана от меня. Баба ея Ксенья мучила зиму ту всю — и лаяла да укоряла. Сын Иван — невелик был — прибрёл ко мне побывать после Христова рождества, и Пашков велел кинуть в студёную тюрьму, где я сидел: начевал милой и замёрз было тут. И на утро опять велел к матери протолкать. Я ево и не видал. Приволокся к матери — руки и ноги ознобил.

На весну паки поехали впредь. Запасу небольшое место осталось, а первой разграблен весь: и книги, и одежда иная отнята была, а иное и осталось. На Байкалове море паки тонул. По Хилке по реке заставил меня лямку тянуть: зело нужен ход ею был, — и поесть было неколи, нежели спать. Лето целое мучилися. От водяныя тяготы люди изгибали, а у меня ноги и живот синь был. Два лета в водах бродили, а зимами чрез волоки волочилися. На том же Хилке в третьее тонул. Барку от берегу оторвало водою, — людские стоят, а мою ухватило да и понесло! Жена и дети остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком помчало. Вода быстрая, переворачивает барку вверх боками и дном; а я на ней ползаю, а сам кричю: «Владычице, помози! Упование, не утопи!» Иное ноги в воде, а иное выползу наверх. Несло с версту и болыни; да люди переняли. Всё розмыло до крохи! Да што петь[303] делать, коли Христос и пречистая богородица изволили так? Я, вышед из воды, смеюсь; а люди — те охают, платье моё по кустам развешивая, шубы отласные и тафтяные, и кое-какие безделицы тое много ещё было в чемоданах да в сумах; всё с тех мест перегнило — наги стали. А Пашков меня же хочет опять бить: «Ты-де над собою делаешь за посмех!» И я паки свету-богородице докучать: «Владычице, уйми дурака тово!» Так она-надёжа уняла: стал по мне тужить.

Потом доехали до Иргеня озера: волок тут, — стали зимою волочитца. Моих работников отнял, а иным у меня нанятца не велит. А дети маленьки были, едоков много, а работать некому: один бедной горемыка-протопоп нарту сделал и зиму всю волочился за волок. У людей и собаки в подпряшках, а у меня не было; одинова лишо двух сынов, — маленьки ещё были, Иван и Прокопей, — тащили со мною, что кобельки, за волок нарту. Волок — вёрст со сто: насилу, бедные, и перебрели, А протопопица муку и младенца за плечами на себе тащила: а дочь Огрофена брела, брела, да на нарту и взвалилась, и братья ея со мною помаленьку тащили. И смех и горе, как поминутен дние оны: робята те изнемогут и на снег повалятся, а мать по кусочку пряничка им даст, и оне, съедши, опять лямку потянут; и кое-как перебилися волок, да под сосною и жить стали, что Авраам у дуба мамврийска. Не пустил нас и в засеку Пашков сперва, дондеже натешился, и мы неделю-другую мёрзли под сосною с робяты одны, кроме людей, на бору, и потом в засеку пустил и указал мне место. Так мы с робяты отгородились, балаганец сделав, огонь курили я как до воды домаялись.

Весною на плотах по Ингоде реке поплыли на низ. Четвёртое лето от Тобольска плаванию моему. Лес гнали хоромной и городовой[304]. Стало печева есть; люди учали с голоду мереть и от работный водяпыя бродни. Река мелкая, плоты тяжёлые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие — огонь да встряска[305], люди голодные: лишо станут мучить — ано и умрёт! И без битья насилу человек дышит, с весны по одному мешку солоду дано на десять человек на всё лето, да петь работай, никуды на промысл не ходи; и верьбы, бедной, в кашу ущипать сбродит — и за то палкой по лбу: не ходи, мужик, умри на работе! Шестьсот человек было, всех так-то перестроил. Ох, времени тому! Не знаю, как ум у него отступился. У протопопице моей однарятка[306] московская была, не сгнила, — по-русскому рублёв в полтретьяцеть[307] и больши, по тамошнему — дал нам четыре мешка ржи за нея, и мы год-другой тянулися, на Нерче реке живучи, с травою перебиваючися. Все люди с голоду поморил, никуды не отпускал промышлять, — осталось небольшое место; по степям скитающеся и по полям, траву и корения копали, а мы — с ними же; а зимою — сосну[308]; а иное кобылятины бог даст, и кости находили от волков поражённых зверей, и что волк не доест, мы то доедим. А иные и самых озяблых ели волков, и лисиц, и что получит — всякую скверну. Кобыла жеребёнка родит, а голодные втай и жеребёнка и место скверное кобылье съедят. А Пашков, сведав, и кнутом до смерти забьёт. И кобыла умерла, — всё извод взял, попежо не по чину[309] жеребёнка тово вытащили из нея: лишо голову появил, а оне и выдернули, да и почали кровь скверную есть. Ох, времени тому! И у меня два сына маленьких умерли[310] в нуждах тех, а с прочими, скитающеся по горам и по острому камению, паги и боси, травою и корением перебивающеся, кое-как мучился. И сам я, грешной, волею и неволею нричастен кобыльим и мертвечьим звериным и птичьим мясам[311]. Увы грешной душе! Кто даст главе моей воду и источник слёз, да же оплачу бедную душу свою, юже зле погубих житейскими сластьми? Но помогала нам по Христе боляроня, воеводская сноха, Евдокея Кириловна, да жена ево, Афонасьева, Фёкла Симеоновна: оне нам от смерти голодной тайно давали отраду, без ведома ево, — иногда пришлют кусок мясца, иногда колобок, иногда мучки и овсеца, колько сойдётся, четверть пуда и гривенку-другую, а иногда и полпудика накопит и передаст, а иногда у коров корму из корыта нагребёт. Дочь моя, бедная горемыка Огрофена, бродила втай к ней под окно. И горе, и смех! — Иногда робенка погонят от окна без ведома бояронина, а иногда и многонько притащит. Тогда невелика была; а ныне уж ей 27 годов, девицею, бедная моя, на Мезени, с меньшими сёстрами перебивался кое-как, плачючи живут. А мать и братья в земле закопаны сидят[312]. [...]

Было в Даурской земле нужды великие годов с шесть и семь, а во иные годы отрадило. А он, Афонасей, наветуя мне, беспрестанно смерти мне искал. [...]

Таже с Нерчи реки паки назад возвратилися к Русе[313]. Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят под рухлишко дал две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лёд. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредёт-бредёт, да и повалится — кольско гораздо! В ыную нору, бродучи, повалилась, а иной томной же человек на нея набрёл, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: «Матушка-государыня, прости!» А протопопица кричит: «Что ты, батько, меня задавил?» Я пришол, — на меня, бедная, пеняет, говоря: «Долго ли муки сея, протопоп, будет?». И я говорю: «Марковна, до самыя смерти!» Она же, вздохня, отвещала: «Добро, Петрович, ино ещё побредём».

Курочка у нас черненька была; по два яичка на день приносила робяти на пищу, божиим повелением нужде нашей помогая; бог так строил. На нарте везучи, в то время удавили по грехом. И нынеча мне жаль курочки той, как на разум прийдет. Ни курочка, ни што чюдо была: во весь год по два яичка на день давала; сто рублёв при ней плюново дело, железо! А та птичка одушевлена, божие творение, нас кормила, а сама с нами кашку сосновую из котла тут же клевала, или и рыбки прилунится, и рыбку клевала; а нам против того по два яичка на день давала. Слава богу, вся строившему благая! А не просто нам она и досталася. У боярони куры все переслепли и мереть стали; так она, собравши в короб, ко мне их прислала, чтоб-де батько пожаловал — помолился о курах. И я-су подумал: кормилица то есть наша, детки у нея, надобно ей курки. Молебен пел, воду святил, куров кропил и кадил; потом в лес сбродил, корыто им сделал, из чево есть, и водою покропил, да к ней всё и отслал. Куры божиим мановением исцелели и исправилися по вере ея. От тово-то племяни и наша курочка была. [...]

Таже приволоклись паки на Иргень озеро. Бояроня пожаловала, — прислала сковородку пшеницы, и мы кутьи наелись. Кормилица моя была Евдокея Кириловна... [...]

А опосле того вскоре хотел меня пытать; слушай, за что. Отпускал он сына своего Еремея в Мунгальское царство[314] воевать, — казаков с ним 72 человека да иноземцов 20 человек, — и заставил иноземца шаманить, сиречь гадать: удаст ли ся им и с победою ли будут домой? Волхв же той, мужик, близ моего зимовья привёл барана живова в вечер и учал над ним волховать, вертя ево много, и голову прочь отвертел и прочь отбросил. И начал скакать, и плясать, и бесов призывать, и, много кричав, о землю ударился, и пена изо рта пошла. Беси давили ево, а он спрашивал их: «Удастся ли поход?» И беси сказали: «С победою великою и с богатством большим будете назад». И воеводы ради, и все люди, радуяся, говорят: «Богаты приедем!» ...А я, окаянной... во хлевине своей кричал с воплем ко господу: «Послушай мене, боже! Послушай мене, царю небесный, свет, послушай меня! Да не возвратится вспять ни един от них, и гроб им там устроиши всем, приложи им зла, господи, приложи, и погибель им наведи, да не сбудется пророчество дьявольское!» И много тово было говорено. И втайне о том же бога молил. Сказали ему, что я так молюсь, и он лишо излаял меня. Потом отпустил с войским сына своего. Ночью поехали по звёздам. В то время жаль мне их: видит душа моя, что им побитым быть, а сам таки на них погибели молю. Иные, приходя, прощаются ко мне, а я им говорю: «Погибнете там!»

Как поехали, лошади под ними взоржали вдруг, и коровы тут взревели, и овцы и козы заблеяли, и собаки взвыли, и сами иноземцы, что собаки, завыли; ужас на всех напал. Еремей весть со слезами ко мне прислал: чтоб батюшко-государь помолился за меня. И мне ево стало жаль. А се друг мне тайной был и страдал за меня. Как меня кнутом отец ево бил, и стал разговаривать отцу, так со шпагою погнался за ним. А как приехали после меня на другой порог, на Падун, 40 дощеников все прошли в ворота, а ево, Афонасьев, дощеник, — снасть добрая была, и казаки все шесть сот промышляли о нём, а не могли взвести, — взяла силу вода, паче же рещи — бог наказал! Стащило всех в воду людей, а дощеник на камень бросила вода; чрез ево льётся, а в нево не йдёт. Чюдо, как то бог безумных тех учит! Он сам на берегу, бояроня в дощенике. И Еремей стал говорить: «Батюшко, за грех наказует бог! Напрасно ты протопопа тово кнутом тем избил; пора покаятца, государь!» Он же рыкнул на него, яко зверь, и Еремей, к сосне отклонясь, прижав руки, стал, а сам, стоя, «господи, помилуй!» говорит. Пашков же, ухватя у малова колешчатую пищаль[315], — никогда не лжёт, — приложася на сына, курок спустил, и божиею волею осеклася пищаль. Он же, поправя порох, опять спустил, и паки осеклась пищаль. Он же и в третьи так же сотворил, пищаль и в третьии осеклася же. Он её на землю и бросил. Малой, подняв, на сторону спустил — так и выстрелила! А дощеник единаче на камени под водою лежит. Сел Пашков на стул, шпагою подпёрся, задумався, и плакать стал, а сам говорит: «Согрешил, окаянной, пролил кровь неповинну, напрасно протопопа бил; за то меня наказует бог!» Чюдно, чюдно! По писанию: яко косен[316] бог во гнев, а скор на послушание, — дощеник сам, покаяния ради, сплыл с камени и стал носом против воды; потянули, он и взбежал на тихое место тотчас. Тогда Пашков, призвав сына к себе, промолыл ему: «Прости, барте[317], Еремей, — правду ты говоришь!» Он же, прискоча, над, поклонился отцу и рече: «Бог тебя, государя, простит! Я пред богом и пред тобою виноват!» И взяв отца под руку, и повёл. Гораздо Еремей разумен и добр человек: уж у него и своя седа борода, и гораздо почитает отца и боится его. Да по писанию и надобе так: бог любит тех детей, которые почитают отцов. Виждь, слышателю, не страдал ли нас ради Еремей, паче же ради Христа и правды его? А мне сказывал кормщик ево, Афонасьева, дощеника, — тут был, — Григорей Тельной. На первое возвратимся.

Отнеле же отошли, поехали на войну. Жаль стало Еремея мне: стал владыке докучать, чтоб ево пощадил. Ждали их с войны, — не бывали на срок. А в те норы Пашков меня и к себе не пускал. Во един от дней учредил застенок и огнь росклал — хочет меня пытать. Я ко исходу душевному и молитвы проговорил; ведаю ево стряпанье, — после огня тово мало у него живут. Асам жду по себя и, сидя, жене плачущей и детям говорю: «Воля господня да будет! Аще живём, господеви живём; аще умираем, господеви умираем». А се и бегут по меня два палача. Чюдно дело господне и неизреченны судьбы владычни! Еремей ранен сам-друг дорошкою мимо избы и двора моево едет, и палачей вскликал и воротил с собою. Он же, Пашков, оставя застенок, к сыну своему пришёл, яко пьяной с кручины. И Еремей, поклоняся со отцем, вся ему подробну возвещает: как войско у него побили всё без остатку, и как ево увёл иноземец от мунгальских людей по пустым местам, и как по каменным горам в лесу, не ядше, блудил седмь дней, — одну съел белку, — и как моим образом человек ему во сне явился и, благословя ево, указал дорогу, в которую страну ехать; он же, вскоча, обрадовался и на путь выбрел. Егда он отцу россказывает, а я пришёл в то время поклонитися им. Пашков же, возвед очи свои на меня, — слово в слово что медведь морской белой, жива бы меня проглотил, да господь не выдаст! — вздохня, говорит: «Так-то ты делаешь? Людей тех погубил сколько!» А Еремей мне говорит: «Батюшко, поди, государь, домой! Молчи для Христа!» Я и пошёл. Десеть лет он меня мучил, или я ево — не знаю; бог разберёт в день века.

Перемена ему пришла, и мне грамота: велено ехать на Русь. Он поехал, а меня не взял[318]; умышлял во уме своём: «Хотя-де один и поедет, и ево-де убьют иноземцы». Он в дощениках со оружием и с людьми плыл, а слышал я, едучи, от иноземцев дрожали и боялись. А я, месяц спустя после ево, набрав старых, и больных, и раненых, кои там негодны, человек с десяток, да я с женою и с детьми — семнатцеть нас человек, в лотку севше, уповая на Христа и крест поставя на носу, поехали, амо же бог наставит, ничево не болея. Книгу Кормчию[319] дал прикащику, и он мне мужика кормщика дал. Да друга моего выкупил, Василия, которой там при Пашкове на людей ябедничал и крови проливал и моея головы искал; в ыную пору, бивше меня, на кол было посадил, да ещё бог сохранил! А после Пашкова хотели ево казаки до смерти убить. И я, выпрося у них Христа ради, а прикащику выкуп дав, на Русь ево вывез, от смерти к животу, — пускай ево, беднова! — либо покаятся о гресех своих. Да и другова такова же увёз замотан. Сего не хотели мне выдать; а он ушёл в лес от смерти и, дождався меня на пути, плачючи, кинулся мне в карбас. Ано за ним погоня! Деть стало негде. Я-су, — простите! — своровал: ...спрятал ево, положа на дно в судне, и постелею накинул, и велел протопопице и дочери лечи на нево. Везде искали, а жены моей с места не тронули, — лишо говорят: «Матушка, опочивай ты, и так ты, государыня, горя натерпелась!» А я, — простите бога ради, — лгал в те поры и сказывал: «Нет ево у меня!» — не хотя ево на смерть выдать. Поискав, да и поехали ни с чем; а я ево на Русь вывез. [...]

Прикащик же мучки гривенок с тритцеть дал, да коровку, да овечок пять-шесть, мясцо иссуша; и тем лето питалися, пловучи. Доброй прикащик человек, дочь у меня Ксенью крестил. Ещё при Пашкове родилась, да Пашков не дал мне мира и масла, так не крещена долго была, — после ево крестил. [...]

Поехали из Даур, стало пищи скудать, и с братиею бога помолили, и Христос нам дал изубря, большова зверя, — тем и до Байкалова моря доплыли. У моря русских людей наехала станица соболиная, рыбу промышляет; рады, миленькие, нам, и с карбасом нас, с моря ухватя, далеко на гору несли Тереньтьюшко с товарищи; плачют, миленькие, глядя на нас, а мы на них. Надавали пищи, сколько нам надобно: осётров с сорок свежих перед меня привезли, а сами говорят: «Вот, батюшко, на твою часть бог в запоре[320] нам дал, — возьми себе всю!» Я, поклонясь им и рыбу благослови, опять им велел взять: «На што мне столько?» Погостя у них, и с нужду запасцу взяв, лотку починя и парус скропав, чрез море пошли. Погода окинула на море, и мы гребми перегреблись: не больно о том месте широко — или со сто, или с осьмдесят вёрст. Егда к берегу пристали, восстала буря ветренная, и на берегу насилу место обрели от волн. Около ево горы высокие, утёсы каменные и зело высоки, — двадцеть тысящ вёрст и больши волочился, а не видал таких нигде. Наверху их полатки и повалуши[321], врата и столпы, ограда каменная и дворы, — всё богоделанно. Лук на них ростет и чеснок, — больши романовскаго[322] луковицы, и сладок зело. Там же росту? и конопли богорасленныя, а во дворах травы красный, и цветны и благовонны гораздо. Птиц зело много, гусей и лебедей, — по морю, яко снег, плавают. Рыба в нём — осётры, и таймени, стерледи, и омули, и сиги, и прочих родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великия[323] в нём: во окиане-море большом, живучи на Мезени, таких не видал. А рыбы зело густо в нём; осётры и таймени жирни гораздо, — нельзя жарить на сковороде: жир всё будет. [...]

В Енисейске зимовал; и паки, лето плывше, в Тобольске зимовал[324]. И до Москвы едучи, по всем городам и по сёлам, во церквах и на торгах кричал, проповедан слово божие, и уча, и обличая безбожную лесть. Таже приехал к Москве. Три годы ехал из Даур, а туды волокся пять лет против воды; на восток всё везли, промежду иноземских орд и жилищ. Много про то говорить! Бывал и в ыноземских руках. На Оби великой реке предо мною 20 человек погубили християн, а надо мною думав, да и отпустили совсем. Паки на Иртише реке собрание их стоит: ждут берёзовских[325] наших с дощеником и побить. А я, не ведаючи, и приехал к ним и, приехав, к берегу пристал: оне с луками и обскочили нас. Я-су, вышед, обниматца с ними, што с чернцами, а сам говорю: «Христос со мною, а с вами той же!» И оне до меня и добры стали, и жёны своя к жене моей привели. Жена моя также с ними лицемеритца, как в миро лесть совершается; и бабы удобрилися. И мы то уже знаем: как бабы бывают добры, так и всё о Христе бывает добро. Спрятали мужики луки и стрелы своя, торговать со мною стали — медведей я у них накупил[326], — да и отпустили меня. Приехав в Тоболеск, сказываю; ино люди дивятся тому, понеже всю Сибирь башкирцы с татарами воевали тогда[327]. А я, не разбираючи, уповая на Христа, ехал посреде их. Приехал на Верхотурье, — Иван Богданович Камынин, друг мой, дивится же мне: «Как ты, протопоп, проехал?» [...]

От великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца в Сибирь в Нерчинской стольнику нашему и воеводе Самойлу Фёдоровичу Николеву.

В нынешнем в 205-м году писал к нам, великому государю, из Нерчинска стольник наш и воевода Антон Савёлов и под отпискою своею прислал московского дворянина, новокрещена[360] тунгуской породы, князь Павла Гайтимурова[361] четыре челобитные за розными иноземскими знамены[362], а в челобитных ево написано.

В прошлом де во 204-м (1695) году октября в 8-м числе нерчинские дети боярские и казаки взбунтовались и воеводе Антону Савёлову от дел отказали и держат за караулом з женою и з детьми и морят голодом, и ево де, князь Павла, и никого к нему, Антону, на двор не пускают ни для чего. И послали де они, казаки, к нам, великому государю, на него, Антона, челобитные, а у тех де челобитен вместо ево рука приложена заочно без ево веленья, хотя ево к воровскому своему бунту нужно[363] привлещи. И он де, князь Павел, хотя нам, великому государю, служить верою, к тому их бунту не пристал. Да он же де, князь Павел, написал две челобитные с сродники своими о своих нуждах за их иноземскими знамены да две скаски на мунгальском языке на них, казаков, в винном куренье и в шишом и в бражном варенье, потому что де от того нашему, великого государя, ясаку чинится великой недобор. И те де челобитные и скаски подал он Антону Савёлову и велел послать те челобитные и скаски к нам, великому государю, к Москве. И он де, Антон, те челобитные и скаски послал к Москве с людьми своими. И нерчинские де казаки, уведав те ево челобитные и скаски, и людей ево, Антоновых, в Читинской слободе удержали и посадили за караул, и письма взяли неведомо для чего. И нам, великому государю, пожаловати б ево, тому ложному их челобитью верить не велеть. А им де, иноземцом, от него, Антона, никаких налог и обид не было и обижать де было не в кое время. И велеть бы читинских казаков допросить — для чего они людей ево, Антоновых, задержали и за караул посадили и челобитье и скаски ево, князь Павловы, взяли, и по допросу наш, великого государя, указ учинить.

Да в ево ж, князь Павловых, двух явочных челобитных написано. По наученью де прежняго воеводы князь Матвея Гагарина нерчинские всяких чинов служилые люди Антону Савёлову от воеводства и от дел отказали неведомо для чего, а ево де, князь Павла, они, нерчинские всяких чинов служилые люди, в тот свой воровской совет призывали, и он де к тому их совету не пристал, и от того их унимал и розговаривал всячески. И ево де в том они, всяких чинов служилые люди, не послушали и за то ево, князь Павла, бранили и называли бусурманом. И февраля де в 24 числе нерчинские ж служилые люди, мстя ему за то, что он к ним не пристал, зазвав к себе, пятидесятник Самсонко Евсеев з десятником с Митькою Режневым, с рядовым с Ваською Чикманом, с товарищи ево, князь Павла били и увечили насмерть и бранили и безчестили всякою неподобною бранью, и от того де их увечья лежит он при смерти. А оборонить де ево некому, потому что де Антону Савёлову под суд не даются. Да атамана де Спиридонова жена преж ясачного збору ездит по юртам к ясачным тунгусам по вся годы и добрые соболи преж ясачного збору выкупает, потому что де та ево жена тунгуской породы и многие де ей тунгусы родники.

Да по нашему де, великого государя, указу учёней ему, князь Павлу, на Москве хлебной оклад и велено давать в Нерчинску по вся годы сполна. А в 204-м году нерчинские всяких чинов служилые люди воеводе Антону Савёлову, по наученью прежнего воеводы князь Матвея Гагарина, от воеводства отказали и выбрали меж себя для росправы нерчинских сына боярского Исака Аршинского, пятидесятника Фильку Свешникова, и на 204 год те выборные люди нерчинским всяких чинов служилым людей наше, великаго государя, хлебное жалованье по окладом дают, а ему, князь Павлу, хлебного жалованья на 204-й год те выборные люди, рвясь на него, что он к их казачью воровскому совету и к бунту не пристал, не выдают. И без хлебного де жалованья з женою и з детьми помирает он голодною смертью, потому что де хлеб в Нерчинску от многаго их казачья винного куренья вздорожал. И он де, не мога терпеть голоду, чтоб, в Нерчинску живучи, з женою и з детьми голодною смертью не помереть, пошёл он, князь Павел, кочевать на Нерчинские степи для прокормения степными зверьми.

И как к тебе ся наша, великого государя, грамота придёт, и ты б к тому новокрещену князь Павлу Гайтимурову держал всякое береженье и ласку и привет, и наше, великого государя, годовое денежное и хлебное и соляное жалованье по прежним нашим, великого государя, указом по окладу ево велел давать ему, князь Павлу, по вся годы сполна. А на которые годы ему, князь Павлу, при князь Матвее Гагарине и при Антоне Савёлове и при выборных людех наше, великого государя, годовое денежное и хлебное и соляное жалованье по окладу ево будет не дано, и то наше, великого государя, жалованье ему, князь Павлу, велел выдать. Да ему ж, князь Павлу, и братьям и детям ево, призвав в приказную избу, велел сказать нашу, великого государя, милость, что мы, великий государь, пожаловали их за их к нам, великому государю, верные и радетельные службы и за ясачной платёж указали им дать нашего, великого государя, жалованья ему, князь Павлу, портище сукна кармазинного[364] доброго, а братьям и детям ево, дватцати одному человеку, по портищу сукна доброго ж. И то наше, великого государя, жалованье послано будет с Москвы с нерчинскими служилыми людьми. Да ему ж, князь Павлу, дать из нерчинского десятинного збору косяк камки лаудану[365] и ево, князь Павла, нашею, великого государя, милостию обнадёживал. А от кого ему какая была обида, и о том против ево, князь Павлова, челобитья велено сыскать вправду, и тем людем, хто объявится винен, учинить наказанье, смотря по вине. А в Нерчинску всякого чина служилым и жилецким людем велено учинить заказ, чтоб ему, князь Павлу, и детям и роду ево и никаким тунгусом и ясачным людем никакой обиды и грабежу не чинили, а держали б к ним всякую ласку и привет, чтоб их обидами от нашей, великого государя, милости не отогнать. А буде хто учнёт их обижать, и тем людем по сыску велено чинить наказанье, смотря по вине. А в чём он, князь Павел, в наших, великого государя, делах на кого извещал, и про то про всё вышеписанное велел сыскать всякими сыски накрепко, и тем людем, хто в чём явится по сыску винен, наш, великого государя, указ учинить по нашему, великого государя указу и по наказу, каков тебе дан из Сибирского приказу за дьячьею приписью. И впредь атамана Спиридоновой жене Леонтьева и иным никому к ясачным людем в улусы преж и после ясачного збору и для торгу ездить отнюдь не велеть, и о том велено учинить заказ крепко.

Писана на Москве лета 7205-го января в 11 день.