Вам, Михаил Петрович, писателю, темы которого — Смерть и страсть — посвящают свою книгу авторы, поставившие себе целью — разработать в беллетристических формах и осветить сущность слепых и темных влечений пола в связи с общим человеческим сознанием и исканием окончательного смысла.

С уважением перед большими заслугами писателя, смело и дерзко бросавшегося вперед, неся свой вызов обществу и устанавливая свое отношение к тому или иному из житейских вопросов, — представляем на Ваш суд этот совместный труд.

Авторы

В глухом местечке Подольской губернии, куда я случайно попал, я доживаю мои последние дни. Кладбища многих городов казались мне невыносимыми с их декорациями из мрамора и железа. Кладбище польско-еврейского местечка, убогое и глухое, показалось мне подходящим для меня. Здесь, между холмами и деревянными оградами, можно спокойнее и глубже заснуть под старым явором или шелковицей, которая знойным летом будет ронять черные ягоды, разбрызгивающие на траве красную кровь своего сока.

Когда я начинал свой путь, я весь был полон жажды и предчувствий, что есть Вечный Свидетель моей жизни и всех моих блужданий и тревог. Мне чудилось склоненное надо мной с высоты синего неба лицо Господа Бога, который знает, куда я иду и знает, «что» я иду, знает сущее моей жизни и ждет меня с этим сущим.

Не пожалеть ли мне горько о том, что я не жил как трава, как дремлющая под солнцепеком овца; я бы знал растительный покой, вещий сон дремлющей природы. Я бы жил-спал этим тучным сомнамбулическим сном трав и животных, осуществляя неведомую истину бытия бога-земли, бога-природы…

Я искал глубины и задыхался на поверхности. Теперь пришел час все кончить. Я прожил мою жизнь — и неудовлетворен до исступления.

Я был последним ребенком, плодом поздней страсти, родился с мутной нездоровой кровью. Я помню в детстве головные боли, тяжесть в мозгу, боль в глазных впадинах. Я был маленьким маньяком: я размышлял, я задумывался, ждал. Меня преследовала мания тайного, что кроется за всем внешним движением мира. Непонятность его, непонятность самого себя, своего тела, ощущений в нем, непонятность других людей, которые почему-то чувствуют и понимают в согласии со мной, — все это ложилось бременем на детский мозг. Я испытывал страх тайного и влечение к нему.

Из самой глубины ранних воспоминаний я сохранил ощущение оставленной людьми комнаты, загроможденной мебелью, где тяжело и неподвижно свисали концы скатерти со стола, а сквозь пустые занавеси скупо пробивался свет. Я застывал в такой тишине пустых комнат, я затаивался, я прислушивался, я ощущал стены, мебель, воздух, свет… Позади меня раздавался какой-то шорох, какой-то скрип, однообразное, чуть слышное звучание, отголоски иной жизни. Если оглянуться быстро через плечо, может быть, и успеешь поймать облик этой жизни, может быть, он и не успеет скрыться. О, какие томительные, какие жалобные звуки порой раздавались в самой глубине тишины; кто-то жаловался, кто-то просился в душу, в сознание, издавая тихий голос своей жизни… Но люди как будто сговорились не обращать внимания на эти следы тайной жизни, делая вид, что их нет. Только дети пугливо оборачиваются на эти звуки и что-то тянет их подсмотреть и войти в скрытую жизнь.

Когда я побывал в церкви и посмотрел в глубину купола и увидел святых в мантиях с серебряными ногами; когда, придя в синагогу, я увидел, как вынимают свитки Торы в бархатных покровах, — я еще более убедился, что люди знают все, что есть тайного в жизни… Но вот я и сам, уйдя из страны детства, потерял этот дар прислушивания и внимания к тайному и очутился в обезбоженном мире.

Так в ощущении двух миров я рос и брел своими еще маленькими детскими ногами по большой старой земле. Вскоре я увидел далекие просторы полей, вдохнул прохладный ветер из далей. Я узнал, как широка земля и мне понравилось, что есть столько углов и стран и различных мест на земле, среди морей, степей и гор. И захотелось мне всюду быть и все видеть, чтобы везде уловить в своеобразии местной жизни тот же единый отблеск не нашего, таинственного… Когда я немного подрос, мне стала казаться вся земля таинственной и чудесной. Я стал горячо мечтать о скитаниях.

Четырехлетним мальчишкой я побывал на берегу синего и быстрого Днепра, в глухом городке; потом в деревне, близ большого южного города, потом в Бессарабии, потом в Литве. Меня возили вслед за дядькой, подрядчиком, к которому я попал, когда на третьем году остался круглым сиротой. Я помню маленькие городки рабочих за городом, канавы, мосты, груды бревен, досок, кирпича и камня; обеды артелей над котлами с кашей и щами и в полдень тяжелый мертвый сон. Я помню красное чугунное лицо дядьки, его рыжие усы над ртом, который раскрывался, как труба, и обдавал десятских и рабочих оглушительными бранными словами.

Кругом дышало тихое, сожженное зноем поле; марево дрожало вдали; крики, шум и стук топоров стоном стояли в воздухе. Я с детства возненавидел работы, их шум, озлобление и горячий пот, стекающий с грязных лиц; бессмысленное и тупо-злое выражение людей, обращенных в машины для сноски, копанья или укладки камней.

Я любил час предзакатный, когда затихали работы, когда рабочие артели, староверы, шли к ручью, умывались струей, набранной в рот, выпрямляли спины, вдыхали прохладу, плывущую с поля… На бревнах, наваленных у обрыва, помню, один старик и молодой парень рассаживались после ужина, вынимали из сундучка затрепанную книжку с оборванным титульным листом и принимались читать и рассматривать картинки. Я однажды нашел эту книжку на бревнах и с любопытством и страхом ее перелистал. В книжке повествовалось о святом юноше, спасавшемся в лесу. И на одной картинке изображалось, как ночью в лес сходит Богородица и древа кипарисные склоняются перед нею; а на другой странице — тоненький ангел стоял перед стариком на опушке леса и протягивал ему какой-то свиток.

Длинные тени от строений и редких деревцов протягивались по земле. Солнце заходило и острый запах полыни стоял в воздухе. Небо освобождалось от пелены яркого света, мирно и кротко синело, отдыхало. Что-то необычайно тихое, веющее легкой прохладой и вечным миром, дышало в теплыни и слабой свежести летнего вечера. Когда вернулись старик и юноша, я вернул им книжку и поговорил с ними. «Книжка очень верная, правильная, — сказал старик, укладывая ее в сундучок, — ты приходи. Мы тебе почитаем из нее».

Этого вечера, неба синеющего и прохлады легкой и книжки святой я не забывал всю жизнь. От этого вечера в моей детской жизни осталась какая-то полоса света.

Что-то от истины было для меня в этом вечере и я ей верил, потому что она тронула мою душу, я ее почувствовал. Наука нам говорит, что свидетельства чувств недостоверны и что мир вне нас не соответствует указаниям наших чувств. Но, кроме чувства, здесь было еще и согласие всего моего существа, здесь было «да» и моего внутреннего разума. За такими немногими фактами в детстве — как будто незримый свет горел и открывалось большое воздушное пространство, уходящее в вечность.

Я подрастал, был худым, высоким мальчиком с узкими плечами и впалой грудью. К делу строительных работ я привыкнуть не мог и дядька признал меня негодным. Немало виртуозных оборотов речи по поводу моего непонимания и моей глупости выслушал я от него, спокойно возражая ему. Однажды тяжелый мраморный пресс подтвердил убедительность его слов, пролетел мимо головы и рассек мне ухо. Шрам, память о рыжеусом дядьке, я ношу до сих пор. Позже мы сделались с ним приятелями. Лет шестнадцати я был молчаливым и трезвым свидетелем грандиозных попоек, устраивавшихся им в садах загородных ресторанов. Это были такие же летние вечера, которые мы проводили за столом, среди груды бутылок, в обществе главного бухгалтера, помощника пристава и четырех или пяти девиц, сидевших на коленях у мужчин. Меня терпели, хотя я пить не умел и брезгливо отстранялся от девиц. Захмелев, дядька любил философствовать со мной и разводить циническую систему мироустройства и полной безответственности человека. Я равнодушно отвечал репликами, порой бросая компанию и с любопытством разглядывая мир ночного кутежа: купцов, военных, женщин, актеров и людей неизвестного звания, с булавками в пестрых галстуках и цветном белье.

Философствовал же дядька со мной потому, что знал мое пристрастие к книгам. Вначале он вырывал их у меня из рук и хлопал о пол. Потом это ему надоело. «Читай, черт с тобой, может быть, архиереем или раввином будешь!..» Книги было трудно доставать, денег у меня не было; я обходил дома, всех, кого знал и всюду выпрашивал книги. Я помню дрожь почти сладострастную, какую я испытывал, когда знал, что у меня в каморке лежат непрочитанные темы старых журналов или сочинения классиков.

Я нигде ничему не учился, я только читал. Ум мой все воспринимал с любопытством и без следа какой-либо обязательности. Даже учебники геометрии, алгебры, физики я просматривал с любопытством и жалел, что нет истории наук, изложенной в связи с жизнью и внутренними исканиями открывателей; жалел, что наука оторвана от кровно связанной с ней жизни умов и душ. Сперва беспорядочно, потом все более определенно, вдвигаясь в рамки, созданные вкусами и внутренними влечениями, я глотал книги, соглашаясь или споря с ними в моих дневниках, целой грудой лежащих до сих пор у меня в углу.

Временами я испытывал стыд за плохую, поношенную одежду, но большей частью мне это было все равно. В маленьком живописном городке Литвы, утопающем в садах, дядька свел знакомство с одним генералом в отставке, доживающем век на покое в родном имении. Генерал составлял «Записки» и нуждался в секретаре недорогом и грамотном. Я попал к этому генералу. Мне было 19 лет. Я получал 25 рублей в месяц на всем готовом.

На двадцатом году я пережил сильный перелом в своей жизни. Я слишком сильно жил, я захлебывался, задыхался. Моей слабой груди не хватало сил, чтобы плыть по реке с таким сильным течением. У генерала была дочь Иза, ей было 26 лет; она была на семь лет старше меня годами и на много лет — опытностью и отвагой жизни.

В глубине двора, похожего на сад, стоял белый помещичий дом с широкой стеклянной верандой. Дорога, проросшая травой, между двумя рядами старых грабов, вела к дому. Моя комната была самой маленькой в доме, окна ее выходили в густые кусты сирени, за которыми закрывали небо и стены ветвистые яблони. Длинные, могуче отросшие их ветви вытягивались над землею и ломились под тяжестью маленьких краснощеких плодов. От этого в комнате моей всегда днем было полутемно и на полу, и по кровати дрожали тени ветвей. Молоденькая прислуга Марыня каждый день с необыкновенной старательностью чистила и вытирала в моей комнате. На третий день после моего приезда она утром принесла мне сорванные с грядки желтые бокальчики цветов и поставила в вазу.

— Как они называются?

— Красолии, — немного смущенно ответила она.

Ей было лет шестнадцать или семнадцать. Светловолосая, с нежным очерком тонкого лица и мягкими серо-синими глазами, она в первый же момент, когда я ее увидел, пробудила во мне нежное и томительное чувство. До этого ничего подобного я не испытывал. Я интересовался только книгами.

Она заметила, что я на нее посматриваю и отвожу глаза, когда она обернется на мой взгляд. И мне показалось, что в моем присутствии сам голос ее звучит вкрадчивей и мягче. Она была прислугой. Никто не обращал на нее внимания. Ее судьба — мыть и чистить в доме, а потом найти свое счастье с каким-нибудь крепким и веселым кучером или угрюмым и пьющим мастеровым. Но от того, что ее маленькие загорелые руки возились в доме и держали метлу или веник, оттого, что она по утрам должна была приходить в мою комнату и убирать мою постель, подметать пол, — я еще трогательнее и острее ее чувствовал. Когда она шла впереди меня, я смотрел на ее прямую маленькую фигурку — и во мне все время дрожало умиленное робкое чувство.

Это было первое сильное впечатление мое в доме генерала Стурдзни. Сам он, старик белый, хилый, дрожащими руками вынимал из папок свои записки, клочки бумаги, тетрадки и говорил, что все это материал и что их нужно привести в порядок. В первый же день, когда я отправился к нему в кабинет, он меня спросил, строго хмуря клочки белых бровей:

— Вы обладаете каким-либо слогом?

Я ответил, что сам судить не берусь и предложил испробовать.

— Моя дочь Иза, — заметил он, — мне немного написала. Но скоро нашла, что заниматься этим ей скучно. А я должен спешить. Сил уже мало осталось.

В это время в комнату вошла высокая женщина в черном, с белым лицом. Она мимоходом оглядела меня с ног до головы. Высокий худощавый юноша в белой рубашке, опоясанной черным ремнем, я, должно быть, выглядел порядочным волчком. Между тем ее взгляд показался мне суровым и неприятным. На лице ее подлинно сияли черным сильным блеском глаза. Я сейчас же бессознательно почувствовал в ней твердую и крепкую волю. Помню, что при входе ее мне стало как бы не по себе. Я почувствовал робость и стеснение.

— Вот этот юноша, — познакомил меня с ней старик, — будет помогать мне в работе. Он живой укор твоей лености.

Иза беззастенчиво рассмеялась мне в глаза, потом занялась чем-то у книжного шкафа и из-за полок и темной портьеры, отделявшей часть кабинета, ответила голосом, быть может, нарочито небрежным:

— Извини, папа… Не по мне вся эта твоя военная старина.

Она порылась в высоких шкапах, заполнявших половину огромной комнаты, слегка согнула свой высокий стан. С ее плеч падал белый газ, ломился в матовых складках. Потом с двумя томиками она вышла из кабинета.

Старик вслед ей крикнул:

— Опять Мопассан?

— Опять Мопассан, — ответил из-за двери ее звучный и решительный голос.

Об этой молодой женщине я старался забыть, когда ушел к себе, а потом бродил до чая в саду. Как-то неуютно становилось мне при воспоминании о ее черном платье, белом газе и особенно решительном сильном голосе. В саду я наткнулся на Марыню, окапывавшую картофель. Я не решался с ней заговорить, а когда к ней присоединилась кухарка Акуля, спросил старуху, где здесь купаться и какая вода.

Марыня приподняла голову и, возясь со стеблем травы, спросила старуху с каким-то лукавством в голосе:

— Чи пидешь купаться, Акуля?

— Ну, пиду… Так що?

— А меня возьмешь?.. — улыбаясь лукаво и голосом до вкрадчивости мягким спрашивала Марыня.

— Та возьму.

Эта мягкость и вкрадчивость в ее голосе, эта улыбка лукавая и нежная, конечно, относились не к старухе-кухарке. Я смутно это почувствовал. Но робость моя только усилилась. И я ушел к себе и над книгой думал о Марыне. Она казалась мне много лучше виденных мною дам и барышень.

Дни шли. Я по утрам работал в кабинете старика, потом забирал просмотренные им записки и уносил их с собой. Мое изложение старику понравилось и теперь до обеда мы просматривали с ним материалы, а после обеда я излагал их часть за частью. Работа медленно, но верно шла вперед, старик был доволен. В промежутках я бродил по саду, читал, купался в узкой холодной речонке с быстрым течением. Шкапы старика были мне открыты и я с жадностью поглощал томы за томами. Мне жилось мирно, уютно. По вечерам поздно сидел я над книгами; утром с наслаждением просыпался, глядя в окно, в сад, залитый зеленым светом. Составляя скучные записки старика, я в то же время шел в своей внутренней жизни куда-то, я собирал, организовывал свою душу. Покой мой нарушали Марыня и Иза. Служанка и барышня, из которых маленькая горничная казалась мне живой прелестью, нежным цветком, а барышня своей надменностью и решительностью заставляла меня съеживаться и смутно ее опасаться, как врага.

Стихийная последовательность дней сама все определила и выяснила. Сам я не был способен к решению. Я молчал, молчал упорно. Мою конфузливость, стесненность не преодолело бы ничто. Когда Марыня входила в мою комнату, я испуганно вскрикивал:

— Погоди. Я не одет…

У меня до того билось сердце при ее входе, что я порою ждал, когда же наконец она кончит уборку и уйдет. Но когда стук ее босых ног замолкал и она куда-то уходила, я в волнении ходил по комнате и жаждал ее, как воздуха. Что бы она ни делала, какую бы унизительную работу ни несла, я от этого еще болезненнее и нежнее ее любил. Я не знал, умела ли она читать и писать, но по вечерам я ей писал что-то вроде отрывков посланий. Я обращался к ней: «Ты женщина, ты — Марыня, ты — милая!»

От моей робости и молчания сделалась смелее она сама. Однажды я сидел у стола, а она подошла прибрать и смести пыль. Я отодвинулся, чтобы дать ей сделать все, что нужно, но не ушел из комнаты. Она водила тряпочкой по столу, подле меня, ее руки танцевали и прыгали. В ее пальцах и ладонях я чувствовал дрожь желания коснуться меня. Она не вытерпела и, проводя тряпкой подле моего рукава, задела меня двумя пальцами. И остановилась. Я видел, что ее руки дрожали.

Внезапно я осмелел и обвил руками ее тоненький стан. Я наклонил ее щеку к своей щеке, почувствовал прикосновение ее горячей кожи и завитка волос и замер от волнения и наслаждения. Ее быстрые руки забегали по моим рукавам, плечам, она меня торопливо и наивно ласкала. Отклонялась и опять припадала ко мне щекой. Спрашивала: «Чи ты меня любишь?»… И когда я говорил «да», — вскрикивала «ой» и еще крепче припадала к моей белой парусинной рубашке.

Наивен и робок был наш роман. Когда я целовал загорелые лапки Марыньки, она их смущенно прятала и сердитым шепотом говорила — «та нельзя ж». А сама прижималась своими вишневыми губами к моим ладоням. Ее заботливость ко мне стала безграничной. Мои цветные верхние рубахи поступили в ее распоряжение и она ни за что не хотела отдать их мыть прачке Мавре. В своем углу она в свободные часы сидела, мурлыкала и возилась с цветными нитками и чем-то светлым. И однажды утром принесла мне, еще сонному, новую вышитую рубаху. Сонного она не захотела меня поцеловать, швырнула в меня рубахой и убежала. Зато когда я в этой рубашке показался в столовой за чаем, она не сводила с меня взгляда и порой фыркала и прятала лицо в рукав. Никто не знал о причинах ее веселого настроения. А я порой посматривал на маленькую Марыньку выразительными глазами.

Мы должны были прятать от всех свое согласие, свою тайну. Боялись улыбок, острот, иронии, всего, что оскверняет тайное согласие. Я уже решил, что Марынька будет моею женой, что мы вместе будем жить. Я уже обдумывал с волнением и радостью, как я буду незаметно вводить ее душу, ее ум в мой мирок интересов и всей жизни, как она будет входить в мою жизнь и жить в ней. Ее тонкие руки обвивались вокруг моей шеи; ее душа тоже обвивалась вокруг моей шеи; я ее чувствовал всю подле себя. Она была моим ребенком, моей женой, моей возлюбленной.

Но случилось, что наша тайна была открыта. Нас подсмотрел в момент, когда мы стояли обнявшись, человек, которого я опасался больше всего. Однажды утром мы, обернувшись, увидели, что в комнату своими решительными четкими шагами входит Иза. Лапки Марыньки упали с моих плеч, она стояла, густо покраснев, со слезинками на ресницах. Я вдруг упрямо положил ее руки себе на плечи и вызывающе посмотрел на Изу.

Она усмехнулась. За эту усмешку я ее возненавидел. Сказала: «Извините…», повернулась и вышла. Марынька стала плакать. Я, успокаивая, сказал ей: «Не плачь, глупая. Ты будешь моей женкой. Никто не посмеет сказать про тебя худого…» И, взяв ее на руки, покружил в воздухе. Марынька засмеялась коротким всхлипывающим смешком и выскользнула из комнаты. А я не без смущения пошел с бумагами старика в его кабинет заниматься.

В ту пору моей жизни я еще не стоял перед вопросом: как мне осуществить себя? Куда направить жизнь, чтобы она была согласна с подлинной природой моей души? Я был бессознательно убежден, что река жизни, без руководительства, сама сохраняет должное направление; что надо только жить и жизнью насыщать душу, взрастить ее, как дерево в саду.

Я радовался, что светили летние дни, что с утра горел зной, что беззаботно проводил я дни в кабинете старика и в своей комнате, где сидел я тогда над древними и итальянскими мотивами Майкова и выписанным из киевского магазина томиком Фета. В гуще сада, почти у ограды, стояла скамья под старой липой, где сходились мы с Марынькой после заката, в полусвете потухшей зари. Марынька прибегала в короткой синей запаске, белой рубашке, с босыми ногами. Я наслаждался великим покоем, потому что в душе моей не было мучительного червя честолюбия и я хотел жизни ради чистого и самодельного потока самой жизни.

Старик мне сказал однажды:

— У вас, Алеша, хороший слог. Не попробовать ли вам и самостоятельно работать? Недаром у вас такая страсть к чтению.

На этот счет я как раз тогда продумывал некую целую теорию, которую немедленно ему и развил. Я ответил, согласно выросшим тогда в моем молодом сознании идеям, что хочу расти и создаваться не в литературе, вообще не в какой-либо области знаний или искусства, а в самой жизни, в непосредственной глубине ее. Старик моих рассуждений не понял.

— Ну, как же это?.. Вы темно выражаетесь, Алеша. Начитались вы своих философов. Ну, дайте какой-нибудь пример.

Я отвечал:

— Представьте себе человека, который накопляет знания, развивает и создает свою душу не для того, чтобы быть врачом, музыкантом, писателем, но чтобы просто быть человеком. Не для других, а для себя. И даже не для себя в узком смысле слова, а для себя, как воплощающего некую истину. Жизнь — для себя, и нет задачи глубже этой… Вот, Павел Сергеевич, высшая точка моей теории. Выразить все это полностью я вам пока не могу. Но — понимаете ли — необходимо расти и жить не для того, чтобы занять какое-то там место в обществе или приносить пользу людям… Никакой пользы приносить не нужно, — сорвалось у меня даже с криком при виде гримасы удивления на лице старика. — Надо решать, решать личную задачу жизни, а не делать ее средством для других. Это слишком легкое и быстрое отрицание задачи, а не решение ее.

Генерал недоуменно качал головой.

— То, что вы говорите, — весьма солидным тоном ответил он мне, — возмутительно… От молодого человека слышать это странно и неприятно. Жить только для себя — ведь это эгоизм…

— Нет, вы не поняли меня. Ну, как бы вам это пояснить? Ведь жизнь, поймите, дар — данный лично. Нужно ее прожить, нужно ее решить. Она — у каждого иная, и никто не может сделать ее средством. Вот оно слово… Жизнь — цель, цель у каждого. Величайший грех делать ее средством. А мы это видим на каждом шагу. Возьмем пример из природы, там все законно, гармонично, там вечный лад. Ни одно дерево не живет для других деревьев, так хочет природа, так хочет Бог. И по отношению к людям: жизнь вся не в узкочеловеческом своем содержании, а в мировом, всеобщем — предстоит отдельному сознанию каждого человека. Нужно жить самой жизнью, а не отвлекаться от нее отдельными задачами…

— Я никогда не слышал ничего подобного, — ответил старик, — и это, во всяком случае, не согласно с учением Христа.

— Согласно. Отдаться Его идее — значит вырешить до конца свою жизнь, выполнить свою индивидуальную волю в такой полноте, где она уже сливается с Его волей.

— Ну, а пример, пример?..

— Пример — каждый человек глубокой и чистой жизни. Он не отдается целиком служению людям. Люди — это еще не конец. Его задачи жизни вмещают в себя любовь и идею служения. Но ведь служение-то не самоцель. Он служит им не для них, он живет для себя во имя высшего…

Генерал махнул рукой.

— Пощадите. Мои старые мозги путаются от этой философии…

Вдруг из-за портьер раздался знакомый звучный и решительный голос:

— А целовать свежие губки молоденькой девушки нужно тоже во имя высших целей, господин философ?..

Между складками портьер просунулась голова Изы. Ее сочно развернутые волнистые губы язвительно улыбались. Намек ее мне после происшедшего был понятен. Глядя вниз, на складки ее белого газа, я помедлил, потом ответил:

— Когда хочется счастья, — нужно брать счастье…

Глядя на меня в упор, сурово и почти с ненавистью, она повторила вопросительно мое последнее слово:

— Счастье?..

— Счастье… — тихо, как эхо, повторил я, глядя ей в глаза.

Мне показалось, что мой взгляд упал куда-то в самую глубину ее зрачков, блестящих и влажных. Секунду мы так смотрели друг на друга, потом она повернулась на своих высоких каблучках и ушла. Я неловко, дрожащими руками, собирал в папки бумаги. Генерал сказал:

— Вот попробуйте, пофилософствуйте с Изой… А меня уж увольте. Я до обеда вздремну.

Мы разошлись по своим комнатам. Наступил час мертвой тишины в доме. Как будто все притаились. Я лежал на постели, пробовал шататься по саду. Но солнце стояло над дорожками и наполняло сад тяжелым зноем и ярким светом. Книга у меня валилась из рук. Какая-то тоска сосала сердце.

Я стал думать о том, что впереди, что будет… И ощутил боязнь. Жизнь стала казаться мне неопределенно-угрожающей. Мне становилось страшно за себя и за Марыньку. Что мы можем в этой жизни?..

Я и раньше временами ощущал в себе раздвоенность, слабость. Полного лада с жизнью у меня не было. Напор ее был болезненным и раздражительным для моей кожи. Только когда я приникал к миру мысли — я чувствовал нисходящее на меня спокойствие. Здорового крепкого тела, любящего движение, напряжение, шум жизни, спокойного в своей мощи, — недоставало мне. Я был выброшен в жизнь с плохой кожей, она была слишком чувствительна. Порой мне хотелось, как сове, забраться в дупло, чтобы быть наглухо защищенным от жизни, от ее ярости, от ее слишком острых и крепких воздействий.

Боязнь заползала в мое сердце постепенно и я стал с нею жить, как с постоянным спутником.

Ах, по-видимому, я не очень-то верил в окончательную силу добра. У меня не было этой уверенности. Я слишком считался с дьяволом, с силой отрицательной, злой, убивающей душу. Я не мог — вот в чем мое несчастье — швырнуть себя с размаха по пути своего призвания. Во мне был огонь, но он не вздымался, не горел, а только тлел. И я остался человеком глуши, маленького местечка, живущим против площади, залитой грязью, одной сплошной лужей… Напрасно я подымаю руки к небу и обращаюсь к Богу. Он ничего не может сделать мне. Во мне не было больше огня и я не сгорел в огне своего призвания душевного. Что же может тут сделать Господь Бог?..

Какое-то неясное ядовитое предчувствие, что все в моей жизни пойдет не так, как надо, что я испорчу единственное великое здание моей собственной жизни и обращу ее в прах, в ничто, — отравляло меня. И чем дальше, тем сильней наваливалось на меня это сознание, как бремя камней. Я старался скрыть это от себя и от всех.

В тот день, когда произошел наш разговор со стариком и обмен беглых реплик с Изой, — она не вышла к обеду. Сказалась нездоровой. И на другой и на третий день ее не было. Мы обедали со стариком вдвоем в большой гулкой столовой, торжественной и холодной.

Однажды из своего окна я видел, как ей подали экипаж. Был ветреный день и сад шумел, как море, под ветром. Воронки пыли мчались по дороге. Кучер Федор, широкоплечий, большой, как медведь, выехал из ворот в поле. Вечером, когда я возвращался в комнату из сада, она приехала с несколькими снопами полевых цветов и трав, с пучками прибрежного камыша. Всем этим она забавлялась в поле. Она не была нездоровой, но почему-то не хотела видеть ни старика, ни меня. Однажды я столкнулся с нею в кабинете, у книжных шкафов; меня удивила бесцельность ее неожиданных нарядов. На ней было белое, очень пышное платье. Такая роскошь была одним из ее неожиданных капризов. Ее лицо казалось худее и строже. Надушена она была нестерпимо и целая волна одуряющего сильного запаха пахнула на меня. Она прошла мимо, небрежно кивнула головой и как-то сбоку бросила на меня быстрый взгляд.

Мы не разговаривали больше. Она сохранила нашу тайну. Только Марынька теперь не входила в ее комнату и она не обращалась к ней ни с какими приказаниями. Однажды почтальон принес на имя Изы большой заказной пакет. Отец и дочь заперлись в кабинете и долго что-то обсуждали. Вслед за тем усадьбу посетил один из видных столичных адвокатов и снова произошло уединенное собеседование при плотно закрытых дверях кабинета.

В тот же день за вечерним чаем старик, как бы после раздумья, положил свою ладонь на руку Изы и сказал:

— Так будет лучше…

Иза вздрогнула и ответила:

— Не говори об этом. Никаких напоминаний…

В доме после этого словно пронесся какой-то вихрь. Долго запертый рояль в гостиной обнажил свою белоснежную клавиатуру. Загремели звуки. Горы книг переносились из кабинета в комнату барышни. Федор ежедневно закладывал дрожки. Иза как будто из всех сил туманила свою голову, старалась забыться. Теперь по утрам она выходила не в прежних строгих глухих платьях, с маленьким шлейфом, красиво окручивавшим ее ноги, а в голубых и белых матине, с открытыми до плеч рукавами, обнажавшими ее плечи и руки. Ее духи наполняли весь дом, — можно было задохнуться.

Я со смущением, невольным и сердившим меня, отводил в сторону глаза от кожи ее шеи и груди, от вида ее белоснежных рук. Легкая усмешка пробегала по ее губам; она молчала и приближала свои близорукие большие глаза к раскрытым на пюпитре нотам.

Стоял июль. От неподвижного жара горячих золотых дней, от приторных томивших духов, от бурных звуков рояля — некуда было деваться. Первоначальный покой моих дней в приюте старого генерала был нарушен, казалось, навсегда. То свежее и ясное, что несла с собой Марынька, теперь было отравлено мною же самим. Меня охватывали такие бешеные порывы сладострастия, такая мука желаний, что я бродил весь налитый мутью и огнем. Книга падала из моих рук и записки старика плохо подвигались. Марынька стала меня побаиваться. Сухими жесткими губами я встречал ее алые губки, не испытывая того нежного очарования, какое было в начале при прикосновении к ней. Ее загорелые маленькие руки были совсем детскими, ее фигурка была хрупкой и жалостной, как у ребенка. Когда я касался ее, я сам себе был противен.

Несметные образы нагих женских тел носились предо мною. Ночью мой мозг горел. Я чувствовал необъяснимую и страшную значительность этих живых форм, тела, соблазнявшего, как жаждущего плод на дереве.

Они проходили предо мной вереницами: я ощущал со звериной силой влечения их головы, шеи, грудь, торс, ноги… Я проникался особым сенсуальным эстетизмом. Я чувствовал руку художника в строении этих форм, в их силе, стройности и божественном даре движения. Как бела кожа. Как розовеет под ней кровь. Как волнисты и нежны линии. Как напрягается нога при движении. Как легко взвиваются руки, когда они ложатся вокруг шеи… Большая горячая поэма тела. Казалось, здесь ощущениям нет конца. И если быть безумным, то можно все разрешить и все кончить одним ниспусканием вниз, в эту пропасть ощущений.

Земля, на которой вырастали трава, деревья, вольно шумевшие в воздухе, их ветви, обремененные плодами, море воздуха и неба — все казалось только эдемом, жаждущим страсти.

В особой тетради, которую я назвал «Желтой книгой», я записывал образы эротического бреда. Униженный силой этих влечений, я потом омывал их мукой и подавленностью. Я сам себе порой казался отверженным, изгнанным из мира, в котором жил. И еще острее были часы, когда я входил в мои чистые созерцания. И снова падал, как будто влезал в горящую пасть самого дьявола. Весь мир был в огне и не было ни одной струи прохлады.

Я исхудал. Мои глаза ввалились. Кожа и волосы стали сухи, под глазами темнели круги. Обнаженные руки и шею Изы я видел во сне. Мой сон навязывал мне Изу. Я видел ее во сне в моих объятиях где-то у берега реки; я запомнил запах воды, ила и теплой женской наготы, когда проснулся. И у меня было ощущение, что мы оба где-то, в какой то земле, неведомой нам, творили одно и то же и жили одной жизнью. Ощущение интимной близости к ней оставалось настолько сильным, что я не мог без смущения и тайной дрожи смотреть на нее. Она, вероятно, заметила мое страстное смущение, весь мой безумный вид. Однажды мы встретились снова у книжных шкафов.

Весь мелкой дрожью дрожал я, стоя подле нее. Нас отделяли портьеры. Секунду мы не отрывались друг от друга глазами, как люди, охваченные великим влечением или страшной злобой. Я помню ее легкий стон, когда она очутилась в моих руках, потому что я сдавил ее с силой сумасшедшего. Но рот ее я закрыл губами и не отрывался от него долго. Старику что-то смутно почудилось. Он тревожно задвигал стулом и, видимо, с трудом вставал. Я посадил Изу на стул; с закрытыми глазами она сидела и тяжело дышала.

— Вот вам Мопассан, — сказал я, чтобы нарушить молчание, которое было предательским.

Она открыла глаза, взяла мою сухую руку и стала ее гладить обеими руками.

В тот день мы обедали втроем. Обед не был так молчалив, как всегда. Иза порой прерывала воспоминания старика шутливыми замечаниями и посматривала на меня искрящимися глазами. Старый генерал, отпивая из стакана красное вино, посмотрел на меня как-то внимательней обыкновенного и сказал, как бы ни к кому не обращаясь:

— Алеша стал плох. Вид неважный. Придется отпустить его, пожалуй, на поправку.

— Мне некуда ехать поправляться, — ответил я, — у меня никого нет близких. Кроме того, если я здесь, в усадьбе, не поправился, то, очевидно, надо просто думать о далеком путешествии…

Иза шутливо сказала:

— Хорошо умереть молодым…

И прибавила:

— Я вам отличный венок совью из камыша и лютиков на могилу, серый с желтыми цветами…

Мы разошлись после обеда. Я как безумный шнырял по степи, за усадьбой. Насильно ли я взял у нее поцелуй, или она хотела его?.. Но я помнил ответ ее губ, настойчивый, сильный. Как будто аромат дикого цветка остался у меня от этого поцелуя. Я вел себя, как безумный: не отдавая себе отчета, громко пел, размахивал руками, перекликался с эхо. Оглушительная волна здоровья, веселости прошла по моему телу.

Вернувшись домой, я пошел к кабинету старика. Не было слышно ни звука в его комнате. Тогда я прошел раз и другой под окном Изы. Она сидела у стола и что-то писала. Я сорвал ветку и бросил ей в окно.

— Что это?.. — послышался ее удивленный голос. Увидев меня, она расширила глаза и словно побледнела от испуга или гнева. Я подошел к окну и сказал:

— Я хочу к вам, Иза.

Глядя в упор на меня, она вдруг улыбнулась. И все ее лицо необычайно осветилось. Оно таким новым и нежным показалось мне.

Когда я вошел, она схватила брошенную мною ветку ветлы. Ветка свистнула и ударила меня по плечу. Я почувствовал ожог. На моей белой рубашке остался серовато-зеленый след. Не вскрикнув от боли и неожиданности, я только вытянул сильно напрягшиеся руки и схватил ее. Мне тоже захотелось сделать ей больно. Но она уже нежно вытянула руки на моих плечах и потянулась побледневшим лицом, с закрытыми глазами, губами к моим губам.

Она и потом всегда закрывала глаза, когда целовала меня.

— Ты не хочешь меня видеть, — упрекал я ее.

Она отвечала:

— Я так тебя лучше вижу…

Выходя от нее, я встретил Марыньку. Она несла на своих хрупких плечах коромысло с двумя ведрами воды.

— Тебе тяжело, — крикнул я, — дай, помогу.

Марынька, стиснув зубы, молча отрицательно качала головой и вырывала у меня из рук конец коромысла. Позади раздался крик. Я не разобрал его, но оглянулся.

В окне с искаженным лицом стояла Иза. Я должен был подойти к ней. Нагнувшись ко мне из окна, она пониженным гудящим голосом сказала:

— Запрещаю. Ты понимаешь? Ни видеться, ни разговаривать…

— Так мы с тобой свяжем друг друга, — сказал я.

— Вот именно. Свяжем туго, туго, чтобы не шелохнуться. Это вкусней всего…

— Вкусней?.. — изумился я.

— Ну, лучше… Ну, как хочешь… Ступай. Да помни: ты связан.

— И ты тоже!

— И я тоже.

Я не видел ее после того три дня. Только получил коротенькую записочку: «Не приходи». Не знал, что и думать. И настойчиво думал о ней. В то же время, непонятно для самого себя, когда, нарушая запрет Изы, пришел к заветной скамье под липой, чтобы повидаться с Марынькой и в последний раз поговорить с ней, — ласкал ее нежней обыкновенного, с грустью и жалостью почти болезненной, и чувствовал, что не могу выпустить ее из рук.

Она вывертывалась из моих рук, но не убегала.

— Ты ж барышню кохаешь… Я не до вподоби тоби…

Когда она заплакала и наклонилась милым движением, чтобы вытереть слезы концом фартука, она показалась мне милей и родней всего на свете.

— Деточка моя коханая, — сказал я, — да променяю ли я мою Марыньку на всех барышень в свете? Я больше к ней и не пойду…

Душа моя была охвачена раскаянием; снова нашло на меня все это легкое, свежее, полное жалости и любви, что шло от Марыньки в мою душу. Я вернулся домой, думая только о ней, полудевочке, полудевушке, похожей на молодую березку, с ее ласково цепляющимися за мои плечи загорелыми руками. Я сбрасывал с себя наваждение и огонь. Я вспоминал, каким спокойным, сильным вставал я прежде по утрам.

И весь вечер этого дня я провел спокойно и легко. Я искал случая встретиться с Марынькой при Изе, чтобы показать ей, что я не хочу быть связанным и связывать ее волю. Но Иза словно скрылась куда-то. Ее окно было закрыто и в комнате стояла мертвая тишина. Ночью я поздно сидел у стола при лампе и писал. Помню, я набрасывал какой-то отрывок из итальянской жизни; в Италии же я не был никогда. Молодой монах в моем отрывке живет в келье, полной книг и рукописей, встает в прохладные утра и идет в сад умываться из колодезя, гуляет по саду и среди цветов и деревьев предается религиозным размышлениям.

Кончив главу, я вышел в сад и долго бродил по дорожкам. Луны не было. Смутные слабые звезды роились в вышине. Ветлы, липы и клены стояли, как шатры, в беловатом саване тумана; в воздухе — теплынь и влага. Все спало тревожным, полным затаенности и испуга сном. Чудилось в теплыни и смутном сумраке ночи полет ночных сил на мягких крыльях под низким облачным небом. Все живое закрывало глаза, чтобы не видеть страшного и забыться до прихода озаряющего мир дня. Только к утру я заснул томительным сном, полным каких-то видений и бреда.

Разбудил меня толчок. Я открыл в испуге глаза. Предо мною стояла Иза в легком пеньюаре, в туфлях на босу ногу. Она бросилась на меня вся, так что я чуть не задохнулся под толчком ее большого сильного тела. Пеньюар ее развернулся и блеснула грудь. Это была первая женщина, которую я знал. Она взяла меня утром, после того, как я решил, что уйду от нее.

Мой бред осуществился: я владел женщиной. Я сам себе показался другим и мое ощущение жизни было новым. Ни одной строчки не вписал я больше в «Желтую книгу», потому что женщина-реальность вытеснила бред и страстную мечту. Ее сильное длинное тело богини-охотницы, мускулистое и по-мужски порывистое, открыло мне глаза на истинный мир отношений. Я изведал новое чувство наготы, лишенное яростного сладострастия: наоборот, какая-то грустная тайна кровной плотской близости заставила смотреть на наготу с непонятным состраданием и даже грустью. Я чувствовал себя первым Адамом, склоняющимся на земле к его Еве среди всего непонятного в первосозданном мире.

Я отрывался от нее, исполненный какой-то грусти. Я сам не совсем понимал себя в эти моменты; но меня с силой непреодолимой тянуло всегда после вспышки поцелуев и ласк к молчаливому, смутному созерцанию жизни здесь же — у края ее плотской силы, ее кипения. Мне хотелось подлинным образом ощутить мир, как пустыню Божию, вдвоем, в неведомых и длительных пустынных скитаниях. Я замирал в тоске, в прислушивании, в каком-то сомнамбулическом состоянии… Мне казалось, что я открываю в эти моменты внутренний слух и напрягаю духовное зрение.

С раннего детства знакомая мне меланхолия, острая и почти сладострастная, разрасталась. В такие моменты я не чувствовал никого, кроме себя; с упоением предавался я ей. Я становился чужим, далеким женщине, которая была со мной.

— Ты — еж, улитка, — говорила мне Иза, — ты ускользаешь от меня, вбираешься в свою раковину.

Но чаще всего ее сильно раздражали мое потемневшее лицо и вид человека, ушедшего в свои созерцания. В этом отношении как сильно отличалась от нее маленькая Марынька, которая с некоторой пугливостью и робким вниманием относилась ко всем проявлениям незнакомой ей, своеобразной жизни. Иза, наоборот, стремилась подавить все несогласное с ней, она с бешеным упорством старалась вернуть к себе любовника, страстного юношу, забывшего все ради тела возлюбленной. Она бывала искусной, забавной и порой бесстыдной в своих порывах. Порой она играла мной, как мячиком, как куклой. Во время этих часов она рассказала мне свою печальную историю. Она была замужем и была девушкой до меня. Ее муж был отставной капитан, от которого она, испуганная и возмущенная, убежала в первую ночь домой к отцу. Она не могла мне все объяснить, она многого сама не понимала, подчиняясь бешеному толчку инстинктивного отвращения и протеста. Но мне казалось, что ей, по натуре и сложению тела Диане-охотнице, свойственно было проявлять некоторое подобие мужской воли в любви, как и вообще в жизни. Она, как охотница, меня поймала и играла со мной, как хищник, поймавший живую добычу.

Мы довольно скоро начали ссориться. На мои нервы невыносимо действовало ее домогательство, ее упрямство, ее хищническое жесткое веселье. В такие моменты ее лицо становилось особенным: гримаска злого упоения искажала его, глаза светились желанием и злорадством. Ей нравилось побеждать мою скуку и усталость, а раздражение мое давало пищу ее настойчивости и злому веселью.

Хуже всего было то, что мой мирок дум и представлений, как о скалу, разбивался в дребезги о ее резкий смех и чувственное безделье. Она шла на меня, она убивала меня во мне самом. В конце концов возникла упрямая и жестокая борьба, в которой я изнемогал, впадая в апатию и пустоту.

Однажды, глубоко задумавшись, я машинально отбивал ритм какого-то мотива по ее голому плечу. Она сбросила мою руку и вскочила, разъяренная.

— Ты сумасшедший!.. Не смей прикасаться ко мне.

Очнувшись, я пытался объяснить мою задумчивость, но она горела от раздражения. Как я осмелился прикасаться к ней машинально, не чувствуя ее?

— Оставь, оставь!.. Мне надоел твой бред. Ты сумасшедший.

И, сдерживая себя, она начинала ухищренно, зло, остро издеваться надо мною. Она вспугивала мою меланхолию, разбивала мое настроение. Я просыпался, я чувствовал, что выхожу из своего состояния. Я больше ничего не хотел, я был раздражен и мои нервы невыносимо натягивались. Однажды в таком состоянии какой-то злой внутренней неудовлетворенности я бешено крикнул ей:

— Уйди. Я не выношу тебя! Уйди из моей комнаты.

Я нетерпеливо понуждал ее уйти и показывал ей на дверь. В первую минуту она изумилась и гневно расширила глаза. Но вдруг залилась хохотом и бросилась ко мне на шею.

— Ты гонишь меня, Алешенька! Гонишь, да?.. — И она хохотала, как сумасшедшая.

Мое раздраженное лицо показалось ей забавным.

— Если бы ты знал, каким ты был смешным и милым, когда гнал меня… — говорила она мне.

Она была сильнее меня и невозмутимее. В конце концов я испытал ощущение какого-то опустошения, когда бывал с ней. Я становился пустым, легким, ненужным никому и самому себе. Она же в этой игре, в этой борьбе находила неистощимое содержание; ей нужно было только, чтобы я не сейчас же сдался, чтобы я продержался еще и был все-таки противником, а не рабом.

В то же время в ней определилась для меня и резкая складка прямого практического сознания.

Однажды она меня спросила:

— Скажи, пожалуйста, к чему ты себя готовишь? Какое, собственно, место ты себе отмежевываешь в жизни?

Я ответил:

— Никакого. И определенное — мое. Я живу и хочу жить. Я живу не для места, не для чужих целей и закабалять себя ни за что не хочу.

Я напомнил ей момент, когда я отбивал ритм мотива на ее голом плече.

— Я прислушиваюсь, живя, к жизни. Она меня вбросила сюда, как живой орган прислушивания и познавания. Мир — звучен, мир — хорал, я слушаю его. Я поглощен этим, действительно, как сумасшедший. Я хотел бы только окончательно, глубоко в этом смысле сойти с ума, упасть на самое дно этих ощущений, этого прислушивания…

Иза пожимала плечами:

— Милый, об этом хорошо почитать в книжке, об этом, может быть, хорошо и написать книжку. Но ведь этим нельзя же жить. Давай серьезно поговорим. Ведь я же заинтересована в твоей судьбе.

И она сказала фразу, которую я никогда не мог вспомнить без злой усмешки:

— Тебя надо поставить на дорогу.

Она обняла меня своими выхоленными руками, на ней был широкий утренний капот, открывавший плечи и руки, и — все тот же острый запах ее духов.

Я отстранил ее и ответил ей с яростью:

— Ты никогда не поставишь меня на дорогу. Я буду нищим бродить по дорогам. Я буду жить, как хочу…

— В шалаше, да?.. — смеялась Иза. — Рай в шалаше?..

Она ушла от меня недоумевающая и рассерженная. Наши свиданья хотя и проходили в тайне, но скрывать их стало уже трудно. Один генерал пока ничего не знал, но прислуга уже знала все и шепталась. Каждый день могло стать известным все и старику. Однажды Иза, уходя, встретила у двери осунувшуюся бедную Марыньку. Она смотрела на барышню глазами, пылающими от страдания и ужаса, прислонилась к стволу тополя и не могла свести с Изы очей. Так и прошла она под взглядом маленькой Марыньки.

Я открыл окно, провожая Изу, и увидел Марыньку. Но едва встретился с ней глазами, как она убежала. Я отправился ее разыскивать. Мне хотелось ее успокоить. Но, завидев меня, Марынька забежала в самую гущу сада. А когда я наконец ее поймал, она опустила низко голову, как это делают маленькие хохлушки, испуганные лаской панов, и ни за что не хотела даже поднять голову и взглянуть на меня. Она только дрожала и порывалась от меня убежать.

Когда я взял ее загорелые лапки и поцеловал, слезы брызнули из ее глаз, она вырвалась и убежала.

До вечера я не видел никого. Генерал неожиданно прислал сказать, что чувствует себя нехорошо и заниматься сегодня не будет. К вечеру я услыхал какую-то тревогу. Оказалось, ищут с утра пропавшую Марыньку. Какая-то томительная пустота, ожидание, неясная тревога чувствовались во всем доме. И вдруг шум усилился, вырос, разросся в какое-то тревожное зловещее гудение, прерываемое отдельными криками. Я бросился из комнаты и столкнулся с кучкой людей, что то несших. Мне бросилось в глаза маленькое тело Марыньки и ее неподвижная загорелая пятка. Лицо ее было закрыто.

Марыньку сняли с дерева. Она была еще жива. Федор поехал за доктором.

Несколько дней прошло горьких и пустых. Подле комнаты Изы, в пустой, когда-то бывшей детской, комнате лежала Марынька. Она выздоравливала. Я не входил к ней в комнату, боясь вызвать в ней испуг и потрясение. Первое, что мне бросилось в глаза, когда я ее увидел, была черно-синяя полоска вокруг шеи. Когда Марынька встала, за ней приехала старшая сестра из деревни и увезла ее домой. Мы не прощались. За десятки лет последующей жизни мне ни разу не довелось ее увидеть. Где-то она жила и проходила свой трудный женский путь, сохраняя — не знаю, надолго ли, — на дне души мой искаженный облик.

Вечером ко мне пришла Иза. Мы с ней сидели молча. Когда ее руки легли на мои плечи, я отстранил ее. Она приблизила ко мне раздраженное недоумевающее лицо. Я прошептал: «нет»… — и отвернулся. Она ушла.

Подавленный, я жил до вечера, скитаясь, как тень, по комнате и в саду. Ночь я провел без сна в страшном угнетении, тоске и непонятном страхе. Мне казалось, что я навсегда сошел с дороги и сбился в сторону, что мне уже не найти пути. Мне было горько, пусто, страшно. Жизнь наваливалась тяжелой и безобразной глыбой, сосала сердце нудьгой, томила страхом суетного грязного дня и бессонной горькой ночи. Я встал и зажег лампу. Тоска и страх слились вместе в моем сердце. В эту ночь я терял своего Бога, я куда-то низко пал, подо мною дрожали все устои жизни, и ничего не было в душе, кроме безобразного страха и сосущего сердца сомнения.

Я томился, словно меня напоили отравой, горькой и рвущей все внутри. Я боялся дней, что ждут меня впереди, предчувствуя пыльную жуткую дорогу, расстилающуюся предо мной. Пыль, грязь, бессилие, беспомощно опущенные руки, разъеденная ржавчиной воля — вот чего смертельно боялся я. И было такое чувство, как будто спасения уже нет и всей моей жизни нет освобождения и нет настоящего живого пути.

Быть может, все уже было предопределено и кто-то в графе моей жизни вписал — падение и гибель, и я должен был только пойти и погибнуть. Я метался в огне мыслей, в страхе и панике; ужас сливался во мне с возмущением. Я возмущался в горьком своем бессилии и тем, что я рожден, и тем, что я живу, что есть возможность исполнить надо мною бессмысленную букву приговора. Я не принимал ни этой жизни, ни этой смерти. Но я не мог вырваться из рокового круга существования и уничтожения.

Я обезумел в эту ночь, когда я так ясно увидел, что я, быть может, обречен на низины, что я не осуществлю себя, своей души, что я погибну, обреченный на низины. Бог и дьявол поспорили о моей душе — и Бог предал меня в руки дьявола. Я боялся низин — и вот я в них; я жаждал до смертной муки осуществиться душевно, и вот я попал в яму, в которой не живут, а умирают.

Быть может, это и не приговор над моей жизнью, а просто железное следствие из самой природы моего тела и моей души. Быть может, я сам и причина и следствие моего ада, моей гибели. Но от этого мне не легче. Я возник вне моей воли и слепо шел и вот упал в яму.

Так метался я всю ночь, не смыкая глаз. Утром, когда я встал, ко мне постучался слуга и принес письмо от генерала. В письме были деньги и просьба оставить дом в тот же день.

Я взял письмо, спрятал его, как документ моего позора и унижения. Отправился к Изе, уже не прячась и не боясь никого. По-прежнему я отвернулся от ее губ, от ее рук. Пришел сказать ей только «прощай». Она пожала плечами:

— Я тебя найду. Мы будем вместе. Я переупрямлю папу.

Я сказал ей, что еду в ближайший городок и там решу, что предприму.

— Я сама все решу, — сказала Иза, подойдя ко мне вплотную, — ты видишь, я на твои капризы не очень сержусь.

Мои уверения, что между нами все кончено, не влияли на нее нисколько. Я ей говорил:

— Тебе со мной невозможно. Я нищ. Я не умею ничего делать, ничему не учился… Я или буду жить своею жизнью или должен буду пасть, затеряться в грязи…

Иза отвечала: «Все это фантазии…»

Я ушел к себе собирать вещи. Я не думал о протекшей ночи, когда я так низко пал духом, обнаружил такую слабость и уныние. Я не знал, что эта ночь будет пророческой.

В тот же день я уехал.

Было солнечно, зелено по дороге, шумели хлеба и одинокие ветлы. Ветер рвал с меня шляпу. Я сидел и смотрел по сторонам на эту дорогу, на просторы, среди которых я чувствовал себя чужим, не нашедшим еще ни себя, ни своей души. Я не принимал в душу ничего: ни травы, ни неба, ни деревьев. Я был мертвым путником. Я как бы ожидал момента, когда я начну жить всем и открою душу для всего. Пока же она была заперта, боязлива, недоверчива и томилась своей тоской и таила в глубине все время мучившую ее боязнь.

Я говорю об этом, потому что в моей жизни эта ржавчина столько раз разъедала мою душу. Порой я выпрямлялся, сбрасывал с себя боязнь и готов был на крест и на муку, твердый и утвержденный в себе. Порой же снова терял себя, падал и ползал внутренне где-то в пыли своего смятения и страха.

И первые же лачужки города, когда я в него въехал, кузница и трактир на окраине, изба с окном, заткнутым тряпкой, телеги, запах гари и жилья, — заставили меня, как улитку, съежиться и свернуться. Я потемнел от близости человеческой скученности, бедности, уродства и мещанства, от всей этой неизбежной ежедневной жестокости. Враждебно и нудно смотрели на меня свидетели чужой жизни — вывески лавок, контор с их фамилиями и обозначениями… В человеческой жизни столько места занимает — мертвый труд, торговля, оборот, сделка, механизм труда и продажи, что приходится сторониться и уступать дорогу этому мертвому и грубому движению. Надо прижаться к стене, сойти с пути или же войти в этот механизм винтом, подчиниться ему. Мне же хотелось проклясть его, подняться над ним и пойти на грозящую и жестокую борьбу.

Я въехал в этот город, чтобы решить, куда я брошу свою жизнь, куда она польется. Ибо я не знал еще ни себя, ни своей жизни.

И вот я в маленьком номерке гостиницы. Четыре стены вокруг меня, оклеенные грязными обоями; их цветки бумажные, скучные имеют свой отвратительный удушающий запах бумаги, клея и грязи. Они пахнут тоской и пылью. Маленькое окно выходит во двор, заваленный бочонками и ящиками. Приказчик и мальчуган возятся внизу с молотками и открывают ящики с товарами. Дерево, которое стоит у забора во дворе, только увеличивает мою тоску, мое острое ощущение приниженной и убитой здесь жизни. Эта шелковица, это несчастное дерево растет среди духоты и грязи, листья ее покрыты копотью и пылью; оно оскорблено еще больше, чем я, оно и умрет здесь среди суетни, торгашества и жизненной мертвечины.

Через много лет я гляжу теперь на того меня, каким я был в тот день, когда сидел в номере гостиницы уездного городка. Я был юношей. Мне было девятнадцать лет. Я был похож на ветку дерева, покрытую еще корой зеленой; потом уж она делается серой, твердой, похожей на застывшую лаву, на кожу слона. Вначале же она сочная и ломкая. Я был похож на эту ветку. Я сидел и думал, что жизнь чудовищно искривлена, что люди ослеплены и ходят с бельмами на глазах.

Я думал, что надо остановить все колоссальное движение внешней жизни: остановить торговлю, промышленность, пусть замолчат фабрики и заводы, не извергают удушливого дыма и выпустят из своих жерл миллионы грязных замученных рабочих. Пусть остановят пароходы и паровозы. Пусть не строят каменных казарм в городах, не тратят миллиардов на вооружения и армии, уничтожат тюрьмы, паллацо и хижины. Пусть все идут на зеленые горы, в поля, леса… О, наивные мечтания юности… Пусть дышат обильным мощным воздухом гор и степей, живут среди этих просторов, в первоначальной простоте, близости к первоначалу природы и жизни, ценя божественную значительность каждого человеческого «я», как носителя вечного и общего сознания.

Так наивно, так по-детски думал я, вернее, не думал, а чувствовал. Мое сердце сжималось, когда я видел наглядное воплощение молоха внешней культуры, когда предо мною гремел завод или шумел базар. Я чувствовал, как силен этот молох и как слабы мы — мечтатели, не умеющие жить и тянущиеся книжной отвлеченной мечтой к первозданной природе и к чистоте ее трав и просторов.

Несколько дней я прожил в городе. Нарочно, ища себя, своего решения, я выходил из дверей гостиницы, шел вдоль улиц, в рядах, среди толпы, спускался в окраины, где ютилась беднота, Заходил в пивные, трактиры и рестораны. Меня охватывали — вонь, удушье, я страдал, я морщился, видя потных, жирных, безобразных, хуже дьяволов людей. Я ходил, я обдумывал, как будто само обдумывание мое не обозначало бессилия. Ибо то, что ясно и нужно, — идут и делают, невзирая ни на что.

Я пробыл в городе неделю. Небольшое количество денег моих убывало. Я не хотел давать знать о себе никому, да у меня и не было подлинно близких людей. Убыль денег как будто предвещала какое-то решение. Среди всего мира и миллиардов людей в нем я был совершенно одиноким. Никаких нитей от меня не шло в мир. Я мог свободно жить и свободно умереть. Моя — «философия чистого существования» — крепко засела в моем мозгу. Тяжкое уныние, которое ложилось на мою душу в городе, только сильнее в минуту порыва вздымало на поверхность мою горячую мечту.

Я счел, наконец, искус оконченным и все счеты с городом сведенными. Я только напрасно истощал в нем силы души. В последний день моего пребывания там в мой номер вошла Иза. Она нашла меня, она приехала за мной.

— Много мне стоило усилий уговорить папу. Алеша, ты вернешься к нам, а потом мы с тобой устроимся отдельно. У нас будет славный дом. Папа сможет найти тебе службу, у него сохранились связи…

Она была упорной женщиной и ни за что не хотела понять моего отказа.

— Я согласна, — наконец сказала она, — на все твои фантазии. У меня есть свои десять тысяч. Живи как хочешь — сделаем опыт.

Но вся она, — ее лицо, ее мысли, атмосфера, которую она вносила в комнату, угнетали меня чуждым и скучным, все тем же, чем веяло и в самом городе. Если бы мы поселились вместе с нею, — мне нужно было бы ежеминутно бороться с нею, искательной, жадной, побеждать ее и снова вступать с ней в борьбу… Я это чувствовал, но не мог ей объяснить.

Ядовитую усмешку на ее пышно развернутых красных губах вызвал уже один мой новый костюм. Я был в черном длинном кафтане, подпоясанном ремнем. Это было нечто вроде рясы, длинного черного костюма, в котором, как это ни странно, душой моей овладело какое-то призрачное обманчивое спокойствие. Ниспадающая черная одежда, символизирующая у людей отречение от удушливой суеты мира и тихое затворничество в глубине монастырских стен, навевала какой то тихий сон о жизни моей душе.

Мне грезился последний тихий приют моей души, в котором я найду наконец то, чего искал всю жизнь: погружения в чистый поток, в чистую сущность жизни, в ее сгущенность, в ее глубину и прозрачную чистоту, минуя внешнее и освобождаясь от всех тех целей, которые отводят нас от чистого потока жизни.

Только жить, без грубой борьбы за существование, без внешних целей, не имея иной цели, кроме чистого потока жизни, созерцать, вникать, думать, сидеть по часам где-нибудь на садовой дорожке, смотря на небо или на траву, получить возможность остановить мгновение и войти в ее непроницаемую густую и смутную глубину и там взглянуть в лицо самого Господа Бога, Который — в тишине, смутности и глубине.

Когда я попробовал только намекнуть Изе об этих моих целях, я заметил у нее на лице выражение недоверия, иронии и скрытых хитрых планов.

— Монах, монах!.. — говорила она, отбрасывая рукой полы моего кафтана. — Если бы ты знал, до какой степени не идет к тебе этот костюм. Сколько в нем лицемерия и мещанства… Не люблю…

Она охватывала руками мою шею. Я освобождался от ее цепких и горячих рук.

— Ты упрямый?.. — говорила она. — Ты упрямый?.. Я тоже упрямая!

И она насильно прижимала к моим свои мягкие полные губы, вырезные, красные, чувственно шевелящиеся. Они казались мне отдельно живущим красным мясистым зверьком, всегда чувственно алкающим.

— Ты невыносимо надушилась, — говорил я ей, — у меня голова болит от твоего Лоригана… Как можно так пропитываться духами…

Стоя в стороне и глядя на меня смеющимися глазами, в которых ясно читалась уверенность в своих силах, она похожа была на большую мягкую насторожившуюся кошку. Она знала, что некоторые движения ее чувственного, большого волнистого тела производили на меня слепое мутное покоряющее действие, что я не мог противиться наплыву этих овладевающих мною сил, на несколько минут делавших меня рабом одних тех же, но всегда новых и всегда неотразимых чувств; одного и того же разбивающего мою душу и мои нервы влечения.

Она знала, как сильны для моих ощущений — зрительные и осязательные восприятия наготы. Она изучила все клавиши, все оттенки моей чувственности. Она как бы поняла инстинктом, темным чутьем самки-женщины, как можно играть на струнах моих ощущений… И в этот роковой час моей жизни, когда я вышел на распутье, чтобы ощупью найти вольную дорогу моей жизни, она, как апостол сатаны, как орудие темного духа, встала на моем пути, чтобы низвергнуть меня снова в омут чувственности, в тоскливый водоворот влечения и страшных угрызений совести и муки от сознания, что я сам отдаляю прозрачную минуту моей вожделенной жизни.

И право, в ее лице, искаженном и как бы вытянутым хищнически выражением голой чувственности, я уловил нечто сладострастно-злое и предательское, как будто главное наслаждение ее именно в поругании моих идеалов и в победе моего безвольного тела, раба желаний и чувственной жажды, над крылатой и жаждущей свободы душой.

— Монах!.. — говорила она. — И где же ты заключился?.. В какой келье посещают тебя соблазнительные видения Святого Антония? Не хочешь ли, я инсценирую тебе это видение…

Только что она обрушила на меня целый град сарказмов, обвинений, насмешек и просто брани. Я оказывался, по ее словам, жалким Тартюфом, бездельником, отлынивающим от работы и обычной человеческой деятельности, смешным бродягой, притворяющимся, что имеет какие-то поэтические цели, какое-то дело внутреннего искания, а вместо этого пропадающего от собственной пустоты и ничтожества. Я все это выслушал молча, готовясь расстаться с Изой и замкнув перед нею на прощанье свои уста и душу.

Она видела, что я просто жду ее ухода. И ее наполняло бессильным бешенством мое спокойствие, моя тихая устойчивость перед ее натиском. Она не могла уйти и оставить меня в этом состоянии сосредоточенности и душевной тишины. Ей нужно было разбить и уничтожить это состояние моего духа. И она стояла и ждала вдохновения злобы и чувственности, которые подсказали бы ей слова и жесты для насилия над моей душой и победы над ней.

Внезапно на этом подвижном широком лице что-то дрогнуло. Ее полные чувственные губы расползлись в улыбку, на лице заиграло жестокое и похотливое выражение, в зрачках глаз зажегся знакомый янтарный теплый свет.

— Я инсценирую моему монаху видение святого Антония… — говорила она, смеясь и кружась вокруг меня… — О, я соблазню тебя… Конечно, это ужасно трудно…

И она стала сбрасывать в этой убогой комнатке гостиницы с себя одну за другой свои вещи, свои одежды. Ее жесты были как-то по-«девчонски» беззаботны, бесстыдны и веселы. Она снимала и отбрасывала от себя снятые вещи.

— Возьми свои вещи и уйди, — сказал я ей. — Мне противна теперь твоя нагота, пойми это. Я ничего не хочу, кроме покоя и тишины. Я уж слишком много дрожал подле тебя этой собачьей дрожью.

Иза расхохоталась.

— Собачьей дрожью… Я хочу, милый, чтобы ты еще немного подрожал. Ну, пожалуйста, ну, хоть немножко…

Она спустила черную шелковую юбку………………….старцами не приходилось, наверно, видеть свои видения женщин в таком виде. Ничего этого тогда женщины не знали. О, она, этот призрак, срывает с себя ткань, чтобы показать себя всю — обнаженной… Это была большая ошибка. И я убеждена, что на…….старца это нимало не подействовало. Ведь он был одиноким мечтателем, как ты, привыкшим к видениям, которые вызывал его мозг. Разве такие книжные червяки, как ты, знают здоровую внезапную страсть?

— Вам надо не это………………

Но она сбросила с себя все и подошла ко мне с теми знакомыми движениями, силу которых она знала. Есть ощущения, на дне которых чувствуется какая-то бесконечная глубина и острота. Им противостать нет сил. На несколько секунд погружаешься в водоворот непостижимых по знойности вспышек ощущений, идей, чувств, какого-то мучительного и бешеного откровения, которое тухнет и погасает, оставляя впечатления пепла, пожара, бессилия и пустоты. Это подлинное путешествие на Лысую гору, на дикий шабаш Козла, которым грезила фантазия средневековья.

И она увлекала меня снова и снова в этот обман, погружение в который и пробуждение от которого я так хорошо знал и силе которых все-таки безвольно отдавался. Я должен был схватить это большое, бешено извивающееся горячее тело, некоторые движения которого по своему бесстыдству и неожиданности были обольстительны и слишком знойны, чтобы им можно было противостоять. Она знала только одно — свое тело и мою возбуждаемость, она, как музыкант, играла на этих струнах. И вот мы снова вдвоем на этой тоскливой постели, как будто навсегда преданные шабашу, как будто летящие стремительно в бездну, чтобы никогда не просыпаться от острого, черного, блестящего сна сладострастия и бешенства…

— Ужас!.. Ужас!.. Ужас!.. — говорил я, закрывая себе лицо руками и не глядя на ее разметавшееся тело… Лучше покончить с собой, чем жить в таком отвращении!.. Нет, жизнь тела — это кошмар! Я не могу. Я не хочу этого человеческого, этого животного существования. Во мне все протестует.

Она смотрела на меня с постели, не меняя позы и не оправляя одежд. В ее еще не потухших янтарных зрачках было бесконечное презрение ко мне и к моей тоске.

— Ты какая-то падаль! — кричала она. — О, как ты мне противен! В конце концов, что такое мы?.. Ну, подумай, Что такое я?.. Мы — тело. Вот это, — ………….вот я, — понимаешь?.. Вот эта нога — я. Вот эта рука — я… А что ты бредишь? О чем? Твое слюнтяйство мне глубоко противно. Лучше уж ты был бы сильным и веселым животным.

Я сидел, забившись в угол, не смея самому себе признаться, до какой степени мне было невыносимо ее присутствие, запах ее волос и кожи и та нервозность, какую вызывали во мне знакомый шорох ее юбок, покачивание ее тела и стук ее каблуков. Я сидел и молчал, но, вероятно, в моих воспаленных и горящих тоской глазах она прочла это выражение отвращения и ненависти, потому что внезапно сказала:

— Мне скучно с тобой, этаким худосочным голышом. Хоть бы пробудить в тебе ревность, что ли… Я буду кокетничать с другими. Хочешь? Чтоб разбудить тебя хоть немного. Ведь ты же спишь, — подступила она ко мне, жестикулируя перед самым моим лицом, — в тебе же спит мужчина. Его надо разбудить. Может быть, он проснется, если я разбужу в тебе инстинкт мужчины-собственника, самца…

Я молчал, думая о том, что присутствие другого мужчины, быть может, избавило бы меня от ее присутствия и от власти этих моментов, для преодоления которых у меня не было еще сил.

— Ну, хорошо же… — многозначительно сказала она, — я переменю выражение твоих глаз. Ты снова станешь смотреть на меня такими голодными жадными глазами, как прежде. Я выношу только такие мужские глаза. Чтобы они на меня смотрели с выражением голода и жадности. Я люблю именно такое выражение глаз. Тогда я чувствую, что я женщина, что я живу на свете, что есть моя женская власть и сила.

Я давал себе слово не прикасаться к ней, не отвечать на ее слова и угрюмо замыкаться в своем отвращении к ней и к моей жажде иных освежающих душу впечатлений. Но какая-то непостижимая сила чувственного откровения таилась в этой женщине. Чутьем самки, обладающей ровно настолько психологическим откровением, чтобы постоянно овладевать чувственным любопытством мужчины и пришпоривать его угасающую чувствительность, она поняла, что однообразие ласок и жестов и поз и положений не может вызвать ничего, кроме скуки и усталости. И в ее распоряжении каждый раз находился один из тех внезапных приемов, поражающих по…….хищной страстности, которые действовали на мою пресыщенную половую фантазию, как бешеный удар шпор. Она вставала на дыбы и, как взбесившаяся лошадь увлекала меня снова в бездну низменных удовлетворений, острота которых превыше всего, чем мы только хотим спастись от нее: и дум, и целей, и идей, и молитвенных чувств.

Надо было видеть эту похотливую, жадную, злую улыбку ее мясистых губ, когда меня, уже дрожащего, уже схваченного властью новых неиспытанных ощущений, родником которых еще раз являлось ее волнистое страстное тело, она притягивала за волосы к своим губам и всматривалась с торжеством в выражение моих глаз:

— Ты мой? — слышал я ее теплый, хищный шепот, от которого я дрожал в отвращении и тоске.

И в позоре, в муке, чувствуя себя последним негодяем, жалким отверженцем, я отвечал ей едва слышно:

— Твой…

А наутро я опять ее избегал, решившись в конце концов или заставить ее уйти, или покинуть снова этот город и двинуться дальше в путь одному, тайком.

Она, по-видимому, угадала это мое намерение. От ее зорких глаз не укрылось, что я копался в своей дорожной сумке и кое-что устраивал. Чувствуя, что я все равно веду с ней глухую борьбу и, вероятно, развлекаясь этой хищной чувственной борьбой, в которой она каждый раз получала злое и полное удовлетворение, — она хотела уж наиграться досыта прежде, чем оставить меня и наполнять чем-либо другим свою праздную, пустую и требующую вечного заполнения жизнь.

— Ну, в конце концов, — пристала она ко мне однажды, — хоть скажи по крайней мере, но только честно, искренне, — ведь, в сущности, ты теперь от начала до конца мой. Ты, если хочешь, со мной пал. Ты живешь одинаковой со мной жизнью. Пора же бросить в таком случае эти слюнтяйские мечты о каком-то розовом рае, о какой-то идиллии чистоты и тишины. Если уж попал со мной в яму, то и сиди со мной в яме, голубчик…

— О, — ответил я ей, — ты не знаешь самого главного. В духовной природе человека все очень мудро, хотя и несколько неожиданно устроено. Разве ты не знаешь, какую роль играли в духовном спасении человека его низменные инстинкты, его падение и тот «сосуд скудельный», который именуется женщиной и который способствовал его падению? Нет. Как это ни странно, но грех приближает к святости и падение пробуждает в душе инстинкты чистоты и возвышенности. Этим мудро установлен нерушимый жизненный баланс, благодаря которому душа есть нечто абсолютно спасенное и не подлежащее полному падению и провалу в яму порока и низменности. Что в таком случае делать бедному духу тьмы?.. Он бьется над неразрешимой задачей. И ты его маленький апостол, пускающий в ход, когда нужно, свои волнистые белые бедра с их удивительной кожей и эти удивительные страшные линии бедер……………………….Ах, можно делать все, нет такой суммы пороков и зла на земле, которые не могли бы быть искуплены! Только потому мир существует в таком виде, как он есть и Бог попускает его злодеяния, войны, бойни, падения душ и тел и мерзость запустения в человеческом мире… Спастись можно. Даже больше: не спастись нельзя. Так устроена человеческая душа; таково человеческое сознание. Вот почему, чем ниже я падаю с тобой, тем ближе я подступаю к моим неведомым еще мне внутренним целям. Пусть вырастает в душе отвращение. Пусть я не могу преодолеть наслаждения стыдом и бесстыдством, ощущений, даваемых зрением и осязанием в наготе твоего тела. Пусть все… Но ты не закроешь моего пути. Он все равно передо мной…

— А, ну, если так, то чем хуже, тем лучше… Тогда давай уж я развлекусь несколько по-иному. Я исполню несколько своих…….желаний, милый, тлевших во мне под спудом. Ведь не всегда можно все сделать, как хочешь. В обществе столько условностей!

— Чего же ты хочешь?

— Есть вещи в городах, которых я еще не видела. Вы, мужчины, можете…….свое чувственное любопытство удовлетворить вполне. Вам доступно все. Вы бываете в домах свиданий, в притонах тайной продажной любви, в игорных домах, во всех домах, где разнуздывается человек и живет вовсю без стеснения. Там деньги и инстинкты побеждают все. Ну, я видела далеко не все это.

И она рассказала мне свои намерения, пробужденные атмосферой этого торгового, кипящего рынком и человеческими аппетитами города.

— Я сразу почувствовала, что здесь это, наверное, в широком масштабе. Ну, здесь же много купцов, дельцов, кутящих адвокатов, инженеров, актеров и прочих веселых и предприимчивых людей. Они умеют жить, дорогой мой, не то, что мы с тобой. Мы пойдем с тобою всюду. Не беспокойся, у меня денег хватит. Пойдем в клубы, в игорные дома, в притоны… Я хочу, наконец, посмотреть, как эти женщины живут, как они продаются… Я ничего этого не видала. Ах, читать только в романах, это, мой милый, мало… Мне надо самой подышать этим воздухом…

— Ты жаждешь подышать человеческой вонью, — сказал я ей.

— Я жажду подышать этим отравленным воздухом, ты прав. Это интереснее, чем чистый свежий воздух где-нибудь у реки или в лесу. Ей-Богу же, милый, это интереснее, — искренне сказала она. — Ах, если бы ты знал, как я ценю сильную, здоровую животную волю в человеке… У тебя ее нет. Но у тебя есть другое: ты меня удивил своей, если хочешь, извращенностью, своими фантазиями, своей книжностью. Ты не знаешь страсти, но зато вряд ли знает кто- либо другой так сладострастие…

— Значит, решено… — Она в восторге кружилась по комнате и душила меня в своих мощных руках.

— У меня бешеное любопытство, — признавалась она. — Ах, разве мое любопытство может кто-либо удовлетворить? Ну, что ваши писатели! Разве они пишут о жизни! Нет, я хотела бы прямо пойти в каморку к какой-нибудь проститутке и порасспросить у нее обо всем, даже о том, чего она сама не хочет замечать, на что она смотрит с тупым терпением. Пусть бы она порассказала мне все живьем, понимаешь… Ну, вот какой гость был только что, в каком он был пальто и какие прыщи у него были на лице или на груди. Как он ходил по ее комнате, как присел на ее кровать.

Понимаешь, все человеческие гнусности хотела бы я знать… О, как к этому относиться! А я на это смотрю, как на детские шалости. Только любопытно, и больше ничего. Ведь это все наше человеческое. Но у меня просто жадное любопытство ко всей человеческой возне, ко всей гуще человеческой. Я бы хотела войти, влезть в нее, дышать запахами комнат, мебели, пота, ну, просто утонуть во всем этом теплом и живом… Ты не понимаешь этого? В тебе нет этой жадности к живому?..

— Ну, вот, ну, вот… Как хорошо, что я к тебе собралась. Ведь мы тут абсолютно свободны. Мы можем делать все, что хотим. Мы многое придумаем.

Ее фантазия разыгрывалась. И вскоре уже мы ходили с ней по лавкам и покупали мужской костюм и все принадлежности его для меня и для Изы. Я согласился молчаливо исполнить все ее фантазии, зная, что до полного пресыщения всеми этими еще неиспытанными ощущениями, она не отстанет от меня. Мы вернулись в номер, нагруженные покупками, и сбросили весь этот ворох вещей на столы и диваны.

Иза сейчас же начала сладострастно возиться во всей этой груде вещей. Все детали мужского костюма заинтересовали ее и заставили с живейшим любопытством вертеть запонки, воротнички, манишки, жилет, брюки…

— Вы, мужчины, не понимаете, как все это может быть нарядно, красиво и сколько во всем этом радости жизни. Только мы, женщины, можем сочетать радость жизни с костюмом и тряпками. Оттого мы так любим тряпки. Смотри…

Она порывисто стала сбрасывать с себя свои юбки и кофты.

— Начинается новая эра моей жизни. Я становлюсь мужчиной. Но прежде я освобождаюсь от всего. Ну, милый, помоги…

И я должен был снять последовательно все, что на ней было, касаясь своими легкими нервными пальцами ее тела, освобождая его от одежд и снова ощущая эту упругую тугую кожу, волнистость и дрожь ее членов. Она нарочно длила этот процесс, вызывая во мне знакомые ощущения, от которых я впадал в длительное упрямое безумие, создаваемое медленными скользкими прикосновениями. Но вот наконец она стояла совсем голая.

На спинках стульев лежало приготовленное для нее щегольское мужское белье, синее шелковое белье, в которое Иза стала неторопливо одеваться. К ее черным смоляным волосам и блестящим глазам шла эта синяя ткань, плотно обтягивавшая ее упругие члены. Ее шаг стал более эластичен и что-то ритмичное появилось в походке. Ее сухие стриженые волосы, черными струями облекавшие лоб и щеки, делали ее теперь похожей на юношу прерафаэлитского рисунка с женственными бедрами.

Затем начались медленные любовные приготовления к завершению этого своеобразного костюмного обряда. Каждая деталь, каждая мелочь была внимательно и абсолютно обдумана. Запонки, галстуки — все было выбрано изящного рисунка и несколько задорного бойкого вида. Когда после всех этих приготовлений, уйдя за ширму, где на вешалке висел жакет, Иза появилась вскоре оттуда, вертя в руках палку и мягкую черную шляпу с большими полями, распространяя сильный запах духов, — передо мной стоял изящный молодой человек, в ярких черных глазах которого сияло неудержимое любопытство, жажда и страстность к жизни.

— Я очень хорошо бреюсь, не правда ли, — обратилась ко мне Иза, — у меня никогда даже следов бритвы не заметишь…

Я стоял ошеломленный подле этого стройного юного человека с длинными ногами и женственными широкими бедрами, из уст которого выливалась та широкая струя грудного сочного голоса, которая больше всего выдавала неестественность костюма и секрет переодевания.

— Который час? — спросила Иза. — Что? Девять часов. Однако, мы порядочно провозились с костюмом. Ну, вот что. Сегодня я уж переодеваться не хочу. Кстати же, мы используем мой костюм и уж сегодня с кое-чем в жизни познакомимся.

Она заставила меня также переодеться в новый щегольский костюм, насильно купленный ею для меня, и оставить дома мой монастырский халат. Мы вышли в сумерках из гостиницы, никем не замеченные, на улицу.

— Ты помнишь на Старо-Дворянской улице большой трехэтажный дом, всегда освещенный? Это клуб. Там все удобства. Не беспокойся, я уж знаю. Но мы не будем брать извозчика. Пройдемся. Кто знает, что мы еще встретим просто так, мимо ходом.

И мы отправились по темной тихой улице, как два фланера, обходя прохожих и женщин в широких шляпах, с убогими горжетками из белых перьев на шеях, которые слишком близко проходили мимо нас и заглядывали нам в глаза.

— Нет, нет, — шептал мой спутник, — это слишком убого. Нет, не это… Постой.

Она потянула меня к фонарю и вынула из кармана жакета засунутую туда местную газету.

— Я встретила сегодня такое двусмысленное объявление, что не могла не спрятать этот номер. Меня просто заинтересовало, что это такое. Милый, займись хоть немного философией человеческой грязи. Ах, Боже мой, разве жизнь наших инстинктов не интересна… Постой. Постой…

Она развертывала газету и читала что-то напечатанное мелким шрифтом между объявлениями о свежем запасе гастрономического товара и галантерейного.

— Вот. Ну, теперь я знаю. Где это, гостиница Камбарули… Какое странное имя. Греческое, верно.

Она стояла и смотрела по сторонам, не зная, куда идти, в какую сторону.

— Спросить, вероятно, неудобно. Бог знает, какая это гостиница. И даже наверно. Самое лучшее взять извозчика.

И мы сели в дрожащие дрожки, оправдывавшие свое название, и с громом покатили по темным улицам, по выбоинам мостовой.

— Ну, что же такое, — говорила Иза, — двое молодых людей, жаждущих познакомиться с жизнью, едут развлекаться. Милый, не опускай, пожалуйста, свой длинный нос. Ну же, веселей. Кураж!..

Ее обуял в предчувствии новых неиспытанных острых ощущений прилив необычайной болтливости. Что-то вроде волнения испытывал и я, заражаясь ее возбужденностью.

— Ведь это же согласно и с твоей точкой зрения. Ну, согласись, разве не заслуживает самого тонкого изображения и анализа этот бедный сладострастник, которых тысячи и тысячи, крадущийся ночью по темным улицам всего мира, чтобы насладиться наготою и утолить свои, какие-то непонятные ему самому желания, раздражения и инстинкты… Ведь надо же познакомиться с миром, чтобы судить о нем, как ты. И познакомиться с миром голым, без одежды, а не в одеждах.

Мы уже подъезжали к двум столбам фронтона гостиницы, около которой тускло горели керосиновые фонари.

— Постой…

Иза наклонилась ко мне, как бы шепча что-то, и провела губами по моим губам. Ее губы были горячи и сухи, струйка дыхания обдала меня огнем.

— Милый… — шептала она мне.

Мы подымались по деревянной лестнице, обтянутой грязным ковриком. Иза остановилась на последней площадке перед пролетающим мимо половым.

— Номер восьмой, — спросила она.

— Пожалуйте-с направо, третья дверь.

— Только ты не мешай. Помни, что это густота жизни, котел ее, в который мы опускаемся. Ну, пойдем.

И она твердо постучала костяшками пальцев в дверь. Изнутри глухо донеслось: «Войдите».

Мы прошли в большой номер гостиницы, в глубине которого спальня была отделена перегородкой от остальной части комнаты. Из-за стола, заваленного белым батистовым бельем, встала молодая, полная, высокая женщина с улыбающимся наглым лицом.

Ей сразу показалась подозрительной блестящая и лукавая внешность моего молодого спутника, на походку которого, слегка вихлявую и слишком мягкую, она смотрела с нескрываемой улыбкой.

Усадив нас подле себя на диван, она обратила внимание на руки Изы.

— Если вы, господин, пришли за маникюр, — сказала она, — то я вижу, что вы в этом как раз не нуждаетесь. Ваши руки отделаны, ну, прямо, как у женщины.

— Разве мужчины нс заботятся о своих руках? — спросила Иза.

Обитательница комнаты вслушалась в звук ее голоса и сказала:

— Почему-то мне кажется, что вы переодетая женщина. Но, впрочем, это ваше дело. Так вы прочитали мое объявление в газетах?

Иза вынула номер газеты с ее объявлениями. Там было сказано, что молодая женщина ищет занятий и…….… Слово «молодая» было набрано жирным шрифтом.

— Я сразу догадался, в чем дело, — сказала хвастливо Иза. — О, я опытный, не беспокойтесь…

Женщина засмеялась, покровительственно на нее поглядывая.

В глазах Изы я заметил все разгоравшийся огонек нервического беспокойства, жажды и взвинченности. Она стала даже нервно позевывать, как неудачливый игрок перед новой талией. Охватив женщину рукой за талию и садясь с ней на широкий плюшевый диван, она сказала:

— Голубчик мой… Ну, вы понимаете… мы не затем пришли… Вы просто должны нам все рассказать…

— Ну, я уж просто не знаю, чего вам надо… — с неудовольствием сказала женщина, — это уж какие-то новые причуды…

Иза с досадой на нее смотрела.

— Она не понимает, — говорила она, раздраженно указывая на хозяйку этой комнаты, — она не понимает, до какой степени это все интересно и важно… Ведь вот перед ними, перед такими, как она, раскрываются такие интимные тайники психологии мужчин, которые закрыты ревниво от всех решительно. Нет, ради этого стоит хоть один день побыть вот в такой роли. Ей-ей… Я жалею, Иван (она назвала меня вымышленным условленным именем), что я не женщина… Ко мне приходили бы молодые, старые, одержимые всеми недугами страсти и сладострастия, и каждый развертывал бы свою интимную повесть, свою дрожь, свои желания и капризы… Нет, ни один духовник не собирал столько человеческих документов, сколько собрала бы я…

Женщина потянулась к своему ночному столику, на котором тикали часы, и взглянула на них.

— Вот вы все языком болтаете, а у меня время денег стоит, — раздраженно сказала она. — Тоже, нашли интерес в гадостях разных…

Иза вынула и положила на стол красную десятирублевую бумажку. Женщина поспешно спрятала ее в свой мешок.

— Голубчик, ну, расскажите нам, что у вас, например, вчера было…

Между двумя женщинами, из которых одна была переодета мужчиной, а другая смутно догадывалась об этом, начался пространный разговор; я вслушивался, сначала рассеянно, потом со вниманием, но с отвращением…

Внимание к подробностям, к деталям смущало женщину. Иза заставила ее подробно рассказать, кто был и кто как себя вел… Она жадно глотала эти подробности, дополняя их своими репликами, воображая себе эти сцены, как будто в самом деле вдыхая тот «запах человечества», о котором она как-то упоминала.

Она подталкивала говорившую, она возбуждала в ней воспоминания, она рылась, копалась и смаковала подробности… Она обращала мое внимание на те или иные черты рассказа. Ее возбужденное лицо сияло, она была довольна этим визитом и его результатами.

Длинный рассказ о ночных посетителях, о попойках, о драках, о стыдливых признаниях, об интимных фантазиях, созданных уединенными умами и разнузданным воображением, о визитах юношей-гимназистов, стариков и жирных тяжелых лавочников — все это, как в хаотическом кошмаре, прошло перед нами. Как будто нелепый сбивчивый рассказ женщины, хладнокровно рассказывающей о том аде, в котором она очутилась, развернул перед нами кинематографическую лепту и на ней образы, уродливые и жалкие, людей, обреченных на уродство, кошмар и преступление против жизни и своей души.

Я не вынес этого выматывания из сонной проститутки подробностей ее несчастного существования. Я почувствовал физическое отвращение и встал, тщетно делая попытки увести Изу из этой комнаты.

— Постой. Вот еще это она доскажет…

И Иза шла в спальню и заставляла перед широкой железной кроватью инсценировать сцены, о которых шла речь.

— Где у вас умывальник? — вдруг спросила она и направилась к умывальнику, где стала тщательно намыливать себе руки.

— Уходите… — спросила женщина.

— Я как будто в грязной яме побывала! — не церемонясь, сказала Иза и прибавила в сторону женщины:

— Я сейчас ухожу…

— У каждого барона свои фантазии, — ответила женщина, — а только и ста рублей мало за такие посещения… Один срам.

Мы вышли на улицу. Иза вплотную приблизилась ко мне. Я молча шел подле. Мы проходили мимо какого-то длинного черного забора по совершенно пустой улице.

Обдавая меня своих горячим дыханием, Иза приблизила ко мне лицо, повела губами по моим и куснула за ухо.

— Удивительно я остроумно придумала. Сегодня я в роли Мефистофеля и веду тебя, Фауста, из твоего подземелья в мир. Чтобы дать тебе весь материал размышления о мире… Ну, вперед, вперед, как говорил Мефистофель, когда они мчались на вороных конях мимо площади, где качались на виселицах казненные… Вперед.

Она увлекала меня по этой пустынной улице. Стоявшего на углу извозчика, дремавшего на козлах, мы разбудили и направили его в клуб.

— В Коммерческий? — переспросил он. — Все господа туда ездят. Там хоть до утра…

Но в клуб нас не пустили. Мы стояли перед столиком, где заседал господин «эконом» клуба в засаленном фраке, требовавший, чтобы мы назвали имя какого-либо старшины, который мог бы нас рекомендовать.

— У нас теперь строго, — прибавил эконом, — полиция придирается…

Ни у меня, ни у Изы не было в этом городишке никого знакомых, к тому же странный костюм Изы не позволял раскрывать тайн ее маскарада. Мы постояли перед широкой лестницей, поднимавшейся в игорные и буфетные залы, откуда несся слитный шум голосов.

— В этот храм пока входа нет, — сказала Иза. — Ну, потерпим, дружок, завтра мы устроимся. А сегодня доверимся чутью возницы.

Мы вышли снова на улицу.

— Куда ты возишь ночью молодых и старых? — спросила Иза извозчика.

— Известно куда, к Опалихе.

— Ну, вези и нас.

Извозчик тронул.

— О чем ты думаешь? — коснулась моего рукава Иза.

— О том, что я сейчас спрыгну с дрожек и предоставлю тебе одной опускаться в ямы этого города.

— Одну ночь, одну ночь, мой милый. Ну, будь тверд. Подумай сам, какой материал я даю тебе для твоих окончательных решений. Если уж отрясать прах от мог твоих, как ты хочешь, то надо изведать все. Пусть уж накопится в душе отвращение ко всему полное…

— Пожалуй. Я сам так думаю…

— Ну, вот. Извозчик, поскорей.

Мы мчались вдоль длинной темной улицы, по которой шли кирпичные амбары, глухие, с запертыми железным болтом дверями, подле которых выли на цепях и веревках псы. Потом вынырнули из темных углов и закоулков на площадь, и в этот миг из-за обрывков туч выскользнул лунный серп и поплыл к дальним громадам туч, серебрясь и отсвечиваясь по их краям. На краю площади подымался дом с закрытыми окнами и большим тусклым фонарем у подъезда.

— Вот она, Опалиха, — ткнул кнутовищем извозчик.

— Подъезжай.

Мы поднялись по ступеням крылечка, вошли в полутемную переднюю, тускло освещенную маленькой керосиновой лампочкой, и остановились перед дверью, обитой войлоком. Я взялся за ручку двери и тронул ее. Звонка не было.

В стекле маленького окошечка я заметил какое-то движение. Кто-то взглянул на нас. Потом изнутри загремели болтом и дверь открылась.

Седенький маленький старичок, очень приличный, в траурном галстуке, черном с белым кантом, во фраке, ввел нас, приветливо здороваясь и показывая рукой на освещенную лестницу, по которой мы должны были подняться.

— Платье верхнее можете оставить здесь, а кроме того, по рублю за вход прошу у кассира заплатить.

Здесь же за решеточкой сидел другой старичок, дрожащие, узловатые коричневые руки которого протянули нам сдачу и какие-то два красные билетика, на которых карандашом были сделаны таинственные знаки. С этими билетиками мы двинулись по лестнице наверх.

В первой зале, обитой красными обоями, со стульями по стенам и плохими репродукциями Фрагонара, было почти пусто. В углу у механического пианино возился бледный и вялый молодой человек, подле него какой-то, по-видимому, музыкант, с профессиональной солидностью во взоре, перелистывал страницы иллюстрированного журнала, ожидая момента исполнения своих обязанностей и ни на кого не обращая внимания.

Иза, молча шедшая со мной, внезапно остановилась у стены и, улыбаясь, остановила меня подле огромной гравюры с картины Фрагонара.

— Посмотри, право же, здесь есть что-то щекочущее и дразнящее. Несмотря на все…

Картина изображала лежащую навзничь огромную женщину, пышные формы которой были обнажены перед карающей рукой младенца-Амура, розга которого оставляла следы на бедрах лежащей дамы; она улыбалась, принимая наказание от руки бога любви, карающего, вероятно, за излишнюю строгость и недоступность внушениям страсти.

Иза вздохнула перед этой картиной, висящей на стене учреждены я, содержимого некоей Опалихой.

— Ах, — сказала она, — я думаю о том, какой, в сущности, жизнь могла бы быть легкой, вкусной, именно вкусной, если бы люди вот вроде тебя, тяжелые, ищущие какого-то непонятного смысла, какого-то оправдания, не налагали тяжкого груза на легкие весы жизни и теряли в ней всякий баланс.

— Не хочешь ли ты здесь продолжать философские споры?

— Здесь именно подобающее место для глубокомысленных дискуссий. Неужели ты не чувствуешь этого? Сядем вот здесь немного, перед этой картиной, и пусть Фрагонар вдохновит меня объяснить тебе, какой легкой, нежной, ароматной и вкусной могла бы быть жизнь, если бы мы, чувственники, эпикурейцы, победили вас, тяжелодумов, изнывающих от огня насилуемой и сдерживаемой чувственности… Не обращай внимания, — прибавила Иза, видя, что пришедший недавно седоватый высокий мужчина с острым носом и закрученными усами прислушивается к нашему разговору.

— Я извиняюсь, — сказал мужчина с мефистофельскими бровями и седой головой, — но мне очень понравилось ваше слово — «вкусная жизнь». Это, право, хорошо сказано. Смело. Если позволите, — мужчина развел руками, — здесь все знакомы… Я бы принял участие в вашей пре…

— Пожалуйста… Кстати, поведите нас по этому дому, в котором мы в первый раз, и будьте нашим чичероне.

— Великолепно. А потом, когда я проведу вас через голубой и розовый залы и вы на часок заглянете в уединенные гроты наслаждений, мы соберемся в угловой гостиной за столом и там в обществе дам и мужчин продолжим наш философский спор. Это будет восхитительно. Такую программу я имею в виду здесь впервые… Это все благодаря вам, юноша… — И седоусый мужчина тронул слегка мускулистой рукой локоть Изы.

Галерейкой, обтянутой красным сукном, мы прошли в большой зал, где у круглых тяжелых столов суетились лакеи, приготовляя колоды карт и футляры для них. Вокруг столов уже фланировали люди, отравленные ядом игры, нетерпеливо ждущие момента смены острых ощущений игры. Бритый испитой молодой человек; какой-то старик с профессорской внешностью, с почтенными сединами и в очках устремлял сквозь стекла острый неподвижный взгляд на стол и столбики запечатанных пока колод. Высокая дама, жирная, унизанная камнями, нагнувшись к уху лысого спутника, шептала ему что-то, потом стала рыться в своем черном бархатном мешке, где перемешаны были — платочек, сторублевки, коробочка с рисовой пудрой и много других мелких вещиц.

— Это храм игры и случайного счастья… Здесь пока еще не наступил вожделенный момент. Пойдемте дальше. Вот сюда. О, Опалиха — это талант. Она верно рассчитала, что именно здесь, где толстые мозолистые пальцы лесопромышленников и судовладельцев ворочают миллионы, именно здесь нужен такой храм забвения… Она угождает всем вкусам.

Наш спутник открыл, нажав незаметную кнопку в стене, дверь и впустил нас в большую круглую комнату, залитую светом розовых фонарей. Розовый дым застилал все в ней смутным флером. Посредине комнаты бил маленький фонтанчик. Комната напоминала плохие олеографии, в которых изображается восточный кейф…………

— Вы не смущайтесь, — говорил наш спутник, входя в комнату и кланяясь сидевшим там, — здесь все знакомы. И вообще у нас царит, как видите, соборное начало…

Мы подошли к круглому столу посредине комнаты. Сидевшие на диване не обращали на нас после первых взаимных приветствий никакого внимания. Один из них, старичок, посадил к себе на колени самую молодую, блондинку с распущенными светлыми волосами, закрывшую его сюртук и колени своими пушистыми прядями. Она ежилась и, смеясь, говорила:

— Ну, посмотрим, что у вас здесь… — и совала руку в его боковой карман, вытаскивая оттуда бумажник. Старик молча смотрел, как она вытащила оттуда сложенную вдвое новенькую сторублевку, вертя ее в руках и наслаждаясь хрустом кредитной бумажки.

— Она потом будет твоя, — сказал старик, аккуратно вынул из ее рук бумажку и снова вложил в бумажник, исчезнувший в его боковом кармане.

— Вот, не угодно ли взглянуть, — сказал спутник наш, указывая на груды фотографий и гравюр, лежавших на столе, — здесь все сделано для обострения тонких чувств. Рассчитано и на людей с художественным вкусом. А вы, кажется, любите все это…

Иза взялась за фотографии и выронила из рук первую же… Чудовищные сочетания тел и человеческих членов были запечатлены на пластинках, лишенных именно той стихии сладострастия, ради которой совершались эти снимки. Лица персонажей, инсценировавших эти сцены страсти, были так сухи, угрюмы, профессионально скучны, что, кроме отвращения, эти снимки ничего не внушали.

Зато альбомы японской эротики и собрание редких воспроизведений с рисунков Гаварни и Бердслея заставили Изу заняться этой грудой картона и долго не отрываться от нее.

— Нет, кто мог ожидать этого в такой купеческой дыре… — говорила она, подымая ко мне возбужденное и порозовевшее лицо.

Седой господин ответил:

— Вы еще не знаете нашей купеческой дыры. Вы у нас найдете таких гурманов и эстетов, каких, может быть, и в столице нет. Право. Я даже вам одного поэта могу показать. Он сегодня, наверное, будет. Мы собираемся иногда и такие, знаете ли, поэмы осуществляем, что и автору «Сатирикона» не снилось…

Иза оглянулась на нашего спутника. Тот снисходительно улыбался.

— Удивлены, что я упомянул автора «Сатирикона»?.. Да мы тут еще недавно пир Тримальхиона изображали. Право. И все, что только у Петрония нашли в этом смысле, то есть в смысле игры эротической фантазии, все и изобразили.

Ну, надо все-таки вам остальное показать. Здесь неинтересно. Пойдемте дальше.

Мы оставили четырех дам и четырех кавалеров, продолжавших молча ощущать друг друга в этом розовом дыму, и двинулись дальше. Мы попали в длинный коридор, устланный густой пушистой дорожкой, в которой утопала нога. По стенам горели лампы. Ряды дверей белели по обе стороны.

— Вы видите эти двери? Это комнаты для эротических инсценировок. Это стоит очень дорого. Здесь целые труппы, персонажи которых разных возрастов. Войти можно в любую, но только с условием не нарушать стройного хода представлений, вызывающих экстаз у зрителя. При входе надо оставить в автомате кредитную бумажку.

Иза пожала плечами:

— Нет, куда мы попали!.. Это какой-то эротический храм. Что же, здесь есть и режиссеры и авторы этих инсценировок?

— Нет. Авторами являются те, кто жаждет тех или иных удовлетворений. Их фантазия и жажда подсказывает им те положения и сцены, в которых они найдут источник для своих чувств. Ну, а как разместить персонажей и внушить им их действия — это опять-таки в руках авторов…

Мы вошли в первую из комнат.

Иза впустила по указанию безмолвного жеста нашего спутника две пятирублевых бумажки в отверстие автомата. Мы стояли у дверей, скрытые тяжелой занавесью, глядя в круглые черные отверстия.

Я смотрел на стоявшего посредине комнаты невысокого, худого человека, как бы застывшего на месте в глубоком и болезненном созерцании. На нем был широкий большой плащ, ниспадавший до пола. Бледное лицо, обрамленное черной бородой, казалось строгим и мертвенным. Подле него стояли ряды белоснежных кроваток. В каждой лежала девушка. На подушках виднелись русые и черные головки…………………………….Инсценировка изображала человека, попавшего в приют юных девушек и получившего власть над их юностью.

Перед нами разыгрывалась одна из тех, в человеческом быту только лишь возможных сцен, которые возникают в бессильном воображении, умирая там невоплощенными. Это было наглядное изображение вечного рабства плоти.

Перед взглядами этого маньяка, быть может, стоявшего только на грани безумия, а может быть, уже окончательно впавшего в водоворот навязчивых эротических представлений, — одна за другой приподымались эти тщательно убранные для спектакля девушки. На их лицах, как это ни странно, изображалось какое-то сознание исполняемого дела, обязанностей, службы… Эта черточка деловитости, какой-то служебности, должна была бы страшно расхолаживать бедного маньяка. Но он, по-видимому, ничего не замечал.

Его поглощало созерцание девической наготы, которой он предавался с глубоким поглощающим вниманием. Потом, разбитый, он сел в кресло.

Человек в халате в одной части комнаты теперь предается мирному кейфу; перед ним письменный стол, его тело утопает в кресле; он задумчиво курит сигару. Вслед за тем в дыму сигары, вероятно, перед ним проносятся видения, возбуждающие жажду. Человек улыбается. Его лицо, с острой черной бородкой и длинным носом, как бы еще вытягивается. Откуда-то из-за угла подымается видение, неизвестно кого изображающее. Может быть, это сам демон наготы или эротического воображения. Он появляется в виде молоденькой девушки, почти ребенка. Она одета до половины в сиреневую ткань с цветами. Ее вид невинен и бесстыден. В ее руке жезл. Она машет им. И потрясенный человек встает.

Как сомнамбула, он протягивает руки и делает несколько шагов по комнате. И когда он доходит до места, где рядами стоят белоснежные кроватки, вдруг меняется освещение и сверху на кровати льется яркий желтый свет и золотыми бликами ложится на подушки, на одеяла, на волосы девушек. Из-под одеял показываются обнаженные тонкие девические руки и лица. С потолка сыпятся розы. Раздается тихая музыка. Человек в экстазе застывает.

Затем начинается его оргия власти над этими нежными телами. Он инсценирует воспитание девушек, школу их. На сцене появляются книги и тетрадки. Человек длит свое наслаждение. Нам становится немного скучно. Может быть, образ Абеляра и Элоизы в первый период их знакомства, когда он был ее строгим учителем, а она его робкой ученицей, носится перед этим героем эротической фантазии, которая перед нами разыгрывалась. Но он следует за Абеляром. Вот одна из этих юных воспитанниц раскрывает книгу. Она смущена. Она потупляет длинные ресницы в смущении. Она не знает своего урока.

Воспитанница встает……………..………………….Мне плохо видно дальнейшее. Среди приподымающихся со своих кроваток девушек исчезает героиня этой инсценировки, очаровательная маленькая Гретхен, на тонком лице которой такое редкое сочетание совершенно прозрачной ясной наивности и нежного лукавства, как бы дрожавшего в мягком коралле ее слегка припухлых губ.

Что с ней?.. На мгновенье мелькает ее нагота… И чудится что-то непоправимое и преступное, убивающее все милое в жизни…………………….……….И самое низкое из всего, что здесь совершалось, было, быть может, то, что мы здесь стояли и смотрели, а подле нас, вытянувшись в струнку, стоял лакей, нанятый для этого за деньги.

Рой девушек вокруг бледного героя этой эротической мистерии танцевал какой-то фантастический танец….

Я делаю шаг вперед. Я хочу рассмотреть этого человека, одного из нас, «насекомых сладострастия», раздавленных слепой силой своих влечений и безумств. Здесь, в этом доме, воздух которого насыщен грубым принципом продажности, где торгуют интимизмом, страстью, всем, что в человечестве пугливо прячут и скрывают, — мне хочется перед лицом продаваемого тела и купленной страсти на минуту заставить себя вникнуть в тайный смысл наших страстей и нашего рабства. Мне хочется постигнуть философию чувственности, разум инстинктов, направление наших влечений, ввергающих наше «я» в яму непонятных, знойных и мощных влечений.

Я начинаю понимать в этот момент, что весь обман сладострастия и страсти именно в том, что представляемый момент удовлетворения кажется каким-то абсолютным, вечным, что длительность его нельзя даже представить прервавшейся. Жажда удовлетворения делает страсть абсолютной, между тем как она относительна и мгновенна. И один и тот же конец в глубине своей таит вечный дьявольский смех над человеческим безумием, которое слишком кратко.

Я протиснулся вперед. С потолка лился все тот же безжалостный свет. О, это была ошибка, что его не смягчили. Вихрь девушек в их прозрачных чулках и коротких тканях, с их белыми и черными косами на девической спине, наконец, сам он, этот усталый и разбитый человек, глаза которого теперь потухли, который подымался с пола в изнеможении и, казалось, скрытой тоске, вопияли громко о человеческом позоре и непобедимом рабстве плоти.

И в этом горьком презрении, которое вызвало во мне зрелище инсценированного сладострастия, я вспоминал собственное рабство, сознание которого не уничтожало страшной власти мгновения.

Оно придет, — и стоит только забыться первому легкому приливу этих вечно новых ощущений — как снова и окончательно поверишь какой-то непонятной правде его смысла, его языка, того, что таится на дне его. И снова возжаждешь этого дня, захочешь окончательного падения, словно там ждет какое-то последнее решение и последнее действие. И снова очутишься у обгорелых пней жизни, в которой, кроме обмана, нет ничего.

Нам дают понять, что все кончено. И мы спешим уйти отсюда. Просыпается трусливое желание бежать. Мы боимся своих инстинктов и зрелища их.

Наш спутник неизвестно куда пропал. Мы выходим в коридор. Раздумываем, куда идти.

— Чего бы ты хотел? — спрашивает Иза. Я отвечаю: «Уйти»…

— А я, ты знаешь что, — я хочу есть… Во мне проснулся аппетит. Я бы съела горячий бифштекс. И выпила бы вина. Где наш спутник? Надо составить стол. Он говорил о каком-то поэте.

А за нами уже вырастает характерная фигура нашего спутника с его мефистофельскими бровями и закрученными седыми усами. Он улыбается нам, как старым знакомым, и говорит:

— Ну, теперь в храм игры. За мной.

Мы попадаем снова в игорный зал, в котором теперь царит оживление. Столы обсели кругом мужчины и дамы, перед которыми в углублениях лежат груды бумажных денег. Лоток с картами стоит перед сухим высоким стариком, который мечет банк. Перед ним гора денег. Он бьет, по слухам, карту за картой.

— Семь тысяч пятьсот в банке, — говорит он, — кто хочет получить деньги?..

Стол в недоумении. Банкомет навел панику. Убиты шесть карт. Неизвестно, сколько еще убьет. Да и вообще все неизвестно в этом доме, где с картами может происходить самая таинственная история.

— Семь тысяч пятьсот в банке, — бесстрастным голосом повторяет банкомет. — Ну, же, господа. Кто хочет получить деньги? Чего вы испугались!

Мы подходили к столу. Наш спутник подошел к одному из углов стола, за которым сидели и стояли игроки, и отрывисто бросил банкомету:

— Карту.

Банкомет поднял на него свои усталые глаза и равнодушно его оглядел:

— На все семь с половиной?

— На все.

Банкомет с тем же скучающим видом сдал карты ближайшему партнеру, который играл за нашего спутника, не имевшего места за столом, и себе. Взглянул на углы своих карт и лениво бросил:

— Карту?

Игравший с ним ответил:

— Требуется.

Банкомет сдал карту, взял себе, поглядел и швырнул все три свои карты на поднос, а лежавшую груду бумажек ленивым движением отодвинул от себя в сторону нашего спутника.

— Четыре очка, — сказал тот, нагибаясь над столом и загребая деньги.

— А у меня был жир, — ответил банкомет, — я же говорил, кто хочет забрать все деньги. А все испугались.

Иза блестящими глазами смотрела на счастливого игрока.

— Ловко вы сыграли, — сказала она. — Я тоже хочу попробовать счастья.

Но тот схватил ее за руку и увлек за собой.

— Нет, нет. Я чувствую, что вам не повезет. Лучше устроимся в красной зале и будем ужинать. Позвольте мне на эти шальные деньги распоряжаться. Поэт уже здесь и Бутыгин, наш музыкант, тоже пришел. Вы увидите наших гурманов и услышите их теории.

Красный зал оказался небольшим уютным помещением, оригинальным, в котором оказалось присутствие не рояля, а фисгармониума.

— Это специально по настоянию нашего музыканта Оберучева, он не может без фисгармониума ни жить, ни пить, — сказал наш спутник и отрекомендовался Логгином Ивановичем Сенцовым, местным купцом.

Подавая ему руку, Иза внезапно ответила:

— Иза Петровна Стурдзня.

Тот слегка попятился в недоумении, потом поднял на нее восхищенные глаза.

— А ведь я что-то подозревал!.. Ай да барынька! Вот это я понимаю. В первый раз в нашем приюте отдохновения наталкиваюсь на такой сюрприз.

Он энергично командовал и лакеи по его распоряжению бегали и устанавливали стол. Иза бросилась в глубокое кресло и схватила с вазы кусок черного хлеба, погружая в него зубы.

— Есть, есть хочу!.. — энергично заявила она.

Сенцов, глядя ей в рот, улыбался и говорил:

— Какие зубы!.. Боже мой!.. И как это я сразу не догадался? А главное, в той комнате… Если бы не полусвет… Но только об этом молчок. Это здесь не допускается. Насчет этого у мадам Опалихи очень строго…

В зал вошел и остановился у двери высокий стройный молодой человек с немного театральными движениями и эффектным напряженным взором.

— Наш поэт, — отрекомендовал его Сенцов, — Звягинцев. Вот, познакомьтесь.

Он что-то шепнул на ухо Звягинцеву. Иза повела слегка на них взглядом и покраснела. Звягинцев глубоко и почтительно ей поклонился. Он сел рядом с Изой и у них завязался легко и непроизвольно разговор, в который я не мог вслушаться, потому что Сенцов в это же время подверг меня внешнему интервью. От него я узнал, что свободное время он проводит в клубе за картами и здесь, а летом, когда он уезжает за границу, он ищет, в сущности, тех же обостренных ощущений, в которых проводит всю жизнь.

— Что прикажете делать! В конце концов, чаша этих самых ощущений ограничена и приходится пить все один и тот же напиток. А больше жить нечем…

За его плечом стоял лакей с огромным блюдом нарезанных ломтей горячего дымящегося мяса. Другой держал блестящие миски с соусами. Сенцов подлил в бокал Изе и мне.

— Ну-с, Иза Петровна.

Лакеи бесшумно убирали закуски и меняли тарелки. Иза наклонилась ко мне и шепнула:

— Оказывается, что главного мы с тобой не видели… Это потом, в конце вечера… Нечто, должно быть, очень свинское, но необходимое для завершения всех наблюдений и для твоих выводов. Ну, давай чокнемся.

— С меня довольно, — ответил я, — я уйду.

— Нет. Ни за что! — Иза сжала под скатертью мою руку. Слева к ней наклонялась голова Звягинцева, он что-то говорил. Иза залпом выпила свой бокал и, поворачивая к нему смеющееся лицо, говорила:

— Ну, а ваша поэма «Тело», о которой говорил вот он? — она кивнула на Сенцова. — Мы хотим слышать поэму.

— Это потом, за кофе и ликерами, — отозвался Сенцов.

— Я охотно прочту. Но, по-видимому, опыт мой неудачен, потому что мне каждый раз перед прочтением моей поэмы новым слушателям хочется прочесть им маленькую лекцию на ту же тему. Не значит ли это, что я не выразил того, что хотел?

Звягинцев, говоря, обращался ко мне. Я пожал плечами.

— Я, собственно, не имею представления, о чем идет речь. Но все же должен сказать, что поэмы порой нуждаются в теоретических введениях, потому что есть идеи, не укладывающиеся в рамках самого замысла, а как бы предшествующие ему. Может быть, такова и ваша идея, которую вам хочется нам выразить.

Звягинцев быстро ответил:

— О, вы весьма метко это определили. Я очень рад, что у меня оказался такой слушатель. Теперь я могу со спокойной совестью приступить к моему введению. Можно?

Стол ответил хором:

— Можно.

Звягинцев помочил свои белые усы в бокале вина и начал:

— Я должен сказать, — теперь он обращался к Изе, — я должен сказать, что, по моему глубокому убеждению, основанному на опыте и притом многолетнем, — тело — совершенно неуловимая и никогда не дающая удовлетворения вещь…

Брови Изы удивленно поднялись. Она с улыбкой ответила:

— Простите. Но почему оно — «вещь» и как это еще неуловимая?..

Звягинцев спокойно продолжал:

— Я убедился в этом. О, вы не знаете, что такое в мужском представлении женское тело… Вы этого не знаете, Иза Петровна, потому что вы — женщина. Если бы же вы и все другие женщины могли это знать, ваша женская власть над нами и нашими инстинктами стала бы так велика, что нам совершенно не под силу было бы бороться с вашим могущественным влиянием и жизненный баланс в женско-мужских отношениях был бы нарушен.

— Но что же такое в вашем мужском представлении женское тело? — воскликнула Иза. — Это, право, становится интересно…

— Как бы вам разъяснить это очень тонкое и смутное обстоятельство? Надо вам сказать, что можно вообще принять за правило, что людей со здоровыми, свежими инстинктами, которые в нужный час вырываются как бы из недр самой природы мощно и стихийно, — между нами, горожанами, почти нет. Инстинкт сочетается с рефлексией; предощущение, мечта, ожидание, разжигание, особая атмосфера эроса — все это подтачивает слепую цельность инстинкта. И прежде всего с юношества, а у многих и раньше создается мечта, создается идол женского тела… Теперь же, — глаза Звягинцева заблестели, а голос раздражительно окреп, — вы мне скажите, ну что такое, по-нашему, по-мужскому, это женское тело…

Он широко развел руками и секунду помолчал, как бы вслушиваясь в некое интимное созерцание:

— Что такое это женское тело в нашем, полном дрожи и желаний, представлении?.. Эти линии, этот рисунок, это ощущение кожи, это общее чувство белизны, форм, тепла, дрожи, красок, запахов… Ну, я же говорю вам, это нечто неуловимое, никогда и ни в чем не дающее удовлетворения… В неясном представлении, рожденном желанием, вы чувствуете, что можно взять целиком всю эту сложность ощущений, именуемую телом, — но стоит только подойти к желанному, стоит только, грубо выражаясь, раздеть женщину, стоит только подойти к ней, нагой и самой желанной — как вы у самого края полной смутности, загадки и совершенной неудовлетворенности… Ну, как обнять, как выпить, как насытиться не в смысле грубого физиологического удовлетворения, а именно в смысле эстетического, глубокого и полного удовлетворения?.. Жажда жизненного обладания всегда остается жаждой и в этом смысле нет возможности насытиться и обладать данным существом, данной женщиной… Я чувствую, что говорю плохо и малоубедительно. Хотел бы только подчеркнуть основную мысль: опускаясь в это море ощущений, дающих всем забвение, никогда не найдешь дна, никогда не дойдешь до конца. Конца нет. Обладания нет. Удовлетворения нет. И в результате нет такого «охотника за любовью», который, получив элементарное удовлетворение, не чувствовал бы себя по-прежнему в плену все тех же определенных чувственных представлений, рожденных образом известного женского типа. Вы понимаете? Мы как-то не можем дойти до тела. Нам что-то мешает. Природа подставляет нам вместо подлинного удовлетворения необходимую в ее целях функцию, создающую мгновенное и призрачное удовлетворение, обман которого мы чувствуем очень быстро. Отсюда вечно длящееся, это жгучее и нежное, обманчивое и чарующее представление о теле, чары которого созданы по представлению в поэме особым «демоном наготы».

Иза во время этой длинной речи нетерпеливо постукивала ложечкой по скатерти стола.

— Вы кончили?.. Ну, теперь поэму… Признаться, я не совсем поняла то, что вы говорили… Тела, о теле, телу… Все это темно. Ты как находишь? — обратилась она ко мне.

— Я нахожу это очень верным, здесь обнаружен вечный наш человеческий, наш мужской обман, сильный более всего для натур с уклоном в сторону эстетизма и мечтательности, но существующий и для обыкновенных сильных и веселых самцов, любителей плоти. Мы жаждем тела и никогда не добираемся до этого тела. На дороге к подлинному удовлетворению стоит грубая и неудовлетворяющая низменная функция, она прекращает эстетические и эротические эмоции, тушит их, она возвращает мужчину и женщину от чувства другого существа к самоощущению, как бы ввергает каждого в самого себя помощью той конвульсивной сладкой муки, которая заставляет прислушиваться только к собственным сильным ощущениям и забывать о другом… А затем следует мгновенное и полное чувство потери и жажды и интереса к телу, приходит если не отвращение, то пресыщение и оцепенение. Опускается железный занавес, чтобы потом снова приподняться над той же тайной и той же жаждой…

— После такого пояснения я могу приступить к чтению, — объявил Звягинцев. — Мысль выражена вполне. Теперь — к некоторым нюансам ощущений, которые я и хотел зарисовать. Итак:

Звягинцев читал свои стихи, глядя все время в глаза Изе, как бы для нее одной. Играя тоненькой золотой цепочкой, висевшей на ее шее, Иза, слегка прищурившись не то от улыбочки, не то от напряжения, слушала мерно скандируемые стихи. Когда Звягинцев кончил, она шутливо запутала его руку своей цепочкой и сказала:

— Бедный поэт. Для него так и осталось загадкой женское тело. Он не мог его постигнуть. Отчего? — Брови Изы юмористически поднялись, глаза приняли выражение ужаса. — Как помочь беде!.. — Иза хохотала, хватаясь за бокал с вином и скрывая в нем свою насмешливую улыбку.

Звягинцев сидел спокойный и холодный, посматривая как-то искоса на нее и на меня, еще не определив правильно наших интимных отношений и ощущений друг друга. Он поиграл пальцами своей бескровной бледной руки, на которых горели огни бриллиантов и сапфиров, потом склонил голову, и в его бледных тусклых глазах, казалось, затеплился какой-то кошачий вкрадчивый огонек, когда он сказал:

— Я вам скажу с полной откровенностью, что теперь я стал маньяком этой идеи. Мне нужен хороший объект. Мне нужно живое прекрасное женское тело и в нем сочувствующая моим желаниям воля. Я хочу дойти до этого обладания, борясь с инстинктом и с побуждениями этой хитрой предательницы-природы. Я получу подлинное обладание, минуя инстинкт. Обладание должно быть эстетико-эротическим. В нем созерцание и утонченные касания должны первенствовать. В мгновение величайшей напряженности страсти и жажды, в мучительном мгновении счастья и наслаждения — будет заключаться и высшее возможное удовлетворение. Бог эроса будет удовлетворен. Он бог линий, форм, красок, бог музыки и трепета… Ему нет дел до продолжения рода и этой несчастной телесной производительности. Для него любовь и эротизм — самоцель. Я тоже хочу достигнуть этого как, самоцели…

Глядя на Изу магнетически пристально и как бы излучая из своих глаз этот янтарный теплый хитрый огонек, Звягинцев поигрывал холодными бледными пальцами по скатерти стола, зажигая в гранях камней на своих перстнях целые радужные снопы вспыхивающего света.

— Что же будет делать ваш несчастный, как вы выражаетесь, «объект любви» и эстетических созерцаний во время этих самых ваших экспериментов? Я боюсь, что она умрет со скуки… Ну, не сердитесь, — Иза потянула за цепочку, которой обмотала руку Звягинцева, — ну, не сердитесь, милый поэт, — но, все-таки, объясните мне, как вы сделаете, чтобы и она приняла участие в этом времяпрепровождении… А?.. Чтобы она не умирала от скуки?..

— Это очень ясно, — Звягинцев коснулся пальцем руки Изы, та вздрогнула, прошептала:

— Какие у вас холодные пальцы…

Звягинцев не расслышал и продолжал:

— Это очень ясно. Ну, сами посудите, не ясно ли это?.. Вы разрешите, — обратился он одновременно ко мне и Изе, — некоторую вольность выражений?

— Господи! — воскликнула Иза. — Здесь, после всего, что мы видели!..

— И что мы еще увидим… — прибавил Сенцов.

— Ну, так вот. Я хочу сказать, что если мужчина, который хоть немного затронул ваше воображение, будет с таким восторгом смотреть на вас, на вашу наготу, на каждую линию тела, если от вас будет исходить эта энергия восторга и трепета, то, поверьте, вы будете самой непосредственной участницей этой маленькой любовной мистерии…

Вы будете себя чувствовать деятельной героиней ее и вам некогда будет скучать.

Иза склонила, как бы задумавшись, голову набок и медленно ответила:

— Пожалуй, вы и правы…

Лакеи подавали кофе, ликеры, принесли свежие букеты цветов в длинных вазах. Откуда-то донеслись заглушенные струнные аккорды и тихий странный хор, в котором звучали какие-то задорные возбуждающие трезвучия и производили то же впечатление паузы, за которыми следовало повторение трезвучия и новая пауза.

Иза, с бокалом в руке, который она подносила ко рту, замерла, прислушиваясь к этим хорам.

— Что это?..

Звягинцев, снова касаясь пальцем ее руки, ответил:

— Это сигнал к последним действиям… Пойдемте…

Он встал. Его рука была опутана золотой цепочкой Изы. Он потянул ее за собой.

— Вот видите, — сказала Иза, — придется вам следовать теперь за мной.

Звягинцев поднес ее руку к своим выхоленным усам и долго не отрывал от губ ее пальцев.

— Но сейчас вам пришлось сделать шаг за мной. Это предзнаменование. Впрочем, я готов следовать всем велениям моей судьбы.

Лакеи исчезли. Мы вышли из красного кабинета в коридор и снова отправились по глубокому ковру вперед, бесшумным шествием, освещаемым огнями ламп по стенам. У одной двери Звягинцев и Сенцов остановились.

— Здесь. Я должен приготовить вас, Иза Петровна, к тому, что вы увидите нечто очень экстравагантное и в достаточной мере неприличное…

— Без предисловий, — ответила Иза. — У меня кружится голова от вина и я равнодушна к вашим ужасам…

Сенцов постучал условленным стуком в дверь и она распахнулась. За широкими портьерами слышалась тихая ритмичная музыка и двигался смутный калейдоскоп людей. Звягинцев раздвинул портьеры. Мы вошли и стали у дверей. По нашему адресу послышались крики и приветствия. Я всматривался с ужасом и волнением. Я почувствовал головокружение и сильнейшее отвращение к этому зрелищу человеческого цинического безумства.

Это было круговое шествие…………..………..С венками и цветами на головах, бокалами вина в руках они двигались под звуки скрытого оркестра и скрытого хора……………..…………………..Вид наготы и какого-то широкого безудержного цинизма, вероятно, подействовал на Изу. Закрыв глаза, она издала какой-то блаженный пьяный стон и приложила руку к груди. Из ее задрожавшего бокала полилось вино и залило борт сюртука Звягинцева.

Он вытер капли платком, внимательно вглядываясь в упоенье, разлившееся по лицу Изы.

Я наклонился к ее уху и резким шепотом произнес:

— С меня довольно этой человеческой мерзости. Я ухожу. Если хочешь, я тебя оставлю.

Она сжала сильно мои пальцы:

— Не смей уходить. Ты должен быть здесь с нами. Не будь таким жалким червяком. Здесь хорошо…

Звягинцев и Сенцов ловким движением выдвинули нас и вышли сами за дверь в коридор. Стоя перед снова закрывшейся дверью, я исступленно крикнул:

— Я пресыщен, я пресыщен всей этой мерзостью… Я не могу больше… Да и лучше всего нам с тобой сейчас же расстаться навсегда.

Иза посмотрела на меня насмешливо и враждебно и сказала:

— Ну, ты еще приползешь ко мне и будешь целовать мои ноги… А теперь можешь уходить. Прощай.

На другой день я стал лихорадочно собираться в путь. Я обдумал все. На маленьком пароходике, отходившем по Днестру, я двинулся к монастырю, расположенному близ реки. Надо было ехать сутки рекою, потом два дня в поезде, потом сорок верст лошадьми. На тряской телеге подъехал я к монастырю. Маленький флигелек служил там гостиницей. Настоятель и большинство монахов были молдаванами: черные рясы, смуглые, обожженные зноем лица, толстые носы, мясистые лица, черные оливы-глаза. Русские слова вылетали из их уст, как грубые твердые комья; жесты были неуклюжи и размашисты. Но чистота и строгость дышали в монастыре; он мне понравился. Я остался там, опуская по временам рубли в кружку, стоявшую в келье отца-гостинника.

Была половина июля. Ночи стояли черные, тихие. Дышал порывистый ветер, напоминавший об осени, и шум листвы был сплошной, слитный, тревожный. Я жил, как во сне, погруженный в нарастающее горячее возбуждение духа. Со двора гостиницы аллея толстых крепких грабов вела в сад, раскинутый на холмах. Изгородь местами оцеплялась виноградом, местами розой и желтым шиповником. Раскидистые, согнутые, побеленные внизу яблони опускали до земли ветви, унизанные уже созревающими яблоками. Маленькие крепкие груши срывались и с мягким стуком падали в траву. Сливы синели. На скате к пруду, на нескольких холмах, низкие маслины с шапками беловато-серебристой листвы лоснились по ветру и наполняли сад приторным ароматом цветения. Раскидистые деревья айвы стояли усыпанные большими желтыми плодами, кисло-сладкими и терпкими. Я бродил по саду, лежал у ската холмов, но по старой привычке не расставался с книгой или бумагой и карандашом. В маленькой библиотечке монастыря я нашел наставления Тихона Задонского и полностью завещание Нила Сорского. Я старался, читая, представить себе маленькие детали их дней: давил ли их зной; что они думали, просыпаясь ночью, во тьме; как протекала медленная река их жизни, смена минут и часов. Как они справляли себе все необходимое и задумывались в закатные часы…

Мир даже днем, залитый сиянием солнца, приосенялся для них тенью от огромных крыльев дьявола. Вся жизнь проходила в освобождении от него, в борьбе с ним, ибо земною жизнью и плотью мы как бы частично преданы ему и должны в себе освобождаться от него. Недаром и французский религиозный мыслитель 17 века называет нашу землю «проклятой Богом» (Мальбранш). Суровость ночных бдений, молитвы не радости, а страха и отчаяния, поста и аскезы — омрачали жизнь. Непрестанная мысль о грехе вводила его в действительность. Дух зла входил в мир отчаяньем и унынием людей. На самом же деле, — грудь дышит сладко и все самочувствие отрадно, когда душа насыщена и живет так, как ей нужно.

Однажды на закате я лежал у обрыва. Солнце заходило. Последние желтые лучи лежали на вершинах двух тополей, возносившихся за холмом. Ворота между стволами тополей открывали синюю даль, в которой тихий свет зари разливался, как в бесконечном море. Необычайная тишина стояла в воздухе, на холмах и в саду. Густой сочный воздух веял незримыми струями свежести. И в эту тишину я вошел и как бы утонул в ней, развеялся. Подлинно я открыл внутренний слух тишине необычайной и почувствовал себя, словно на дне глубокого вселенского моря. Надо мною ходили струи живого моря, и я чувствовал ширь, глубь и просторы вокруг себя. Но все же я как бы не доходил до самого дна тишины, не опускался на самую глубь. Мне мешала какая-то тяжесть во мне и присутствие вокруг человеческой жизни.

Глядя на два возносящихся тополя, крепких, как кость, пускающих из черного ствола зеленые сочные ветви, стынущих вершинами в синеве, — я подумал о пустыне гор, где голоса человека не слышно, где на версты и версты кругом — пустынно, дико и голо. Там провести дни — лицом к лицу с пустыней воздуха и неба, вечера, когда острые вершины покрывает ткань вечернего света. Приникнуть к сердцу глубочайшей тишины закатного часа, опуститься на это дно молчания живой природы. Не там ли постижение всего сущего, вырванное необычайным напряжением души?..

Это ощущение врезалось в меня. Не раз в движении моей жизни обращался я к этой мечте; как мираж — она отодвигалась и отодвигалась, но манила непрестанно. От этого жизнь казалась мне таящей в себе тайну огромной, сверхсильной для человека радости. И сами покровы мира: тени деревьев, полдневный час, свет солнца, час вечерний, когда так сильно пахнут травы, длинные косые лучи заходящего солнца, голоса жизни вокруг — все заставляет трепетать и ждать. И сладко дышать и что-то странное и смутное есть в полдневном часе, когда изнуренная зноем земля покрывается сеткой теней в саду или темными покровами их от домов и строений.

Я прожил так месяц и другой. Когда я опустил последние копейки в кружку, я оторвался от моих дум и полубреда и пошел к настоятелю.

Это был дюжий мужиковатый человек, ряса которого лоснилась на выдающемся животе, а рукава и концы рясы трепетали, как крылья, от порывистых движений. Взгляд его был крепкий, обыденный, практический и пронырливый. Я сказал ему, что имею намерение поступить в монастырь. Окинув меня взглядом, явно насмешливым, он молчал. Я почувствовал смущение. Он не спросил ничего о моих религиозных намерениях и, помолчав, сказал:

— Трудно вам покажется у нас. Это жизнь не господская…

— Труда я не боюсь.

— Да какого труда… Вон вы все пишите да читаете. Так у нас работа не та. Небось, вклада то у вас нет?..

— Вклада?.. — переспросил я. — То есть — денег? Денег у меня, действительно, нет…

— А монастырь требует работы, — снова свернул в эту сторону настоятель. — И в мастерских, и на кухне, и во дворе, и на конюшне и в гостинице — везде есть у каждого своя работа.

Я робко сказал:

— Я мог бы заведовать библиотекой, если нужно, канцелярией… Я бы составлял здесь труды.

Настоятель махнул рукой:

— Какие там труды… Какой еще дух будет в ваших трудах. Да и не нужно это нам. Вы посмотрите вот, как послушники у нас живут да и прикиньте к себе. Послабления нет ни для кого, — все равны перед Господом. А потом, пожалуй, приходите, побеседуем…

Я ушел от настоятеля, подавленный и смущенный. Один из монастырских садовников, бывший солдат, разговорился со мной в саду. Этот старый монах смиренно работал в саду, ходил с лопатой и киркой, медленно рылся среди гряд, страдая от грыжи, всегда в том же старом подряснике и порыжевшей скуфейке. Осенью плоды из сада отправлялись на продажу или сбывались арендатору. В монастырских лавках толпились мужики из ближних деревень и крепко торговались.

— Вы тут копите, торгуете, — сказал я старику, — а сам знаешь, нужно ли это Богу? Ему жизнь души нужна. Раздайте вы вот бедным все богатства монастыря…

Старик взял лопату и ушел от меня; издали он сердито проворчал:

— Ты вот сам отдай все, что имеешь, да поди нагишом. А тогда и разговаривай.

Я крикнул ему:

— И отдам…

Поспешно я стал устраивать отход. Завязал в узел две перемены белья, два полотенца. Положил туда Евангелие, книжку поучений Сорского, второй том «Братьев Карамазовых», паспорт и бумагу с карандашом. Все остальное я в тот же вечер раздал. Исписанные здесь листы бумаги разорвал и развеял по ветру в саду. А наутро двинулся в путь.

Я был в белом парусиновом кафтане, в лаптях. Всю свою одежу оставил я у постояльцев монастыря. Вид имел странника с котомкой и палкой. Когда я вышел и прямиком по дороге принялся шагать, у меня было такое ощущение, словно большая тяжесть упала с моих плеч и открылась вольная бедная жизнь, похожая на прямую дорогу между этих травяных пространств, — все вперед и вперед. Того, что будет со мной, предвидеть я не мог. Вначале была только радость. Я сам себе сказал: «Слава тебе, Господи, вот она, вольная дорога…»

К полудню стало жарко, хотя незнойное августовское солнце не так уже жестоко морило. Разнообразные мысли, бродячие, ленивые, как облака, проходили в мозгу. В котомке у меня был каравай хлеба, в кармане пустой кошелек. Долго я шел, час и другой и третий. Все еще не было жилья. Под деревом, в тени, я лег, поспал, потом вытряхнул от пыли свой кафтан и пошел дальше. Только к вечеру набрел на деревню. Ноги ныли и словно гудели; пыль, истома, пот, однообразные мысли обессилили меня. В избе шорника я заснул, как убитый. Ночью проснулся и от духоты перебрался во двор. Засыпая, взглянул на звезды, почувствовал себя в пути, во дворе у незнакомого мужика, пустившего ночевать, недоуменно подумал: «Что же дальше будет?..» и снова заснул.

Я решил идти до тех пор, пока не встречу места, где будет удобно остановиться и начать тихую рабочую жизнь. На третий день на пути меня застал дождь. Я промок до костей. Вязнул в грязи, тратил последние силы, обливался холодным потом. Я был изнурен и грязен с ног до головы. Моя кожа зудела; я представлял с отвращением, что по мне ползают насекомые. И в самом деле, в ближайшей избе, на ночлеге, который добыл с большим трудом, я увидел ползущую по мне большую белую вшу. Дрожь пробежала по мне. Я испытал отвратительное чувство. Долго и ожесточенно я мылся с водой и куском желтого мыла на задворках у мужика. Но зато у меня появились медяки в кошельке. За написание писем, прошений я получал медяки или живность. Моя сумка почернела и имела вид нищенской сумы. Волосы порыжели, я оброс и имел дикий вид. Когда на ближайшей ночевке я снова почувствовал, что мое тело горит от укусов, загрязнено и внушает мне отвращение, я увидел, что так жить нельзя… быть нечистым, загрязненным, распространять вокруг себя запах неопрятности, нищеты — равносильно концу, смерти, умиранию…

Я шел на юг. В мыслях я все-таки держал представление о горах. Но я внятно уже чувствовал, что одолеть все внешнее не могу; придется, быть может, остановиться и сдаться. Когда у меня вышли заработанные медяки, начались мучения голода. На ночевке я не решился заговорить о хлебе. Надо было просить. Я лег спать голодный, утром побрел дальше. Меня мутило и дрожали ноги. Солнце жгло, степь казалась желтой, дали дрожали и зыблились, ветер обдавал пылью мое лицо. Я шатался и думал о том, что я упаду здесь и буду умирать.

Я был готов ко всему и не находил, что это страшно. Не лучше ли умереть вот так, среди поля, на просторе? Обессиленный, я опустился на землю, прилег. По мне ползли мураши, одного я снял с глаза. Надо мной покружилась птица, я почувствовал тень от нее на лице. Вначале я лежал, отдыхал и с некоторым вызовом смотрел в лицо открытого надо мною неба. Я предлагал Господу Богу посмотреть, как я здесь лежу и погибаю от голода и усталости. Но вот я представил себе, что совсем обессилел, что в мои глаза, в рот, в нос налезли мураши и копошатся там, что я не могу пошевелить рукой от слабости и хищник рвет мои глаза из орбит; что льет дождь и подо мною мокрая земля и грязь. Я видел себя здесь мертвым и разлагающимся, и только представление сухих, блестящих на солнце костей было мне отрадно. Но до этого, думал я, надо было вынести умирание и гниение. А это сильнее всего, что может вынести хотя бы и в одном представлении человек. И я встал и побрел дальше.

Мне навстречу попалась телега и мой вид внушил вознице жалость. Он взял меня на телегу, протянул кусок вкусного серого хлеба и жбан с квасом. С этим возницей я приехал в большое местечко.

Без стеснения я попросился в избу, помылся, почистился, расспросил про местечко. Услышав, что здесь много плодовых садов, я отправился в ближайшую усадьбу мещанина, лавочника, и попросился сторожем. Лавочник меня не взял, у него был старик, древний. Зато одна вдова, старушка, взяла меня сторожем. Я должен был получать за время, пока еще на деревьях плоды, два рубля, а каждый день — каравай хлеба и ведро воды. В саду стояла низкая конура, похожая на собачью, сделанная из палок, воткнутых в землю и покрытых рогожей и тряпьем. В ней можно было спать, согнувшись калачиком. Недалеко от меня к дереву был привязан молодой пес, дворняжка. Я и он должны были сторожить этот сад от воров.

Пес целый день рвался с веревки и скулил. Я делился с ним хлебом и водой и днем его отвязывал. Но старушка наказала пса с веревки не спускать и поменьше его кормить, чтобы он был злой. Работы в саду было мало; я раздобыл себе котелок, варил картошку; коробка спичек хватало мне на десять дней. В саду стояла тишина, только ветер шумел по вершинам, да со стуком падали в траву плоды. Я бродил по саду, лежал под деревьями, порой читал две свои книги, которые загрязнились и затрепались. Конуру я набил полынью, но все-таки вел ожесточенную борьбу с паразитами.

Месяц прошел в тишине; я прожил его в том полусонном сомнамбулическом состоянии, в которое погружался, когда жил на воздухе, под открытым небом, вдали людей. Я почти ни о чем не думал и превращался в дерево, в траву, в пса; я, как и они, плыл в сплошном потоке растительного существования. Я отдыхал, набирался сил. И вскоре почувствовал этот покой нарушенным: меня снова обступили вопросы, недоумения, идеи, представления. Я начал разговаривать сам с собою вслух, я томился по собеседникам, воображал их, спорил, выслушивал и отвечал противникам. Меня потянуло к людям. Беседа представлялась наслаждением. Я мечтал о внимании чужого человека, внимании к моим мыслям, к моим снам, к моим предвидениям. Я грезил о чужой душе, о чужой жизни с ее особыми мыслями, словами и внутренним движением, со всем ее своеобразием. Я представлял себе стариков, женщин, юношей, детей. У меня проснулась и словно заныла в душе жадность к книгам, к страницам новых откровений чужой интимной жизни ума и духа.

Я расхаживал по саду и размахивал руками, беседуя с воображаемыми собеседниками. А старушка приходила и жаловалась, что в прошлом году отдала сад в аренду за 40 рублей, а в этом только за 30, и что ветер сбивает много несозревших плодов. Арендаторы, два мужика из соседней деревни, уже сад опустошали: приезжали с телегой и обирали ветви яблонь и некоторых сортов ранних груш. После их отъезда сад редел. Образующаяся пустота наводила на меня уныние. Вместе с осыпающимися листьями, с оборванными плодами кончалась рабочая пора осени, и скоро в голом саду не будут нужны никому и мои услуги. Может остаться конура, затопленная дождями, и только.

В особенности ночью я испытывал неудовлетворенность и горечь. Я ходил во мраке, под заснувшими деревьями, в ночной сентябрьской свежести, ежился от порывов ветра, следил, как срывались и мелькали в бездне падающие звезды и говорил сам себе: «Это все не то и не то…»

Не было тех состояний духа, что были в моменты прошлой жизни, когда я был как бы у ворот Божьего сада, перед самой бесконечностью, на грани тайного. Проходят дни и ночи. Наступают пасмурные прохладные дни. Перезревают плоды; идут дожди, а я брожу в каком-то тупом сне, в безучастии, а порой внезапно загораюсь жаждой людей, книг, столкновений мыслей и воли…

Во внешнем со мной произошла перемена: я ходил босой, мои коричневые ноги покрылись корой и были нечувствительны к земле, камешкам, сучьям. Я привык к посконной толстой рубахе и таким же штанам, я уже не приходил в такое отчаяние при виде паразита и только морщился. А о ногтях я большей частью забывал.

Я был недоволен собой: я откладывал мечту о горах и море. Я говорил себе: один день действительной жизни и все сделано и найдено. А потом можно и умереть. Надо только дойти до последней точки в себе самом, подняться на высоту. И я жил сказочной мечтой этого дня. А между тем, наступил конец сентября и моя служба у старухи окончилась.

Я ушел из сада старухи с рублем и копейками в кармане. Теперь мне снова некуда было деться. Между тем, наступила осень подлинная, приближался октябрь, грозили дожди, затяжные, холодные. Время наступало беспросветное, нищенское, глухое и грязное. Три дня я еще прожил в местечке. Потом тронулся дальше. И снова вилась меж холмов моя дорога, спускалась в долину, подымалась на гору. Остаться в местечке было невозможно, ибо приюта там не было. Теперь я брел с уже неясной и очень робкой мечтой о тепле юга; но надежды добраться до какого-нибудь приморского южного городка у меня не было. Да и там бы меня ждал осенний дождь. Я снова внутренне пал и думал не о теплой поверхности горы под солнцем, а о теплом угле и куске хлеба.

Мелкий и густой дождик заморосил, не переставая. Я снова был нищим-бродягой, у которого не хватает сил сделать хорошую путину; я часто останавливался и переводил дух. Порывы степного ветра были так сильны, что я задыхался. Когда же небо все обложилось тучами и низко нависло над землей, я остался в каком-то сером котле, который журчал потоками воды, сипел и чавкал под ногами. Все было кругом серое, мокрое, вязкое, и замкнуто со всех сторон стенками серого котла. Я вымок, обессилел, голова моя горела. Я был измученным псом, когда добрался до деревни, и мне казалось, что запах моей мокрой холстины и сумки напоминает запах псины.

Приближаясь к деревне, я в каком-то полубреду разговаривал с воображаемым собеседником и говорил ему, что в общем благодарен судьбе за то, что она с такой ясностью выясняет мне все в жизни. «Я ведь мало знал то, что есть, — говорил я, — я не знал, например, до какой степени грязны дороги осенью, как трудно идти по ним, как спокойно может человек голодать и умереть от голода, от переутомления, от болезни. Как реальны — грязь, вши, дурной запах, обратившаяся в грязный лубок рубашка на голом теле; рана на ноге, натертая лаптями».

Трудно все знать, невозможно все представить себе; наш опыт воображения слишком не соответствует опыту переживаний действительных.

Приблизившись к деревне, я остановился подле избы, расставил руки и ноги, с которых стекали потоки грязной воды, и смотрел на себя. Я был весь в грязи. Мои руки были худы и грязны; я представлял, какой вид имеют теперь мои — лицо и глаза… В мое сердце заползала невыносимая жалость к самому себе. Я был весь несчастен. И в то же время кипел смутной решимостью и глубоким негодованием.

Во мне росла обида, расширялась в моем сердце, как язва. Я чувствовал, как она горит и болит. Когда вышедший из избы мужик заметил меня, неподвижно стоявшего, и позвал в избу, я ответил: «Нет, не пойду… Все равно…» Он недоумевающе тронул меня за плечо:

— Да ты дурной, чи що. Пойдем в хату…

Падал вечер. Дождь перестал. С крыш и деревьев капали капли, лужи воды мирно струились под опавшим листом или каплей. Подле меня стали собираться ребята и мужики. Тогда я сдался и вошел в ближайшую избу. Я сел в состоянии какого-то полного отупения, потом вынул оставшиеся у меня семьдесят копеек и протянул их хозяину:

— На…

— Да ты ж дурень, — ответил старик, — спрячь, тебе пригодятся.

Но вид медяков подействовал, — меня накормили, напоили чаем из казанка; скоро полегли спать. Я тоже лег и заснул глубочайшим сном.

Когда утром проснулся, моя мрачная решимость прошла и я уже не думал о самоубийстве. День был серый, но сухой. Синеватые тучи лежали на небе редким слоем. Дул свежий ветер, сушил землю. Я взял свою котомку и пошел дорогой. По краям дорога была посуше. Низкая трава желтела кругом. Дали освещались каким-то бодрым синеватым светом. Грудь дышала осенней свежестью. По дороге я встретил охотника с ружьем и собакой, шнырявшей кругом. Как машина шагал я час и другой и третий, потом в изнеможении опустился на землю.

Хуже всего было то, что теперь был мой путь какой-то бессмысленный, лишенный очевидной цели; я шел, не веря больше ни в какие свои представления, не веря себе.

— Куда ты идешь?.. — спрашивал я сам себя. — Чего ты хочешь? Что с тобой будет?..

Пустые синеватые дали лежали предо мною; низкое небо глушили тучи, наплывавшие густым серым дымом. Жизнь в лице этих глухих полей, низкого облачного неба, желтой травы и ветра — молчала кругом меня. И кругом до горизонта распростиралось что-то безответное, молчаливое, глухое ко всему, не отвечающее никакой душе.

Как будто я дни и ночи спешил, брел, задыхался в грязи и тоске только затем, чтобы в тиснуться в эту облачную дыру, посмотреть на это глухое низкое небо, на мертвые безучастные дали и понять, наконец, — что пути свободны, мертвы, что идти некуда, и что миражи внутренних видений — не в реальности и с ней никакой связи не имеют.

И снова встало предо мною то, что думал я, подходя к деревне под проливным дождем. Решение мое, когда я, усталый и оборванный, дотянулся до маленького городка в котловине между гор, стало окончательным и облегчило тяжесть в душе.

Я зашел на постоялый двор и с меня вперед взяли десять копеек за постой; в маленькой баньке, стоявшей в глубине двора, я мог вымыться горячей водой и испытал при этом давно не испытанное наслаждение. Но мне не во что было переодеться; я был в засаленной от грязи рубахе; свое красное от мытья худое тело я снова облек в это рубище и почувствовал, как оно раздражает даже мою притерпевшуюся кожу. Я был зол, раздражен, измучен. Я не мог ни отдохнуть, ни насытиться, ни отвлечься хотя бы на минуту от моих бедствий. И, сидя в углу избы, где копошились люди, прибрав дорожную палку и сумку, я снова уперся мыслью все в тот же план. Потом я вышел и стал бродить по городу.

Я думал, что хожу в последний раз по улицам, где живут люди, и смотрел на их возню. В душе у меня было спокойствие. Но, вероятно, у меня был дикий вид: прохожие на меня оборачивались, а ближайший постовой городовой подошел ко мне и передал дворнику для отведения в участок. Помню, когда я очутился в маленькой грязной комнате, где у стола дежурного надзирателя столпились задержанные проститутки, где пол был заплеван и загажен, несло скверным табаком, перегаром водки и сыростью, меня больше всего поразил вид стоявшего в углу большого ящика, похожего на клетку, с прибитыми сверху донизу палками, между отверстиями которых выглядывало бородатое черное лицо человека. Он сидел в этой клетке, как зверь, и было нестерпимо гнусно видеть этого запертого среди будничного полицейского движения в комнате человека, сохранявшего на лице испуг, озлобленность и тоску.

Меня продержали в участке часа три. Паспорт был при мне в моей сумке. Старший надзиратель обругал меня и велел убираться. Оглядев эту загаженную комнату, оборванных проституток, остривших и смеявшихся над собою же, старого нищего, умолявшего его отпустить, человека в ящике, запертого на замок, — я с великой тоской в душе и омерзением к человеческой жизни вышел оттуда. Снова побрел на постоялый двор, шел, торопясь, спеша к цели. Во дворе мне посчастливилось найти пустой сарайчик. Там я снял с себя пояс из веревки, приладил его к перекладине и обвил другим концом шею. Все это проделал я молча, думая о конце. Хотел только, чтобы никто не вошел и не помешал. Я сдался, решил уйти. Мысль о Марьянке промелькнула в моем мозгу. Ей не удалось. Мне должно удастся…

Очнулся я в избе учителя. Две мои книги в сумке способствовали этому обстоятельству. Молодой паренек Хмельницкий, учитель народной школы, заинтересовался бродягой, в сумке которого оказался Достоевский. Переодетый в его ситцевую рубаху и летние серые брюки, я сидел на скамье за столом, нехотя опуская в миску с супом ложку и отвечая на его вопросы. Он выслушал внешнюю историю моей жизни с великим изумлением, все время вздергивая свои острые худые плечи и пощипывая тонкими пальцами светлую бородку. Его, молодое опушенное от висков до подбородка темным пухом лицо выражало недоумение, а глаза напряженно всматривались в меня.

Хмельницкий сыграл странную роль в моей жизни. Это ему я отчасти обязан тем, что провел почти три года в этом местечке. Мы с ним подружились. Вначале он ко мне припал, как к источнику бесед, споров, новых для него мыслей, нового мирка идей. Он напряженно сам до меня прорывал ходы к широкому миру где-то впереди его кипевшей культурной жизни. Он с трепетом разрезал листы получаемого толстого журнала и имена любимых писателей произносил с особенным выражением. Потом же, почувствовав во мне человека, ушедшего вперед сравнительно с ним и самостоятельного во многом, он прилепился ко мне с чувством младшего брата, внутренне подчинившегося. Его привязанность была требовательная и ревнивая.

Он заразил меня своей восторженной жадностью к книге, вызвал во мне старую отраву, возбудил старые соблазны, еще столь живые для меня в мои двадцать лет. За первые полгода, которые я прожил в избе Хмельницкого, я выдержал экзамен на народного учителя и устроился в его школе помощником. У меня была теперь комната и в ней подобие письменного стола. На стене, на полке горка выписанных книг по философии, несколько монографий, посвященных художникам. Я соблазнился к дальнейшему и поместил в одном журнале статью о поэтессе, которая была мне близка своими мотивами, и несколько стихотворений в сборнике. Я испытал сильное ощущение, знакомое молодым писателям, когда они впервые видят свою страницу в печати. Меня звали из глуши в столицу, где группа молодых литераторов ратовала за принципы нового искусства. Но я чувствовал отвращение к центрам, где кипят миллионы жизней в тревоге и бешеном внешнем возбуждении.

Над грязью и нищетой глуши — шире небо и больше тишины. И я немного думал, отказываясь от Вавилона. Узкая грудь и общее истощение послужили препятствием для военной службы. Я жил, возясь с детворой, часто испытывая жажду того дорогого, детского, нежного, чего совсем не было в моей жизни и так мало было и в школе, куда детвора приходит «учениками», отрешаясь от вольных движений детской натуры.

По воскресениям я весь день просиживал над книгой. И помню — хороши, тихи, проникнуты славной свежестью были мои вечера, когда я сидел в саду с Карлейлем или Рескиным в руках и встречал солнечный закат над стаканом чая и книгой, с папироской в руках. Порой, когда какая-либо страница особенно возбуждала меня, я шагал в степь, все дальше и дальше, навстречу вечерней полоске зари, по буграм и холмам, скаты которых зеленели низкой травой. Во мне подымались сильные желания. Я начинал томиться неясной жаждой. Что-то во мне кипело, томилось выйти из души. Зарождались представления о моментах сгущенной, острой, сильной жизни вдвоем с живой новой душой. Я снова жаждал людей, стремился почувствовать упорство чужой воли и внимание чужой души.

Что-то наплывало из далей: волны неясных влечений, томлений, желаний. Во мне скоплялась нежность, я чувствовал ее в кончиках пальцев, в моих руках, во всем теле. Я мечтал о женщине, какой не знал, которая сильней меня и принесет неведомые откровения плоти и духа.

Мне становилось душно в местечке и скучно с Хмельницким. Судьба скоро вставила колючую палку в наши отношения. Христя, дочь старосты, девушка простая, малограмотная, очаровательная со своими синими глазами, понравилась нам обоим. Странной кроткой прелестью дышало все ее существо. И с самого начала я решил отстраниться, и был прав, потому что темноволосый Хмельницкий в его вышитых рубашках, такой же кроткий, как и Христя, понравился ей больше. Они поженились, и что-то тяжелое и неведомое мешало потом нашей близости и нашим беседам с молодым учителем.

Я почувствовал себя более одиноким и немного обиженным. Мое одиночество зимой усилилось, сделалось злей, глубже. Я пошел на компромисс. Как-то, уезжая на несколько дней в соседнее село, я, выходя из избы и садясь в телегу, почему-то живо представил себе, что меня провожает молодая женщина, моя жена, с ребенком на руках. Я почувствовал тревогу и тоску при этом представлении. Картина молодой женщины, моей жены, с моим ребенком на руках — показалась мне исполненной какой-то чистой прелести и в то же время тайного и глубокого значения. В этом крылась непонятная связь с землей, с жизнью, с природой. У меня этой связи не было, я жил вне глубокого природного потока. Любовь к женщине и плод от нее — это уже какое-то внедрение в жизнь и в землю, тайная связь с ее широтами, с ее прошлым и будущим.

И когда я увидел, что из соседнего села сероглазая Харитинка мне понравилась, я поговорил с ней и с ее отцом и мы поженились.

Я сделал ошибку в самом начале: я поторопился; Харитинка ко мне не привыкла и меня дичилась. Хотя она и выросла в семье зажиточного мужика, но вся моя повадка, книги, сидение над страницей, многие привычки мои были ей чужды и дики. Она вначале боялась подать голос, ходила робко, неуклюже. Я решил, что не надо искусственно ее приучать: пусть сама привыкает, и держался с ней ровного ласкового тона. Ее загорелая, покрытая легким матовым пушком шея и розовые щеки манили меня к ней с желанием бурной ласки. Но я сдерживал себя. Мы с ней прожили два первых месяца, как брат и сестра. Постепенно она привыкла ко всему, увидела, что она равноправна со мной, почувствовала, что она хозяйка в этом доме учителя. И тогда настало время иное. Она как-то выросла и возмужала. На ее щеках румянец стал ярче и крепче. Когда она в первый раз запела в избе полным голосом, когда она с разбегу прыгнула ко мне на колени, не боясь меня, зная, что лицо этого человека, ее мужа, его борода, его глаза, его голос, его любовь — принадлежат ей, — я испытал прилив крепкого, веселого, краснощекого счастья. Я сам сделался сильнее и мог, подхватив ее на руки, носить по избе. Впрочем, этого она не одобряла. Но ее ласки были неожиданны и милы: она любила, как котенок, тереться щекой о мою щеку.

Когда она забеременела, я стал с тревогой следить за ней. Я боялся гораздо больше, чем она. Я мог по часам слушать набившихся в избу баб, которые рассказывали, как все должно происходить. Я принимал их авторитет и готовился слушаться их опыта. Харитинка родила хрупкого мальчугана.

Создавши гнездо, я оберегал его с неясным тревожным чувством. На год это меня захватило совсем. Были такие месяцы, когда я совсем не замечал течения времени: жизнь лилась сплошным ровным потоком. С особенно тревожным чувством я всматривался в глаза моего ребенка, улавливая в них искорки пробуждавшегося сознания. Я испытывал смутные и болезненные укоры совести: я дал жизнь человеку, сам не познав ни смысла, ни путей жизни. Бродя лишь по перепутьям, улавливая жизнь в сети отвлеченных угадываний, проваливаясь в ямы, в пустоту, в отчаяние, — я сделал опыт, я решил пройти еще по одной дороге. И это привело к тому, что я бросил в мир существо, которое, наверное, не раз оглянется назад и спросит об ответственности за свое существование. Достаточно самому раз изведать черный яд тоски, боли, остановиться перед бессилием и бесцельностью человеческой жизни, чтобы рождение ребенка показалось делом предательства, зла и преступной животной воли.

Я еще не совсем знал, что это так, но я боялся, что это так. Я склонялся уже к тому, что в небытии есть истина, что несуществование есть, во всяком случае, великое спокойствие и, быть может, цель, ибо оно охраняет потенции разума и духа от неизбежных падений и униженности в жизни. Не бросает ли нас существование на дорогу, на которой мы яростно пробиваемся сквозь толщу тьмы и пыли к миражам вечного света и неограниченного простора? Но если истина есть, то она есть и до и после существования. Не мы приносим ее в мир, а она существует. Зачем же этой истине, чтобы я, имярек, рожденный в свет, бродил в пыли и грязи и падал, ушибался и плакал кровавыми слезами и потом схоронил свои искания под сугробом земли?

Я стал просыпаться от сплошного потока мирного существования в своем гнезде и ужаснулся того, что сделал. Я чувствовал, что я разобью жизнь Харитинке и что скорбный или просто мелкий путь жизни моего сына будет прямым грехом моей слабой воли.

Вскоре я проснулся окончательно от моего мирного сна и впал в тяжелое и упорное раздумье. Я стал мрачен: по ночам меня преследовала мысль, от которой я задыхался и чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Я думал о том, что теперь я потерял свое право освобождения в любой час или минуту. Я уже не мог думать о смерти, о самоубийстве: за мной стояли жена и ребенок. Простор моего пути стал ограничен, предо мною выросла стена. Позорной трусостью была бы смерть того, к кому тянутся ручонки ребенка и руки его жены. Связать свою судьбу с ними, дать жизнь ребенку и потом бросить их, уйти… — это было невозможно. И вот я оказался в путах, в цепях. То, в чем я думал найти мир душе и покой моей жизни, оказалось для меня тюрьмой и пыткой.

Я стал метаться, как зверь. Полная, спокойная женщина, в какую обратилась Харитинка, приобретшая солидность взамен резвости и ведшая со строгой экономией наше хозяйство, — осталась где-то в своем мирке, вне меня. Она всеми корнями вросла в свое гнездо, а я мечтал о его разрушении. Ее поглощали события местечка и дела нашего домика. Она была создана, чтобы мирно прожить и мирно умереть.

Но мой мальчик был моим сыном: он был нервен, хрупок, впечатлителен, как будто ни одной капли здоровой материнской крови не вошло в него. Я уже предчувствовал, какой должна быть для него жизнь. В его глазах застывало подолгу испуганное недоумение. Я ловил на его личике то выражение застывшего неподвижного прислушивания, какое помнил из дней своего раннего детства. Но мой Павел не выжил, он не перенес того, что на каждом шагу переносят крестьянские ребятишки: заноза, попавшая в его маленькую ступню, была для него смертельной; заражение крови быстро свело его в могилу. Моего сына, подлинный дух от духа моего, я схоронил на нашем пустынном кладбище; его могильный холмик как-то успокоительно действовал на меня. Я испытывал глубокое чувство покоя за моего маленького Павла: он нашел вечную мирную пристань, он избавил меня от страшной ответственности и избегнул длительного и страшного пути, который был неизбежен такому ребенку в жизни.

Горе Харитинки было велико и оно удвоилось, когда я ей сказал, что больше детей у нас не будет. Она назвала меня зверем, жестоким и злым; я лишал ее отрады, утешения и смысла жизни. С этого дня и согласие наше было нарушено. В домик наш вошли мрак, молчание, затаенное раздражение двух людей, отделенных высокой внутренней стеной в их жизни. Два года прошло с тех пор, я их вынес с большим трудом, и в конце концов я в этом местечке оказался совершенно один. Меня ограждала моя дикая тревога и моя неисцелимая упорная тоска.

Стоило остановиться немного на одном месте, как образовывался в жизни тупик. Нельзя было застаиваться, надо было трогаться дальше и покинуть этот клочок земли, родной по воспоминаниям о душевной тревоге и минутах счастья. Когда я завел об этом речь с Харитинкой, она первая сказала с большой простотой, на которую я не был способен, что мы друг другу в тягость.

Я ей оставил домик, который был мною откуплен, и все маленькое хозяйство: огород, полевой садик, корову с теленком. Кроме того, я обязался высылать ей деньги. Сам же я доехал до ближайшей станции, а оттуда двинулся в соседний городок. До приезда моего заместителя занятиями в школе руководил Хмельницкий.

Я ехал с маленькой корзинкой и ящиком книг. Я был теперь совсем другим, чем во время моего первого путешествия. Я выглядел пожилым, усталым человеком, худым и согнутым. Мои волосы на голове белели сединой; в свои 26 лет я казался гораздо старше этих лет. И я теперь совсем не думал о смерти. Наоборот, я хотел жить. У меня был определенный план жизни. Его продиктовала моя смирившаяся душа, которая устала и меньше требовала от жизни, не вздымалась на дыбы, поникла и говорила: «Дай хоть это…»

Мне хотелось, прежде всего, полного одиночества: быть вдвоем я устал. Сладкая же моя мечта заключалась в том, чтобы создать себе мирный угол на окраине городка, тихо следить, как проходят дни и ночи и на досуге работать над замышленным трудом.

Я вздумал проследить внутреннюю биографию одного из моих любимых мыслителей и на примере личной его жизни и его учения показать, как бесследно тонет в реальном мире всякая идеология, подобная капле дождя в море. Кроме того, в задачу мою входило проследить, оросила ли эта капля хоть в малой мере уста самого творца учения. Мне нужен был широкий фон, я готовился развернуть на нем мое чувство мира и человеческого «я». Я не знал еще ни выводов, ни итогов книги. Она сама, как и течение жизни, должна меня привести к ним.

Я поселился на окраине, снял избу, позади которой расстилался огород. Не без труда нашел занятие в одной частной школе; небольшого жалования хватало мне на прожитие; часть его я посылал Харитине. До полдня я по-прежнему проводил время с детворой, два часа после обеда отдавал отдельным урокам, а вечер целиком принадлежал мне. Я выписал все, что имело какое либо отношение к жизни и работам мыслителя, которым занимался. Моя работа сильно тормозилась отсутствием хорошей библиотеки; некоторые знакомства в городе отчасти заменили мне ее. Вечерами я сидел над материалом и намечал план, который не раз подвергался переработке. При этом у меня сильно билось сердце; я волновался: тревога, неуверенность в своих силах и предчувствие страстного одушевления заливали мою душу своими волнами.

Но я сдерживал себя, я был терпелив. Я не позволил себе сделать ни одного обобщения, наметить ни единого пути в общем определении учения, прежде чем я не проштудировал всего материала, который не уменьшался, а все увеличивался по мере работы. В городке я прослыл чудаком и оригиналом. Я жил тихо, незаметно и был скуповат в своих тратах, ибо книги и занятия поглощали большую часть моих средств. Я ходил в том же порыжелом осеннем пальто, в каком сюда приехал, укрывался коричневым одеялом, в котором сквозь шерсть сквозила уже не одна дыра. Но мое состояние духа было бодрым, и когда день будил меня сквозь щели зеленых ставен, я бодро вскакивал с мыслью о работе. Попутно я познакомился со многими умами и их мыслями, касающимися моей темы, и часто прикосновение к чужому миру идей меня возбуждало и будило сильную тревогу в душе.

Я опять нашел мир и глубокий покой. Я снова по вечерам, на закате, сидел на крыльце, выходившем прямо в огород, где уже горох мотыльками вился по тычинкам, желтые тыквы лежали на грядах и широкая шелковица сыпала на землю кровавые ягоды. Вечерний звон из церквушки, стоявшей неподалеку, будил во мне отзвук углубленной тишины, сосредоточенной и ясной. Моя работа создала под ногами устой, плотную твердую землю; я без труда и прямо, не горбясь, ходил по земле, у меня был путь, я знал направление, и мне было отрадно жить.

Так прошло много месяцев; больше года возился я над книгами и материалами. Была половина ноября, холодного, непогодного, когда однажды вечером я вынул законченный разработанный план моего труда. Кроме него, в папке был набросанный проект предисловия и одна из глав, манившая к себе с наибольшей силой. Я закрыл ставни, прибавил огня в лампе, разложил материалы новой главы и принялся писать.

Мне было трудно вначале, я был недоволен тоном моих слов и фраз, мне казалось все это неискренним и неубедительным. Но потом я перестал об этом думать, потому что тот прилив, предчувствие которого меня так волновало, унес меня в самую глубь работы. Мне удалось в первых же страницах первой главы затронуть основные проблемы книги и поставить вопросы прямо, четко, существенно. Ночь шла. Время опять исчезло, как тогда, когда я был с любимой женщиной. Я оторвался от работы, когда почувствовал, что возбуждение мозговое и нервное я исчерпал до конца и больше из усталого мозга ничего не выжму, кроме безразличных и общих мест. Тогда я встал. Но что-то во мне с ног до головы дрожало. Я помню, что в сердце моем была радость, и об этом вспоминаю не без иронии, имея в виду судьбу, постигшую мой труд. Но я все же должен сказать, что независимо от дальнейшего и от всего внешнего, что потом окружило меня, мою душу и мою книгу, — я знал глубокую радость, от которой сердце билось, как птица.

Помню, когда я открыл окно на улицу, я увидел, что кровли домов и мостовая покрыты белым хрупким покровом снега, принесшим с собой ночной улице глухого городка необычайный мир, белое спокойствие, снежную тишину. Мне это показалось добрым предзнаменованием: снег выпал, как падают зерна идей, принес свою белую гармонию, тишину и ясность.

Так наладилась моя жизнь в этом городке. Я проходил по улицам, мимо базара, лачуг, лавчонок, белого собора на площади, синагоги с остроконечными окнами, как тень. Мое порыжелое пальто сменила черная крылатка, служившая мне половину года. Изредка я получал от Харитины короткий письма: она сообщала мне о получении денег и извещала, что от огорода и садика доходы увеличиваются; она была превосходной хозяйкой. На расстоянии между нами возник лад, и я чувствовал, что мог бы вернуться и найти родной угол. Но мой дом, моя родина были здесь, где возник мой труд.

Порой меня навещали сослуживцы, приходила корректорша типографии, женщина уже седая и много видевшая на своем веку. Она приносила в мою убогую комнату пустоту и безнадежность своей отгоревшей глухой жизни. Однажды, когда я вышел проводить ее в сени, она расплакалась и вышло так, что ее голова, уже поседевшая, некрасивая, растрепанная, очутилась у меня на плече.

— Вы верите, — говорила она мне, — что я вас люблю только духовной любовью?..

Растерянный, я повторял:

— Ну, да, верю, верю…

— Так поцелуйте меня, — сказала эта седая женщина.

И я, не отдавая себе отчета, прикоснулся губами к ее сморщенной коже и вдруг пришел в крайнее раздражение.

За все это время я не думал о том, каков я, каковы женщины, живущие вокруг. Я знал только свою работу. И эта старая несчастная женщина не сумела с достоинством вынести свою старость и свое несчастье, выпрашивала у меня поцелуй…

Я ей сказал, что нам не надо видеться и что кроме своей работы я не знаю в жизни ничего. Но я не так скоро и не без большого труда избавился от нее. Я был поглощен своей борьбой, своими осуществлениями, сгущенным, острым напитком моей одинокой жизни. И наконец — меня оставили в покое все. Мне достаточно было этого клочка земли, чтобы на нем остаться перед лицом всего мира; к тому же тишина окраинной улицы охраняла мое глухое созерцание. Здесь редко дребезжала телега, редко проходил прохожий и мирно пылились ветви акаций и кленов над серыми прогнившими заборами.

Как тихий сон, шли мои месяцы, проходили годы. Я был улиткой в своей раковине, я остерегался случайных приливов, которые могли бы разбить сосредоточенность моего духа. Я в это время не пошел бы ни на какой риск: я берег свою жизнь, у меня была задача, захватившая меня всего. Я шел к концу по этой дороге.

Я рассказывал жизнь одинокого гордого ума, в течение которой созревали его книги, как плоды на дереве. Я прослеживал зарождение каждой и написание ее, вытекавшее из живых моментов дня писателя. Его книги, мирно дремлющие на полках библиотек, рождают в сознании ослепительной силы иллюзии Строителя и Созидателя мира. Каждую эмоцию силы и красоты, каждую краску и линию он относил к вдохновению этого Вечного Строителя. За этими эмоциями он признавал безусловную достоверность их, как мистических показателей. Он исходил из аргументов интимных душевных ощущений-постижений. Такое душевное восприятие мира считал он единственным орудием познания. Вид горних вершин убеждал его в существовании Бога. Вечерняя заря за изгородью сада уводила его в лунатические созерцания, в сны о вещих истоках вселенной.

Часы работы были единственными в моей жизни, когда я собственно жил. Улиц городка, его лачужки, базар, поля, которые расстилались кругом, — все это я не замечал. Год за годом я их видел и перестал уж их замечать. Только работа и книги, которые возбуждали меня к деятельности, поддерживали во мне интерес к жизни. Я как бы повис в воздухе, я чувствовал под собою пустоту.

И понемногу, по мере того, как я углублялся в свою работу, в ней скоплялись яд и горечь. Я терял спокойствие и объективность, я вступал в личный спор с жизнью, я решился выдвинуть проблему безграничной пустоты, отчаянья… Я рылся изнутри, обнаруживая в жизни начала смерти и разложения. Я был уже не исследователем, а тяжущимся, который потерпел страшный удар, раздробивший его душу.

И этот день, когда в пустом поле, одетом сумраком, откровение пустоты так резануло мою душу, я запомнил навсегда. Прозрачная пустота и молчание неба, мне казалось, обнажили вечное бездушие и вечное безбожие мира. Он расстилается под безмятежной синевой открыто, пусто и нагло: зеленеют холмы, темнеют тучами сады и ветер взвивает дорожную пыль и носится над серой терпеливой землей.

Я остановился перед несколькими смутными, вдаль уходящими путями, не имея сил ни на безумие веры, ни на безумие безверия.

И в книге, которую я заканчивал, был мой собственный приговор: она была подобна мне, она не горела, не вопияла о своем безумии, как о правде абсолютной. И всю эту гору исписанных листов я сложил у себя в углу, не имея даже смутной надежды на то, что хотя бы единая человеческая душа склонится над страницами моей книги и прочтет мою душу.

И я вяло прозябал в эти последние дни, когда я подводил последние счеты. В конце местечка, там, где у горбатых холмов змеится серая сильная река, стоит длинное здание лесопильни. С крыши его день и ночь раздается напряженное пыхтение, с шумом вырывается пар из тонкой трубы, визжит внутри гигантская пила, скрежещут под нею доски, вылетая из пасти, гладкие, обтесанные, голые. Запах теса, наваленных грудами досок, смешанный с береговой свежестью, с запахом ила и водорослей от реки, слышен кругом. В эту лесопильню я поступил конторщиком и провожу там дни свои до вечера.

Я веду счета, переписываю фактуры в книгу, заношу поступление материалов, сгибаюсь над накладными и счетами. Вечером я возвращаюсь ужинать и ложусь спать, а утром снова медленно иду берегом реки к концу местечка, где уже пыхтит и скрежещет лесопильня. Мои дни заполняются всем обиходом текущего дня: я обедаю, работаю, сижу за самоваром, набиваю гильзы табаком, сплю и утром встаю. Я не хожу больше ни на кладбище, ни в поле, ни в сады, темнеющие кругом на горизонте.

И, вспоминая свою мечту созерцания на горах, я содрогаюсь при мысли об ощущении голой цинической пустоты и там, где вершины гор являются как бы мощным символом библейского Бога Адоная. И я не знал: нет Бога в мире или не было больше его в моей душе…

А в свободное время я порой медленно прохожу по базару, лепясь вдоль заборов и лавок, обходя лужи, навоз, глядя, как грязные ребятишки жуют хлеб у дверей лавчонок, как боров лоснится грязной спиной в луже. В этом спертом и душном воздухе базара я вспоминаю нетерпеливую жажду грозы в юности и радость, когда над таким жалким человеческим поселком начиналась гроза, когда веял порывисто ветер и издали с веяньем грозы наплывало смутное рокотанье грома. Я радовался, я жадно ждал, чтобы ослепительная и страшная гроза смела с лица земли жалкое человеческое жилье, чтобы сверкнул столп огненный и Господь воочию явился и утвердил на этом жалком клочке земли свою вечную правду и вечное величие жизни.

Но Он оставляет местечко прогнивать и задыхаться в грязи, и этот гнойный клочок земли не вопиет ли против Него…

Однажды ночью я не спал и разговаривал сам с собой. «Итак, — нет никого и мир — пуст. И все движение, весь мир, вся жизнь — ни для чего. Нет целей, есть только причины… О, грандиозная бессмыслица. Такой замысел, такая логика, такое творчество — случайно, механично и бесцельно… Мир не для чего». Все мое существо протестует против этого и кричит: «Нет. Не может быть».

А за версту от моего жилища погост. Там успокаиваются все возмущенные. И моя душа, собравшаяся в желчный комок и кричащая о своем возмущении, мирно успокоится и замолчит на дне могилы. И низкая трава на бугре будет свидетельством молчания и покорности перед силой, в которой все мы созданы и живем.

Самоубийство стало моим последним исходом, единственным выходом из крайнего жизненного позора и из создавшейся пустоты.

Вечером, сидя у себя, в своей каморке за тихо певшим самоваром, я раздумывал о том, как и когда покончить свои счеты с жизнью. Мне представлялось это легким. Я испытывал ощущение человека, с плеч которого вот-вот снимут многопудовый груз и дадут ему свободно вздохнуть. Я мысленно прощался со всем, что сопровождало мой тяжелый человеческий путь и являлось как бы свидетелем постоянного унижения и моей глубокой неудовлетворенности.

Смутная мечта спокойной созерцательной жизни, преданной тихим размышлениям, еще жила во мне, как возможность последней отрады. Но я не видел путей к ее осуществлениям. Утром, просыпаясь и лежа под одеялом, я каждый день переживал несколько минут сознания неслыханного позора моей жизни. Не знаю, почему именно в эти секунды первого пробуждения с такой резкой ясностью выдвигалась для меня полная невозможность дольше так жить и оставаться в таких условиях жизни. «Ты должен все кончить», — говорил я сам себе и отправлялся в свою каморку, куда звал меня визжащий гудок лесопилки. Там я перелистывал страницы книги, куда вносил счета и фактуры, отпивая порой холодный чай и наваливая в блюдце окурки папирос.

Так проходили месяцы. В конце зимы, когда в феврале теплые снежные дни дышали уже мягкой весенней прохладой и белая шуба зимы казалась непрочной и обнажала ее черное влажное тело, я стал томиться смутным беспокойством. Проходя мимо пустоши, по узкой дорожке, на которой еще чернели прошлогодние сухие травы, колеблемые влажным тихим ветром, я глядел вдаль, чуял смутные призывы этой дали, расстилавшейся черно-белой мягкой ласковой степью. Помню, в этот день, выйдя на закате из своей каморки и отправляясь домой, я испытал прилив необычайной острой тоски и нервного возбуждения. Я энергично шагал, давя своей калошей травы и стебли сухих растений, истрепанных ветром и дождями, пристально глядя куда-то вдаль и вспоминая все тревоги и волнения дней, которые пролетели. Перед моей памятью встал образ Марыньки, Харитины, наконец, неподвижно встал облик Изы с ее горящими черными глазами и развевающимися прядями волос. Гневное возмущение охватило мою душу. Придя домой, я запер дверь на крюк и, подсев к письменному столу, вынул из ящика мой старый неуклюжий бульдог, в барабане которого было шесть патронов.

Я сидел и вертел в руках бульдог, громадный, неуклюжий, представляя себе, как страшный толчок и потом удар разобьет мой череп и огненная пуля ворвется в ткани мозга, пролетая и разрушая их. Меня охватил животный ужас перед этим мгновением грубого страшного удара, пролома черепа, разрыва мозговой массы. Я сидел и смотрел на слегка заржавевший массивный барабан бульдога. Меня вывел из оцепенения какой-то шорох. Я оглянулся. Это капли дождя звенели в стеклах. Шел дождь, плакали тучи над землей, возвещая весну. Порывы ветра заставляли звенеть стекла и сквозь щели окна до меня долетали прохладные мягкие веяния ветра из степи. У меня кружилась голова. Я приставил дуло бульдога к виску. Закрыл глаза, ожидая выстрела и нажимая курок. Так просидел я несколько секунд, чувствуя, как некая одна секунда отделит всю мою прошлую жизнь от мгновения ухода, разрыва с телом, землей и жизнью.

Внезапный грубый стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Палец инстинктивно нажал на курок, но я вовремя очнулся и швырнул револьвер в выдвинутый ящик стола. Открыв дверь на улицу, я увидел знакомую фигуру почтальона с кожаной сумкой, висевшей на его плечах.

— Письмо, — сказал он.

Молча я взял из рук его белый конверт и вернулся к столу. Почтальон зашагал дальше, а я долго вертел в руках конверт, вестник чужой жизни, пришедший ко мне в момент, когда я, как Фауст, готовился к переходу в иную действительность, более реальную.

Я вскрыл письмо. Оттуда выпал на тонком листке портрет. Я поднял его со стола. Карточка Изы. Как она нашла меня?.. В письме было три строки: «Я в Н… (Городок Поволожья, где прошел наш фантастический сон в притонах и в разгуле). Приезжай. Жду».

Я остолбенел, читая эти три строки. В них было что-то внушающее и повелительное. «Я в Н… Приезжай. Жду…» И больше ничего. Но этот лаконизм как-то связывал волю. А может быть, в образовавшуюся пустоту моей жизни это приказание, эта пришедшая откуда-то с ветра воля вносила единственное содержание жизни и оттого-то эти строки дышали такой силой и категоричностью. Я постоял одну секунду в неопределенном раздумье и вдруг стремительно бросился к своему старому чемодану, выдвинул его из-под кровати и стал лихорадочно швырять оттуда вещи, книги, рукописи. Потом схватился за боковой карман и вынул из старого порыжелого бумажника все, что там было: паспорт и тридцать рублей денег. Этого должно было хватить на дорогу. Итак, в путь. Единственная дорожка жизни пролегала предо мной, так мне казалось, иные все пути были заказаны. В одном месте брезжил огонек каких-то ожиданий, быть может, неожиданностей. Может быть, подлинное завершение моего лихорадочного метания в жизни. Облик Изы стоял передо мной. Я в воспоминании смутно носил ощущение ее воли, ее упрямства, которое всегда так возбуждало и волновало меня. Я снова подымал со стола ее портрет. Она смотрела на меня оттуда своими черными глазами.

В тот же день, отправив письмо в контору о своем отъезде, я на телеге трясся на станцию, а оттуда ночью выехал в вагоне третьего класса в Н… Я лежал на верхней койке, убаюкиваемый шумом колес, однозвучной песней и грохотом рельс, покрывшись пальто и в полудреме думая о чем-то легком, тихом, спокойном, что необходимо было для моей измотанной, обессиленной усталой души. Я рисовал себе картины бездумного, почти животного существования. Я воображал себя степным помещиком, тупым лавочником, ожиревшим чиновником, я сидел среди налаженного человеческого уюта, вокруг меня была прочная семья, я курил, пил чай, обедал, дремал над газетой, защищенный тупостью, которую культивировал в течение долгой сытой и тупой жизни. Поезд мчался, вагон дрожал, рельсы звенели, а я лежал, укутанный пальто, в полудреме, и в состоянии последней измотанности и душевной усталости спасался картинами сытости, покоя, почти растительного существования.

Я еще сам не знал, до какой степени я был измочален и как сам жизненный инстинкт подсказывал мне как средство спасения эту защиту в тупости, покое и бездумной животности жизни.

А в то же время в эти картины тишины и уюта врывался один мотив, который им не противоречил, а, наоборот, подсказывался ими… Мотив чувственного зноя, рожденный воспоминаниями. Я снова видел Изу так, как я ее видел в самые подлые моменты нашей жизни. Я вспоминал ямки на ее бедрах и овал ног; зажигавшийся янтарный огонь в ее глазах и теплую сочность вздрагивающего голоса. Я дрожал на своей койке не от холода, а от нетерпеливого желания ее увидеть. Я стал думать о том, как и где она живет. Мысль о том, что она была женой другого, что она не та, что ею владели многие, стала острым гвоздем копошиться в моем усталом мозгу. Мой сон пропал.

Я встал с койки и стал у окна. Я стоял и глядел до рассвета на расстилавшееся за окном снежное холодное поле. Страшным усилием воли я связывал свою бешено рвавшуюся жажду нервозных, стремительных усилий. Я убеждал себя быть терпеливым и спокойным, между тем, как именно терпения и спокойствия у меня не было ни на грош.

Я говорил себе: «Только что ты готовился к смерти. Только что ты уходил от всего. Где же логика, где же смысл?.. И теперь ты корчишься и дрожишь от злобы и тоски, думая о любовниках этой женщины, которую ты сам бросил, которую ты ненавидел…»

Но я был похож на щепку, попавшую в половодье и кружащуюся в мутных струях. Теперь я плыл, я мчался по течению, и чем больше я был измучен и измотан, тем менее я мог противостать этим бешеным вспышкам возбуждения издерганных и больных нервов.

Иза мне теперь казалась до исступления желанной и необходимой. Я воображал себе близость к ней и моя мечта пугливо обрывалась на моменте, когда я подхожу к ней, чтобы овладеть ее телом. Моя жажда, обостренная воспоминаниями, была подобна безумию. «Я был сумасшедшим, — говорил я сам себе, вспоминая, что я ушел от нее и бросил ее в городе среди этих маньяков и развратников, — я был сумасшедшим. О, как я мог не оценить этой опьяняющей и дикой силы…» Я закрывал глаза и с кружащейся головой, в вихре обрывчатых и слитных представлений воображал, что умираю в ее руках… А поезд мчался с грохотом и гуденьем и там, за окном, чудился какой-то многоголосый торжественный хор не то отпевания, не то брачной песни…

Наконец наш поезд ворвался в этот город и я сошел со ступенек вагона, глядя по сторонам. Я думал, что она меня встретит. Но кругом были чужие лица. Мне показалось в этой толпе бледное лицо Звягинцева. Но это, вероятно, была ошибка.

Охваченный стремительный жаждой деятельности, нетерпеливым желанием скорей убедиться, что с ней все благополучно и что ничто не противоречит нашей возможности тихого, скрытого и знойного уюта, я поспешил в номера той гостиницы, где она жила. Я снял себе номер, наскоро умылся и, бросив нераспакованными свои вещи, отправился к дверям ее номера.

Я остановился перед дверью, на которой висел на картоне 54 номер, и замер. Она должна меня так же нетерпеливо ждать. Иначе нам незачем было и видеться. В ней должна была так же родиться жажда этого нетерпеливого обладания. И я тихо постучался.

Никакого ответа. Я почувствовал нарастающее раздражение. Я здесь стою и стучу к ней в комнату и не получаю никакого ответа. Что же она там делает? Что такое, наконец, с ней?!. И я вторично, уже громко и раздраженно стучу…

В ответ я слышу сквозь дверь слабый и неясный голос. Рванув дверь, я врываюсь в комнату.

Спущены шторы. Полутемно. На креслах и стульях ее вещи — кофточки, белье, платье. Я натыкаюсь на стул, который с грохотом летит в сторону. Из-за перегородки спальни я слышу сонный и испуганный голос:

— Да кто там?..

Я лечу в спальню и вижу приподымающуюся из-под одеяла спутанную голову Изы и ее заспанные злые глаза.

— Это я! — кричу я и бросаюсь в ней.

Она с недоумением и каким-то любопытством смотрит на меня. Я сажусь рядом с ней, я сбрасываю одеяло с ее ног и припадаю жадными сумасшедшими губами к ее ногам.

— Ты с ума сошел, — ежится она… — Мне холодно… Постой… Однако, — ты порядочно переменился. Это мне нравится. Уже не такой кисляй, как прежде… Но постой, постой…

Она смеется и приподнимается на постели. Охватывает мою голову руками и целует. Потом оглядывает меня.

— Ты скверно одет. Отвратительно стрижешься. Ну, я займусь тобой. Да погоди, который час?

Ее голая рука протягивается на ночной столик за часами; взглянув, который час, она раздраженно морщится.

— Всего девять часов, ну и рано же ты меня разбудил. Мусик, мне необходимо еще спать. А то у меня кожа совсем портится от этих бессонных ночей. Вот что: я тебя выгоню и досплю. А ты иди там, прибирайся, умывайся и прочее…

— Мне скучно без тебя, — пробую я протестовать, — ни одной минуты без тебя…

— Скажите пожалуйста, — смеется Иза, — какая страстность…

Я хватаю ее и жадно целую. Она с силой и раздражением от меня избавляется.

— Нет, нет… Не сейчас!.. Слышишь? Спать. Уходи, пожалуйста. И плотно закрой дверь. Приходи не раньше двенадцати. Я должна хорошенько выспаться.

Злой и с тем же нетерпением и смутным беспокойством в душе я ухожу. В коридоре я прохожу мимо двери, на которой вижу визитную карточку. Я присматриваюсь: «П. С. Звягинцев…» Так вот что… Он тоже здесь…

Как зверь, мечусь я по своему номеру из угла в угол. Мне нужно было бы лечь, отдохнуть, забыться. Дать глубокий спокойный сон своим нервам, своему телу. Оно напряжено из последних сил. А я безумствую и задыхаюсь. Я чувствую какую-то обиду и жажду мести. Мне хочется нанести ей боль, ей, этой женщине, которая теперь именно так тупо и покойно спит, как мечтал я сам заснуть. Я вспоминаю свои мечты спокойной буржуазной жизни, почти животной, такой короткой в смысле умственных тревог и душевных волнений, полной уюта, тепла и будничных удовлетворений. Вместо этого — здесь у меня сплошная неудовлетворенность. И только что приехав сюда, я уже чувствую, что попал в капкан, заставляющий метаться, дрожать и безумствовать.

У меня не выходит из головы карточка Звягинцева. Я вспоминаю, что видел в вокзальной сутолоке его бледное лицо и рыжеватую бороду. Что это значит?.. Я должен все расследовать и узнать. Я останавливаюсь у двери с решением сейчас же снова пойти к Изе, разбудить ее насильно и потребовать у нее ответа…

Но разве она скажет хоть одну сотую правды? Она будет лгать, она будет бесцельно все прятать ради одной игры, ради одной лжи. Надо самому все распутывать, нападать и защищаться. И я себя чувствую попавшим во вражий стан, где нужно иметь наготове смертоносное оружие.

Я мечусь по комнате. Мне хочется придумать хитроумный план, в сети которого все они попадутся, кто все — я еще не знаю… Но никакого плана, тонкого, хитрого и обдуманного, я не могу создать. Мой мозг слишком устал и надорван. Я могу только слепо и быстро действовать, быть может, во вред себе.

Я сижу и смотрю на часы. Я жду, чтобы стрелка часов передвинулась к двенадцати часам. Потом я срываюсь с места, одеваю пальто и шляпу и выбегаю в коридор. На минуту останавливаюсь у двери Звягинцева. Там все тихо. Я выбегаю на улицу и спешно иду по этим знакомым кварталам, среди которых, как сон, встают воспоминания прошлого.

У меня нет никаких целей. Я просто думаю, что кого-нибудь встречу, кто даст мне руководящую нить. Через полчаса возвращаюсь назад. Смотрю на часы. Теперь четверть двенадцатого. Я иду к себе в комнату и решаю: ровно через полчаса я иду к ней. И там все решу.

О, как медленно тянутся минуты!.. Я изнываю. Я хожу по комнате. Я ложусь на кровать и снова встаю. Подумать только, я приехал сюда в нетерпеливой жажде свидания и вот должен в глупейшем номере гостиницы проводить часы глупейшего ожидания. А там, против нее, дверь, на которой карточка Звягинцева. Боже мой!.. Сколько времени я не думал о самом существовании Звягинцева. Для меня он был мертв, его не существовало. И вот он ожил и как мучительно, в каком кошмаре.

Быть может, теперь приоткрывается дверь, его дверь, и он выходит и стучит у ее двери… Или без стука приоткрывает их и входит и идет прямо к ее спальне, к ее кровати.

Я больше не могу ждать. Часы показывают без восемнадцати минут двенадцать. Я бегу. Я стучу в ее дверь. Секунда, другая… Никакого ответа. Мое сердце бешено колотится. Мною овладевает исступление. Я дергаю дверь и врываюсь в номер.

Я вижу прислугу, горничную, которая убирает номер. Она вытряхивает пыль со скатерти и потом берется за метлу. Она смотрит на меня с недоумением.

— Где барыня?.. — спрашиваю я прерывающимся голосом.

Секунду помолчав, она отвечает, подозрительно на меня глядя:

— Барыня уехали в моторе с господином Звягинцевым.

Я сделал бешеное нетерпеливое движение и не заметил, что свалил со стола вазу с цветами. Ее звон привел меня в себя. Ваза разбилась. Я выбежал из комнаты.

— Ну, — обратился я сам к себе, — теперь тебе должно быть все понятно!.. Что тебе еще нужно?.. Ты можешь свободно отойти в сторону.

Я лег на кушетку в углу комнаты и старался всеми силами успокоить себя и заставить разумно, логично и стойко рассуждать и принять решение, которое неизбежно вытекало из всего создавшегося положения. Я напоминал сам себе о своем решении умереть, о своем презрении и равнодушии ко всему миру. Чего мне еще здесь было нужно?.. И неужели же я, как все эти жалкие марионетки человеческого движения, бешено побегу в погоню за призраками чувственных удовлетворений? Неужели меня не спасет моя мысль, мое внутреннее отношение к миру?..

Меня немного успокаивали эти размышления. Я приходил в себя. Я заставил себя равнодушно думать о том, что где-то, в одном из уголков этого города, Иза и Звягинцев устроили себе приют, в котором сегодня по моему адресу шлются злые усмешки. Я только не понимал одного: зачем нужно было меня вызывать?.. И вдруг вспомнил ее фразу, с которой мы некогда расстались: «Ты будешь целовать мои ноги!..» Так вот для чего она меня позвала… Я поднялся, глубоко уязвленный. Мне захотелось отомстить. Показать мое презрение, мой холод, мое равнодушие. О, встретиться, встретиться с ними во что бы то ни стало. И как можно скорее.

Я стал обдумывать и мысленно предощущать злое и острое удовлетворение от этой мести. Ее план пропадет, он разобьется о мой холод, о мою невозмутимость. Я предложу ему наслаждаться ею, как вздумается, потому что мне она не нужна…

Я снова прилег на кушетку. Голова моя горела. Я вспоминал эту ночь наших безумств в этом городе. И вдруг меня как молния пронизала одна черта, одна подробность, одно воспоминание из тех чувственных забвений, которые я переживал с Изой.

Я лежал и вспоминал весь рисунок ее тела, поглощенный тоской воспоминаний и незаметно разрастающейся во мне жаждой. Я безмерно тосковал и жаждал ее голоса, ее рук, ее прикосновений. Проходили часы… Ко мне стучалась прислуга. Я ее отослал. Короткий февральский день склонялся к концу. Уже темнели окна. И вдруг я вздрогнул. Я услышал голоса и шаги в коридоре. Это были они — Иза и Звягинцев! Я приникнул ухом к двери. Его мягкий осторожный шаг, ее решительная четкая походка. И потом ее решительный и сочный голос разлился по всему коридору. Они никого не стеснялись. А может быть, она даже нарочно так громко разговаривала подле моей двери. Она вызывает меня на действия… Хорошо же…

Их шаги и голоса стихли у одной из дверей по коридору. Может быть, у двери ее, или его. Хуже всего было то, что у меня не было простого и решительного плана действий. А мой мозг был так измучен, так плохо работал, что я нуждался теперь просто в руководительстве, в указании. Я как автомат пошел бы теперь за тем, кто указал бы мне, как действовать и поступить, потому что страшная нервная взвинченность диктовала мне поступки безумные, внезапные и нелепые…

Я делал последние попытки взять себя в руки. Я ходил по комнате и громко рассуждал сам с собою, потому что я был уже не в силах тихо, «про себя» думать, соображать, комбинировать поступки, воображать их последствия. «Ведь это же ужас!.. — говорил я сам себе. — Я попал в водоворот. И когда же? Именно тогда, когда, казалось, я утратил связь со всей внешней жизнью и повернулся лицом к смерти, к холоду и равнодушию…» Я чувствовал себя связанным по рукам и ногам, как жертвенный бык. Меня куда-то тянули за веревку, обмотанную вокруг моей шеи. Я напрягал слух и весь замирал, ожидая услышать одну ноту голоса Изы. Потом я бросился к письменному столу и написал ей записку. В ней было три строки:

«Может быть вы все таки дадите мне возможность перед отъездом вас увидеть…»

Больше ничего. И послал к ней в комнату с лакеем. Ответ не замедлил. «Там» не хотели, чтобы я уезжал так, не доставив никакого торжества могущественной женской гордости и женскому тщеславию. Надо было еще, чтобы я склонился к этим ногам, которые я так хорошо знал. И я получил ответ. «Я жду вас с нетерпением». Мы были теперь несколько неожиданно на «вы».

Тогда я вышел на улицу. Зашел в первый попавшийся цветочный магазин и купил там на свои последние деньги роз. С ними я вернулся в гостиницу и постучал у ее дверей.

Вот момент, который доставит им удовлетворение. Бывший любовник приходит с розами, с видом смиренным, с головой склоненной. Но втайне я надеялся все же, что она одна. Что с ней хоть в эту минуту нет никого и я смогу свободно с ней поговорить.

Раздался ее голос: «Войдите!» Вслед за тем она сама подошла к двери и открыла ее. Я вошел. В углу на диване сидел Звягинцев. Иза была в короткой черной шелковой юбке, из под которой виднелись икры ее обтянутых прозрачными чулками ног, и в желтом легком кимоно, в котором она казалась почти неодетой. Это кимоно, или, быть может, другое, но такое же, она набрасывала на себя во время самых интимных мгновений со мной. Взбешенный, униженный, я взошел в эту комнату с пучком роз в руках, не зная теперь, что с ними делать.

Я поклонился Звягинцеву и протянул розы Изе. Она поблагодарила меня и поставила розы в вазу. Звягинцев с любопытством следил за мной. Потом я сел.

Наша беседа не клеилась. Я был расстроен и плохо владел собой. Неудачно вырвавшееся у меня слово внезапно разозлило Изу и она при нем, при моем сопернике, который мог сидеть и торжествовать, бросила мне несколько злых и уничтожающих слов. Ее взгляд стал холодным и злым, как у кошки. Тогда я лицемерно склонил голову и произнес несколько смиренных слов. Мое непроизнесенное извинение было принято. Со мной снова переменили тон.

Но «пересидеть» ее гостя я не мог. Было уже поздно, когда я поднялся в ответ на ее лицемерные жалобы, что она устала и хочет спать. Я поднялся и встал, готовый уходить, а он сидел все там же, на диване, в небрежной позе, вытянув ноги в лакированных ботинках и поглядывая на все с усталым равнодушием и кокетливым презрением.

Я уходил, чувствуя его взгляд на своей спине. Она меня провела до двери. Я вытянул ее за руку в коридор.

— Зайди ко мне, — сказал я ей, — мне нужно тебе сказать два слова!

— Поздно, — ответила она, зевая, — я спать хочу, милый… Завтра ты все мне скажешь. Ну, прощай…

Мне захотелось ударить ее, стиснуть ее шею, задушить, убить. Во мне клокотала дикая злоба, слитая все же с влечением к ней, к ее телу.

— Зачем ты меня выписала? — спросил я ее, наклоняясь к ее глазам.

Она, не задумываясь, ответила:

— Я сама не знаю… В сущности, ты мне не нужен. Так, каприз! Если хочешь, завтра же можешь уезжать…

Она повернулась и ушла, стуча своими высокими каблуками. Ее спина еще раз мелькнула в дверях. Я не пошел к себе, а отправился бродить по улицам. Я шатался мимо каких-то заборов и сонных особняков, вышел к реке, покрытой льдом и снегом, обломал с сухого дерева ветку и, размахивая ею, шел, без мысли и в каком-то странном оцепенении. Смертельно усталый, я вернулся домой, продрогший и с какой то блаженной тупостью в мозгу, в душе. «Спать, спать», — говорил я себе.

Разделся и повалился в кровать. И тут же услышал какое-то легкое царапанье в дверь. Мгновенно приподнялся, весь натянутый, как струна. Вскочил и подошел к двери. Открыл ее. За дверью в коридоре стояла Иза, сейчас же проскользнувшая ко мне в комнату.

Я вытянул руку по направлению к двери:

— Вон!

Она зажала мне рот рукой.

— Не кричи. Теперь ночь.

Ее глаза смотрели в упор в мои, рот дышал мне прямо в лицо.

— Ты гонишь меня? — спрашивала она, смеясь глазами.

— Гоню, — ответил я. — Уходи.

Она сбросила с себя белую шелковую шаль и капот. Она снова овладела моей волей и разумом.

Я в диком исступлении целовал ее всю, с ног до головы. Через час она от меня вырвалась и убежала. Я как сноп повалился на постель и совершенно успокоенный, как будто провалился на дно. Я спал без сновидений, глубоко и мирно. Когда я проснулся, день уже клонился к вечеру. Я проспал часов пятнадцать.

Облившись холодной водой и проглотив стакан чаю, я бросился к двери Изы. Они были заперты. Ее снова не было. Прислуга отвечала уклончиво. Я стоял в нерешительности. Потом постучал в двери Звягинцева. Секунду мне никто не отвечал. Я повторил свой стук. Тогда я услышал за дверью шорох, тихие голоса и движенья. Еще через несколько секунд мягкий спокойный голос произнес:

— Пожалуйста…

Я вошел. Номер Звягинцева был самый шикарный в гостинице. Он его снял, имея тут же в городе квартиру. Среди красных плюшевых диванов и кресел я искал фигуру Изы. Звягинцев был один в номере. Высокая перегородка спальни тянула меня безумно подойти и заглянуть туда. Но я был связан условиями общего такта, а разыгрывать безумного ревнивца у меня не было никакого желания.

И мне пришлось опуститься в кресло подле письменного стола, и в течение нескольких минут вести со Звягинцевым мирную беседу. Ответив на его вопрос о моей судьбе, я спросил:

— Изы Петровны у вас нет?

Он обвел глазами комнату и уклончиво ответил:

— Как видите…

За перегородкой раздался какой-то подозрительный звук, похожий на смех. Я прислушался. Потом я сказал:

— Похоже на голос Изы…

Звягинцев улыбнулся в свои густые усы:

— О, нет… Там, — он указал рукой на перегородку, — действительно женщина, — но только не та, о которой вы думаете…

Когда я прощался и уходил, он, провожая меня до двери, сжал мне на прощанье руку и глядя на меня глазами, в которых светилось сочувствие, сказал:

— У вас страшно измученный вид. Кроме того, вся эта история, которую мы здесь разыгрываем, чрезвычайно не подходит к вам, к вашему лицу, к вашим глазам. Уезжайте лучше…

— Да, да, — рассеянно ответил я, еще раз оглядывая его комнату и не отводя взгляда от перегородки, — надо всю эту историю кончить.

Я открыл дверь и ушел, глубоко убежденный, что Иза сидела там за перегородкой, на кровати.

Два дня я не видел Изы. Ее дверь была заперта. К Звягинцеву я больше не стучался. Я не знал, где она и что она делает. За это время мои последние гроши были истрачены. Оплачивать счета гостиницы мне было нечем. Между тем, уехать и потерять единственный удобный пункт наблюдения я решительно не мог. Снедаемый лихорадкой жажды, непрестанно помня об этих поцелуях, которыми сжигал ее тело в ту ночь, я рыскал по городу, как зверь, забывая о том, что почти ничем не питался. Я попал в капкан, летел с горы и не мог остановиться. Я понимал, что последние остатки разума, логики, чести теряю в этих безумных поисках неведомых удовлетворений. Я уже сам плохо понимал, чего я добиваюсь. Мной владели одни голые чувственные представления. Да еще злоба и жажда какой-то победы, преодоления чужой злой воли.

Мелкий незначительный факт сыграл во всей этой истории роковую роль. На дворе была гнилая мозглая погода. Шел дождь, перемешанный с крупинками снега. Я месил грязное тесто из растаявшего снега на панелях и мостовой, мои калоши текли, ноги были мокры и грязны. Концы брюк оббились и вокруг них висела грязная бахрома. У меня был отвратительный и грязный вид. Я сам себе внушал отвращение. К тому же я питался только чаем и французской булкой по утрам. И вот в таком виде я встретил Изу и Звягинцева у ступенек гостиницы.

Они сходили с дрожек, Звягинцев расплачивался с извозчиком, а Иза шла к дверям и вдруг остановилась прямо предо мною, глядя на меня с недоумением и даже страхом:

— Что с тобою? — спрашивала она. — Нет, это слишком!.. Тебе надо уехать… Если ты нуждаешься, — тихо добавила она, наклоняясь ко мне, — скажи только слово…

По моему лицу пробежала судорога. Оно, вероятно, дико исказилось от злобы и боли, потому что Иза попятилась от меня.

Я схватил ее за руку и крикнул:

— Я не нищий! Вашей помощи мне не нужно! Слышишь?..

— Не кричи, — сказала Иза. — Что за скандал на улице…

Швейцар и лакей у входа смотрели на нас с улыбкой и любопытством. К нам подходил Звягинцев. Иза взяла его под руку, намереваясь с ним уйти.

Я загородил им дорогу.

— Мне нужно, наконец, с тобой поговорить… — Я дрожал от злобы. — Я не выпущу тебя теперь…

Иза измерила меня злым взглядом, потом, видя, что наша беседа на улице, у подъезда, грозит большими неприятностями, что от меня в моем состоянии можно было всего ждать, повернулась и бросила мне:

— Пойдем.

И мы все трое отправились в гостиницу.

Едва войдя в номер, швырнув боа с плеч на диван, Иза обернулась ко мне и крикнула:

— Ну, что тебе нужно?..

Теперь мы снова с ней были на «ты»…

Звягинцев тронул ее за плечо:

— Пожалуйста, не нужно кричать… Вы с Алексеем Петровичем можете столковаться и мирно. Я ухожу…

Но Иза схватила его за руку:

— Нет, останься и ты… — В первый раз при мне она назвала его на «ты». — Объясняться, так всем…

Звягинцев пожал плечами и с кислой гримасой сел в кресло, рассматривая свои бледные ногти на длинных изящных пальцах.

Иза оглядела меня с ног до головы, внимательней всего присматриваясь к грязной бахроме на моих брюках:

— Ты посмотри на себя!.. На кого ты похож… На бродягу… Чего ты от меня хочешь? Ну!.. — Тут голос ее повысился до крика. Она внезапно топнула ногой и потом движением ноги распахнула дверь своей комнаты в коридор:

— Убирайся!.. — крикнула она мне. — На вот тебе деньги… — И она, выхватив из сумочки кредитные бумажки, бросила их мне в лицо.

Я стоял ошеломленный. Потом взглянул на Звягинцева. Он с ленивой гримасой отвращения сказал:

— Не нужно этого, Иза… Ах, Боже мой!..

Бросив взгляд на них обоих, я наклонил голову и выбежал из комнаты. Я хлопнул дверью в своем номере и заперся на ключ.

Все остальное передо мною отчетливо до последней черты вырисовывается в воспоминании. Я помню все. Даже свои мысли и случайные представления, мучившие мой мозг.

Я просидел в комнате до вечера. Я укладывал свои вещи в чемодан, думая об отъезде и соображая, какие вещи я мог бы продать здесь, чтобы тронуться в путь. Глубокое равнодушие ко всему владело мной. Вечером я вышел из номера. Я решил продать свой бульдог, приложив к нему еще часы.

Бульдог лежал у меня в кармане и сильно его оттягивал. Мне было неудобно. Я двинулся по коридору, я намеревался спуститься вниз по лестнице, пройти два квартала и зайти в лавочку татарина, торгующего случайными вещами.

По глубокой дорожке, протянутой вдоль длинного коридора и скрадывающего шаги, я шел; медленно, тяжелым шагом дошел до комнаты Изы, не взглянул на дверь и сделал еще шаг. Здесь я остановился, не знаю почему, близ двери Звягинцева.

Я вспомнил его рыжую бороду и длинные выхоленные пальцы. Его усталое выражение равнодушных презрительных глаз. И вдруг рванул двери и без стука вошел.

В комнате было пусто. Огонь не был зажжен. Никого не было. Я в недоумении остановился. В тот же момент за перегородкой послышалось движение и стук отодвигаемого стула.

Я бросился туда, уже не помня себя. В полусвете я увидел голые ноги Изы, которые она прятала под одеяло, глядя на меня испуганными глазами, и приподымавшуюся голову Звягинцева со спутанной бородой и мутными глазами.

Блеск наготы, обнаженная кожа ее тела — каким-то внезапным опьяняющим вихрем наполнили мою душу. В отчаянии и тоске я выстрелил в упор, целясь в нее, в Изу, нагота которой в этот момент ослепила и взволновала меня.

Раздался резкий, визгливый крик ужаса… Фигура Звягинцева, вставшего, чтобы заслонить ее, показалась мне в этот момент необычайно огромной. Выстрел моего бульдога был страшным и грубым. Этот момент, когда комната наполнилась дымом и запахом пороха, когда разорвалось что-то дикое в комнате и на кровати закраснела кровь, а женщина с диким воплем заметалась на постели, был самым мучительным, трудно переносимым во всей моей жизни. Я стоял, опустив руку с тяжелым бульдогом, и ждал.

Комната быстро наполнялась людьми. Испуганные лица лакеев и горничных мелькали в коридоре. Кто-то взял меня за руку и вынул из пальцев бульдог. Я не сопротивлялся. Люди в военных мундирах уже стояли подле меня, когда я вдруг сделал шаг к постели.

— Одну минуту… — сказал я.

Мне дали подойти к постели и взглянуть на убитую, с любопытством глядя мне в глаза. Вид этого громадного разметавшегося тела, теперь неподвижного, мертвого женского тела был исполнен странного покоя. Он подействовал на меня как-то умиротворяюще. Мне захотелось еще раз и окончательно убедиться в этом покое и неподвижности и я взял руку покойницы. Ропот возмущения собравшихся вокруг послышался в комнате. Рука, которую я взял, была холодна, была рукой трупа. Я стоял и смотрел на всю эту лежащую на простынях женщину. Мне казалось, что теперь, когда она неподвижна и безгласна, какой-то широкий и пустынный покой опустился на весь мир. Я испытывал облегчение и странное, нисходящее на меня спокойствие. Мне безумно, до боли, до сладострастия захотелось остаться теперь наедине с собой и найти в глубине этого оцепенения, этого покоя какую-то страшно важную, быть может, основную, быть может, последнюю мысль, которая все определит и весь человеческий путь сделает ясным и даст понять, наконец, наше человеческое долженствование…

Я осматривался с тоскливым и нетерпеливым видом. Мне нужна теперь была бы моя комната, стол, бумага и ручка с пером. Наконец, просто остаться одному и все обдумать… Это великое счастье, очутиться лицом к лицу со всем огромным и бесформенным своей жизни и мощно направить на нее прожектор мысли, щупальцы сознания, чтобы вырвать скрытый смысл и понять свои человеческие действия…

Это было дико, кощунственно, быть может, гнусно: мне хотелось улыбаться перед лицом этого трупа, потому что вместе с ней я убил свое вожделение, свою неволю, свою острую и мучительную манию, свое сладострастие и тем самым освободил свою мысль и душу…

Когда меня уводили, я несколько раз оборачивался и все смотрел на этот лежащий на постели огромный труп, большое тело, теперь неподвижное, теперь уже бессильное связать и бешено овладеть чужой волей, наполнить мужской мозг кровью и пламенем, стиснуть его волю одним низменным и диким влечением… Разрушен некий фокус вожделения, выпущена куда-то в пространство специфическая женская энергия, в сетях которой я здесь как зверь метался…

Я помню только владевшее мною спокойствие, с каким я выполнял все, что от меня требовали. И как я лег на постель в моей тюремной каморке и как я крепко заснул на этой постели. И как проснулся с ощущением тоски, ужаса и недоумения перед моей страшной судьбой и моей несчастной волей, осужденной на бессильные искания высшего смысла, на рабство перед нечистыми влечениями и, наконец, на преступление…

…С сознанием, что теперь почему-то близок настоящий конец моей жизни, моего метания, я взялся за карандаш и за бумагу, которую принесли мне в мою каморку. Но тщетно я напрягал усталую голову и больной мозг. Я ощущал только беспокойство и только смутную уверенность, что меня ждет какое-то неотложное дело, какая-то последняя необходимость.

Это было темное сознание, что я должен остановиться перед лицом какой-то идеи, которая должна напоследок все озарить и сделать ясным весь мой путь жизни… Но что?.. Но как?..

Я развернул листок бумаги и взял ручку в руки. Я замер над этим листком, напрягая пустой и изнуренный мозг. Я сидел несколько минут неподвижно над этим листком и мне казалось, что повсюду воцарилась необычайная гнетущая тишина. Я говорил себе: «Ведь это же конец… Если твоя воля, твой мозг напрягались в жизни вообще, ища в ней смысла и определенности, если ее волновали какие-нибудь идеи и чувства, то именно теперь, когда ты стоишь перед страшным и торжественным концом человеческой жизни, своей жизни, и испытываешь муку, дрожь, трепет, неужели в этот миг ты не найдешь слов, не выразишь идеи, которая бы ясно охватила всю печальную трагедию человеческой жизни, и смысл, и цель и направление которой стали бы ясны перед судорогами умирания, перед ямой для трупа…»

Я до вечера просидел над листком, тщетно ища такого обобщения, в котором вылилось бы все напряжение моей души, рожденное жизнью. Когда вечером принесли мне лампочку и поставили на стол, я выразил просто свой общий жизненный вывод в таких словах:

— Не надо бросать в мир людей. Рождение детей — преступление. В основе всей человеческой трагедии — дикое несоответствие между человеческим сознанием и возможным, даже наивысшим путем его человеческой жизни. Человек безмерно унижен фактом его существования в условиях именно человеческой жизни. Я не могу подумать без ужаса о том, что было бы, если бы нас не спасала смерть!.. Я знаю, что людям, для которых разум и инстинкт жизни есть одно и то же, покажется диким все, что я говорю… Они заботятся не о едином, чем жив человек, а просто о механической и животной длительности его существования. Они хватаются за каждый миг жизни, они дрожат перед мыслью о смерти, их наполняет ужасом болезнь; это рабы будничной длительности жизни, это несчастные, жалкие, бесконечно жалкие рабы своих буден, своего грошового, тупого, уродливого дня… Их не приводит в содрогание животность и уродство. Они согласны на все во имя теплой навозной длительности своей жизни в этом тепле.

Но тот, в ком осталась независимой душа, сущность которой есть упрямое стремление к последним целям сознания, — тот, изведав сам бессилие и бесцельность человеческой жизни, — сознает раз навсегда, что рождение ребенка есть предательство, есть страшное попущение, обрекающее новое сознание на черную яму тоски, есть акт преступной злой воли.

Этими двумя вехами я кончаю мой путь. Для меня есть две истины, два факта, которые я должен признать неоспоримыми, ибо ощутил их во всем движении своей жизни.

Первый: факт целей человеческого сознания, того, что мы зовем именем Бога… Сознание не может не иметь целей и они не могут не быть бесконечными и внутренними.

Второе: бескрылость человеческой жизни, в которой нет достижения и в которой нет Бога…

Пусть же миллионами гибнет человечество. Пусть иссякают родники человеческой жизненной производительности. Пусть пустеют пространства земли. Идет Антихрист. Вслед за ним придет Христос. Он придет, когда земля будет свежей и тише, когда не будут греметь фабрики и биржи, когда истощится бесплодное напряжение внешней культуры, когда чистый воздух повеет над землей, вливаясь в легкие последних людей, маленькая община которых воспримет Христа, чтобы исчезнуть в Нем или продолжать жизнь в Нем, превращая ее в христианский сад цветов, духа и свободы.

Поэт и прозаик Владимир Ленский (Владимир Яковлевич Абрамович) родился 4 (16) марта 1877 г. в Таганроге. Учился в таганрогской гимназии и Килийском городском училище (Бессарабская губерния). В кишиневской гимназии сдал экзамен на звание аптекарского ученика, затем в Харьковском университете получил диплом помощника провизора. До 1901 года служил в аптеках городов Южной России.

Ленский дебютировал в печати в 1898 г. стихами и рассказом в газете «Таганрогский вестник». В 1900 г. его стихи появляются в журналах «Новый мир» и «Север».

С 1902 — постоянный сотрудник херсонской газеты «Юг», заведующий херсонским отделением газеты «Южное обозрение» (Одесса). В 1904–1905 гг. выступал как издатель, составитель и художник-оформитель херсонских адрес-календарей.

В конце 1905 г. Ленский обосновался в Петербурге, где прожил почти всю жизнь. Через своего брата (см. ниже) вошел в группу литераторов, близких к М. Арцыбашеву. В 1907 г. совместно с братом издал модернистский альманах «Проталина» и эпигонско-символистский сборник собственных стихов «Утренние звоны», который был встречен резкой критикой (в том числе со стороны А. Блока и К. Чуковского).

Позднее Ленский выступал с многочисленными рассказами, написал десяток романов, в том числе «Трагедия брака» (1911, 1913, 1915), «Песня крови» (1912, 1913), «Больная любовь» (1913, 1914), «Вечная драма» (1913), «Под гнездом аиста» (1913, 1917)? «Белые крылья» (1914, 1916), «Зори ночные» (1915), «Черный став» (1917), в соавторстве с братом — «Демон наготы» (1916) и «Игра» (1917).

Многие произведения Ленского были посвящены модным темам: самоубийство, «вопросы пола», любовные страсти, психология женской души, смерть и грех. Очевидно, все это обеспечило Ленскому читательскую популярность: дважды выходило его семитомное собрание сочинений, незадолго до революции началось издание еще одного собрания. Наиболее известное его произведение, память о котором сохранилась и в наши дни — стихотворение «Вернись, я все прощу», которое было положено на музыку Б. Прозоровским и стало знаменитым романсом, а первая строка его, в свою очередь — крылатой фразой.

После революции Ленский написал историческую драму из эпохи У. Тайлера «Союз восстания» (1919); в 1925 году выпустил ряд сказок в стихах («Ванька с Танькой», «Как на Руси лапти перевелись», «Лень-ленище», «Чепуха чепушистая»), в 1928 г. — сборник рассказов «Сморчки» (1928). В двадцатые годы также выступал с отдельными рассказами, либретто (оперетта «Коломбина», 1925).

7 ноября 1930 года Владимир Ленский был арестован по обвинению в причастности к «антисоветской нелегальной группе литераторов „Север“». 20 февраля 1931 года приговорен к десяти годам лагерей. В заключении находился в Соловецком лагере, где умер 14 марта 1932 года.

«Николай Муравьев» — один из псевдонимов критика, прозаика, поэта и публициста Николая Яковлевича Абрамовича, младшего брата В. Ленского; выступал он в печати также под собственным именем и псевдонимом «Н. Кадмии». Родился в Таганроге 29 октября (10 ноября) 1881 г.; осиротев, воспитывался в семье дяди, строительного подрядчика. Окончил 7 классов Таганрогской гимназии, с 15–16 лет выступал с заметками из таганрогского быта в газетах «Донская речь», «Приазовский край» и др.; как беллетрист дебютировал в 1899 г. рассказом и стихотворением в газете «Таганрогский вестник».

С начала 1900-х гг. Н. Я. Абрамович жил в Москве и Петербурге, сотрудничая в различных газетах и журналах. В 1909 г. издавал социал-демократическую газету «Новый день», вскоре закрытую цензурой.

В середине 1900-х гг. Абрамович пытался сблизиться с символистами (в альманахе «Проталина» напечатались А. Блок, Л. Зиновьева-Аннибал, С. Маковский и др.), однако воспринимался ими как второстепенный подражатель. Впоследствии Абрамович отошел от символистских журналов, выступал с критикой А. Белого и В. Брюсова.

В 1900-х гг. Абрамович опубликовал сборник критических статей «В осенних садах: Литература сегодняшнего дня» (1909) и «Литературно-критические очерки» (1909, кн. вторая — 1911), книгу о Ф. Ницше «Человек будущего» (1908). С 1910 г. участвовал в альманахах и сборниках «Женщина» (1910), «Смерть» (1910), «Грех» (1911), «Сатанизм» (1913), написал книгу очерков «Философия убийства» (1913) о возникновении инквизиции. В 1914 г. Н. Я. Абрамович опубликовал монографии «Религия Толстого» и «Христос Достоевского», а также двухтомную «Историю русской поэзии». В годы Первой мировой войны выступал с резкими памфлетами, осуждая деморализацию общества и литературы. В 1917–1918 гг. редактировал газету «Свобода», опубликовал книгу «Падение династии: Темные силы и революция» (1917), роман «Женщина на пути» (1917).

В последние годы жизни Н. Я. Абрамович страдал душевным заболеванием, признаки которого видны в таких его книгах, как «Религия земли и духа» (1918) и «Современная лирика: Клюев. Кусиков. Ивнев. Шершеневич» (1921). Умер в Москве в марте 1922 г.

Роман «Демон наготы», наряду с литературными приемами В. Ленского, отразил и детали биографии Н. Абрамовича — жизнь с дядей, запойное чтение и самообразование, увлечение философией, призывы к «стихийности» и «чувству непосредственной действительности» — а также свойственные ему «женоненавистнические» и антифеминистские мотивы, которыми проникнуто, к примеру, исследование Абрамовича «Женщина и мир мужской культуры» (1913, 1918).

Роман публикуется по первому изданию (М.: Современные проблемы, 1916) с исправлением очевидных опечаток; орфография и пунктуация приближены к современным нормам. В тексте унифицирована нумерация подглавок, исправлен сбой в нумерации. Отточия в тексте присутствуют в оригинальном издании и обозначают цензурные пропуски.

В оформлении обложки использована работа Ф. Ропса, в марке серии — экслибрис Я. Вайса работы Э. Гилла.