25 октября 1972 года

Так темно, что можно различить только контуры предметов. Мое дыхание сбивается с ритма от напряжения и страха. Единственный человек, которому я доверяю, сейчас лежит на полу рядом со мной. Я прислоняюсь к нему и прислушиваюсь. Он все еще дышит, но редко и тяжело. Я знаю, что ему плохо. Он ранен, но мне трудно понять, насколько опасно. Я шепчу его имя, но он не отвечает. Я ощущаю его тело. Когда он минуту назад рухнул на пол, это был самый ужасный и пугающий звук, который мне доводилось слышать в своей жизни.

Я стараюсь нащупать на полу его пистолет. Наконец мои пальцы касаются холодного металла. Я готова разрыдаться от облегчения, но у меня нет времени на эмоции.

За окном идет дождь. Его тяжелые капли с громким стуком опускаются прямо на стены обгоревшего здания. Дождь попадает и сюда, сквозь дыры в крыше. Вода стекает по сломанной лестнице. Он вдруг пошевелился, и с его губ сорвался стон. Я услышала, что он произнес мое имя. Я склоняюсь над ним.

— Все в порядке. Все будет в порядке. — Я повторяю эти слова, хотя и понимаю всю тщетность своих надежд. Я знаю, что нас разыскивает человек, которого я раньше очень любила. С ним какие-то мужчины, и они собираются нас убить, чтобы страшная правда, известная мне, умерла вместе со мной. Я ранена так тяжело, что нахожусь на грани обморока, но мои силы поддерживает нежелание встретить свой последний час в этом проклятом здании в восточном Манхэттене. Что-то больно вонзилось в мое правое бедро. Возможно, это пуля, а может, деревянная щепка или острый гвоздь. Но здесь так темно, что я едва различаю дыру на джинсах, да и то только потому, что синяя ткань пропиталась кровью. У меня кружится голова, и мир словно колышется на воздушных волнах, но я держусь.

Я их слышу. Их фонари разрезают темноту резкими лучами света. Я пытаюсь контролировать свое дыхание, но оно все равно кажется мне громким. Я слышу, как один из мужчин кричит: «Думаю, что они провалились вниз! Их надо искать там, на самом дне». Ответа не последовало, но я слышу, что другие послушно направились вниз и деревянный пол под их ногами жалобно поскрипывает.

Он снова пошевелился.

— Они идут, — говорит он мне едва слышным голосом. — Выбирайся отсюда, Ридли.

Я не отвечаю ему. Нам обоим известно, что я никуда не уйду. Я прижимаюсь к нему, но он пытается встать. Боль так искажает его лицо, что это заменяет самый громкий крик. Если мы не выберемся отсюда, это место станет нашей могилой. Я тяну его, хотя и знаю, что этого не следует делать. У стены стоит какая-то старая софа. Она совсем близко, но его лицо белеет от невыносимой боли, и он теряет сознание. Я мгновенно ощущаю его вес. Но он все же продолжает двигаться, и я понимаю, что моя молитва была услышана: «Прошу тебя, Господи, прошу тебя, Господи, прошу тебя, Господи». Я повторяю заветные слова, чувствуя, как мои ноги становятся словно ватные, а силы покидают меня.

За софой достаточно места как раз для нас двоих. Я затаскиваю его туда, и сама ныряю следом, ложась на живот. К краю софы придвинута какая-то корзина, и я смотрю сквозь ее прутья на то, что происходит вокруг. Они близко, и я подозреваю, что они услышали нас, потому что прекратили разговаривать и выключили фонари. Я ни разу до этого не стреляла из пистолета. Я не знаю, сколько пуль осталось в этом. Я думаю, что мы обречены умереть здесь.

— Ридли, прошу тебя, не делай этого. — Его голос гулким эхом отзывается в темноте.

Мне кажется, что он звучит прямо у меня над головой.

— Мы что-нибудь придумаем, — добавляет он.

Я ничего не отвечаю. Я знаю, что это ловушка. Уже ничего нельзя придумать и исправить. У меня было много возможностей закрыть на все глаза и вернуться к жизни в сладком неведении, которой я жила до сих пор. Я отказалась от этого. Жалею ли я? Сейчас мне трудно это решить, тем более что привидения придвигаются к нам вплотную.

— Шесть, — шепчет он.

— Что?

— У тебя осталось шесть пуль.

До недавнего времени моя жизнь была бедна событиями. Нельзя сказать, что я влачила жалкое существование, пока одно случайное происшествие не перевернуло мой мир, но доля правды в этом есть. Наверное, точнее было бы сказать, что к переменам привело не одно конкретное событие, а целый ряд происшествий. Они невольно заставили меня принимать решения, а потом все вокруг резко изменилось. Умирали люди, ломались судьбы, — так открывшаяся правда оказала свое разрушительное воздействие. Казалось, что все ждали освобождения, но вместо этого лишь рухнул долго возводимый фасад, обнажив наши души и заставив нас все начать сначала.

Меня зовут Ридли Кью Джонс. Когда все это началось, мне исполнилось тридцать два года. Я была писательницей и жила одна в съемной квартире в Ист-Виллидж. Я поселилась в ней еще с тех пор, как окончила нью-йоркский университет. Моя квартира находилась в четырехэтажном здании на углу Первой авеню и Одиннадцатой улицы, над пиццерией под названием «Пять роз». Это место мне сразу понравилось, потому что за зарешеченной черной входной дверью там был полутемный холл, а в воздухе постоянно витал аппетитный запах чеснока и оливкового масла. Квартира, которую я снимала, была фантастически дешевой. Всего восемьсот долларов в месяц. Если вы знаете Нью-Йорк, то подтвердите, что такая плата там почти не встречается. В квартире была одна комната, окна которой выходили на внутренний дворик, где целыми днями лаяла собака. Из окна мне открывался вид на окна стоящего напротив здания, и жизнь его обитателей была передо мной как на ладони. Но несмотря ни на что это было прекрасное место, и я чувствовала себя счастливой. Даже если бы я могла себе позволить что-то более роскошное, то не променяла бы скромное убранство своей квартирки и возможность лакомиться лучшей пиццей в Нью-Йорке ни на что на свете.

Возможно, у вас возник вопрос относительно моего второго имени Кью. Это не инициалы. Это мое полное второе имя. Мой отец Бенджамин Джонс, педиатр из Нью-Джерси, который живет с моей матерью в комфортабельном доме, выдержанном в викторианском стиле, всегда стеснялся своей простой фамилии. Моя мать в прошлом была танцовщицей. Они с отцом любили друг друга еще с тех пор как встретились (мой отец тогда учился в университете), с 1960 года, если придерживаться точных дат. Мой отец всегда мечтал прославить свою ординарную фамилию. Он вырос на окраине Детройта, в Мичигане, в семье простых людей, которые не стремились к тому, чтобы их сын стал каким-то необыкновенным человеком. Но он изо всех сил пытался вырваться из рамок провинциальной жизни, поэтому, когда дело дошло до того, чтобы дать имена своим детям, он превзошел сам себя. Мне он дал имя Ридли, в честь Ридли Скотта, знаменитого режиссера, а в качестве второго имени мне досталось Кью. Отцу казалось, что необычные имена дают их обладателю толчок к наполненной впечатлениями и событиями жизни, и влияние обычной фамилии уже не будет иметь значения. Он считал свою теорию доказанной, потому что, по его мнению, жизнь писателя в Нью-Йорке весьма своеобразна.

Впрочем, я согласна с ним, так как моя жизнь действительно была нескучной, даже до тех событий, о которых я намерена рассказать. Я считаю, что любить своих родителей и быть любимой ими уже дает тебе основание для радости. Я всегда чувствовала себя счастливой, мне все в себе нравилось (кроме моих бедер, пожалуй). А еще у меня была моя работа, мои друзья и моя квартира. С мужчинами у меня отношения, как правило, складывались удачно, хотя я и не могла бы похвастаться тем, что встретила любовь своей жизни. Когда живешь в Нью-Йорке, понимаешь, что именно надо ценить в первую очередь.

Однако в моем прошлом оказалось много подводных камней, о которых я и не подозревала. Теперь все изменилось. Мир стал другим, и место, столь привычное еще вчера, уже никогда не покажется мне прежним. Счастье и покой мне теперь только снятся. Та женщина, которая жила до появления меня новой, пребывала в блаженном неведении. Она была такой наивной. Как я завидую ей!

Когда я оглядываюсь на свою жизнь, я удивляюсь тому, какую важную роль сыграли незначительные события в глобальных переменах. Мелочи подготавливают смену жизненных декораций. Да вы и сами наверняка это замечали. Вспомните, какие события переворачивали ваше представление о чем-то важном. Разве не одну секунду они занимали во времени и пространстве? Вследствие этих событий, сиюминутных, навеянных интуицией ощущений и рождалось ваше решение о том, за кого выйти замуж, какую профессию выбрать. Недаром говорят, что дьявола можно распознать и по одной маленькой черте.

Что ж, к делу.

Было утро понедельника, за окном царила поздняя осень. Нью-Йорк попрощался с бабьим летом. Ударили первые морозы. Город окрасился в серый цвет, а небо, затянутое цепями белых облаков, которые просматривались сквозь здания, неизменно озарялось по утрам нежно-розовым светом. Я любила это время года больше всего, потому что гнетущая жара и сырость словно поглощались бетонными стенами домов и уступали место свежести.

Я проснулась в тот день без будильника, несмотря на тусклый свет, который просачивался в окна, и поняла, что сегодня будет пасмурно. Стекло было усеяно дождевыми каплями, и эта мелочь определила мое следующее решение. Я потянулась из-под одеяла к телефону, стоящему у кровати, и набрала номер.

— Офис доктора Рифкина, — раздался на том конце провода жесткий, как тротуар в мегаполисе, голос.

— Это Ридли Джонс, — ответила я, старательно хрипя. — У меня сильная простуда. Я могу прийти, но боюсь заразить врача. — В этот момент, для убедительности, я еще и закашлялась.

Доктор Рифкин был моим стоматологом еще с тех пор, как я стала первокурсницей нью-йоркского университета. Он походил на сказочного гнома со своей длинной белой бородой и круглым выпирающим животиком. Доктор носил клетчатую рубашку, подтяжки и ортопедические ботинки. Когда я слышала его акцент жителя Лонг-Айленда, то всегда невольно разочаровывалась. Мне казалось, что он должен быть шотландцем. Я бы не удивилась, если бы он обратился ко мне «девица» вместо «девушка».

— Предлагаю назначить другой день, — строго произнесла администратор, как будто не хотела верить предложенным мной объяснениям, но не слишком из-за этого расстраиваясь.

Через минуту я уже была свободна. Свобода, наверное, самое важное для меня ощущение. Важнее молодости, славы, денег. Я не стала бы рисковать, упоминая о любви, но многие из тех, кто знает меня, подтвердили бы, что я готова на все ради своей независимости. Одним из таких людей мог бы стать Захарий.

— Завтрак у «Бабби»? — без предисловий спросила я, когда он взял трубку.

Наступила пауза, и я услышала, как он поворачивается на кровати. Еще несколько месяцев назад я могла бы быть рядом с ним в такой момент.

— Разве у тебя нет работы? — спросил он.

— У меня как раз перерыв между двумя проектами, — с деланным негодованием ответила я.

Я говорила правду, потому что я действительно ждала следующего заказа на работу, но стоило ли это обсуждать?

— В котором часу? — В его голосе прозвучали надежда и сожаление одновременно, — нотки, которые часто проскальзывали в его настроении во время наших с ним разговоров.

— Давай через час.

— Хорошо, увидимся в кафе.

Захарий был мужчиной, за которого я должна была выйти замуж. Наши жизненные пути пересеклись еще в детстве. Мои родители любили его больше, чем моего родного брата. Мои друзья также обожали его. У него были красивые светло-русые волосы, выразительные глаза и тело спортсмена. Кроме того, Захарий делал прекрасную карьеру, а его отношение ко мне было выше всяких похвал. Я тоже относилась к нему с большой симпатией. Но когда настало время принимать решение, я пошла на попятный. Чего я испугалась? Что это навсегда? Многие восприняли это именно так. Но я думаю, что дело тут в другом. Просто мне кажется, что мы с Захарием не подходим друг другу. Я не могла бы выразить это точнее. У нас были великолепные отношения, доверительные и открытые, и прекрасный секс; нам нравились одни и те же вещи: мы оба разделяли страсть к динозаврам в музее естествознания и ванильному мороженому, которое подавали в одном кафе. Но ведь любовь заключается не в этом, правда? Я так прикипела к Заку душой, что, в конце концов, решила: он заслуживает женщину, которая будет любить его сильнее, чем я. Любовь — это больше, чем сумма всех слагаемых. Если вы не понимаете, о чем речь, то вы не одиноки. Мои родители и мать Зака, Эсме (с которой у меня более близкие отношения, чем с собственной матерью), до сих пор не могут прийти в себя от такого поворота событий. Еще когда мы были детьми, они лелеяли надежду на то, что мы с Заком создадим семью. Поэтому они воспринимали наши свидания с большим энтузиазмом. Когда мы решили расстаться, они, пожалуй, переживали наш разрыв едва ли не сильнее, чем мы сами.

В то утро Зак и я были уже просто друзьями. Я оборвала наши близкие отношения около полугода назад. Мы с большим трудом преодолевали разочарование Зака и пытались успокоить его раненое самолюбие (скорее, ужаленную гордость), но все же потихоньку двигались в сторону настоящей дружбы. У меня еще оставалась надежда, хотя и слабая, на то, что нам удастся этого добиться.

Я скатилась с кровати и оттолкнула ее к стене. Дело в том, что полы в моей квартире немного продавлены. В моей «спальне», как мне кажется, настоящая яма. Так как у меня кровать на колесиках, то после беспокойной ночи я часто просыпаюсь чуть ли не посредине комнаты. Это, конечно, относится к разряду неудобств. Некоторые даже пришли бы в ужас от такого.

Я включила воду и плотно притворила дверь в узкую ванную, облицованную черно-белой плиткой, чтобы немного ее нагреть. Вслушиваясь в шум дождя, я потопала в кухню и сделала себе кофе. Мне казалось, что только когда я ощутила в воздухе аромат эспрессо, я окончательно проснулась. Первая авеню уже наполнилась шумом и запахом свежей выпечки. За моим домом была расположена булочная, вентиляционная система которой выходила как раз во внутренний дворик нашего здания. Взглянув на другие окна, я заметила, что у гитариста, живущего напротив, все еще задернуты шторы. Пара геев уже восседала за столом в кухне перед большими чашками, наполненными черным кофе. Блондин читал «Новости Виллидж», а его темноволосый любовник был занят журналом «Уолл-стрит». Молодая азиатка делала утреннюю зарядку — какой-то комплекс на растяжку из йоги, а ее соседка по квартире что-то читала вслух в другой комнате. Из-за холода все закрыли окна, и чужая жизнь проходила передо мной, словно на экране телевизора с выключенным звуком. Мои соседи были неотъемлемой частью моего утра, как и я для них, ждущая свой кофе.

Как я уже говорила, это был период между двумя проектами. Я только что закончила обзорную статью для журнала «Нью-Йорк» о мэре Руди Джулиани, за которую мне очень прилично заплатили. Я ждала звонков от редакторов «Ярмарки тщеславия», «Нью-Йоркер» и «Нью-Йорк таймс», потому что уже могла похвастаться нужными знакомствами и хорошими идеями. Для человека с моим опытом эта уверенность была вполне обоснованной: я проработала как вольнонаемный писатель уже семь лет. Вначале, как и любой новичок, я испытывала большие трудности. Наверное, если бы мои родители не решили материально поддержать меня после окончания колледжа, то мне пришлось бы вернуться домой. Но, имея искру таланта, я смогла выйти на профессиональный уровень, что значило вовремя сдавать работу и не спорить с редакторами. Теперь у меня была хорошая репутация и необходимые связи. Все остальное — лишь тяжелый кропотливый труд.

Однако, даже несмотря на это, мне пришлось бы очень туго, не получи я приличную сумму по наследству от дяди Макса, который внезапно умер почти год назад. Вообще-то говоря, он не был мне дядей. На самом деле он приходился моему отцу лучшим другом: их связывали детские годы, проведенные в Детройте. Мой отец и Макс прожили в родном городе первые восемнадцать лет жизни. Они оба были из семей рабочих с автомобильных заводов, но с одной разницей: родители моего отца были очень порядочными людьми, строгими, но справедливыми, а отец Макса отличался крутым нравом и страдал алкоголизмом. Однажды он избил мать Макса, которому в ту пору исполнилось шестнадцать, до потери сознания, и она умерла. Родители моего отца не допустили, чтобы мальчика отправили в интернат. Они решили взять на себя расходы по его содержанию. Каким-то чудом им удалось обеспечить учебу в колледже и для своего родного сына, и для Макса.

Мой отец поступил в медицинский институт, стал педиатром и работает им до сих пор. Макс работал на рынке недвижимости. Он достиг невиданного успеха и был известен на всем Восточном побережье. Чувствуя себя обязанным моим дедушке и бабушке, он попытался отблагодарить их, но они не приняли чек, который он им настойчиво предлагал. И все же на нас постоянно лился щедрый дождь подарков в виде круизов на Карибские острова, машин и дорогущих велосипедов. Конечно, мы обожали его. Дядя Макс так и не женился, поэтому относился ко мне и моему брату Эйсу, как если бы мы были его собственными детьми.

Все считали Макса счастливым человеком. Мы редко видели его хмурым. Он всегда готов был разделить с нами веселье. Но, даже будучи ребенком, я замечала, что его как будто окружал ореол грусти. Я помню, как смотрела в его голубые глаза и на маленькие складки в уголках его рта и ощущала тоску, которая поселилась в его душе. Я вспоминаю взгляд, полный затаенной грусти, который он бросал на меня, когда думал, что его никто не видит. А еще я вспоминаю, как он смотрел на мою мать, Грейс. Она в его глазах была даром небес, который достался не ему.

Дядя Макс был алкоголиком, но его добродушная натура не позволяла окружающим делать из этого трагедию. На прошлый Сочельник, после того как он уехал от моих родителей, у которых мы проводили праздничный вечер, он так и не вернулся домой. Оказалось, что Макс останавливался в баре, а спустя несколько часов его черный «мерседес» упал с моста прямо в ледяную воду. Что стало причиной его смерти, неисправность или сознательное решение, не мог сказать никто… Было установлено, что он мог бы успеть нажать на тормоза. Но в ту ночь сильно подморозило. Возможно, что машину повело, а может, дядя Макс заснул за рулем, не успев осознать, что произошло. Нам было легче воспринимать случившееся как несчастный случай. Иной сценарий отозвался бы слишком сильной болью в сердце.

Нас постигла невосполнимая утрата, которую более других ощущал мой отец: он потерял близкого друга. Празднование Рождества для нас теперь было омрачено воспоминаниями о Максе, который погиб в ночь накануне этого дня.

Он завещал часть его денег разделить на три равные части между моими родителями и основанной дядей Максом еще до моего рождения общественной организацией «Максвелл Аллен». Она была призвана помогать жертвам насилия в семье и реализовывала множество благотворительных проектов. Кроме того, значительные суммы дядя Макс оставил мне и моему брату Эйсу. С помощью квалифицированного бухгалтера мне удалось удачно инвестировать деньги, что и дало мне в итоге свободу, возводимую мной на пьедестал. Мой брат, напротив, распорядился бы деньгами иначе: будь его воля, он впрыснул бы их себе в вены. Такая история.

Но я не вспоминала обо всем этом в то утро. Я лишь предвкушала день, который принадлежал мне безраздельно. Я могла делать все, что мне захочется. Я приняла душ, высушила волосы и натянула свои старые фирменные джинсы, ярко-красную толстовку от Томми Хилфиргера, кроссовки «Найк» и бейсболку «Янки». Когда я направлялась к двери, то даже не подумала остановиться и попрощаться с привычным существованием, простым, счастливым и полным комфорта. Не идеальным, конечно, но близким к тому. Смотря с чем сравнивать.

В коридоре я старалась вести себя как можно тише. У меня были все основания подозревать, что моя пожилая соседка Виктория подслушивает у двери. Она словно подкарауливала мой уход, равно как и мой приход. Это заставляло меня двигаться с особой осторожностью. Не то чтобы я не любила Викторию, но она могла задержать меня, и не на долю секунды, а на все десять, а то и двадцать минут. Ее одиночество находило отклик сочувствия в моей душе, и я не могла отказать ей хотя бы в видимости общения. Но в это утро я не проявила должной расторопности и осторожности. Как только я заперла свою дверь, я услышала, как открывается дверь в ее квартиру.

— Прошу прощения, — прошептала она. — Здесь кто-нибудь есть?

— Привет, Виктория. Доброе утро, — ответила я ей, направляясь к лестнице.

Она была худой, почти прозрачной. Ее неизменное домашнее платье с цветочным рисунком висело на ней, как на вешалке. Волосы ее казались серым париком, а кожа на лице была изборождена морщинами и похожа на расплавленный воск. Каждый раз, встречаясь со мной, Виктория не без гордости повторяла, что у нее сохранились зубы. Но, к сожалению, речь шла только о шести или семи зубах. Она говорила только шепотом, как будто боялась, что другие точно так же, как и она, подслушивают у двери. Я симпатизировала Виктории, несмотря на то что наш разговор каждый раз повторялся почти слово в слово и она никак не могла запомнить мое имя. Она постоянно рассказывала мне о своих трех братьях, офицерах полиции, которые умерли. Она все время повторяла, что ей не хотелось бы оставаться в этой квартире, потому что она напоминала ей о матери, с которой Виктория жила, пока та не скончалась. Однако она никак не могла решиться на переезд.

— О, если бы только мои братья были живы… — так она начала разговор этим утром. Ее голос звучал прерывисто. — Они были офицерами полиции, знаете ли.

— Наверное, они отличались храбростью, — ответила я, с тоской глядя на лестницу.

Все же я подошла к соседской двери. Виктории неизменно нравился мой отклик на ее слова.

— Да, — произнесла она, широко улыбаясь. — Они были очень храбрыми.

Сквозь приоткрытую на несколько дюймов дверь я видела лишь неясную тень, облаченную в платье в лиловых цветах и ортопедические ботинки.

Виктория жила в застывшем мире антикварной мебели и задернутых занавесок. Все в ее квартире казалось изношенным от времени, покрытым пылью и невероятно тяжелым, словно пригвожденным к полу. Наверное, там не было ни одного предмета, который бы не отметил уже свой полувековой юбилей: дубовые шкафчики и бюро, уставленные пожелтевшими фотографиями, стулья с позолоченными подлокотниками, зеркала в массивных рамах — все дышало древностью. Я входила к ней только когда отправлялась за покупками или для того, чтобы сменить лампочку. Каждый раз, покидая ее жилище, я ощущала, как грусть и одиночество, словно шлейф, тянутся за мной. В ее квартире стоял затхлый запах, который у меня ассоциировался с разложением. Так и должно пахнуть в доме, в котором жизнь остановилась, замерла на месте.

Я часто размышляла над тем, что могло привести Викторию к ее теперешнему состоянию. Какие решения она приняла, чтобы по прошествии многих лет оказаться в полном одиночестве? Может, когда-то у нее, как и у меня сейчас, был в жизни человек, который ее любил, но она его отвергла, как и я, без видимой причины. Возможно, это решение стало ее первым жизненным выбором.

У нее была племянница на Лонг-Айленд, изредка наведывавшаяся к ней (редкие волосы, красное шерстяное пальто, туфли без каблуков). Трижды в неделю появлялся работник из социальной службы, который убирал в квартире (каждый раз присылали нового человека, но всех их отличала недюжинная активность). Пару раз я видела, как возле нашего дома останавливалась машина «Доставка блюд на дом». Я прожила в этом доме десять лет, но ни разу не видела, чтобы Виктория выходила из квартиры. У меня было такое впечатление, что она не может покинуть свое жилище. Мне казалось, что стоит Виктории выйти за дверь, как она рассыплется на глазах у изумленных соседей и превратится в пыль.

— Конечно, если бы они были живы, то не стали бы терпеть того, что творится наверху. Такой шум… — в ее голосе прозвучали возмущение и отчаяние.

Я слышала, как парень с этажа над нами весь вечер таскал мебель, но не придала этому значения.

— Но, Виктория, он ведь вселяется. Скоро в его квартире будет тихо.

— Ты знаешь, что у меня сохранились зубы?

— Это хорошая новость, — с улыбкой ответила я.

— Ты такая милая девушка, — сказала она. — Как тебя зовут?

— Ридли. Я живу рядом. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне.

— Какое странное имя для симпатичной девушки, — произнесла Виктория, втягивая щеки.

Я лишь помахала ей на прощание рукой и направилась к ступенькам.

Серая каменная лестница и такие же серые стены, красные перила, черно-белые плиты пола — это был привычный путь вниз. На втором этаже лампочка вдруг погасла, а потом включилась снова. Вся проводка в доме была в аварийном состоянии, но хозяйка дома Роза, похоже, не собиралась принимать какие-то решительные меры.

— Что? Неужели вы думаете, что у меня есть деньги, чтобы менять эту чертову проводку? Хотите, чтобы я подняла арендную плату? — Такова была ее реакция в ответ на мое замечание, и я решила на этом остановиться. Я лишь освободила в своей квартире выход на пожарную лестницу.

На первом этаже, в узком коридоре, который вел к зарешеченной двери, я остановилась у почтового ящика, на котором заметила приклеенную записку: «Слишком много журналов!» Почтальон вывел свое сердитое замечание красными чернилами, которые еще больше подчеркивали всю степень его недовольства. Я с трудом открыла ящик, в котором оказалась куча конвертов, счетов, рекламной почты, каталогов и несколько газет и журналов: «Тайм», «Ньюсвик», «Нью-Йоркер» и «Роллинг Стоун». Я вытащила всю почту и помчалась наверх, перепрыгивая через несколько ступенек. Снова оказавшись на своем этаже, я открыла дверь и вбросила почту в квартиру, после чего поспешно закрыла дверь и снова побежала вниз.

Вы можете сказать, что вам незачем знать все эти подробности. Что интересного в том, как я уходила из дома? Но эти два эпизода, у двери соседки и у почтового ящика, сыграли свою роль. Если бы я была человеком иного склада, то не стала бы останавливаться возле двери соседки, или, наоборот, постояла бы с ней подольше. Я могла бы и не обратить внимания на замечание почтальона, и эти секунды сложились бы в минуты, которые могли изменить ход моей жизни. Такие вещи можно оценить, лишь оглянувшись на прошлое. Если бы я задержалась на одну минуту дольше или поторопилась, то этой истории не было бы. Я осталась бы той, кем была.

На улице игра под названием «Сделай свой выбор» продолжилась. Я могла бы направиться прямиком в кафе (хотя это и не так уж близко, но все же преодолимо), но я опаздывала, поэтому решила взять такси. Я подошла к обочине тротуара и взмахнула рукой, но в этот момент заметила молодую маму с каштановыми волосами, туго затянутыми в хвостик. С ней было двое совсем маленьких детей: один сидел в прогулочной коляске, а второго она держала за руку. Они ждали сигнала светофора. Молодая мама и двое детей казались ничем не примечательной группой, во всяком случае, для большинства окружающих. Но меня поразил их контраст с Викторией. От этой маленькой группы исходил заряд бодрости, энергии, и они казались воплощением жизни по сравнению с моей вечно испуганной соседкой.

Я наблюдала за женщиной. Она была небольшого роста, но в ней чувствовалась сила, которая свойственна всем молодым матерям. Они готовы делать много дел одновременно: толкать коляску, поддерживать ребенка, выуживать со дна сумки сок, а из нагрудного кармана вытащить незаметно для ребенка салфетку и вовремя утереть крошечный носик. Молодая мама — это энергия спокойствия. А эта способность понимать маленького человечка, который еще не умеет говорить, и отвечать на его потребности в точности как того требует ситуация! Музыка жизни звучала в их слаженных движениях, и я на мгновение была очарована. Затем я взглянула на дорогу. По шоссе направлялся поток такси. В восемь тридцать, в понедельник утром. Можно считать, что мне повезло. Однако ни на одной из машин не горел зеленый огонек, а на тротуаре в ожидании стояло несколько страждущих заполучить такси. Я снова посмотрела на молодое семейство и замерла. Поправляя младенца в коляске, мама на секунду выпустила руку ребенка постарше, и тот шагнул на дорогу. Движение было еще не слишком оживленным, но малыш в своих красивых джинсах, красной дутой курточке и маленькой черной шапочке мог попасть прямо под колеса белого грузового фургона. Когда я посмотрела на водителя, то заметила, что он занят разговором по мобильному и ему не до того, что творится на дороге.

Обычно в таких случаях говорят: «Как во сне». Но я помню каждую секунду. Меня словно подтолкнула невидимая сила, и я помчалась за ребенком. Я помню, что женщина оторвала взгляд от коляски, а люди начали громко кричать. Я помню лицо молодой матери, сначала растерянное, а потом охваченное ужасом. Люди на улице бросили свои дела и уставились на меня, а я видела лишь маленького ребенка, которому угрожала опасность. Подо мной был жесткий асфальт. В висках у меня стучало. Ребенок вдруг поднял на меня взгляд, и на его лице появилась улыбка. Расставив руки, я пыталась побыстрее схватить малыша. Все происходило, как при замедленной съемке. Время словно зазевалось, а я этим воспользовалась, вылетев на трассу, как скоростная торпеда. Я помню тепло тела мальчика и решетку на радиаторе фургона, которая слегка коснулась моей ноги, когда я подхватила малыша и бросилась прочь с дороги. Фургон продолжил свое движение вдоль Первой авеню, словно его водитель так и не заметил, что под колесами его автомобиля только что едва не случилась трагедия. Все мое тело было напряжено, а зубы стучали от страха, но я расслабилась, когда услышала, как мальчик заплакал и увидела, что его глаза наполнились ужасом. Его мать бросилась к нам и выхватила своего ребенка, с рыданиями уткнувшись в его курточку. Слезы мальчика сменились громким воем, как будто какие-то инстинкты подсказали ему, что он избежал большой беды. Люди, окружившие меня, смотрели с тревогой и сочувствием. Их волновало, все ли со мной в порядке. Я твердо ответила: «Да».

Вы подумали, что я отличилась. Я сделала доброе дело. Все обернулось самым лучшим образом. И я не могу с вами не согласиться. Любой человек с хорошей реакцией и добрым сердцем поступил на моем месте так же. Не очень-то великое событие. Но маленькие фрагменты складываются в большую картину с изображением Нью-Йорка. На углу Первой авеню и Одиннадцатой улицы оказался репортер «Нью-Йорк Пост». Он направлялся с какого-то задания редакции к пиццерии «Пять роз», но, конечно, в половине девятого утра она была еще закрыта. Тогда он зашел в ближайшую булочную выпить кофе. Однако потом ему стало не до этого, потому что он поспешил достать камеру. Ему удалось снять все происходящее на пленку.

Это была неделя новостей. Я не могу не согласиться с тем, что мое появление на экране после публикации в «Пост» производило впечатление. Так или иначе, но я получила свои пятнадцать минут славы. Что я могу сказать? Я решила этим воспользоваться. Я не отношусь к числу застенчивых людей, поэтому с удовольствием давала интервью для таких программ, как «Добрый день, Нью-Йорк», «Сегодня» и разных изданий, того же «Пост» и «Дейли Ньюс». Мой телефон звонил без перерыва. Мне это не могло не нравиться. Даже на моих родителей попал отблеск моей славы: их пригласили для интервью в «Рекорд Нью-Джерси». И они тоже не страдали застенчивостью.

К пятнице моя фотография красовалась уже во всех газетах, а прохожие узнавали меня на улице, потому что видели меня по телевизору. Я прославилась не только в масштабах города, я стала известна всей стране, потому что о спасенном в понедельник утром малыше рассказали по CNN. Люди на улицах останавливали меня, чтобы пожать мне руку. Город Нью-Йорк может показаться местом вселенского одиночества и холода, но если тебя объявили «почетным гражданином дня», все меняется на глазах. Я думаю, что как только в большом городе происходит что-то подобное тому, что случилось со мной, люди начинают понимать, что они не в каменных джунглях.

— Я до сих пор не могу поверить, Рид, — проговорил Зак, когда мы с ним сидели в кафе «НоХо Стар». Обрывки сотен разговоров поднимались над толпой и затихали под потолком. В воздухе витал аромат восточной кухни, смешиваясь с запахом горячего хлеба, лежащего на нашем столе. Я посмотрела на своего друга, лучшего из лучших. Он всегда был искренним, и за это я испытывала к нему неизменную благодарность.

— Почему? Не думал, что я на такое способна? — спросила я с улыбкой.

Он покачал головой. В его взгляде снова была надежда, смешанная с сожалением. Я отвернулась, потому что не знала, как на нее реагировать.

— Нет же. Я всегда знал, что ты смелая и храбрая. Ты была такой еще с детства: защищала слабых, всех пыталась приютить.

Неужели я услышала в его голосе недовольство?

— Но кто-то должен был сделать это, — произнесла я, открывая «Космо» и делая глоток кофе.

— Но почему это должна быть именно ты? Той женщине надо было лучше следить за своим ребенком. Вы оба могли погибнуть.

Я пожала плечами. Я не намерена была критиковать или анализировать чьи-то поступки. Я радовалась только тому, что все закончилось как нельзя лучше. Зак продолжил:

— Все эти фотографии… Лучше бы об этом поскорее забыли. На тебя теперь будут охотиться всякие психи. Лучше бы ты не вмешивалась.

Он смотрел на меня с неодобрением, но я слышала в его голосе заботу и уважение. Зак был отличным парнем, который беспокоился обо мне больше всех на свете.

— Ну да, — со смехом ответила я. — И позволила бы малышу погибнуть под колесами автомобиля.

Зак удивленно поднял брови и с сомнением покачал головой.

Я знала, что он был бы первым, кто бросился спасать ребенка в подобной ситуации. Между прочим, карапуза звали Джастин Вилер. Три года от роду. А еще упоминания заслуживает тот факт, что Зак работал педиатром. (Кстати, он работал в одной клинике с моим отцом, поэтому вам будет нетрудно представить, как осложнился наш разрыв.) Он всю свою жизнь посвятил заботе о детях, и я не встречала никого, кто был бы так же предан своей профессии, как Зак. Может быть, за исключением моего отца.

— Серьезно, — ответил он, улыбаясь мне в ответ. — Будь осторожна, пока все не утихнет.

Я коснулась его бокала своим.

— За героя… За героиню, — произнес он.

Все действительно со временем утихло. Моя жизнь вернулась в привычное русло. К понедельнику следующей недели мой телефон перестал ежесекундно звонить. Я получила сообщение от редактора «Ярмарки тщеславия» относительно статьи, которую я собиралась написать об Уме Турман. Мы договорились о встрече во вторник днем. В тот вечер я отправилась спать, полная былого энтузиазма, но довольная оттого, что шумиха стихает.

На следующий день я оделась, как и подобает взрослой женщине, взяла такси и направилась в офис журнала. Мы встретились с редактором, очень занятой и немыслимо элегантной женщиной. Мы обсудили оплату, сроки, и меня все устроило. Оставалось только получить согласие госпожи Турман на встречу. Я вернулась в центр. Побродив по книжному магазину, я отправилась домой, по дороге купив у уличного торговца палочки сандалового дерева. На углу Восьмой улицы я задержалась перед витриной «Гэп», вспомнив свою золотую юность.

К тому времени как я добралась до квартиры, на улице начали сгущаться осенние сумерки. Я замерзла в своем черном габардиновом костюме от Tahari, а мои ноги ныли, выражая свой протест: кожаные лодочки «Дольче и Габбана» были великолепными, но причиняли мне сильную боль. Я для себя решила, что небольшое неудобство — невысокая цена за эти дорогие и потрясающие туфли. Красота требует жертв. Я в очередной раз выгрузила кипу бумаг из почтового ящика, сняла туфли и поднялась по ступенькам.

Как я уже упоминала, моя квартира была очень маленькой и в ней не было места для ненужных вещей. В коридоре была только небольшая кладовая, которая располагалась параллельно ванной комнате. Мне нравилось, что в моей квартире нет места для складирования всякого хлама. Я уверена: если бы мне внезапно пришлось уехать отсюда, я могла бы собраться в считанные часы. Это ощущение казалось мне странным, потому что я жила в этой квартире уже десять лет и у меня не было никакого желания из нее уезжать. Квартира привязывала меня к себе, но в то же время давала мне возможность чувствовать себя свободной. Здесь все было так, как я и хотела: мягкая мебель, коврики на полу, скрывавшие твердую поверхность деревянных полов. Стены были выкрашены в кремовые тона. Мне казалось, что квартира, в которой я живу, отражает мою сущность. Она была удобной и уютной. Но при этом я не испытывала к этому месту никакой привязанности.

В тот вечер я переоделась в свои любимые брюки для занятий йогой и футболку с длинными рукавами. Убрав волосы с лица, я устроилась на диване с бумагами в руках. Я решила рассортировать полученную почту по трем пачкам: журналы, мусор, счета. Я приступила к работе.

Я чувствовала себя абсолютно спокойной, потому что мое занятие не предполагало стрессов и переживаний. Я просто наводила порядок. Но вскоре мое внимание привлек конверт, обычный конверт. Мое имя и мой адрес были написаны от руки, черными чернилами. Обратного адреса не было. Что-то в этом конверте меня насторожило. Наверное, от него исходила какая-то опасность. Я решила открыть его. Внутри оказались три листа бумаги. Неужели такая мелочь могла полностью изменить мою жизнь?

В конверте лежала вырезка из «Пост» с моей фотографией и статьей обо мне. Здесь же я нашла и старую пожелтевшую фотографию, сделанную «Поляроидом». На ней была изображена молодая женщина в платье с цветочным рисунком. Она держала на руках маленькую девочку. Женщина выглядела напряженной, а выражение ее лица говорило о безмерной усталости. На лице ребенка сияла широкая улыбка. За ними стоял мужчина, высокий, широкоплечий. У него были необыкновенно красивые, словно нарисованные черты лица, и умные проницательные глаза. Он властно положил руку на плечо женщины. Я не могла понять, что выражает его лицо. Я испытала сильное волнение. Адреналин бешено пульсировал в моей крови. Я с удивлением заметила, что у меня начали дрожать руки. Женщина на фотографии была поразительно похожа на меня, словно я смотрела на собственный снимок. Ребенок на ее руках тоже казался похожим на меня, только я не могла припомнить своих фотографий в таком нежном возрасте.

К фотографии прилагались номер телефона и вопрос.

Он звучал просто: «Ты моя дочь?»

Снова перенестись в детство оказалось очень легко. Я летела на крыльях памяти, закрыв глаза, и сцены из прошлого представали передо мной. Воспоминания сопровождались ароматами блюд, которые готовила мама, запахом отцовского одеколона и дождевой воды по вечерам, когда он возвращался с работы. Дома часто было холодно, и у меня мерзли кончики пальцев. Я помню, как мои родители смеялись, пели, а иногда ссорились. Когда дела с моим братом Эйсом пошли плохо, в нашем доме все чаще стад раздаваться крик. В моей комнате лежал зеленый ковер, а стены были оклеены обоями, рисунок на которых мне до сих пор легко представить: крошечные розовые бутончики с мятно-зелеными стебельками на белом фоне. Из всех воспоминаний того вечера, который я провела с фотографией в руках, я яснее всего представляла себе один эпизод, казавшийся ужасным на фоне счастливых и безмятежных дней.

Мне было пятнадцать. Я поздно возвращалась из школы после какой-то контрольной (в старших классах я пользовалась репутацией умной и способной девушки). Хотя и не предполагалось, что меня будут провожать мальчики на машинах, я все же приняла предложение старшеклассника Фрэнка Альвареза (сексуальная внешность: широкие плечи, длинные темные волосы). Когда мы подъехали к моему дому, он попытался поцеловать меня. Я помню, что в его машине было жарко, по радио пел Ван Холен, а от Фрэнка слишком сильно пахло одеколоном. Ситуация была под контролем, потому что я не испытывала к Фрэнку никаких чувств, но мне льстило его внимание. Я не могла дождаться, когда выберусь из машины и обзвоню своих подружек с грандиозной новостью.

Когда я вошла в дом, мои родители сидели за кухонным столом. На их лицах застыло мрачное выражение. Отец держал в руках чашку кофе, а у матери был такой вид, словно она проплакала несколько часов подряд. В это время дня отец редко бывал дома, так как у него, как правило, были дела в больнице, а мать обычно готовила ужин, но на этот раз кухня встретила меня холодом и пустотой.

— О Ридли, — произнесла мама, увидев меня, словно она и позабыла, что я должна прийти из школы.

Мама была маленькой, как птичка. У нее были тонкие черты лица и блестящие каштановые волосы. Она двигалась с грацией танцовщицы. Моя мама выглядела на десять лет моложе мам моих подруг, хотя я точно знала, что она на десять лет их старше.

— Иди к себе наверх, хорошо, детка? — обратился ко мне отец, поднимаясь. — Мы позовем тебя к столу немного позже.

Отец был похож на Эрнеста Хемингуэя, но только без пристрастия к алкоголю, как он сам любил говорить. Он отрастил бороду, которая красиво серебрилась сединой, и небольшой (становившийся, впрочем, все более заметным) живот. Он был исполинского роста, более шести футов. У него были сильные руки и широкие плечи. Когда он обнимал меня, все мои детские невзгоды исчезали сами собой. Но в тот вечер он не обнял меня, а лишь слегка похлопал по плечу и подтолкнул к лестнице.

Когда я вошла в дом и застала родителей в кухне в таких напряженных позах, я решила, что меня ждет большой нагоняй из-за моего легкомысленного поведения с Фрэнком Альварезом. Однако вглядевшись в их лица, я поняла, что вряд ли они были бы так расстроены из-за такого незначительного проступка с моей стороны.

— А что случилось? — спросила я их.

Еще до того как мой отец успел ответить, на ступеньках появился Эйс, который, громко топая, спускался вниз. За его спиной я заметила большой рюкзак.

Мой брат и я были воспитаны в одном и том же доме одними и теми же родителями, но мы отличались друг от друга, как небо и земля. Эйс был старше меня на три года. Он был своенравным и неуступчивым, а я отличалась покладистым характером. Эйс все время восставал против правил, а я охотно им подчинялась. Он был склонен к грусти и злости. Я легче переживала драмы и была по натуре оптимисткой. Мой брат долгое время казался мне воплощением неординарности. У него была внешность киноактера: черные, как смоль, волосы, ярко-голубые глаза с холодными льдинками на дне, волевой подбородок и фигура Аполлона. Все мои подруги были тайно влюблены в Эйса. Если бы мне сказали, что он способен достать звезду с неба, я бы без колебаний в это поверила.

— Куда ты? — обратилась я к брату. Из-за рюкзака у него за спиной я не могла отделаться от ощущения, что он уйдет и не вернется. Он уже не раз ссорился с родителями и грозился уйти. И каждый раз я с ужасом ждала, что он исполнит свою угрозу и исчезнет. Он прошел мимо меня, и в моей душе поселился холод и липкий страх.

— Какого черта я стану здесь оставаться?! — ответил он мне вопросом на вопрос, с вызовом глядя на отца.

— Ридли, — вмешалась моя мать, — поднимись к себе.

Я услышала в ее голосе отчаяние. Я медленно стала на первую ступеньку, держась за перила. Оглянувшись на трех людей, столь любимых мной, я не могла поверить, что они не в силах понять друг друга. Они были сами на себя не похожи. Родители и Эйс казались рассерженными, даже взбешенными, а их лица были словно высечены из камня.

Я не могла вспомнить ни одного вечера, когда Эйс и отец не закончили бы разговор ссорой. За несколько месяцев до ухода моего брата ситуация обострилась до предела.

— Ты никуда не пойдешь, сынок, — произнес отец. — Мы обязательно тебе поможем.

— Мне не нужна твоя помощь. Слишком поздно. И ты мне не отец, поэтому не смей называть меня сыном!

— Не надо так говорить, Эйс, — произнесла моя мать. Она говорила тихим голосом, а в ее глазах были слезы.

— Ридли! — прорычал отец. — Поднимайся к себе наверх!

Я побежала по лестнице. Сердце в моей груди бешено стучало. Оказавшись в своей комнате, я легла на кровать и стала прислушиваться к крикам внизу. Я была далеко от них, поэтому не слышала, о чем они говорили, и в глубине души была рада этому. Когда Эйс хлопнул дверью, мне показалось, что в моей комнате задрожали стены. Вслед за этим наступила тишина, нарушаемая только рыданиями матери. Позже я услышала, как отец прошел в свою комнату. Эйс больше никогда не переступал порога нашего дома. В ту ночь мне суждено было узнать, что не все истории имеют счастливый конец.

В моей памяти стерлись слова Эйса, брошенные им в гневе, под кайфом, от злости, но теперь они снова прозвучали у меня в ушах: «Ты мне не отец». Когда я позже спросила у отца, что имел в виду Эйс, он мне ответил: «Эйс хотел сказать, что он не желает иметь такого отца, как я. Но я его отец, нравится ему это или нет. Не имеет значения, как он к этому относится, но факт остается фактом, и его нельзя изменить».

— Я рада, что ты мой отец, папочка, — сказала я, желая утешить его и убедить себя в том, что все поправимо.

Теперь, когда я держала в руках эту странную фотографию, я отчетливо слышала слова Эйса. Я не могла их заглушить. Они, как ключ к волшебной шкатулке, открыли мне, как много вопросов у меня накопилось. На них можно было дать вполне приемлемые ответы, но вопросы все равно не исчезали. Почему моя мать не сохранила ни одной фотографии со времени своей беременности? Почему у меня не было фотографий, на которых мне меньше двух лет? Почему я не похожа ни на кого из родственников? Словно мотыльки, слетевшиеся на огонь, эти вопросы кружили в моем мозгу.

Я ощутила панику, но в то же время не могла не признать, что я преувеличиваю важность этого письма. Я вдруг вспомнила свой разговор с Заком. Он предупреждал меня, что психопаты теперь начнут донимать меня из-за того, что моя фотография появилась в прессе.

Конечно, он был прав. Это же Нью-Йорк. Психически неуравновешенным личностям здесь полно работы. Я держала в руках старую фотографию. Может, мне всего лишь померещилось, что эта женщина похожа на меня?

Я поступила так, как всегда поступаю в момент кризиса. Я сняла трубку, чтобы позвонить отцу. Мне показалось, что телефонная трубка обжигает мне руку. Я уже готова была набрать знакомый номер, но вдруг меня охватили сомнения. Я смотрела на телефон, не понимая причины своих колебаний. Разве не глупо звонить по такому поводу? Кровь прилила к моим вискам. Прислушиваясь к мерно звучащему в трубке зуммеру, я вдруг поняла, что в дверь кто-то настойчиво стучит.

Стук как будто вернул меня к реальности. Я не сразу осознала, что барабанят именно в мою дверь. Я пересекла комнату и посмотрела в глазок. В коридоре стоял молодой незнакомый мужчина, но я открыла дверь. Я знаю, что вы подумали. Как можно назвать жительницу Нью-Йорка, которая готова открыть дверь незнакомцу после получения такого письма?

Дело даже не в том, что в Нью-Йорке живут какие-то особенные люди. Просто наше существование сопряжено с постоянной паранойей. Я была слишком растеряна, чтобы всерьез предположить, что мне грозит опасность. Кроме того, молодой незнакомец, стоявший за дверью, заинтересовал меня. О, он был горячей штучкой! Я открыла дверь и посмотрела на него. Он нахмурился, положив руки на бедра и застыв в позе явного недовольства.

В таких случаях говорят, что это флюиды. Какое-то неуловимое движение, и вам совершенно точно известно — секс будет потрясающим. Это ощущение охватывает все ваше тело. Внешние данные здесь ни при чем, но я все же опишу моего незнакомца, ради собственного удовольствия: темно-каштановые волосы, почти черные, настолько коротко остриженные, что они напоминали щетину. Глубоко посаженные карие глаза и чувственные губы, которые мне захотелось представить целующими мою шею. Наверное, он почувствовал то же, что и я, потому что его лицо на мгновение утратило гневное выражение.

— Послушай, — сказал он приятным голосом, — если тебя беспокоит шум, то это не повод бежать к управдому. Можно было просто постучать в дверь и сказать мне об этом.

Он был очень хорош собой: крепкого телосложения, сильный и уверенный в себе. Из-под правого рукава его футболки змеилась татуировка.

— Ты ошибся дверью, — сказала я, сдерживая улыбку и предвкушая его смущение. — Я не бегала к управдому.

Он на секунду задумался, переваривая информацию, а затем из его уст раздался только один звук, подходящий для данной ситуации.

— О, — выдохнул он и неловко переступил с ноги на ногу. — Я прошу прощения.

— Без проблем.

Я закрыла дверь и наблюдала в глазок, как незнакомец уходит. Затем я прислонилась к стене и застыла в ожидании чего-то. Мне казалось, что меня окружают невесомые предметы. У меня в голове и во всем теле поселилась необыкновенная легкость. Очевидно, я пережила шок. Я даже не могла бы сказать точно, сколько времени я провела в такой позе.

Да, он был горячей штучкой. Но я снова вернулась к полученному письму. Я словно раздвоилась. Та Ридли, которая отличалась благоразумием, понимала, что все дело в чьем-то больном воображении. Но другая Ридли, немного напуганная, была взволнована и настаивала на том, что необходимо тщательно все проверить, так как в этой ситуации оказывалось слишком много вопросов.

Я снова взяла в руки фотографию. Появление незнакомца заставило меня повременить со звонком отцу. Я положила фото на стол, а сама легла на диван, который вдруг показался мне слишком большим для такой маленькой комнаты. Но он мне нравился, потому что каждый раз словно принимал меня в вон объятия. Вдруг мной овладела страшная грусть. Я не смогла сдержать слез. Я боялась только того, что мои рыдания услышат соседи, потому что стены в доме были ужасно тонкими. Я не могла допустить, чтобы мой красавчик сосед с забавной татуировкой узнал о моем настроении.

Всем известно, что родители похожи на супергероев. Они умеют всего несколькими волшебными словами прогнать демонов сомнения и тревоги. Они могут заставить тебя почувствовать себя сказочным великаном, которому любые горы по плечу. Но, конечно, они способны на все эти чудеса только до тех пор, пока ты остаешься ребенком. Когда ты превращаешься во взрослого человека и начинаешь жить в собственной вселенной, ты платишь высокую цену за расставание с детством — твои родители утрачивают былую сказочную власть. Может быть, именно поэтому многие не торопятся взрослеть.

После беспокойной ночи и абсолютно непродуктивного дня в среду, который я посвятила посещению ландромата[1], расположенного на нижнем этаже, и приготовлению сандвича с тунцом, я вышла из квартиры и направилась на Кристофер-стрит. Каждую среду, с тех самых пор как я поступила в колледж, я отправляюсь к родителям на ужин. Я часто приезжаю к ним и на выходные. Но среда — это совсем другое. Это наш день. Раньше к нам часто присоединялись Эсме и Зак, но эта традиция оборвалась после нашего с Заком разрыва. Это было очень грустно, но какая-то часть моей души все же ликовала, потому что мне хотелось, чтобы мои родители в этот день принадлежали исключительно мне.

— Рид, как твои дела, дорогуша? — спросила у меня Эсме накануне, когда мы разговаривали с ней по телефону.

Мы все еще часто перезванивались, и это меня радовало. Эсме работала медсестрой в клинике моего отца еще тогда, когда меня и на свете не было. Для меня она была скорее обожаемой тетей и близкой подругой, чем медсестрой и коллегой моего папы или матерью моего бойфренда. Честно говоря, больше всего я опасалась расстаться с Заком именно из-за возможности разрыва всех «дипломатических отношений» с Эсме.

— Зак мне сказал, что ты подавлена, — почти шепотом произнесла она, словно обсуждала со мной какую-то деликатную женскую проблему. — Он беспокоится о тебе.

Я знала, что Эсме желает мне добра и говорит это из лучших побуждений, но я была уверена, что не выглядела подавленной во время нашей встречи с Заком. Разве не странно, что кто-то говорит тебе о тебе же, да еще и такие вещи? Чем тщательнее ты начнешь отнекиваться в подобной ситуации, тем больше убедишь их в правоте высказанных предположений.

— Нет, Эз, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно и уверенно. — Со мной все в порядке.

— Неужели? — спросила она, как будто имела дело с неуравновешенным пациентом. — Это хорошо. Я очень рада, что он ошибся.

Она не поверила мне, а просто решила спустить тему на тормозах. Я немедленно начала прокручивать в голове следующую мысль: «Может, я действительно подавлена? Может, я не замечаю этого, ведь со стороны виднее?»

Я по-настоящему ненавижу себя за эту свою привычку. Я легко поддаюсь влиянию чужого мнения о себе. Возможно, вы и сами с таким сталкивались. Во время разговора с Эсме я действительно почувствовала себя подавленной. А еще я терпеть не могу, когда обо мне говорят за моей спиной, решают, что я подавлена или подвержена стрессу, жалеют меня, а потом мне же это и высказывают в лицо. Это сродни манипуляции. Как будто бедняжка Ридли не может справиться с напряжением, потому что она слабенькая и чувствительная, но мы-то сильны в своем единстве, и мы ей обязательно поможем.

Позже мы перешли к нейтральным темам: поговорили о моей последней статье, о ревматоидном артрите, о том, какие подарки лучше купить по случаю приближающегося дня рождения моей матери. Может, это говорило во мне чувство вины, но даже спустя шесть месяцев я ощущала, что мы с Эсме старательно обходим одну и ту же тему, похожую на шило в мешке, которое, как известно, не утаишь. Мне казалось, что Эсме все время хочет сказать мне о том, что я разбила сердце ее сыну и не оправдала всеобщих ожиданий. Ни свадьбы, ни внуков.

В Хобокене я пересела на другую электричку и через полчаса была в городе, где провела свои детские годы. От вокзала до дома моих родителей было пятнадцать минут ходьбы. Дом был построен в 1919 году, но в конце восьмидесятых его модернизировали. Вокруг здания высились дубы и вязы. Общая картина была воплощением американской мечты: дом как бастион, как крепость, как оплот семьи. В этой части города все ходили в один большой магазин, дома размещались посреди миниатюрных ухоженных лужаек, улицы извивались замысловатыми маршрутами, а вдоль них тянулись ряды уличных фонарей. Так изображают тихий провинциальный город-мечту на рождественских открытках. Когда я перешагнула порог, на часах было четыре. В воздухе пахло мясным пирогом.

— Мама! — крикнула я вместо приветствия, захлопывая за собой входную дверь.

— О Ридли, — ответила мне мама с улыбкой, появляясь из кухни. — Как твои дела, дорогая моя?

Она легонько обняла меня, а затем отстранилась на расстояние вытянутой руки, чтобы получше меня рассмотреть. Она словно искала тревожные сигналы: шрам на подбородке, темные круги под глазами, резкое похудение или наоборот, кто знает?

— Что-то случилось? — спросила она меня, сузив глаза.

Это, как правило, был ее дежурный вопрос, когда я звонила или приезжала. Словно я исчезаю на долгое время. Отцу я вообще звоню каждый день. Маме я звоню реже. Справедливости ради следует сказать, что я разговариваю с мамой не так уж часто.

— Нет, — ответила я, обнимая ее. — Конечно нет.

Она кивнула, но посмотрела так, словно хотела напомнить мне: она знает о моих проблемах лучше, чем я знаю о них сама. Я вынуждена с ней согласиться: ложь в отношении родителей бесполезна. Я не понимаю, неужели все видят, что я подавлена?

Мама казалась мне очень маленькой. Она была худенькой, с выпирающими косточками на руках, а я отличалась округлостью форм. У нее была мальчишеская фигура, а я казалась по сравнению с ней этакой женственной матроной. У нее были мелкие черты лица. Мама походила на миниатюрную статуэтку. Я всмотрелась в ее лицо и вдруг вспомнила ту женщину на фотографии, которую я получила вчера по почте. Я совершенно не была похожа на мать и, напротив, казалась копией той незнакомки.

— Что случилось, Ридли? — снова спросила мама, склонив голову набок и буравя меня своими холодноватыми глазами.

— Когда папа приходит с работы? — поинтересовалась я, направляясь в кухню и открывая дверь духового шкафа.

Мясной пирог в томатном соусе аппетитно шипел, а жар духовки приятно согрел мои щеки. Я была рада возможности не встречаться с матерью взглядом.

— Он будет с минуты на минуту, — ответила она.

Поскольку я ничего не сказала, она решила сменить тему.

— Итак, ты выскочила на трассу и спасла малыша? Вошла в охваченное пламенем задние, что-нибудь еще?

— Нет. На моем счету только один ребенок.

— Это меня радует. Наверное, тебе не стоит превращать подвиги в свою повседневную обязанность. Иначе удача может от тебя отвернуться, — сказала мать, с любовью похлопывая меня по спине.

Я села у стола, и мы немного поболтали о ее работе в начальной школе, которую она выполняла как волонтер. Потом разговор перешел на работу отца в клинике для детей из неблагополучных семей. Я не слышала ни одного слова из того, что говорила мне мама, потому что меня все это сейчас мало интересовало. Я все время прислушивалась к звукам за окном, ожидая, когда во дворе появится машина отца.

— Ты меня слушаешь?

— Конечно, мама.

— Что я только что сказала?

— О, неужели к нам пожаловала наша маленькая сердцеедка? — колоколом прогудел голос отца в прихожей.

Он стал называть меня так с тех пор, как я порвала с Заком.

Я встала и пошла ему навстречу, желая ощутить знакомые объятия.

— Как у тебя дела? — спросил он, крепко прижимая меня к себе.

— Хорошо, — ответила я, уткнувшись ему в плечо.

— Вот и славно, — с улыбкой произнес он и потрепал меня по щеке. — Ты очень хорошо выглядишь.

Мне было очень важно знать, что хотя бы отец не считает, что со мной что-то не в порядке.

Но несмотря на это я и сама понимала, что далеко не все благополучно. Я привезла с собой фотографию и записку. Сначала я хотела выбросить их в мусорный бак, надеясь, что это поможет мне забыть обо всем. Но я не сумела заставить себя сделать это. Я сама не могла бы объяснить причину. Когда я выходила из квартиры, я оставила конверт на столе, но через некоторое время вернулась за ним. Наверное, я хотела, чтобы родители развеяли мои страхи и мы вместе посмеялись бы над чьей-то неудачной шуткой. Ха-ха-ха.

После ужина мы сидели, сытые и спокойные, при тусклом свете лампы, нависавшей над столом.

— Со мной произошло кое-что странное, — нарушила я тишину.

— Я знала, что что-то случилось, — с удовлетворением заметила моя мать.

— Мама, — произнесла я тоном, не оставлявшим сомнений в том, какой предсказуемой и скучной я иногда ее считаю.

— Что такое, Рид? — спросил меня отец, лицо которого излучало открытость и искреннее беспокойство.

Я вытащила фото и записку. Я внимательно следила за лицами родителей, надеясь прочесть в них разгадку той истории, которая, возможно, скрывалась от меня долгие годы. Но выражение их лиц не сказало мне ровным счетом ничего. Мои родители склонились над фотографией. Отец потянулся за очками, которые лежали в его нагрудном кармане. Я слышала шум мотора холодильника. У меня в висках ритмично стучало. Чайник на плите вскипел, но мама, похоже, этого не заметила. Часы над раковиной в кухне мерно тикали, нарушая воцарившуюся тишину.

— Что это? — обратился ко мне отец с растерянной улыбкой. — Какая-то шутка?

— Я не понимаю, — покачав головой, быстро проговорила мать. — Кто эти люди?

Я посмотрела на родителей, но не заметила ничего подозрительного. Это была именно та реакция, на которую я рассчитывала. Я ожидала, что почувствую облегчение, когда увижу, как глупо я поступила, когда привезла это фото, но вместо этого я ощутила необъяснимую злость.

— Я не знаю, кто эти люди, — ответила я чуть надломленным голосом. — Это пришло вчера по почте.

— И что?

— Посмотрите внимательно, — сказала я, стуча пальцем по фотокарточке. — Эта женщина удивительно похожа на меня.

Мой отец еще раз внимательно посмотрел на фото.

— Да, теперь, когда ты это сказала, я вижу некоторое сходство. Но о чем это говорит?

Моя мать, как я заметила, не потрудилась посмотреть на карточку во второй раз. Вместо этого она откинулась на спинку стула и уставилась на меня. Я не могла понять, что она хочет выразить своим взглядом.

— Этот человек полагает, что я его дочь.

— Откуда ты знаешь, что речь идет о «нем»? — жестко отозвалась моя мать.

— Я не знаю. Я так решила из-за почерка, и мне кажется, что я права, — тихим голосом ответила я.

В этот момент мой отец сделал то, чего я от него никак не ожидала. Он от души рассмеялся. Каким-то утробным добродушным смехом.

— Дорогая моя, — произнес он наконец. — Но это же просто чья-то шутка.

— Я бы не сказала, что это смешно, — заметила мать.

Я посмотрела на них и расправила плечи.

— Я и не хочу сказать, что это смешно. Вчера я получила это по почте, и это меня задело. У меня возникли вопросы, мама.

— Ну что ж, задай эти вопросы, и я на них отвечу, — обратился ко мне отец. Его смех оборвался так же внезапно, как начался. — Я не верю в то, что ты сомневаешься в моем отцовстве, Ридли. Мне кажется, что кто-то решил поживиться за наш счет.

— Ты же умнее, чем они предполагают, да? — Быстро кивая головой, мать произнесла эти слова едва ли не обвинительным тоном. — Я хочу сказать, что твое фото целую неделю или более того показывали по телевизору и печатали в газетах. Какой-то сумасшедший решил, что ты напоминаешь ему кого-то из прошлого. Он либо безумец, который хочет внушить тебе, что ты его дочь, либо у него какие-то свои планы. Это так глупо.

Я молчала, но мои сомнения по-прежнему не давали мне покоя.

— Но как так вышло, что у меня нет фотографий до двухлетнего возраста? — наконец спросила я и сама поняла, что мой вопрос прозвучал как-то по-детски.

— О боже ты мой, — устало произнесла мать. — Ты сейчас напомнила мне Эйса.

Я ненавидела, когда родители сравнивали меня с братом. Он был ребенком, который принес им одни страдания, одни разочарования. Он выбрал улицу, растоптал все, что было для них свято. Ему было плевать на их любовь, и он на протяжении многих лет стал для них источником горя и боли. Я внутренне сжалась, но старалась этого не показывать. Я продолжала смотреть на мать, и она ответила.

— Я уже рассказывала тебе, что мы хранили фотографии в подвале. Подвальное помещение однажды затопило, и все фотографии испортились. Если я не ошибаюсь, там были снимки из роддома и все фото, на которых ты запечатлена в младенческом возрасте.

Она действительно говорила мне об этом, но я почему-то забыла. Мне было страшно неловко, словно меня уличили в каком-то недостойном поступке. Но какая-то неведомая сила заставила меня продолжить допрос.

— Наверное, там были и фото периода твоей беременности?

— Нет, — протяжно ответила она, как будто разговаривала с маленьким ребенком. — Во время беременности я очень сильно изменилась. Я была такой огромной, что стеснялась фотографироваться. Я знаю, что это звучит глупо, но я была тогда еще очень молода.

Моя мать была красавицей с миндалевидным глазами и молочно-белой кожей. У нее был красивые губы, которые могли растянуться в жизнерадостной улыбке, способной зажечь звезды на небосклоне. Но когда она сердилась, то превращалась в каменное изваяние. Она была из тех матерей, которым не надо укорять. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы донести до тебя всю глубину твоего проступка. Она обратила на меня как раз один из таких взглядов, и от меня потребовалась недюжинная храбрость, чтобы продолжить.

— Я не похожа ни на кого из вас.

Моя мать отвернулась и презрительно фыркнула. Она встала и прошла к плите. Мой отец нерешительно посмотрел на нее. Он всегда подчинялся вспышкам ее темперамента. Мое недоверие возросло от этого еще больше, но я хранила молчание. Отец обратил на меня свой взгляд.

— Это неправда, Ридли, — сказал он. — Ты очень сильно похожа на мою мать. Все так говорили, разве ты не помнишь?

Теперь, когда он упомянул об этом, я вспомнила, что это действительно так. Я и сама замечала, что у меня такие же выразительные глаза, темные волосы и высокие скулы, как у моей бабушки. На секунду мне показалось, что я сошла с ума. Может, у меня посттравматический синдром? Такое показывают в разных шоу. Люди думают, что, пробыв неделю героями, могут и дальше рассчитывать на всеобщее внимание, но, заметив, что их ожиданиям не суждено оправдаться, впадают в депрессию. Возможно, то же самое происходит и со мной? Я слишком драматизирую события, так как не могу смириться с потерей аудитории.

— Но Эйс сказал в тот последний вечер ужасную вещь, — настаивала я.

— Ты просишь меня объяснить поведение Эйса? — в голосе моего отца прозвучала грусть. Я поняла, что упоминание имени моего брата больно ранило отца. Внезапно атмосфера в комнате накалилась до предела. — Я ничего о нем не знаю.

Мы погрузились в молчание. Моя мать стояла у плиты, скрестив руки и опустив голову. Отец сидел напротив меня; в его взгляде читалась мольба и немой укор. Он пытался понять, зачем я принесла в дом это фото, что я хотела услышать в ответ на свои нелепые вопросы. У меня пересохло в горле, и я не знала, как объяснить свой поступок.

Мой отец отодвинул от себя снимок, и я подхватила его, чтобы еще раз рассмотреть. Но он уже не имел надо мной былой власти. Это была просто пара с ребенком. Незнакомцы. Чужие люди.

— Я прошу прощения, — сказала я, засовывая фото в карман.

Стыд зажег мне щеки, и я боролась со слезами, которые, я чувствовала, вот-вот выступят на моих глазах.

— Я не знаю, что заставило меня придать этому значение, — произнесла я.

Отец коснулся моей руки.

— Ридли, ты пережила стресс. На прошлой неделе произошло слишком много событий. Кто-то решил неудачно пошутить. Тебе надо вызвать полицию.

Я подняла брови:

— И что я им скажу? Что какой-то псих довел меня до нервного срыва, прислав мне эту фотографию?

Отец пожал плечами и посмотрел на меня с сочувствием, которого я не заслуживала. Мама вернулась к столу с чашками горячего чая. Она села, и в ее мимолетном взгляде я заметила что-то новое, но я не была до конца в этом уверена. Может, она была возмущена тем, что я проявила слабость, так охотно поверив в существование какой-то тайны и не подумав о том, что этим я могла больно ранить их?

— Мама, прости меня.

— Все в порядке, моя дорогая. Я понимаю, что ты была растеряна. Особенно если учитывать все, что тебе пришлось пережить.

По ее голосу я догадалась, что на самом деле она не понимает, как можно было так поступить.

Позже, в электричке, я сидела, прислонившись к окну, и наблюдала, как картинки городского пейзажа сменяют одна другую. Я просидела у родителей, весь вечер ощущая неловкость. Мы съели на десерт шоколадное мороженое, а потом я помогла матери убрать в кухне и поспешно покинула их дом. Моя мама вела себя холодно и отстраненно, а когда я уходила, едва обняла меня. Это было в ее характере. Ей требовалась абсолютная и безоговорочная преданность. Как только у нее появлялся повод сомневаться, она превращалась в Снежную королеву и ждала, что время окажется лучшим наказанием для провинившегося.

Нас связывали не только слова, но и жесты, малейшие движения, которые поддавались быстрой расшифровке. Моя мать могла смириться с потерей одного ребенка, обвинив в этом его пристрастие к наркотикам. Но если бы она потеряла и второго ребенка, то ей бы волей-неволей пришлось заглянуть в себя, а этого ей делать не хотелось. Когда я была маленькой, я больше всего страшилась материнского гнева. Еще больше я боялась разочаровать ее. Я очень неловко чувствовала себя из-за того, что по моей вине был испорчен вечер. Я не понимала, как анонимная записка и фотография незнакомых людей могли настолько вывести меня из равновесия.

Оказавшись в Нью-Йорке, я невольно подумала о своем брате. Я его ненавидела. Так ребенок ненавидит героя, который не оправдал его доверия. Я ненавидела Эйса за то, что он не реализовал свой потенциал и не использовал те способности, которыми так щедро наградила его природа. Он был красив, умен, обладал многочисленными талантами, но не потрудился их развить. Мне было обидно за Эйса. Но больше всего я испытывала обиду из-за того, что продолжала его любить. Я жалела его, беспокоилась о нем, обожала его и презирала в одно и то же время. Я вспоминала, как он шутливо щипал меня, гонялся за мной, когда мы были детьми, дразнил меня и утешал, если видел, что я расстроена. Вместо чувств к нему у меня в душе была открытая рана. Стоило мне подумать о моем брате, как волна эмоций, огромная, как цунами, захлестывала меня, грозя утопить.

Эйс был для родителей источником постоянной головной боли. Его арестовывали за хранение и употребление наркотиков, за мелкие кражи. Потом моим родителям пришлось пережить его уход из дома, когда ему было восемнадцать лет. По сравнению с Эйсом я была ангелом во плоти. Конечно, я тоже немножко врала, пробовала алкоголь на вечеринках, садилась за руль еще до того как получила права и покуривала. Но во всем остальном родители могли мною гордиться. Я училась на одни «пятерки», редактировала школьную газету и дружила только с хорошими мальчиками и девочками. Наверное, в глубине души я понимала, что если не оправдаю родительских ожиданий, то они не выдержат испытаний, уготованных им жизнью. Я очень тщательно следила за тем, чтобы не выходить за установленные рамки.

После того как Эйс ушел из дома, мы не возвращались к этой теме. Даже его имя оказалось под запретом. Иначе мама немедленно разражалась слезами и выбегала из комнаты. Мы притворялись, что он никогда здесь не жил. Из-за этого молчания мое сознание превратило Эйса в кого-то наподобие мифического героя. Он казался мне прекрасным бунтарем, который был слишком ярок, слишком чувствителен, слишком эмоционален для обыденной жизни. Я представляла своего брата поэтом или художником, который вращается в богемных кругах, стоически перенося лишения. Непонятый гений. Я даже допускала, что вместо того чтобы отпускать его, родители должны были принять его пороки и смириться с ними.

После той ужасной ночи, когда Эйс ушел из дому, я долгое время не видела его. Мы встретились только тогда, когда я стала первокурсницей нью-йоркского университета. Я жила в общежитии на пересечении Третьей авеню и Одиннадцатой улицы. Даже не знаю, как он нашел меня, но однажды утром, выходя из общежития, чтобы отправиться на занятия, я увидела Эйса, который стоял неподалеку. Кожа на его лице была нездорового желтого оттенка и сплошь покрыта красными пятнами. Мой брат постригся почти наголо, расставшись со своими длинными темными волосами, которые я так любила, и его череп просвечивал под черной щетиной. От него ужасно пахло. Глаза брата, напоминавшие мне глаза матери, ярко блестели. Он явно был голоден.

— Привет, детка, — сказал он.

Я, должно быть, стояла с открытым ртом, потому что он весь съежился под моим взглядом и неуверенно спросил:

— Я так плохо выгляжу?

— Нет…

Я нашла в себе силы взять себя в руки, хотя мне хотелось повернуться и броситься наутек. Но, с другой стороны, у меня было непреодолимое желание обнять моего брата, моего утраченного героя, которого мы устали оплакивать.

Заикаясь, я выдавила:

— Как у тебя дела?

— Хорошо, — промычал он в ответ, почесывая голову. Когда он поднял руку, я заметила, что вся ее внутренняя поверхность исполосована белыми тонкими шрамами. Я отступила на шаг назад. Я ощущала только ужас и не могла поверить своим глазам. Но самым отчетливым ощущением была грусть. Моего брата-героя сломили силы зла.

— Послушай, — обратился он ко мне, — у тебя есть деньги? А то я на этой неделе переболел гриппом. Не работал. Мне хочется есть.

Я отдала ему все деньги, которые были у меня в кошельке. Кажется, двадцать пять долларов. С тех пор наши отношения строились по определенной схеме. Мои родители понятия не имели о том, что я вижусь в братом. Мы встречались с Эйсом где-то раз в месяц. На Второй авеню было кафе, в которое мы с ним ходили. Мы заказывали картофельные оладьи. Никто не обращал на нас внимания, хотя было видно, что Эйс наркоман. Я выглядела, как хиппующая студентка, а затем картинка стала немного другой: я поменяла стиль на деловой, или городской, если хотите. Мы сидели друг напротив друга и болтали. Эйс каждый раз говорил о том, что очень скоро «завяжет». Я давала ему деньги, зная, что не должна этого делать, но я полагала, что лучше уж так. Я любила его так сильно, что готова была воспользоваться любой возможностью, чтобы доказать это. Кроме того, я не могла представить, где бы Эйс доставал деньги, если бы я не давала ему их. Нет, именно потому, что я могла себе это представить, я их ему и давала.

Иногда мой брат исчезал на несколько месяцев, и я не получала от него никаких вестей. Я не знала, как найти его, потому что все, что он сообщил мне о себе, — это то, что он обитает в Гарлеме. Потом он якобы перебрался на Ист-Сайд. Я не знала ничего наверняка. Когда я не получала от Эйса вестей, в моей душе поселялся страх. Однажды я даже дала объявление в «Виллидж Войс», но без всякого результата. Не знаю, читал ли его Эйс. Это был поступок, продиктованный отчаянием. В конце концов, у него всегда заканчивались деньги, или он начинал ощущать свое одиночество, или по какой-либо другой причине, но мой брат находил меня снова. Я никогда не спрашивала, где он был, чем занимался, почему не звонил. Я не задавала вопросов, потому что боялась потерять его снова.

— Когда ты возьмешься за ум? — спрашивал меня Захарий, не скрывая своего возмущения. — Твой брат использует тебя. Он не любит вас. Такие люди и понятия не имеют о том, что такое любовь.

Мне кажется, Захарий не понимал суть этого чувства. Если ты любишь человека, то тебя не волнует, отвечают ли тебе взаимностью. Любовь — это награда в чистом виде. Или наказание. Кому как повезет.

Сойдя с поезда, я смешалась с потоком людей. Мне кажется, что у меня ушла целая вечность на то, чтобы добраться до Манхэттена. От Кристофер-стрит я пошла пешком. Холодный воздух и долгая прогулка вернули мне хорошее настроение и помогли забыть мой недавний разговор с родителями. Мне даже удалось не думать о том, что в кармане у меня до сих пор лежат фото и записка. Сомнения на время оставили мою душу. К тому времени, как я дошла до дома, я смогла окончательно прийти в себя. На этот раз я прошла мимо почтового ящика, даже не взглянув на него. Сегодня я не была намерена разбирать почту. Я поднялась по ступенькам и замерла у входной двери. Возле нее стояла бутылка «Мерло» и два бокала. В одном из них я нашла записку: «Можно мне извиниться как следует? Джейк, 4Е».

Я поднялась на один лестничный пролет и оказалась на этаже Джейка. Но, достигнув верхней ступеньки, я заколебалась. Лампа, мигающая под потолком в коридоре, создавала причудливый мир теней, то исчезающий, то возникающий вновь. Я посмотрела на бутылку вина и бокалы и подумала: «Кто этот парень? Что я делаю?» Еще до того как я смогла ответить на эти вопросы, дверь в его квартиру распахнулась. На пороге стоял Джейк в черной футболке и вытертых спортивных джинсах «Левайс». Он потянулся за вином и бокалами и улыбнулся. Его улыбка была застенчивой и нерешительной.

— Я не был уверен, что ты придешь.

Я сейчас открою вам один секрет. Я, как и любая девушка, обращаю внимание на красивых парней. Но я точно знаю, что на меня не произведет впечатления сексуальный мачо. Мне по душе остроумный мужчина. Я также знаю точно, что мне импонирует сильный характер. Но больше всего я ценю доброту. Мне кажется, что доброта является показателем того, что человек усвоил уроки, которые преподала ему жизнь. Доброта говорит о том, что человек знает, что такое преодоление, что он испытал горький вкус потерь и разочарований и я смогу рассчитывать на его понимание, прощение и снисходительность, ведь ему известны все недостатки и слабости, свойственные человеческой натуре. Когда я встречаю такого человека, мое сердце наполняется восхищением. И я заметила, что Джейк именно такой. Его глаза, темно-карие, почти черные, в обрамлении густых ресниц, произвели на меня неизгладимое впечатление: мне хотелось поведать ему обо всех своих грехах, открыть все свои тайны и забыться в его объятиях.

— Тебе нет необходимости извиняться, — сказала я, глядя на свернутую записку в бокале. — Я бы обязательно возмутилась, если бы шум мне досаждал.

Джейк отступил в сторону и придержал для меня дверь открытой. Я вошла, и он тихонько притворил за мной дверь. Я посмотрела на него, но, должно быть, у меня был немного испуганный вид, потому что он наморщил лоб и спросил с волнением в голосе:

— Оставить ее открытой?

— Нет, — ответила я, засмеявшись.

— Я только разолью вино, — произнес он, исчезая в кухне.

Моя квартира выходила окнами на внутренний дворик, а квартира Джейка — на Первую авеню. Уличный шум плохо заглушался тонкими стеклами. Джейк включил отопление на полную мощность, но в комнате все равно было неуютно и холодно. У него в квартире были такие же деревянные полы, как и у меня, но на этом сходство заканчивалось. Я стремилась в обстановке выразить свою тягу к роскоши и комфорту. Я купила красивые покрывала, которые обошлись мне в четыреста долларов, перьевые подушки, одеяла, пледы и коврики. Я люблю яркие краски, живые цветы и ароматизированные свечи. Я не страдаю излишней сентиментальностью, как некоторые женщины, но, на мой взгляд, красивые вещи способствуют пробуждению красивых чувств.

Квартира Джейка выглядела как тюремная камера, выдержанная, правда, в модном урбанистическом стиле. У стены сбоку стояла металлическая скульптура в виде геометрических фигур, нависающих одна над другой. Стеклянный столик был окружен шестью коваными стульями. В углу на черном письменном столе поблескивал ноутбук. Ни одной фотографии или предмета, намекавшего на личную жизнь хозяина дома, на столе я не заметила. Все было безукоризненно чисто. Свет в комнате был приглушенным. Я посмотрела на дверь, которая, как я предполагала, вела в спальню. Я представила себе жесткую кровать и лампу, которую применяют при допросах в полиции.

— Я знаю, что у меня здесь немного спартанская обстановка, — сказал Джейк, выходя из кухни с бокалами, наполненными вином.

— Да, немного.

— Я понял, что могу обходиться минимумом вещей, — добавил он в ответ.

Джейк протянул мне бокал и поднял свой. Звон хрусталя наполнил комнату.

— За продолжение после удачного начала, — провозгласил он тост.

Мы взглянули друг другу в глаза, и между нами словно пробежал электрический ток. У меня запылали щеки. Никто из нас не нарушал тишину, но мы не ощущали неловкости.

— Откуда ты переехал? — наконец спросила я.

— Из верхнего центра, — ответил он. — Я снимал дешевую квартиру возле «Колумбии». Но обстановка там накалялась с каждым днем. В конце концов, мне показалось, что я нахожусь в зоне военных действий. Стрельба по ночам в буквальном смысле не давала мне спать.

— И ты перебрался, привлеченный безопасностью Ист-Виллидж.

— Мне здесь все нравится. Я не стремлюсь к показной роскоши, — сказал Джейк, и его застенчивая улыбка снова осветила его лицо.

Мое сердце танцевало румбу.

— Чем ты занимаешься? — спросила я, хотя сама терпеть не могла этот вопрос.

— Хочешь присесть? — Вместо ответа он провел меня к софе. Джейк усадил меня на приличном расстоянии, но мы все равно оказались близко друг к другу. Я ощущала легкий аромат его одеколона. Если бы я вытянула руку, то могла бы коснуться его бедра.

— Когда я говорю людям, чем занимаюсь, то они сосредоточиваются на этом как на главной теме разговора, хотя моя профессия ничем не отличается от любой другой.

— Так кто же ты? Танцор в кабаре?

— Я скульптор, — ответил он, указывая на композицию, которая занимала всю стену.

Я сделала глоток вина.

— Но это действительно очень интересно, — ответила я и посмотрела на композицию другими глазами. В ней было что-то странное, что-то безумное, но вместе с тем завораживающее. Подобие стального водопада. Металл тоже может приобретать причудливые очертания. Приятный для глаз, но холодный на ощупь.

— Ты этим зарабатываешь себе на жизнь?

— Да, а еще делаю мебель, — кивнул Джейк в сторону стола. — И еще кое-где подрабатываю, потому что искусство плохой кормилец.

Я согласилась, поскольку понимала, о чем он говорит.

Вы знаете ощущение необъяснимой близости, которое возникает ни с того, ни с сего? Вы словно попадаете в ауру собеседника, и вам кажется, что вы знаете этого человека всю свою жизнь. Его чаяния и стремления представляются вам привычными и понятными. Знакомыми, как звук холодильника. С Джейком у меня все было не так. Он казался мне необычным, непостижимым. Я ощущала, что знакомство с ним сулит мне новые впечатления. С Заком все казалось предсказуемым, все, что происходило между нами, было известно мне наперед. И это мне нравилось. Мы с Заком настолько хорошо знали друг друга, что нам не требовалось лишних слов. Но жизнь с ним напоминала бы разгаданную загадку, и это меня не устраивало. Многие люди считают предсказуемость достоинством, но я не из их числа.

Разговор протекал легко и непринужденно. Мы поговорили о нашем доме, затем я рассказала о Заке. Все было, как обычно бывает на первой стадии знакомства: расскажи мне о себе, и я приоткрою тебе завесу тайны, за которой скрывается моя жизнь. Однако теперь, по прошествии времени, мне кажется, что в тот вечер я рассказала Джейку о себе гораздо больше, чем он. Он слушал мои откровения, подливал вина, и я все больше расслаблялась. Мне становилось все теплее, все приятнее. Мы придвинулись друг к другу. Он положил руку на спинку софы. Если бы он опустил ее чуть ниже, то она оказалась бы на моих плечах. Я ощущала жар его кожи. Мне была видна его короткая щетина. Я вам говорила, что тип мачо меня не заводит? Может, я все же немного лукавила?

— Я так понимаю, что прошлая неделя была у тебя наполнена событиями, — произнес он, подливая мне вина.

— Мы все еще пьем первую бутылку? — спросила я.

Джейк вставал несколько раз, чтобы наполнить бокалы, и я не могла понять, сколько я выпила.

— Нет.

Я заметила, что у Джейка раскраснелось лицо. Он вел себя уверенно и непринужденно. Только теперь я поняла, как сильно он нервничал, когда я появилась в его квартире. Мне это понравилось. Я ощущала, что он ведет себя искренно. Он был лишен высокомерия.

— Ты слышал о том, что со мной произошло?

— Как не слышать? Об этом писали во всех газетах.

— Да… — Упоминание о моем героическом поступке опустило меня с небес на землю.

Я вспомнила и фотографию, и записку, и свой недавний визит к родителям. Должно быть, это отразилось на моем лице. Я не очень хорошо умею скрывать свои чувства.

— Эй, — тронул Джейк меня за плечо. — Я сказал что-то не то?

Он наклонился ко мне. Я заметила, что он смотрит на меня с волнением. Я отвернулась, потому что его сочувствие вызывало у меня слезы.

— Ридли, прости меня, — сказал Джейк, ставя бокал. — Нам не стоит говорить на эту тему.

Но было уже слишком поздно. Открылись какие-то шлюзы, и я сама не заметила, как рассказала ему всю историю, начиная с того момента, как я в тот злосчастный понедельник покинула квартиру, и заканчивая сегодняшней поездкой к родителям. Джейк слушал меня очень внимательно, делая уместные замечания и выражая мне свое сочувствие, на которое я и рассчитывала. Он оказался благодарным слушателем.

— Ничего себе, — произнес Джейк, когда я закончила свой рассказ.

— Ты, наверное, уже жалеешь, что спросил, — ответила я, тихо смеясь.

— Нет, не жалею, — возразил он.

Джейк легко коснулся моих волос, убрав их с лица. Этот жест показался мне очень интимным и нежным. Он внимательно всматривался в мое лицо.

— Ты веришь своим родителям. Значит, ты на этом и остановишься?

— Но что же мне остается делать? — ответила я и сама поняла, что в моем голосе прозвучали нотки сомнения. — Все это выглядит как неудачная шутка. Я же знаю, кто я на самом деле.

Джейк кивнул, и в его взгляде я заметила что-то неуловимое.

— Но тем не менее, — задумчиво протянул он, — разве тебе не интересно было бы позвонить по этому номеру?

Как иногда удивительно протекает общение. Минуту назад ты придерживался одного мнения, потому что тебе удалось подавить свои душевные порывы, но после каких-то случайно оброненных собеседником слов в твоей душе возникает новый импульс. Так произошло и сейчас. Сначала меня съедало любопытство, но после встречи с родителями я обуздала себя. Теперь же слова Джейка вновь вернули меня к моим первоначальным намерениям.

— Думаю, что я не стану ничего предпринимать, — ответила я, поднимаясь с софы.

— Мне очень жаль, — ответил он, тоже вставая. — Я не хотел отпугнуть тебя.

Я улыбнулась.

— Меня не так-то легко испугать.

Джейк кивнул. Я была рада тому, что он не уговаривает меня остаться, потому что ему было бы слишком легко это сделать. Я сгорала от желания поцеловать его, ощутить его мускулистые сильные руки у себя на плечах. Мне хотелось рассмотреть его татуировку, которая призывно выглядывала из-под рукава его футболки. Но что-то меня останавливало. Мое чувство к Джейку поразило меня своей стремительностью. Я решила, что не стоит форсировать события. Я рассчитывала на большее, чем одно свидание, поэтому не торопилась.

Когда пришло время ложиться спать, я чувствовала себя совершенно обессиленной. Вино, Джейк и все потрясения этого дня заставили меня отключиться в тот же момент, как только моя голова коснулась подушки. Во сне я увидела Эйса. Я гналась за ним по темным улицам города, заселенным тенями. Двери, в которые я входила, исчезали за моей спиной. Но когда я его наконец настигла, он превратился в зловещую темную фигуру и сам начал меня преследовать. Я попыталась спастись от него в каком-то доме, напоминавшем дом моих родителей, но, оказавшись внутри, я поняла, что стою в холле здания, в котором живу сейчас. Я повернулась к зарешеченным дверям, но заметила лишь чье-то лицо, мелькнувшее и исчезнувшее. Я проснулась, дрожа от страха. Мое дыхание было тяжелым и прерывистым, как после бега по лестнице. Мне вдруг показалось, что в квартире кто-то есть и я замерла в ужасе, ожидая, что нарушитель моего спокойствия в любой момент может материализоваться из темноты. Прошла секунда, и остатки сна рассеялись. Я успокоилась.

Я лежала, не в силах снова уснуть. Встав с кровати, я засунула руку в карман своих брюк и вытащила фотографию и записку. Скомкав, я выбросила их в мусорное ведро. Натянув брюки, футболку и кеды, я взяла пакет с мусором и вышла из квартиры. Часы уже пробили три, и дом был погружен в сон, только у кого-то работал телевизор. Я медленно спустилась вниз по лестнице, отодвинула засов на тяжелой входной двери и выскользнула на улицу. Услышав звук моих шагов, крысы бросились врассыпную. Я быстро выбросила мусор в ближайший бак.

Я знала, что Роза придет еще до восхода солнца. Она позаботится о том, чтобы мусор вывезли до того, как из дома начнут выходить жильцы. И записка, и фотография исчезнут, словно их и не было. Я говорила о том, что меня съедало любопытство? Да, так оно и было. Но я сознавала, что последствия поисков ответов на вопросы могут оказаться непредсказуемыми. Я понимала, что мои мотивы не были продиктованы особым благородством, и предпочла остаться в неведении.

Я поднималась по ступенькам с чувством облегчения. На полпути к своей квартире я заметила, как на лестнице вверху мелькнула тень. Я остановилась, и мое сердце чуть не выскочило из груди от тяжелого предчувствия.

— Здесь есть кто-нибудь? — спросила я.

Я знала всех, кто живет в доме. Раньше я никогда не ощущала себя в опасности, переступая порог этого дома. Любой, кто жил со мной по соседству, отозвался бы. Я заметила какое-то движение, словно кто-то крался вдоль стены, пытаясь остаться незамеченным. Я оглянулась, потому что свет снова начал мигать, а затем в подъезде стало темно. Мне казалось, что мое дыхание звучит громче крика. Я была напряжена до такой степени, что готова была подпрыгнуть от страха при малейшем намеке на опасность. Я не знала, куда мне идти, вперед или назад.

— Кто там? — спросила я, на этот раз громче.

Я оглянулась вокруг, не зная, что мне делать дальше. Ничего не приходило мне в голову. Вдруг совсем близко я услышала шаги, а затем кто-то бросился бежать. Я прислонилась к стене, как будто надеялась, что сделаюсь невидимой, если буду стоять неподвижно. Я уже готова была закричать, когда осознала, что шаги удаляются. Я всмотрелась в темноту и заметила фигуру мужчины. Он был высоким и крепким. Когда он взялся за перила, я успела рассмотреть его руку, затянутую в перчатку. Он побежал наверх, к двери, которая вела на крышу. Я ждала, что сейчас сработает пожарная сигнализация, но меня накрыла волна тишины.

Я сидела на лестнице. У меня дрожали ноги. Я размышляла о том, как он собирается слезть с крыши. Внезапно до моего слуха донеслись звуки шагов, и кто-то начал спускаться по пожарной лестнице. Мне было интересно, проснулся ли кто-нибудь от этого шума. Через минуту все в доме затихло, словно ничего и не было. Я осторожно прошла к своей квартире и закрыла за собой дверь. Но через секунду я услышала, как еще чья-то дверь скрипнула, и послышался звук закрываемого замка. Я даже не успела понять, откуда донесся этот звук — сверху или с нижних этажей.

По вполне понятным причинам оставшуюся часть ночи я не сомкнула глаз. Я проверила защелки на окнах и закрыла входную дверь на оба замка, но все равно так и не смогла заснуть. Я сидела, прислушиваясь к каждому звуку, пока небо не начало сереть. Если бы такая ночь выпала накануне всех этих событий, я бы без колебаний позвонила Заку или отцу, но так как они считали меня человеком на грани нервного срыва, то я не хотела давать им повод важно кивнуть головой и сокрушенно сказать: «Мы так и знали». Прошло еще некоторое время, и я не заметила, как меня сморил сон, но уже через час я проснулась от звона будильника.

Я встала и сделала себе кофе. Когда я услышала привычное гудение кофеварки, а моего обоняния коснулись знакомые ароматы булочной, я начала приходить в себя и успокаиваться. Все, что касалось прошедших суток, казалось мне страшным сном. Я даже начала думать, что не ездила вчера к родителям, что это тоже было частью все того же неприятного сна. Я выбросила фото и записку, решив считать этот эпизод игрой своего больного воображения. Стоя в кухне, залитой солнечным светом, я не могла поверить, что всего несколько часов назад кралась по лестнице, подгоняемая животным страхом. Может, в результате стресса у меня были галлюцинации? Так или иначе, но все позади. Я, Ридли Джонс, встречаю обычное утро четверга. Наверное, когда ваше сознание перегружено, лучше всего расслабиться и переждать.

Я прошла в свой «кабинет». На самом деле мой импровизированный кабинет был местом, отделенным от остальной части большой комнаты ширмой в восточном стиле. За перегородкой я хранила документы и свой ноутбук. Я просмотрела несколько бумаг в поисках визитной карточки, принадлежавшей секретарю Умы Турман по связям с общественностью. Ее звали Тамма Пума. Мы познакомились с ней на занятиях йогой, после которых пошли в кафе. Тамма Пума была высокой, широкоплечей дамой с резкими манерами и тем сероватым цветом лица, который отличает многих поклонников макробиотики[2]. Она была необычайно худой, говорила тихим голосом, в котором тем не менее угадывалось чувство собственного достоинства. Мы обсудили с ней статью, которую я собиралась написать, после чего договорились созвониться снова, если редактор «Ярмарки тщеславия» озвучит свои пожелания и они окажутся приемлемыми для обеих сторон. Я была рада тому, что возвращаюсь к работе, которая унесет меня подальше от этого едва не случившегося несчастья.

Когда я открыла дверь, оно лежало на полу. Я словно получила удар в солнечное сплетение. Еще один конверт с нацарапанным именем получателя, то есть моим. Почерк я узнала сразу. Текст был написан черным маркером, отчего казалось, что слова наползают одно на другое. Я подняла конверт и вернулась к себе в квартиру. Земля сделала неожиданный оборот, когда я взяла на себя смелость заглянуть внутрь. В конверте была вырезка из газеты, датированной двадцать шестым октября 1972 года. Заголовок гласил следующее: «Молодая мать убита, ребенок исчез». Остальная часть статьи была отрезана. В газете был старый снимок, на котором были запечатлены все те же женщина и маленькая девочка с фото. Глядя на женщину, я ощутила, как по моей спине побежали мурашки. Мы были с ней как близнецы. Снимок маленькой девочки, несмотря на время и серый фон, потряс меня еще больше, потому что под ее левым глазом было крошечное родимое пятно, как у меня. На первом фото я его не заметила. К газете прилагалась записка, короткая и простая: «Они соврали».

Я вылетела из квартиры пулей и помчалась вниз, к мусорным бакам. В коридоре я столкнулась с Розой.

— Мусор уже увезли? — спросила я ее, не останавливаясь.

— Нет, — ответила она мне, разводя руками и выражая свое отвращение. — Они бастуют. Эти лентяи считают, что им мало платят. Проклятые профсоюзы. Все так и осталось стоять внизу.

Мой пакет с мусором лежал сверху, поэтому мне не составило труда найти выброшенную фотографию. Записка была там же. Вытащив их, я направилась в квартиру, где захватила и полученный сегодня газетный заголовок. Не дав себе времени на раздумья, я поднялась к Джейку. Почему я это сделала? Я ведь едва знала его. Но я думаю, что мои мотивы были продиктованы именно этой причиной: он был малознакомым человеком, не имеющим отношения к моей жизни. Он мог бы непредвзято оценить ситуацию.

— Извини за беспокойство, — сказала я, когда он открыл дверь, — но мне нужна помощь.

Я вручила Джейку сверток с бумагами и прошла в квартиру, не дожидаясь приглашения. Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на бумаги и спросил:

— Это то, о чем ты мне рассказывала вчера вечером?

— Да, и еще кое-что, что я нашла сегодня утром у себя на пороге.

Он кивнул. На его лице застыло спокойное и торжественное выражение. Джейк не спросил, почему я решила попросить помощи именно у него. Он присел у стола и начал просматривать бумаги. Когда он сосредоточенно изучал фотографию, у него на лбу появились складки.

— Эту женщину можно было бы перепутать с тобой, — произнес он спустя минуту. — Она очень похожа на тебя.

— Я знаю, — ответила я.

— Кто-то решил пощекотать тебе нервы.

— Но какой в этом смысл? Что за выгода?

— Некоторым просто нравится ощущать власть над другими людьми. Какой-нибудь псих увидел твою фотографию в газете. Ты напомнила ему человека, который давно умер. Ты стала жертвой обстоятельств.

— Хорошо. Тогда объясни мне это.

Я указала на крошечное пятнышко под левым глазом. Джейк посмотрел на меня, а потом на фотографию ребенка.

Кивнув головой, он признал:

— Это очень странно.

Рассмотрев Джейка при дневном свете, я заметила, что вокруг его глаз густо собраны морщинки, говорившие о том, что он пережил не одну жизненную драму. Сквозь ткань белой футболки просвечивалась его татуировка, которая тянулась по руке и груди к ключицам. На шее Джейка виднелся шрам, около дюйма длиной. Он был плотный и выпуклый.

— Но чего ты ждешь от меня? — спросил Джейк, осторожно присаживаясь рядом со мной.

Я посмотрела на его руки. Они были огромными, как лопаты, с натруженными пальцами. Под кожей пульсировали вены. Что-то в нем меня одновременно возбуждало и приводило в ужас. При свете дня он казался жестче, больше, увереннее в себе по сравнению со вчерашним вечером.

— Знаешь что? Забудь. Я должна перед тобой извиниться. В конце концов мы едва знакомы, — сказала я, поднимаясь с дивана.

Джейк встал вслед за мной, храня молчание. Какая же я дура! Собирая бумаги, я жалела лишь об одном: что пол подо мной не может провалиться и поглотить меня и мой позор.

— Я преувеличиваю масштабы проблемы. И это не имеет никакого отношения к тебе.

Я направилась к двери. Он преградил мне дорогу.

— Думаю, что ты не преувеличиваешь проблему, — ответил Джейк.

Я позволила ему забрать у себя бумаги. Он отложил их в сторону и сжал мою ладонь.

— Все в порядке, Ридли. Я не уверен, но думаю, что смогу тебе помочь разобраться в этом деле.

Мы так и продолжали стоять. Соединение рук недооценивается в шкале интимных жестов. Вы целуетесь с коллегой при встрече и прощании. Близкого друга вы даже можете поцеловать небрежно в губы. Любого знакомого вы, не задумываясь, заключаете в свои объятия. Вы можете даже познакомиться с кем-нибудь на вечеринке, переспать с этим человеком и больше о нем не вспоминать. Но соединить руки в тесном рукопожатии и застыть так на минуту, — разве это не высшее проявление интимности? В этом жесте угадывается нежность и обещание.

Я не могла больше противиться его обаянию.

— Неужели правда? — спросила я, не скрывая благодарности и облегчения.

— Правда.

— Я рада это слышать.

Кожа на ладони Джейка была немного грубоватой, но мне приятно было ощущать его прикосновение. Мы были так близко, что я могла рассмотреть его глаза. Он внимательно смотрел на меня. Передо мной по-прежнему был незнакомец, и я чувствовала себя заинтригованной. Он притянул меня к себе и сжал в своих объятиях. Я прильнула щекой к его шее. Я готова была раствориться в нем, довериться ему, хотя и понимала, какой он ненадежный союзник.

Я не могла бы сказать, сколько мы так простояли. Наверное, довольно долго.

Наконец Джейк нарушил молчание:

— Значит, этот парень хочет, чтобы ты ему позвонила?

— Наверное, да, — задерживаясь в его объятиях еще на минуту, произнесла я.

— Не кажется ли тебе все это странным?

— Что?

— Ну, ты только проанализируй все.

Мы сели за стол, лицом друг к другу.

— Во-первых, почему ты решил, что это мужчина? — поинтересовалась я.

Я и сама придерживалась того же мнения, но мне важно было услышать, что по этому поводу думает Джейк.

Он задумался на мгновение.

— Почерк мужской. И в статье говорится, что женщина умерла, а ребенок исчез. Остается только мужчина, да?

— Хорошо. Почему же тебя так смущает, что он прислал записку?

Джейк пожал плечами.

— Если этот мужчина думает, что ты его дочь, а ты та маленькая девочка с фотографии, то это значит, что он ищет тебя уже много лет. Его ребенка в свое время выкрали. Если твоего ребенка украли, а все последующие годы ты посвятил его поискам, то не логичнее было бы немедленно настаивать на встрече, позвонить в полицию, увидев тебя на экране? Вообще говоря, предпринять какие-то более решительные меры, а не ограничиться конвертом с запиской и фото?

Я задумалась.

— Может, он не так уж уверен. Напуган.

Джейк медленно покачал головой в ответ.

— Все может быть. Но в этом случае мы можем предположить, что и ему есть что скрывать.

— Что?

— Я не знаю, — ответил он мне, еще раз пробегая глазами газетный заголовок.

Джейк погрузился в размышления.

— О чем ты задумался?

— У меня есть друг, — наконец произнес он, снова посмотрев на меня.

Он вдруг замолчал, словно не решался продолжить.

— Послушай. В общении с тобой я не хотел бы переступать определенные границы.

Я подумала, что он имеет в виду прошлый вечер.

— Если кто и переходит границы, так это я. Я заставляю тебя заниматься моими делами.

Он заколебался на минуту.

— Этот мой друг… Он детектив, — сказал Джейк, не глядя на меня. — Мы вместе выросли. Может, он подскажет, как быть.

Если вы спрашиваете, чем незнакомый детектив мог бы мне помочь, то я не отвечу, потому что не знаю. Но я не могла не поблагодарить Джейка. Если ты нравишься молодому человеку, то именно так он и должен себя вести, правда? Да, правда.

Я направлялась на восток, к реке. Я чувствовала себя так, словно родилась заново, и мне не оставалось ничего другого, как бродить по городу. Я люблю Нью-Йорк за то, что здесь можно гулять до бесконечности. Этот город — великолепное место для тех, кто мечтает затеряться в толпе. Вы можете прошагать сто кварталов, и никто вас не заметит. Даже если пять минут назад ваше лицо все время показывали по телевизору, а интервью с вами занимало первые полосы газет, у вас есть шанс превратиться в невидимку. Я испарилась. Направляясь от Инглиш-стрит к площади Томпкина, я наблюдала картины, которые олицетворяли нищету и процветание, сменяя одна другую с калейдоскопической скоростью. Бутики Ист-Виллидж призывно сияли витринами. Большинство домов были заново выкрашены. В витринных стеклах я поймала свое отражение. Я знала, что с трудом узнаю свое лицо, потому что больше не принадлежу своему прошлому, а будущего я еще не разглядела. Я походила на человека, который не знал ни кто он, ни откуда родом.

Я остановилась, чтобы получше рассмотреть себя. Женщина, которую я видела перед собой, была из плоти и крови, но если бы кто-то осмелился коснуться ее, то она растаяла бы, как дым.

Я решила не задумываться над тем, что происходит в моей жизни. Я оставила эту проблему Джейку. Я приказала себе не углубляться в поиски ответа на вопросы о моем рождении, бросив их, словно мешок с ненужной одеждой, оставленный на пороге, где его подберут работники Армии Спасения. В настоящее время я жаждала только одного: отвлечься от всего, убежать, исчезнуть. Однако когда я пересекала улицы Нью-Йорка, направляясь в сторону нижнего Ист-Сайда, я каждый раз замечала свое отражение в витрине ближайшего магазина, и это служило мне горьким напоминанием о том, что от себя не скрыться.

Вы, наверное, думаете, что я излишне драматизирую ситуацию. Я же не располагала большим количеством информации. Еще двадцать четыре часа назад я ругала себя за то, что вообще придаю значение таким мелочам. Но я ощущала, что посеянные в моей душе сомнения давали всходы, и я не могла их уже просто проигнорировать. Я, конечно, не могу сказать, что я не помнила себя от страха. Но, честно говоря, я казалась себе одним из тех зданий, которые ждали капитального ремонта: они стояли с вывернутыми наружу внутренностями, висящими, словно разорванная паутина, проводами, в ожидании второго рождения.

Я очнулась на авеню С. Это не город, а азбука для взрослых. Авеню А было сплошь застроено роскошными бутиками, модными кафе и величественными домами. После пересечения парковой зоны вы словно попадали на другую планету. Город менялся на глазах, превращаясь в заброшенный пустырь, в территорию, где царят свои законы. Кое-где оставались намеки на существование цивилизации: я заметила известное богемное кафе, которое напоминало цветок, пробившийся сквозь асфальт. Неказистые здания были похожи на солдат-повстанцев, смирившихся с несправедливой судьбой. На дороге валялся мусор, а машины казались какими-то ободранными. Эту часть города заселяли люди, которых отвергло общество: бездомные, наркоманы, совершившие побег и преступившие закон — все, кто сбился с пути, но не спешил вернуться к прежней жизни. Я двигалась вперед, внимательно глядя под ноги. Это не то место, где хочется привлечь к себе внимание. Тебе надо просто идти, словно ты имеешь право здесь появляться. И сегодня судьба давала мне такое право. Я искала своего брата Эйса.

На пересечении авеню Д и Пятой улицы я увидела здание, которое он упоминал во время нашей последней встречи. Я должна сказать, что оно выглядело лучше остальных. После окончания Второй мировой войны начался строительный бум. Все хотели достойно встретить мальчиков, возвращающихся с фронта, и предоставить им хотя бы крышу над головой. В результате в Ист-Виллидж и по всему Нью-Йорку, где позволяла территория, появилось огромное количество дешевых низкопробных домов, как тот, в котором жила я, с проваливающимся полом, крошащимися фасадами и неисправной проводкой. Но этот дом выглядел надежнее своих соседей. Белые ступеньки вели на некое подобие террасы, украшенное доисторическими колоннами. У входа восседал чернокожий мужчина размером с хороший холодильник. Он полностью скрывал стул, на котором сидел, отчего создавалось впечатление, будто он висит в воздухе. На мужчине был свитер с надписью «Нью-Йоркские рейнджеры» и красная бейсбольная кепка, надетая козырьком назад. Его выцветшие джинсы отличались опрятностью и чистотой, а на ногах красовались кеды, доходившие ему до щиколоток. Мужчина притопывал ногой в такт неслышной мне музыке. Я стояла на нижней ступеньке и смотрела на него. Он уже давно наблюдал за мной. Я заметила, что он оценивает меня, словно спрашивая, кто я. Он кивнул мне, и три его черных подбородка колыхнулись в такт. Желтые глаза буравили меня, но ничего не выражали.

Было время, когда я с готовностью осудила бы этого человека. Я назвала бы его хранителем ключей от ворот, ведущих в ад. Наверное, его карманы набиты пакетами с кокаином, или что он там продает? Я бы бросилась прочь, чтобы моя ненависть не задушила меня. Но отношения между наркоманами и наркодилерами кажутся мне теперь слишком сложными, чтобы судить так поспешно. Откуда они взялись? От нищеты, от жестокого обращения, от расизма, от внутренней неуверенности, от боли. И наркоманами, и поставщиками наркотиков становятся по одним и тем же причинам. Даже я занимала в этой цепи определенное место. Разве не я давала Эйсу деньги? Я принадлежала сегодня этой улице.

— Чего тебе надо, девонька? — спросил чернокожий мужчина, и в его голосе послышались доброжелательные нотки. Его глаза превратились в щелки, а уголки губ невольно дернулись вверх.

— Я ищу брата. Его зовут Эйс.

Я и сама понимала, что мои слова звучат по-идиотски наивно.

Мужчина ухмыльнулся, и все его тело заколыхалось в такт тихому смеху.

— Если он здесь, то он тебе уже не брат.

Его слова прозвучали неожиданно мудро, и я внезапно ощутила смертельную обиду. У меня по щекам разлился густой румянец. Я прошла по ступенькам, и мужчина провел меня удивленным взглядом, словно он ожидал, что я убегу после его замечания. Поднявшись на самую верхнюю ступеньку, я оглянулась, и он равнодушно пожал плечами.

Это не первый раз, когда я пересекала порог подобного здания в поисках брата. Однажды, когда я была охвачена приступом беспокойства, я решила проехаться до Гарлема, до Испанского квартала. За Девяносто шестой улицей начинался новый мир, полный злости и отчаяния. Мимо с ревом мчались машины, в которых на полную громкость была включена музыка, везде слышался крик. Опасность там разливалась в воздухе, и небо грозило взрывом. Воздух Ист-Сайда не был наполнен такой жестокостью. Люди здесь двигались с ленцой, и, как мне показалось, гнев не переполнял их с такой силой, грозя вот-вот выплеснуться наружу. Но все равно, входя в дом, я испытывала страх. В темном вестибюле меня встретил запах немытых тел, плохо проветриваемого помещения и химической лаборатории. Я вдыхала настоящий яд. Отовсюду слышалось ворчание, тихие стоны, и вдруг где-то заработало радио или включили телевизор, — в этом охваченном лихорадочным сном доме голос диктора звучал, словно голос космического пришельца. Я нащупала путь к ступенькам, которые были освещены ненамного лучше, чем коридор.

Когда мы с Эйсом были детьми, наши спальни располагались в соседних комнатах. Стена между ними была такой тонкой, что я слышала малейший вздох брата, каждый шорох в его спальне. В доме до перестройки была одна большая детская, но мои родители решили разделить ее пополам при помощи общей ванной. Нам предоставили во владение целую галактику, которая была надежно изолирована от остальной части дома. Мои родители занимали большую спальню на первом этаже. Она выходила окнами в сад, который так любила мама. С младенческих лет у меня на прикроватной тумбочке стояла «радионяня», служившая средством внутренней связи, если бы мне вдруг понадобились родители. Если мне снился страшный сон или хотелось услышать их голос, то достаточно было бы включить ее и позвать их. Но если такое и случалось, если мне было одиноко или хотелось пить, или меня напугал кошмар, привидевшийся во сне, я бежала в комнату Эйса.

Я выскальзывала из кровати (мои шаги заглушал мягкий ковер на полу), а потом пересекала разделявшую нас ванную и оказывалась в спальне брата. В его окне всегда плясала тень от огромного дуба. Я помню его мерное дыхание, фигурки из «Звездных войн» на его полке над столом, запах детского шампуня «Джонсонс бэби», которым мы продолжали пользоваться даже после того как вышли из детского возраста. Я подталкивала Эйса ближе к стене и ложилась рядом, и он всегда просыпался.

— Ридли, — говорил он, и в его голосе я слышала и раздражение, и любовь, и согласие уступить, — иди в свою кровать.

— Да, да, сейчас я уйду, — неизменно отвечала я ему.

Он обнимал меня и проваливался в сон.

Я, наверное, никогда больше не спала так крепко, как в те ночи. Но все проходит, и мы вырастаем. Постепенно мы перестаем быть похожими на щенков, которые тычутся мордочками в поисках тепла другого тела. Взросление имеет свою цену: мы начинаем понимать свое тело и контролировать свои прикосновения к другим людям. Когда Эйс закрыл на замок свою дверь в ванную, я поняла, что не смогу больше приходить к нему и просить защиты от ночных чудовищ и страхов. В тот вечер мы утратили былую невинность наших детских отношений.

На втором этаже под моими ногами скрипнули половицы, и я поняла, насколько опасное предприятие я затеяла. Каждый следующий шаг давался мне с трудом, и я с ужасом ждала, что в любую минуту провалюсь вниз с грохотом и неприятными последствиями для собственного здоровья. Эйс упоминал, что его квартира находится на втором этаже и ее окна выходят на улицу. Он поселился с девушкой. Я нашла ближайшую дверь на той стороне дома, окна которой выходили на улицу, и постучала.

— Эйс, — позвала я тихо. — Это Ридли.

В ответ я услышала лишь тишину. Солнце осветило коридор, и мне показалось, что все здесь покрыто ржавчиной и пылью. В этот момент мимо здания промчалась машина, и я ощутила, как звуки музыки, резонирующие в колонках, пронзили кончики моих пальцев. У меня начало бешено колотиться сердце. Звуки голосов, которые я слышала при входе в здание, немедленно умолкли. Мне показалось, что стены и двери как будто затаили дыхание в ожидании моих дальнейших действий. За дверью кто-то шевельнулся. Кто-то прислушивался к звукам в коридоре точно так же, как я прислушивалась к звукам в комнате. В другом конце коридора я заметила шевелящуюся кучу мусора и безошибочно узнала раздающийся там писк. Я решила не обращать на него внимания, но тут крысы врассыпную бросились вдоль стен. Я снова постучала, на этот раз громче и настойчивее.

— Эйс! — отчаянно крикнула я, чувствуя, что нервное напряжение мешает мне дышать. — Прошу тебя!

Внезапно дверь открылась, и я вздрогнула от неожиданности. Один большой голубой глаз выглянул в щель, которую позволяла длина цепочки. На глаз свисали длинные космы немытых белых волос. Передо мной была женщина, которая в прошлой жизни, возможно, даже считалась хорошенькой. Сейчас ее серое лицо казалось покрытым смертельной усталостью, а глаз налился кровью.

— Он ушел, — ответила она на мой крик.

— Куда?

— Я похожа на его жену?

Я пожала плечами, не зная, что ответить. Глаз медленно моргнул.

— Я тебя знаю? — спросила незнакомка. — Мне кажется, что я тебя где-то видела.

Я снова пожала плечами. Затем я отрицательно покачала головой, чтобы она поняла, — наши с ней пути нигде не могли пересекаться. Глаз оглядывал меня снизу вверх. Вдруг что-то мелькнуло под ресницами. Сквозь голодный блеск проступило оживление.

— Ты та, которая спасла ребенка.

— Да, точно. Послушай, ты не знаешь, где может быть мой брат?

— Ты Ридли. Этот подонок даже не сказал мне, что ты и есть его сестра.

Я снова пожала плечами. Какой универсальный жест!

— Он только о тебе и говорит, — сказала женщина. Я услышала в ее голосе нотки зависти и ощутила, как мою душу наполняет детская гордость за то, что мне дали знать, — Эйс любит меня. Он рассказывал обо мне этой незнакомке.

Она закрыла дверь, чтобы распахнуть ее пошире, но затем снова остановилась на полпути. Теперь моему взору предстала половина ее тела: худая, можно сказать тощая, нога, затянутая в короткие шорты, одна плоская грудь, половина лица, серого и голодного, с квадратной челюстью, и все тот же один глаз, голубой и большой. Незнакомка была одета в кофту лавандового цвета, под которой угадывались все угловатости ее тела. Мне показалось, что она нарочно стала так, чтобы я видела лишь половинку ее фигуры. Как будто она хотела, чтобы я попыталась догадаться, как выглядит вторая ее часть. По сравнению с ней я выглядела краснощекой и полной сил, здоровой женщиной, которая хорошо питается и не знает в жизни никаких проблем. На ее лице, а также в шрамах и следах от уколов на руках была написана ее история: страх и желание убежать от реальности. Я пыталась вспомнить, говорил ли мне Эйс, как ее зовут?

— Я не видела его уже целую неделю, — сказала женщина.

Я вслушивалась в ее голос, надеясь, что она расстроена или взволнована. Но в нем не было никаких эмоций. Он звучал ровно, равнодушно. Ее лицо казалось мне маской недоверия, причудливо разрезанной пополам. Любой, кто бы ни встретился на ее пути, был намерен обидеть ее или оскорбить. Дело было только в том, кто сделает это сильнее и больнее.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Она заколебалась, а потом ответила:

— Руби.

Когда она произнесла свое имя, в ней что-то смягчилось. Руби открыла дверь еще шире. Я заглянула в квартиру, но увидела только темноту.

— Рада с тобой познакомиться, — сказала я, понимая, как нелепо это звучит.

— Да, взаимно.

Мы секунду постояли в тишине, испытывая неловкость.

— Если ты увидишь Эйса…

— Я скажу ему, что ты его искала.

Я раздумывала, не предложить ли ей денег. У меня в кармане лежали две свернутые двадцатки, но что-то мне подсказывало, что этим поступком я могу обидеть Руби, хотя деньги были ей явно необходимы. Я кивнула и отвернулась.

Я уходила с непонятным чувством вины, как будто пыталась скрыться с места, где только что произошел несчастный случай. Я услышала, как Руби закрыла дверь, и поспешно спустилась по ступенькам вниз, к свету. Толстяк у входа был уже не один. Он разговаривал с двумя парнями, которые при моем появлении замолчали и уставились на меня. Толстый чернокожий мужчина улыбнулся мне хищной улыбкой, обнажив белые зубы, словно я подтвердила его предположения. Я отвернулась от него и направилась домой. Меня ослепило яркое солнце, и всю дорогу я видела перед собой только одно: глаз Руби, в котором читались голод и усталость.

Я шагнула из холода в жарко натопленное помещение «Пяти роз». Моя раскрасневшаяся, покалывающая от пронизывающего ветра кожа словно начала оттаивать. За угловым столиком сидели двое копов, занятые сандвичами с мясными шариками и пармезаном. На бумажные тарелки щедро капал соус и расплавленный сыр. Увидев их, я вспомнила, что не ела целый день. Я провела на улице много часов, а день уже клонился к закату.

Это место казалось простым, без излишеств и украшений, но благодаря ароматам, доносящимся из кухни Розы, оно преображалось. Стены были обиты уродливыми деревянными панелями с темными дырами. Яркие лампочки еще больше подчеркивали неровности потолка, провисшего от многочисленных подтоплений. В пиццерии были шаткие столики, накрытые скатертями в краснобелую клетку, и неровно расставленные вокруг них коричневые пластиковые стулья. Над входной дверью криво висели часы с надписью «Пепси-Кола». На стене за старым кассовым аппаратом можно было увидеть сотни фотографий, пожелтевших от времени. Моя любимая фотография изображала Розу, с обожанием смотревшую на Роберта де Ниро, который лениво обнимал ее за плечи. На его лице была такая же улыбка, как в «Мысе страха», а в руке он держал кусочек пиццы, позируя для камеры. «Лучшая пицца в Нью-Йорке», — нацарапал он над своим автографом. Роза выглядела на фотографии молодой и счастливой. На ней была красная блуза, отсвет от которой падал на ее щеки. На ее лице сияла широкая, но нерешительная улыбка, как будто Роза ждала от жизни какого-то подвоха. За семь лет я ни разу не видела, чтобы она улыбалась или носила что-то яркое. Ее униформой были черные брюки и черная водолазка, постоянно присыпанные мукой.

Я прошла к прилавку, но Роза не подала виду, что заметила меня. Она вытащила из духовки пиццу на гигантском деревянном подносе и без усилий переложила ее на готовую форму. Таким же уверенным движением она отрезала два куска сицилийской пиццы, которая хранилась под стеклянным колпаком, и забросила их в печку. Я была такой предсказуемой, что мне уже даже не приходилось озвучивать свой заказ. Сделав это, Роза наконец подняла на меня взгляд.

— Так? — спросила она.

— Да, спасибо, — ответила я и протянула ей пять долларов. Роза нажала на кнопки своей скрипучей кассы. Ящик выскочил с громким и радостным треньканьем: «Дзинь! Я жду ваших денег».

Роза была миниатюрной женщиной, хрупкой, сутулой, с мелкими ястребиными чертами лица. Все краски, которые сохранила та старая фотография, казалось, исчезли без следа, и Розе ничего не оставалось делать, кроме как превращаться в серые руины. Она производила впечатление человека, который полностью положился на судьбу и не хочет предпринимать никаких усилий, чтобы что-то изменить. Будь ее воля, она взвалила бы себе на плечи десятитонную глыбу и несла ее. Есть такая порода людей, которые воспринимают жизнь как темницу, зная при этом, что ключ от нее привязан к цепочке, висящей у них на шее.

Раньше я пыталась завести с Розой разговор, но вскоре отказалась от всяких попыток сделать это. Но я не испытывала из-за этого никакой обиды. И сейчас я молча ждала, когда она разогреет пиццу, как вдруг Роза первой нарушила молчание и заговорила:

— Мужчина, — произнесла она, взглянув на меня карими, окруженными миллионом морщин, похожими на бусинки глазами, с голубым налетом усталости на белках. Губы у Розы были сжаты в одну прямую линию. — Он тебя искал.

— Кто? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как обычно, хотя у меня сразу начало противно сосать под ложечкой.

Роза пожала плечами.

— Я не знаю.

— Что он сказал?

— Он просил позвонить. Говорил, что у тебя есть его номер.

Я подавила острое желание оглянуться и внимательно осмотреть лица людей на улице. В моей душе поселилось чувство страха. Я заметила, что копы уже ушли. В этот момент Роза вручила мне пиццу в белом бумажном пакете.

— Бесполезный мужчина, — сказала она мне, решительно покачав головой. — Он не принесет тебе добра.

Ее слова заставили меня похолодеть от ужаса. Когда я вышла из пиццерии на улицу, я ощущала себя невероятно уязвимой. Мне казалось, что я отличаюсь от остальных людей, как пришелец отличается от землян. Мимо меня шли люди. Некоторые несли в руках портфели с бумагами, другие спешили мимо, закинув за спину рюкзаки. Вот кто-то прокатился мимо на роликовых коньках. Какой-то бездомный парень уселся на обочине дороги на другой стороне улицы. На Первой авеню было полно машин. Повсюду раздавались автомобильные гудки. Сигнал светофора показывал: «Хода нет». Все вокруг казалось нормальным и обыденным. Только я изменилась навсегда.

Всего полторы недели назад я стояла на углу этой улицы, потом я заметила Джастина, который мог попасть под машину, и все в моей жизни перевернулось с ног на голову. Я прошла несколько шагов от пиццерии до дома, и этот знакомый маршрут вдруг показался мне многокилометровым, потому что по пути я отмечала каждую деталь. Я смотрела на лица незнакомых людей, и меня охватывала зависть: ведь они могли ни о чем не задумываться. Они точно знали, кто они и откуда родом… Вдруг даже в шуме улицы мне почудился рев надвигающейся опасности, словно что-то темное подстерегало меня за углом, скрытое фасадами однотипных зданий. Я поняла, что за мной следят. Я быстро направилась к входной двери, открыла ее своим ключом, а затем поспешно проскользнула внутрь. Мне в затылок смотрели чьи-то глаза. С грохотам захлопнув дверь, я пошатнулась, потому что меня охватила дрожь. Словно кто-то копал мне могилу.

Гораздо позже, уже ночью, меня разбудил телефон. Я знала, что это Эйс, еще до того как подняла трубку.

— Я слышал, что ты меня искала. — Его голос звучал как голос незнакомца, который звонит мне из-за океана. — Это не самое лучшее из того, что ты могла сделать, Ридли.

Я ничего не стала отвечать, подумав, как смешно это выглядит со стороны: мой брат-наркоман дает советы, как мне себя вести. Конечно, это не смешно, а скорее грустно.

— Что случилось? — Эйс первым нарушил молчание, когда оно затянулось дольше чем на минуту.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ну, говори.

Нет, мне надо было увидеть его лицо, заглянуть в его глаза. Он так ужасно говорил по телефону. Я не ощущала его присутствия, его мыслей, его настроения. Хотя, должна признать, что и с глазу на глаз нам редко удавалось добиться понимания.

— Нет, Эйс, мне необходимо увидеть тебя.

Снова тишина в ответ. Наши разговоры с братом, как правило, состояли из пауз и неловкого обмена какими-то общими фразами. Я слышала дыхание Эйса, шум улицы, и догадалась, что он говорит из таксофона. Я посмотрела на дисплей с определителем номера и прочла: «недоступен». Это слово так больно полоснуло меня, как будто речь шла о жизненно важном событии. Я поняла, что обречена на бесконечное одиночество.

— Встретимся на Западной Четвертой, — наконец выдавил из себя Эйс, словно его благородная половина одержала нелегкую победу над темной стороной его натуры.

— Когда? — Я посмотрела на часы, которые показывали половину второго ночи.

— Приезжай прямо сейчас.

— Хорошо.

Уже через десять минут я была одета и готова к выходу. На Первой авеню я поймала такси, и водитель довез меня до Двенадцатой авеню. Мы ехали в южном направлении. Все вокруг дышало тишиной и покоем. Вторая авеню отличалась тем, что давала вам ощущение одиночества и заброшенности, и я не могла не признать справедливость такого определения. Мы миновали церковь Святого Марка, бар… Люди, не имеющие представления о Нью-Йорке, часто называют его городом, который не спит. Но это не так. Нью-Йорк спит, но только по-особому. Он впадает в легкую дрему. Шторы на окнах задергиваются, а ворота закрываются.

Я заметила мужчину в твидовом пиджаке, который шел по улице. Он плотно закутался, словно хотел укрыться от ветра, хотя погода стояла безветренная. Он шагал очень быстро, на его лице застыло отсутствующее выражение, и все его тело было немного наклонено вперед. Он смотрел прямо перед собой. Одинокие люди, идущие в поздний час по улице, всегда кажутся странными, уставшими, пьяными или потерянными. Они движутся, окутанные аурой беспокойства. Наверное, я могла бы объяснить появление одинокой фигуры на улице, только если бы речь шла о загулявших студентах, а остальные казались мне либо объятыми наркотическим дурманом, либо перегруженными жизненными заботами и проблемами настолько, что обстоятельства безжалостно выгоняют их из дому в неурочный час. Мне всегда не давала покоя мысль о том, что может стать причиной ночных прогулок одиноких людей. И вот я стала одной из них. За исключением того, что я передвигалась в такси и меня донимала легкая головная боль. Глазам было больно смотреть, но я списывала свое состояние на бутылку вина, выпитую накануне.

Я никому не рассказывала о фотографиях и записках, кроме Джейка и родителей. Но после того как Роза сообщила мне, что меня искали, я больше не могла нести эту ношу в одиночестве. Мое сознание отказывалось принимать реальность. Мужчина на лестничной клетке вчера вечером… Был ли это тот же самый человек, который разыскивал меня позже? Я вспомнила о записке, подброшенной мне под дверь утром: «Они соврали». Означало ли это, что он знал о моей встрече с родителями? Но если так, то как ему удалось догадаться о предмете разговора, который проходил за закрытой дверью? Или это означало нечто другое, скрытое от моего понимания? Я думала, что нужно поговорить с Джейком, рассказать ему о том, что кто-то разыскивал меня в пиццерии. Но потом я решила не делать этого. Мне необходимо было побыть одной. Побыть в знакомом пространстве, в окружении знакомых вещей и привычных лиц.

Погрузившись в невеселые размышления о будущем, я даже не заметила, как мы доехали. Водитель остановился возле кафе. Стук в окошко заставил меня очнуться. Я заметила Эйса, который склонился возле дверцы машины. Он открыл дверь, придерживая ее, пока я не выйду, а я в это время заплатила шоферу и выскользнула на улицу.

Эйс выглядел молодцом, почти здоровым, если не считать землистого оттенка кожи и худобы. Джинсы на нем висели, но были чистыми. Поверх черной водолазки он надел куртку байкера. Мой брат поцеловал меня, и меня кольнула его отросшая щетина. От него пахло перечной мятой. Я приняла это внимание к личной гигиене за хороший знак, потому что, поверьте мне, от моего брата не всегда пахло «духами и туманами».

В самом кафе было полно народу, который возвращался из клубов. Было много и таких, кто просто желал подкрепиться блинчиками или чизбургерами. Мы прошли в отдельную кабинку. Меню предлагало попробовать пирог с лаймом, пирожные и сырные шарики. В воздухе пахло сигаретным дымом, растопленным маслом, сбежавшим кофе и кленовым сиропом. Все посетители кафе оживленно переговаривались, и столовые приборы весело позвякивали о тарелки.

Эйсу не нравилось, когда я смотрела на него в упор. Он говорил, что тогда у него создавалось впечатление, будто я изучаю его, и он по-своему был прав. Я искала знаки, которые подтверждали бы, что его состояние улучшилось, или же, наоборот, он окончательно потерял вкус к жизни. Я хотела увидеть, что он готов вернуться к нормальной жизни, что его тайное существование в какой-то жалкой дыре, скрытой от посторонних глаз, подходит к концу и он вот-вот выберется на свет божий. Мне казалось, что Эйс бродит по темным коридорам и тщетно зовет меня. Поэтому я постоянно бросала на него взгляды, старательно замечая новые следы от уколов, синяки, раны, что угодно… Я хотела получить ответ на вопрос: «Сколько еще он протянет?» Я хочу сказать, что не имею ни малейшего представления, сколько составляет средняя продолжительность жизни наркомана. Я действительно этого не знаю.

— Что случилось, Ридли? Ты выглядишь уставшей.

Я рассказала своему брату обо всем, что со мной произошло, и только пару раз меня прерывало появление официантки, которая приняла наш заказ, а потом принесла чизбургеры, картофель фри и шоколадные коктейли. Эйс на протяжении всего этого времени не сказал ни единого слова. Он сосредоточил свой взгляд на скатерти с золотыми нитями, а потом уставился на тарелку, стоявшую перед ним. У него явно не было аппетита, потому что он едва прикоснулся к принесенным блюдам.

— Но что тебе сказали мама и папа? — спросил он, осторожно подбирая слова.

Я пересказала наш разговор, насколько я его помнила.

— Я уехала, поверив им. При этом я чувствовала себя очень глупо. У меня было ощущение, что они считают меня неуравновешенной.

Эйс хмыкнул и кивнул.

— У них талант внушать людям такое ощущение. — Он не скрывал горечи. — Что же изменилось?

Я рассказала ему о том, что получила вторую записку и вырезку из газеты. Мой брат лишь покачал головой, когда я вновь посмотрела на него.

— Что?

— Ридли… — Он взглянул в окно на Шестую авеню, где поток машин становился все реже. — Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Потому что… Я не знаю. Я испугалась.

Эйс тяжело вздохнул и взглянул на свои ладони. Я старалась не смотреть на следы от уколов на его руках. Я боялась представить, на что будет похоже его тело, если он решит использовать вены там.

— Тебе не понравятся ответы на эти вопросы. Поверь мне.

Несмотря на отчаяние последних двух дней, я по-прежнему верила, что все это какая-то чудовищная ошибка. Так после аварии иногда кажется, что произошедшее было не наяву, а во сне. Я все еще висела над пропастью. Я отправилась на поиски своего брата, надеясь, что он развеет мои сомнения, что он скажет: «Я понятия не имею, о чем ты говоришь». Я хотела, чтобы он назвал меня сумасшедшей и попросил денег. Это стало бы моим последним связующим звеном с моим иллюзорным прошлым.

— Эйс, — начала было я, но он остановил меня движением руки.

— Спроси папу о нашем дяде Максе, — с ударением на «нашем» произнес Эйс. Он говорил с горечью. Я никогда не могла объяснить этой странной вражды между Эйсом и Максом. Мой брат испытывал ревность из-за отношения дяди Макса ко мне. — Спроси его, Ридли. Так и попроси: «Папа, расскажи мне о дяде Максе и всех его проектах». Больше мне нечего тебе сказать.

— Но…

— Мне пора уходить, малышка, — сказал Эйс, поднимаясь.

Моя жизнь превратилась в сплошной хаос. Меня охватил страх, что я никогда больше не увижу своего брата. Но самыми сильными чувствами, которые я испытала, были злость и гнев. За то, что он готов был бросить меня вот так, посреди ночи, в таком состоянии.

— Эйс, — с отчаянием произнесла я, и мой голос показался детским даже мне самой, — ты не должен бросать меня! Ты не можешь так поступить!

Эйс посмотрел на меня и покачал головой. В его глазах была пустота, усталость и, хоть я и боялась это признать, апатия.

— Ридли, я призрак. Меня здесь нет, я не существую.

Две девушки, сидевшие рядом с нами, прекратили свой разговор. Я догадалась, что они внимательно прислушиваются к тому, о чем мы говорим. Я почувствовала облегчение из-за того, что не видела их лиц, скрытых перегородкой. Я не могла остановить поток слез. Снова и снова меня охватывало знакомое ощущение восхищения и ненависти по отношению к Эйсу. Герой превращался в жалкое слабое существо, но обратное превращение происходило так же быстро. Прометей, который боялся огня, Атлант, который уронил небо.

— Если у тебя хватит ума, то ты постараешься забыть обо всем, что узнала. Живи, как жила. А от этого человека, который так настойчиво напоминает о себе, тебе лучше всего скрыться, чтобы он не смог тебя даже найти.

Я кивнула в знак согласия, так как не могла заставить себя произнести ни слова. После этого я засунула руку в карман и протянула Эйсу деньги, которые заранее приготовила для него. Он взял их, хотя ему было неловко, и с тоской посмотрел на входную дверь. Вставая, он задержался на мгновение, словно боролся с каким-то искушением, но потом решительно направился к выходу.

— Я люблю тебя, — сказала я ему вслед, не поднимая на него глаз.

— Я знаю, но не понимаю, за что.

Я сидела в кабинке и наблюдала, как мой брат исчезает из виду. Он шел вниз по Четвертой авеню. Даже когда мои глаза уже не различали его фигуру, я вглядывалась в ночь, веря, что могу вернуть его себе силой своего взгляда. Но ничего не вышло. Я положила голову на руки, и слезы начали капать на ткань моего жакета.

— Эй.

Я подняла голову. Передо мной стоял Джейк. Не говоря ни слова, он молча скользнул на место, которое только что занимал Эйс. На Джейке была черная джинсовая куртка, надетая поверх серой футболки. Я быстро вытерла слезы, не желая, чтобы он заметил, что я плакала.

— Это совпадение? — срывающимся голосом обратилась я к нему.

Я была уверена, что веки у меня в этот момент были красными.

— Нет.

Я задумалась.

— То есть ты за мной следил.

— Я боялся, что ты потеряешь голову. Все-таки ты решила узнать все до конца. Я подумал, что ты отправилась на встречу со своим так называемым отцом, а время-то — середина ночи.

Я ничего не ответила, и тогда Джейк добавил:

— Я решил, что тебе может понадобиться поддержка.

— Значит, ты следил за мной, — повторила я. Я даже не могла бы сказать наверняка, чего в моем голосе было больше — страха, недовольства или приятного удивления.

Наверное, все-таки я склонялась к тому, чтобы выразить свое недовольство.

— Кто это был? — спросил Джейк, наклоняясь к окну, как будто надеялся увидеть за ним Эйса.

Я никогда в своей жизни не сталкивалась с такой ситуацией и не знала, как правильно на нее реагировать. Но я никогда не относилась к той породе отчаявшихся и неуверенных в себе женщин, которые находят такое поведение мужчины сексуальным. Нет, наоборот. Мне оно представляется как неуважение к женщине и действует на меня как холодный душ. Я ощутила смущение. С одной стороны, Джейк дал мне понять, что переживает из-за меня, но с другой — ему никто не давал права вмешиваться в мою личную жизнь, и у меня было огромное желание смахнуть прямо на него остатки шоколадного коктейля.

— Не знаю, какое отношение это имеет к тебе, — наконец сказала я.

Мои слова прозвучали еще грубее, чем я ожидала.

В кафе вдруг воцарилась тишина. Я оглянулась. Большая компания разошлась. Огни, мигающие под самым потолком, отбрасывали неровный свет на лица людей, сидевших в зале. Возле двери расположилась какая-то парочка, увлеченная разговором. Двое панков были заняты своей картошкой фри. Их оранжевые пальто (модные в позапрошлом сезоне) казались какими-то обвисшими. Пожилой мужчина попивал кофе, а за стойкой стояла официантка, плоскогрудая девушка с редкими волосами, вся в прыщиках. Она притворялась, что занята чтением романа, но на самом деле внимательно прислушивалась к нашему разговору.

— Хорошо, — ответил Джейк, быстро взглянув на меня и тут же уставившись на стол. Я не могла бы с точностью сказать, что он хотел выразить своим замечанием.

— Я пойду, — произнес он, поднимаясь. — Это действительно была неудачная мысль.

Он направился к двери, но потом вернулся и снова сел за стол.

— Я не собираюсь давить на тебя. Я просто пытался вести себя как друг, понимаешь? Хотя, сказать по правде, я не завожу друзей так уж легко.

Я наблюдала за ним, пытаясь понять, от чего у меня сосет под ложечкой: от нервного напряжения, от желания посмотреть в его глаза и ощутить его объятия или от всей той дряни, которую я в себя опрокинула.

— Итак, мы определились, что я друг?

— Что?

— Твой друг. Приятель. Как лучше сказать?

Джейк пожал плечами, покачал головой, а затем посмотрел на меня. В его глазах читалось такое откровенное желание, что я едва не вскрикнула. Он не притворялся, он просто смотрел на меня, как смотрит мужчина на желанную женщину. Я знала, что мои глаза выражают то же самое. Я молча вытащила двадцать пять долларов, положила их на стол, и мы вышли из кафе.

На холодном ветру Джейк прикоснулся к моему лицу и спрятал его в своих больших ладонях. А потом он начал меня целовать, легко и нежно, едва касаясь своими губами моих жаждущих уст. Я была охвачена непреодолимым желанием, которое только подогревалось такой изысканной нежностью. Наверное, я ощущала себя так только будучи подростком, когда все сексуальные порывы поражали новизной. И я знала, что Джейк испытывает то же самое, и от этого я воспринимала происходящее по-особому, обостренно, как никогда. Ему каким-то чудом удалось поймать такси. Усаживаясь в машину, мы едва не упали. Мы чувствовали себя так, словно были школьниками после выпускного вечера, опьяненными свободой.

Возле дома Джейк поцеловал меня в макушку, потом спустился к шее, а я попыталась открыть дверь. Он втолкнул меня внутрь и прижал к стенке. В нем угадывалось неутолимое желание, но он сдерживал себя, изливая на меня свою нежность. Его поцелуи заставляли меня чувствовать себя королевой. Осыпая мое лицо поцелуями, он не закрывал глаз. Я тоже не могла оторвать от него взгляда. Даже не представляю, как нам удалось преодолеть три лестничных пролета и войти в мою квартиру.

Когда мы очутились на кровати, я начала с того, что стянула с него футболку. Я увидела, что вся его грудь и плечи покрыты татуировкой: взлетающий дракон с разверстыми крыльями и раскрытой пастью обнажил острые зубы и раздвоенный язык. Это было настоящее произведение искусства: каждая черточка была прорисована со всей тщательностью. Дракон казался разгневанным, но сильным и добрым, справедливым и мудрым. Под татуировкой я заметила шрамы. На боку у Джейка выделялся толстый, в четыре дюйма длиной рубец, а на плече у него, похоже, был шрам от пулевого ранения. Джейк лежал неподвижно, когда я разглядывала его и водила пальцем по его татуировке. Затем он поднял руку, коснулся моего лица и нежно провел по подбородку. Я не знаю, что Джейк прочел в моих глазах, но неожиданно он сказал:

— Не бойся, Ридли.

Я наклонилась к нему ближе и поцеловала его. Я и правда боялась, но не самого Джейка, а того желания, которое он у меня вызывал. Одним взглядом он мог превратить мою устоявшуюся стабильную жизнь в хаос. Я расстегнула свою блузку, позволив ей соскользнуть с моих плеч.

— Я не боюсь, — ответила я ему.

— Значит, ты этого хочешь? — Он приподнялся на локте, неотступно следя за мной своим пытливым взглядом. — Я должен предупредить тебя, что я не просто парень с улицы. Я много времени провел один, Ридли, очень много. Я не так легко схожусь с людьми, как может показаться.

Я ощутила вес его крепкого тела. Он сел, и я позволила обнять себя. Я шепнула ему на ухо:

— Не бойся, Джейк.

Он с тихим стоном наслаждения притянул меня ближе к себе.

— Но есть вещи, которые ты должна узнать, — прошептал он мне, и его дыхание согрело мои волосы.

— Я обязательно все узнаю, но в свое время. Я хочу знать о тебе все-все.

Свет из холла скользнул в комнату и жадно лизнул его рельефное тело. Я коснулась губами его ключицы. Тело Джейка, как и его татуировка, свидетельствовало о тщательном уходе и внимании к себе. Каждый его мускул был натренирован, а шелк его кожи был приятно упругим на ощупь. Я чувствовала, что мои губы сводят его с ума. Тело Джейка было охвачено желанием, и его острая потребность во мне заводила меня с космической скоростью.

В сумраке спальни мне были видны лишь очертания его лица. Он смотрел на меня, не закрывая глаз, и я толкнула его на белый квадрат кровати. Джейк не улыбался, и тому, кто плохо читал по лицам, могло показаться, что он очень жесткий человек. Но все сокровенные тайны рассказывают не глаза, а уголки губ. В губах Джейка угадывалась грусть и тоска. Более всего меня поразила его уязвимость, нежелание испытать запомнившуюся с прошлых лет боль. Он не привык подпускать к себе людей на опасно близкое расстояние.

Я целовала Джейка и касалась самых сокровенных мест на его теле. Мне не терпелось заполучить его полностью, всего целиком, но еще больше мне хотелось ощутить вкус его тела. Он сдерживался, но его стоны выдавали нарастающую волну страсти, овладевшей его плотью. Джейк ласкал меня с необычайной нежностью, и мои руки скользнули к его джинсам. Не успев опомниться, я ощутила вдруг силу его объятий. Он заставлял меня переживать целый каскад эмоций, от восторга до страха.

— Ты мучаешь меня, — прошептал он, и хрипотца, появившаяся в его голосе, свидетельствовала о силе его желания.

Я улыбнулась в ответ, и Джейк снова крепко прижал меня к украшенной драконом груди.

Мне казалось, что я погружаюсь в морскую пучину. Его глаза, его сильные руки, его прикосновения лишали меня воли. Джейк дарил мне наслаждение по капле, и я ощущала свою ненасытность. Ужасы, поселившиеся в моем настоящем, освободили меня от оков прошлого, и я не сдерживала своих животных порывов. Ни разу до этого я не растворялась в сексе с такой готовностью, ни разу радость от слияния тел не наполняла мою душу таким восторгом. Я принадлежала Джейку, властному и нежному. Он подарил мне чудесное избавление от призраков ночи, и я, казалось, увидела свое истинное «я» в нестерпимом сиянии лучей грозной правды.

Я не требовала от Зака, чтобы он вернул мне ключи. И я даже не могла бы объяснить почему. Наверное, я не хотела, чтобы он еще больше ощутил глубину своего разочарования во мне. Но я думала, что разрыв в наших отношениях подразумевал, что он больше не мог пользоваться моими ключами по своему усмотрению. Утром в пятницу я поняла, что заблуждалась на этот счет.

Мое сердце едва не остановилось, когда я шагнула из комнаты в прихожую, и мое сонное сознание вдруг зафиксировало, что в моей квартире на софе лежит какой-то неизвестный субъект. Я ощутила прилив страха и уже была готова закричать, как вдруг поняла, что передо мной Зак. Он никогда раньше не смотрел на меня так. На его лице застыло выражение злости, гнева и искреннего волнения.

— Зак, — тихо произнесла я, прижимая руку к груди. Страх прошел, осталось только раздражение. — Что ты здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? — Он повторил мой вопрос, и в его голосе прозвучало недоумение. — Ридли, все волнуются из-за тебя. — Он кивнул в сторону моего мигающего автоответчика.

— Все? — переспросила я его, нахмурившись. — Кто «все»?

— Твои родители. Что происходит, скажи мне!

— Но я только позавчера виделась со своими родителями.

— Да, и вела себя с ними, как сумасшедшая. Заявила им, что они не твои родители. А теперь они же не могут дозвониться к тебе в течение вот уже двух дней!

— И они прислали тебя?

Теперь я ясно понимала, что меня не устраивало в отношениях с Заком, — это его «глубинная» связь с моими родителями. У меня часто возникало подсознательное ощущение, что Зак был уготован мне судьбой в качестве клона родительской опеки. Единственная цель нашего брака, как мне представлялось, заключалась бы в том, что Зак со временем заменил бы мне отца и мать. Это выводило меня из равновесия, еще когда мы встречались, но теперь, когда мы расстались уже официально, это привело меня в бешенство. Я ощутила, что мои щеки залил густой румянец, а в горле у меня пересохло.

— Зак, тебе надо уходить. Прямо сейчас, не медля.

Я направилась в кухню.

— Ридли, прошу тебя, поговори со мной. Что происходит?

Я проигнорировала его вопрос, но он все равно прошел за мной в кухню. Вдруг я заметила, что он без туфель, и это переполнило чашу моего терпения. Как он мог снять туфли? Что дало ему основание так себя вести и чувствовать себя в моей квартире, как дома?

— Зак, ты разве меня не слышишь? — Я повернулась к нему и посмотрела ему прямо в глаза. — Уходи.

Он выглядел таким обиженным, как будто я ударила его по лицу. Что со мной не так? Почему я испытываю такой гнев по отношению к нему? Ведь он был моим другом, моим парнем, сыном женщины, которую я фактически считала своей второй матерью! Это же был Зак. Почему же я воспринимаю его как чужака, как человека, которому не место в моем доме и в моей жизни?

— Мне очень жаль, — покачав головой, ответил он. — Ты права. Я не должен был так поступать. Я… — Он остановился и взглянул на свои ноги в носках.

Я вздохнула, ощущая себя последней сволочью.

— Я знаю, что ты волновался из-за меня. — Я старалась говорить ласково и подошла к нему вплотную. — Но это была не очень удачная мысль. — Я взяла его за руки.

— Ридли, — произнес Зак, задержав на мне взгляд своих ярко-голубых глаз. В его голосе послышалась обида. Но я поняла, что он по-прежнему питает надежду на наше совместное будущее.

Я была уверена, что эти надежды подпитывали и слова его матери, и настроение моих родителей: «Дай Ридли время опомниться. Она обязательно вернется».

— Зак, прости меня, — сказала я.

Я даже не знаю, за что я извинилась. Он притянул меня к себе, и я ощутила знакомый запах, который пробудил во мне воспоминания.

Моя мать не уставала меня укорять: «Какая же ты дурочка, что позволила этому парню уйти!» Возможно, она была права, как она оказывалась права во многом другом. Но я не любила Зака.

— Что случилось, Ридли? — спросил Джейк, появляясь из комнаты. Зак отстранился от меня. Он сделал это так быстро, что я едва успела понять, что происходит. Его словно ужалили. Он уставился на меня с видом уязвленной гордости. На одно мгновение оба мужчины оказались в поле моего зрения, и контраст между ними показался до комичности очевидным. Зак был блондином, в идеально отутюженных брюках и белой рубашке. Его пиджак небрежно свисал со спинки софы, а туфли приютились под моим кофейным столиком. Джек был темноволосым, на нем были вытертые джинсы, а на груди разевал пасть грозный дракон. Его босые ноги довершали образ неотразимого бродяги.

Лицо Зака вытянулось, словно он был учителем старших классов, который застал отличницу в обществе отъявленных хулиганов. Я ощутила приступ вины, но не могла не признать, что где-то в глубине души я почувствовала удовлетворение. Давайте не забывать, что Зак сам нарушил границы моих владений, хотя бы и под прикрытием просьбы моих родителей. Я не могла решить, как себя вести.

— Кто это? — спросил Зак.

— Зак, это Джейк. Джейк, это Зак.

— Приятно познакомиться, — сказал Джейк, протягивая ему руку.

Зак посмотрел на него, и через секунду Джейк убрал руку, понимающе кивнув. Зак промчался мимо него, схватил пиджак и туфли и направился к двери. Я ощутила грусть и вину. Наверное, эти чувства были продиктованы тем, что мне было хорошо и комфортно с Заком. Я ничего не стала говорить ему, пока он не дошел до входной двери.

— Зак, мне нужны ключи. Так не может дальше продолжаться.

Зак вытащил ключи из кармана и протянул их мне с насмешливой улыбкой. Странная мысль пронзила мой мозг: «У него есть запасные».

— Ридли, я даже не могу поручиться, что понимаю тебя и твое поведение.

— Зак, я не могу поручиться, что ты вообще когда-нибудь понимал меня.

Я не знаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Наверное, такая реакция вызревала у меня в течение долгого времени. Но я знала, что говорю чистую правду, что именно по этой причине наш с Заком роман был обречен. В его присутствии я все время ощущала себя разочарованной и виноватой. Я всегда воспринимала его поведение, как подросток воспринимает контроль строгих родителей. И это ощущение все-таки выплеснулось грандиозным сопротивлением.

Зак так и ушел в носках. Наверное, если бы он стал обуваться перед нами, то просто бы этого не вынес. Когда он вышел, я посмотрела в глазок. Зак сел на верхнюю ступеньку и стал зашнуровывать свои туфли. Гнев вперемешку с чувством вины сдавливал мое горло.

— Все в порядке, Ридли? — спросил Джейк, подходя ко мне сзади.

Мне понравилось, каким тоном он это сказал. Он волновался, но в его голосе я слышала уверенность в том, что я сама могу справиться с трудностями. Он не проявил мелкой ревности, и это тоже меня вдохновило. Мне было приятно, что он не требует от меня мелочной опеки, когда я сама в таком эмоциональном состоянии, что хоть волком вой.

— Как ты?

— Не очень. Честно говоря, паршиво себя чувствую.

Он кивнул.

— Но ночью, пожалуй, было не так уж плохо, а? Не забывай, что я нуждаюсь в похвале, — произнес он с улыбкой. Она была столь заразительна, что я поддалась ее обаянию и улыбнулась в ответ. Когда Джейк коснулся моих рук, я ощутила, как по моему телу пробежал ток.

— Да, ночью было не так уж плохо. Я бы даже сказала, что ночью все было великолепно, — согласилась я, положив голову ему на грудь.

Уже через минуту мы снова были в постели.

После нашего сексуального марафона я заснула, а когда проснулась, то не стала открывать глаза: мне показалось, что Джейка больше нет рядом. Если бы я оказалась права, то я бы очень расстроилась. Возможно, я бы даже поверила, что все это великолепие привиделось мне во сне. Если его нет, мне не стоит надеяться на него. Но я вдруг поняла, что Джейк рядом: до меня донесся легкий аромат его одеколона, а уже через секунду он положил мне ладонь на живот, и волна тепла и удовольствия пробежала по моему телу.

— Ты проснулась, — сказал он.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня.

— Как ты догадался?

— Твое дыхание изменилось.

— Ты прислушивался к моему дыханию?

Он кивнул, и его губы изогнулись в неотразимой сексуальной улыбке. Джейк пробуждал во мне желание одним лишь взглядом. Я ощущала, что с каждой минутой привязываюсь к нему все сильнее и сильнее, поэтому приказала себе: «Потише, дуреха».

— Который час? — усаживаясь на кровати, спросила я.

Часы показывали девять.

— Тебе надо работать, — просто произнес Джейк.

Мне понравилось, как он это сказал, потому что с Заком все было по-другому. Он воспринимал мою работу как ненужное вмешательство в наши отношения. Джейк слез с кровати, натянул джинсы и поднял с пола футболку. Я с удовольствием наблюдала, как он облачается в брюки. Красиво.

— Моя студия находится на перекрестке Десятой улицы и авеню А, — присаживаясь на кровать, сказал он.

Удерживая мою руку в своей, он продолжил:

— Если сможешь, приходи посмотреть на мою работу. По Ист-Сайд спускаешься через парк и упираешься прямо в красное здание. Его невозможно пропустить.

— С удовольствием приду, — ответила я спокойно, хотя в душе у меня все ликовало и пело. — В четыре.

Джейк наклонился, чтобы поцеловать меня. У него был талант дарить легкий, почти воздушный поцелуй, который сладостью отзывался на языке. Затем Джейк повернулся и, не говоря ни слова, ушел.

После того как Джейк ушел, я сделала себе кофе, и этот бодрящий напиток помог мне пережить первые утренние часы. Я поговорила с Таммой Пумой.

— Мисс Турман будет очарована перспективой встречи, — сказала она, и в ее голосе вновь послышались знакомые мне нотки собственной значимости и осознания своего высокого предназначения.

Очарована? Кто в наше время употреблял в речи такие слова? Я представила мисс Пуму в боа, с длинной сигаретой в мундштуке. Хотя, естественно, она скорее умрет, чем закурит сигарету.

Затем я связалась с бухгалтерией журнала «Нью-Йорк» по поводу денег, которые они мне задолжали. Мне сообщили, что чек уже отправлен на мое имя. К полудню кофеин уже не оказывал на меня своего тонизирующего действия, и я снова ощутила груз тяжелых раздумий, которые я не могла больше игнорировать. Меня охватило привычное чувство вины: я давным-давно должна была связаться с родителями и дать им знать, что со мной все в порядке. Но я не хотела этого делать. Я не хотела их слышать, потому что, как только до меня донесся бы звук их голосов, он, как всегда, заглушил бы мой собственный.

Я провела некоторое время в интернете, пролистывая страницы, посвященные пропавшим детям. Я искала упоминание об убитой в семидесятые годы молодой матери, но список оказался слишком длинным. Я решила сузить круг поиска, но все равно мне предстояло изучить список из десяти тысяч пунктов. Я сидела, словно замороженная. Я думала о своем идиллическом детстве, о том, как я всегда ощущала, что меня любят, что обо мне заботятся. Я помню, что я боялась только плохих оценок и этого дурацкого каната, по которому мне предстояло лезть в гимнастическом зале на уроках физкультуры.

Я просматривала статьи, архивы и подшивки старых газет. На веб-сайтах мне постоянно попадались фотографии пропавших детей. Некоторые снимки были пятилетней, а то и десятилетней давности, и спустя столько лет уже невозможно представить, как выглядят эти дети сейчас. Все эти статьи заставили меня осознать, что мир, в котором мы живем, переполнен болью и насилием. Я вспомнила, что есть люди, которые отвергнуты обществом, и нам уже не найти дороги к их сердцам. Я не обнаружила ничего, что намекало бы на содержание той статьи, заголовок которой мне прислали. Не удалось мне найти и фотографии, которые хотя бы немного напоминали те, что лежали на моем столе. Но я должна признать, что не очень-то и старалась, как выразилась бы моя мама, потому что, как вы помните, я не стремилась отыскать правду любой ценой.

На моем столе стояла фотография, где были изображены я и мой брат. Я взяла ее, и воспоминания нахлынули на меня. Мы с Эйсом в парке. Я сижу на качелях, а брат стоит позади меня — его подбородок покоится как раз на моей макушке. Мы улыбаемся в камеру, а вокруг нас кружатся в неистовом танце разноцветные листья: красные, золотые, желтые и почти совсем зеленые. Я хорошо помню, что в тот день дул сильный ветер. Тонкий локон отделился от моей прически, и ветром его задуло прямо под нос брату, так что на фотографии казалось, будто у Эйса есть красивые аккуратные усики. Мы были маленькими, беззаботными и счастливыми, и таких дней было очень много. Но затем обстоятельства сложились так, что Эйс стал все больше отдаляться от нас. После его ухода огромное количество вечеринок, прогулок, семейных встреч и отпускных дней проходило без него…

Моя мама очень любит рассказывать обо мне и брате одну и ту же историю. Вернее, она любила ее рассказывать, когда имя Эйса еще не было в нашей семье под запретом. Мы были совсем маленькими тогда: мне исполнилось четыре, а Эйсу семь лет. Я помню, как желтый свет струился утром сквозь жалюзи в моей комнате, и я проснулась с мыслью о том, что сегодня суббота, а это означало, что Эйсу не надо идти в школу и мы проведем весь день на полу у телевизора. Мы будем вместе смотреть мультфильмы. День выдался прохладным, потому что стояла осень. Я коснулась пола босыми ногами и почувствовала, какой он холодный. Я прошла на половину Эйса, забралась на его кровать и легла рядом с ним, а затем очень осторожно приоткрыла ему один глаз. Конечно, он уже не спал, а только притворялся спящим. После обычного ворчания и жалоб Эйс все же встал и пошел за мной вниз по лестнице.

Обычно мы начинали субботнее утро с поедания огромных порций орешков в шоколаде. Родители должны были оставаться в кровати еще минимум час, поэтому кухня находилась полностью в нашем распоряжении. Никто не говорил нам, как сесть перед телевизором и когда его выключить. В этот момент целый мир принадлежал только нам: Эйс и я сами решали, что нам делать. Мы прыгали по мебели, устраивали шоколадные оргии и щекотали друг друга, смеясь до колик в животе.

Не знаю, по какой причине, но в этот раз мы решили, что на завтрак у нас будет печенье. Эйс нашел в кладовой «Ореос». Прихватив пачку печенья и два стакана молока, мы отправились на свой обычный субботний пост — к телевизору.

Наверное, мы уже уничтожили половину пакета, когда сзади услышали мамин голос:

— Эйс, Ридли, что это вы делаете?

Мы застыли с набитыми ртами, испачканными шоколадом, сжимая в руках по нескольку печений.

— Немедленно отдайте мне печенье! — потребовала мама.

Я покорно протянула маме печенье и начала плакать. Мой брат поступил совершенно иначе: он запустил руку в пакет и с остервенением стал запихивать себе в рот как можно больше печенья, пока мама не приблизилась к нам вплотную.

Моя мама всегда пересказывала эту историю с недоуменным восхищением: как двое детей, воспитанных в одной и той же семье, в одних и тех же условиях, могли так по-разному себя вести? Я помню, что расплакалась, но не потому, что я хотела печенья (честно говоря, мне уже было плохо от того количества, которое мы с братом уничтожили), а именно из-за появления мамы, которая нарушила волшебство этого утра.

Я помню и то, как Эйс (но эти воспоминания немного подернуты дымкой времени) с пакетом в руках бросился наверх, а мать помчалась за ним. Они спорили, а потом Эйс заперся у себя в комнате, и мама колотила руками в дверь, как безумная.

— Ради всего святого, Грейс, — пытался успокоить ее отец, — прекрати так переживать. Речь ведь идет всего лишь о печенье. Не забывай об этом.

Но речь-то как раз шла не о печенье, а о возможности контролировать ситуацию. Матери хотелось ощущать власть над нами, и я охотно подчинялась, а вот Эйс не поддавался укрощению. Он постоянно восставал. Мы росли разными, мы по-разному воспринимали окружающих. Я помню, что рыдала потом на руках у отца, а Эйс стоически выдерживал леденящее душу молчание матери, которая в это время просто тяжело переживала менопаузу.

Но ей со временем удалось перевести этот случай в разряд застольных анекдотов. Она хотела показать, какими смешными бывают дети, как неожиданно и по-разному реагируют на все происходящее. У меня каждый раз все сжималось внутри, когда мать таким образом преподносила то происшествие. Я думала о том, что тот случай, безусловно, травмировал психику моего брата, и к тому же я не знала, какой представляюсь матери я. Она стыдилась того, что я так легко сдалась? Она помимо своей воли вынуждена была признать, что смелость Эйса ее поразила и восхитила. Что она хотела выразить своим рассказом? Что я не умею постоять за себя, а Эйс на это способен? Что я проявила слабость там, где Эйс выказал храбрость? Не знаю. Но так или иначе, а вскоре мать совсем перестала говорить о нем. Как странно иногда поступает с нами память: все воспринимают какое-то яркое событие по-своему, обращая внимание на совершенно разные оттенки.

Я сидела, держа в руках фотографию, и передо мной проплывала целая череда событий. Мне казалось, что мои воспоминания подобны марширующим солдатам. Я не могла понять, как теперь, в свете последних событий, мне воспринимать прошлое.

Я снова подумала о дяде Максе. Он был человеком-горой, огромным, как медведь. Ярким, как падающая звезда. У него в карманах всегда было полно конфет и других сладостей, которыми он нас с готовностью угощал. Он ассоциировался у меня с праздником. Дядя Макс водил нас с Эйсом на бейсбольные матчи и рок-концерты. Он всегда говорил «да», если родители говорили «нет». Он готов был утешить, прийти на помощь и развеять все наши сомнения и страхи. Те недели, которые мы проводили вместе с ним, когда родители уезжали, запечатлелись в памяти как самые счастливые. Иначе и быть не могло, потому что авторитет у детей легче всего заработать, если жить по их же правилам, то есть не признавать вообще никаких правил. Дядя Макс доказывал нам, что мир создан для удовольствия, и кто бы с ним не согласился!

Рядом с дядей Максом всегда была женщина. Не одна и та же. Но все они сливались в моей памяти в единый портрет: силиконовая грудь, шоколадный загар, прямые красивые волосы и высокие каблуки. Последний атрибут присутствовал неизменно, независимо от того, что было на женщинах — платья, джинсы или бикини. Лучше других я помню лишь одну подружку дяди Макса, да и то, так сказать, ее нижнюю половину. В нашем доме была вечеринка, кажется, по случаю дня рождения Эйса. Потолок в столовой был полностью скрыт из-за огромного количества шаров: красных, оранжевых, лиловых, голубых, зеленых. Я помню музыку, которая навевала мысли о карнавальном шествии. Смех, пролитая на ковер содовая, клоун, демонстрирующий свои волшебные трюки. Я так быстро завернула за угол, торопясь не пропустить ни минуты веселья, что со всего маху врезалась в длинную ногу, затянутую в джинсовую ткань. На меня с любопытством смотрела одна из подружек дяди Макса.

— Извините, — произнесла я, глядя вверх, но все, что врезалось мне в память, — это глаза, обведенные голубыми тенями, вытравленные белые волосы и нестерпимо яркий блеск для губ.

— Все в порядке, Ридли, — любезно ответила женщина и ушла. И тут я заметила, что на ней совершенно потрясающие красные туфельки, супермодные, суперсексуальные.

Я замерла в восхищении, представляя, как бы я себя чувствовала, если бы выросла такой красоткой.

— Послушай, Макс, — донесся до меня голос матери из кухни.

Я сразу поняла, что она не в настроении. Она сердито продолжила:

— Привести с собой на день рождения Эйса одну из этих. О чем ты думал?

— Я не хотел появляться в вашем доме один, — произнес дядя Макс. В тоне его ответа был скрыт какой-то смысл, но я не могла его расшифровать.

— Ерунда, Макс.

— Чего ты хочешь, Грейс? Прекрати добивать меня своими дурацкими проповедями.

У меня даже не было времени удивиться тому, что моя мама и дядя Макс могут так странно разговаривать, потому что в этот момент появился папа.

— А вот и моя девочка, — сказал он, поднимая меня на руки, хотя мы оба знали, что я становлюсь для этого слишком взрослой. Отец понес меня в кухню. Наверное, у него не было времени заметить, как Макс и мама быстро отвернулись друг от друга, и их сердитые лица как будто через силу озарились улыбками.

— Что вы тут делаете? — Мой отец говорил голосом абсолютно счастливого человека. — Надеюсь, что ты не ухаживаешь тайно за моей женой, а, Макс?

Они все рассмеялись, сознавая абсурдность подобного замечания. А затем пришло время праздничного торта, который заслонил в моей памяти все остальное. Так и бывает, когда тебе всего семь лет от роду.

Когда стены квартиры начали изрядно давить на меня, я приняла душ, оделась и вышла из дому. Я знаю, что люди думают о Нью-Йорке. Но я никогда не ощущала себя здесь в опасности. Пока Роза не предупредила меня о том мужчине. Я вдруг вспомнила, что не рассказала о нем ни Джейку, ни Эйсу. Я не знаю точной причины, по которой я скрыла это от них. У меня, наверное, такое отношение к жизни. Я верю в то, что иногда лучше всего проигнорировать какие-то события, и тогда их последствия тебя не коснутся. Очевидно, тот факт, что меня искал какой-то мужчина, переводил проблему в разряд трудно решаемых. Одно дело — получить письмо, и совсем другое — знать, что кто-то упорно разыскивает тебя. По второму сценарию угроза становилась явной, но я не была готова предвидеть последствия. Я не могла бы вынести ограничения своей свободы.

Я нажала на кнопку у красной двери, но мне никто не ответил. За то время, пока я ждала, я успела дать доллар бездомному мужчине, который толкал перед собой тележку с консервными банками и куклами, и поприветствовать копа и его напарника, которых я знала благодаря тому, что они, так же как и я, были частыми посетителями пиццерии «Пять роз». С игровой площадки в парке на площади Томпкинса доносились крики детей. Я вспомнила о Джастине Вилере и подумала о том, где он сейчас может быть. Я снова позвонила, а потом дернула за ручку. Я очень удивилась, когда она подалась и дверь открылась.

— Здесь есть кто-нибудь? — крикнула я в темноту, в которую вела крутая лестница. Когда мне никто не ответил, я снова вышла на улицу, чтобы посмотреть, есть ли в здании еще один вход. Нет, эта дверь была единственной. Я снова заглянула внутрь.

— Джейк?

В этот момент я услышала мерный стук металла о металл. Я снова зашла в дом. Дверь за мной закрылась. На ощупь я поднялась по темной лестнице. Она была такой узкой, что если бы я расставила локти, то могла бы упереться в стены. Наверху я остановилась: передо мной открылась огромная студия. Там царил полумрак, кроме дальнего угла, ярко освещенного прожекторами. Джейк стоял здесь же, но он не слышал, как я вошла. Большим молотком он обрабатывал металлический лист, который был в два раза выше его.

Писатели относятся к категории самых внимательных наблюдателей. Они выжидают, и только потом, на основании своих впечатлений от увиденного, делают выводы. Впечатления рождаются из мелочей. Именно здесь и проявляется художественная натура. Писатели отдаются наблюдению со страстью, а потом с такой же страстью стараются передать свои ощущения миру. Я наблюдала: передо мной был незнакомец, который накануне ночью оказался для меня самым близким человеком. Мускулы на его спине напрягались и извивались под гладкой упругой кожей. С каждым ударом молотка его тело все сильнее блестело от капель выступившего пота, который напоминал росу в ярком свете ламп. Пальцы Джейка крепко сжимали деревянную рукоятку молотка. Я еще раньше заметила, что у Джейка натруженные ладони, а вены на руках были толстыми, словно веревки. Каждый раз, когда молоток опускался вниз, в воздухе ощущалась вибрация. Я осмотрелась. В углу студии я заметила готовые формы: они были рождены таким же жестоким способом. Джейк словно наказывал металл, наказывал себя. В нем ощущался гнев, подавленная эмоция, которая оставалась нерасшифрованной. Меня пронзил страх, но вместе с тем и волна желания.

Джейк снова поднял молоток, но не опустил его с привычной резкостью. Он оглянулся. Его лицо пылало от напряжения. Оно хранило такое выражение, как будто я застала Джейка во время секса.

— Ридли, — произнес он, хотя трудно было представить, как ему удалось рассмотреть меня.

На мгновение я застыла. Мне показалось, что он уличил меня в подглядывании.

— Привет, — наконец вымолвила я и двинулась ему навстречу.

Мои шаги гулким эхом раздались в студии.

Джейк вытер пот со лба тыльной стороной руки и отложил молоток в сторону.

— Все в порядке? — спросил он.

— Конечно, — ответила я, шагнув в полосу света.

— Забыл тебе сказать, что звонок не работает, — произнес он, глядя на меня. — Я оставил дверь открытой, надеясь, что ты догадаешься войти.

Я кивнула.

— Я так и сделала.

— А я на это и рассчитывал.

Джейк казался мне другим. Что-то в его лице выражало перемену. В ярком обличающем свете ламп все его шрамы словно кричали о какой-то опасности. Шрам от пулевого ранения придавал ему еще более яростный вид, хотя я не могла бы точно сказать, как выглядит пулевое ранение. Кем был этот парень? Почему я так доверилась этому незнакомцу?

Я невольно отступила на шаг, но Джейк успел дотянуться до меня рукой и мягко обхватить мою кисть.

— Все хорошо, — сказал он, как будто прочитал мои мысли и почувствовал мою неуверенность. — Когда я погружаюсь в работу, я забываю обо всем на свете.

Я снова кивнула. Я поняла его.

Я коснулась шрама на его шее, и он вздрогнул. Я остановилась, но потом снова протянула к нему руку. Мои пальцы тронули белую полосу, которая показалась мне на ощупь мягче остального тела. От моего прикосновения по коже Джейка пробежала дрожь. Он закрыл глаза. Я прикоснулась к шраму на его плече, к толстому, похожему на мячик уплотнению. В моем сознании звучало только одно слово: боль.

Я прильнула к Джейку, и мне было все равно, что он покрыт многочисленными капельками пота. Я не стала спрашивать его, откуда у него шрамы. Я не хотела об этом знать, потому что не могла бы ответить точно, кто он для меня. Задавать вопросы означало вмешиваться в чужую жизнь. Мне казалось, что этим я нарушила бы равновесие, которое установилось в наших отношениях. Джейк и сам со временем расскажет мне все, что посчитает нужным. Можно ли бояться и любить человека одновременно? Он еще крепче прижал меня к себе, а затем отпустил меня и начал яростно срывать с меня одежду. Он целовал меня в шею, и я ощущала головокружение.

Нестерпимо яркий свет словно лишил меня сил. Но я и не думала сопротивляться. Я тоже потянулась к его джинсам, но в моих движениях было меньше отчаяния. Джейк хотел прильнуть к моей коже. От этого света нельзя было скрыться. Все недостатки, все несовершенства будут выставлены напоказ. Но разве желание не связано со страхом? Мы хотим открыться, но боимся обнажиться. Нам требуется любовь, но страшат последствия. Джейк свалил меня на пол на кипу одежды, и застежка на моем пальто больно впилась мне в спину. Все, что последовало за этим, было подобно землетрясению.

Некоторое время мы лежали на полу и смотрели друг на друга, не отводя глаз, не нарушая тишины. До моего слуха доносился гул уличного движения. В маленькой комнате, которая, как я поняла, служила Джейку кабинетом, светился голубой экран компьютера. Я начинала ощущать холод, хотя присутствие Джейка и согревало меня. После близости на его лице вновь появилось выражение мягкости, и меня это обрадовало. Я снова увидела, как он добр.

— Послушай, — сказал он, — есть кое-что, что мы должны обсудить.

Я очень не люблю, когда люди произносят подобные фразы. Это не сулит ничего хорошего.

— Что? — Я засмеялась, но несколько напряженно. — Подожди, я сама попробую догадаться. Ты мормон[3], поэтому выбрал меня в качестве третьей духовной жены.

— О нет.

— Ты работаешь на ЦРУ, и вскоре тебе предстоит выполнить сверхсекретную миссию, поэтому мы можем больше никогда не увидеться.

— Опять мимо.

— Так ты все-таки танцуешь в кабаре?

— Ридли, прошу тебя, — сказал Джейк, приподнимаясь на локте. — Я хочу вернуться к твоим делам. Помнишь, я говорил тебе, что знаю парня, который может тебе помочь.

Я кивнула.

— Я собирался сразу тебе сказать, но…

— Но я закрыла тебе рот поцелуем?

— Точно, так все и было, — рассмеялся он.

Джейк убрал прядь волос с моего лица. Он делал это и раньше, и мне нравилось, как он это делает. В этом жесте было выражение интимности. Я отвернулась. Я с успехом избавилась от навязчивого кошмара, страха и печали, а теперь все вернулось, как волна. Меня охватил панический страх.

— Хорошо, расскажи мне.

— Нет, я лучше покажу. Давай оденемся и пойдем ко мне.

«Нью-Джерси Рекорд»

Одинокая мать убита; ребенок исчез без следа

Маргария Поупик

26 октября 1972 года — Хекеттаун, Нью-Джерси

Я знаю, что вы подумали: «Как по-детски она себя ведет!» Вот он, прекрасный незнакомец, который готов прийти на помощь. Он без колебаний соглашается отправиться в Бронкс (Бронкс!), чтобы разобраться в том, что происходит в моей жизни. Он проявил верх заботливости, что крайне редко можно встретить в наше время. Конечно, я неправильно поступила, выскочив из его квартиры, как ошпаренная. Но если бы вы меня знали так же хорошо, как Зак, то вас мой поступок нисколько бы не удивил. Все, что я могу сказать в свое оправдание, — я ответила на импульс, возникший в моем сознании (или сердце?). «Убирайся прочь! Убегай отсюда!» — кричал мне в уши мой страх. Я просто повиновалась.

Положа руку на сердце, ответьте мне: сколько людей проявляют о вас заботу? Я говорю не о тех людях, с которыми вы обычно весело проводите время или которых вы любите. Я имею в виду тех людей, которые переживают за вас, которым плохо, когда плохо вам. Есть люди, которые ощущают счастье, когда вам хорошо. Эти люди готовы прийти вам на помощь, забыть на время о себе и раствориться в ваших заботах и проблемах. Да, таких людей очень мало. Но я почувствовала, что Джейк из их числа. И я не знала, как с этим справиться, потому что у этой медали есть обратная сторона. Если кто-то готов идти ради тебя на жертвы, как, например, твои родители, то ты невольно ощущаешь ответственность за этого человека. Если твои дела идут не так блестяще, как ему хотелось бы, то ему так же больно и обидно, как и тебе. Мне знакомо это ощущение. Твоя свобода ограничивается ровно настолько, насколько ты позволяешь проявлять к себе заботливое отношение.

Я услышала, как Джейк спускается по лестнице. Он перегнулся через перила и посмотрел на меня.

— Эй, — на его лице сияла улыбка. — Не надо принимать все так близко к сердцу.

Я прислонилась к двери и улыбнулась ему в ответ.

— Хочешь пойти со мной? — спросила я его.

— Конечно.

Еще до того как я отдала свое сердце Нью-Йорку, я влюбилась в это место. Я не помню, чтобы у меня возникало желание жить где-нибудь еще. Сияющие здания, музыка, богатые и знаменитые обитатели Манхэттена… Все казалось «по-взрослому». Я представляла, как буду ходить по этим улицам, успешная и красивая. Квартира дяди Макса была воплощением всего, что я любила в этом городе, воплощением мечты, которую мог подарить Нью-Йорк. Пентхауз в высотном здании на Пятьдесят седьмой улице соответствовал моим представлениям о шике и роскоши. Безукоризненные линии, одетые в накрахмаленную форму швейцары, мраморные полы, зеркальные стены и коридоры, обставленные красивой мебелью. В то время, естественно, я и представить себе не могла, сколько стоит квартира в таком районе Нью-Йорка. Я-то думала, что все в Манхэттене могут похвастаться тем, что владеют великолепным пентхаузом с панорамным видом на мегаполис.

Я толкнула массивные двери. Торжественным кивком меня приветствовал Датч, ночной швейцар. Он двинулся в сторону лифта, но я остановила его дружелюбным жестом, давая понять: «Не надо беспокоиться». Он посмотрел на меня поверх очков. Серые глаза Датча внимательно следили за мной и моим спутником. Датч — вышедший в отставку офицер полиции. Спокойный. Уравновешенный. Не пропустит ничего.

— Добрый вечер, мисс Джонс. У вас есть ключи? — Датч задержал взгляд на Джейке.

— Да, Датч. Спасибо, — ответила я, и мой голос отскочил от черной мраморной поверхности, как мячик, ударившись о стилизованный под пещеру потолок.

— Ваш отец был здесь чуть ранее, — сказал он, глядя на бумагу, лежавшую у него на столе.

— Правда?

Я не очень этому удивилась. Мы все приходим сюда время от времени, и у каждого находятся для этого свои причины. Мы навещаем квартиру Макса, чтобы почтить его память, так как у него нет могилы, на которую мы могли бы приходить. Макс просил, чтобы его останки развеяли возле Бруклинского моста, и мы послушно выполнили его волю, осознав всю трагичность ситуации только после того, как сделали это. Все, что осталось от дяди Макса, — горстка пепла, которая, я помню, развеялась в воздухе и исчезла в водной глади. Мы попрощались с ним, не сохранив ничего на память о нем. Но это ощущение быстро миновало, потому что людям не свойственно жить прошлым. С нами остается только то, что сохраняется в сердце.

Адвокат Макса постоянно напоминал моему отцу, сколько стоит квартира его покойного друга и во что нам обходится содержание этого жилья. Но и по прошествии года после смерти дяди Макса все оставалось по-прежнему.

— Очень мило, — сказал Джейк, когда мы вошли в квартиру и я сняла сигнализацию: 5-6-8-3. На клавиатуре это зашифровывалось как «любовь». Код ко всему, что составляло смысл жизни прежнего хозяина этих апартаментов.

Как только мы вошли в квартиру, перед нами открылся вид на вечерний город. Мы находились на сорок пятом этаже, и Первая авеню лежала перед нами, как на ладони. Ночью казалось, что Нью-Йорк накрыт звездным покрывалом.

— Где мы? — спросил Джейк.

— Это квартира дяди Макса, — ответила я, включая свет, который озарил богатое убранство стен.

— Зачем мы сюда пришли?

Я пожала плечами.

— Не могу сказать наверняка.

Я прошла в кабинет Макса. Джейк неотступно следовал за мной, рассматривая фотографии на стенах. На них были изображены я, Эйс, мои папа и мама, бабушка и дедушка. Я не замечала ничего, потому что моей целью был письменный стол дяди Макса. Я выдвинула один из ящиков. Я точно помнила, что раньше в нем лежали документы, но теперь ящик был пуст. Я рванула на себя еще пару ящиков, но и в них ничего не было. Крутнувшись на стуле, я осмотрела длинный ряд дубовых полок, заполненных книгами и сувенирами, привезенными из Африки и Востока. Здесь тоже повсюду были фотографии нашей семьи. Один из ящиков под полками был немного приоткрыт, и я медленно потянула его на себя. Пусто. Я методично проверила все остальные ящики, но и они оказались без документов.

Я опустилась на обитую коричневой замшей софу. Куда же подевались все файлы?

— Что-то не так? — спросил меня Джейк, садясь рядом.

— Все документы дяди Макса исчезли, — ответила я.

Он нахмурился.

— Как давно?

Я покачала головой. Я не знала. Раньше я приходила сюда не для того, чтобы проверять содержимое ящиков. Я приходила полежать на софе, вспомнить запах одежды дяди Макса. Я приходила вспомнить прошлое, запечатленное на фотографиях. Точно с таким же настроением сюда приходили и мои родители и, наверное, Эсме. По слухам, в далеком прошлом у Эсме и Макса был страстный роман.

— Я вовремя опомнилась, — рассказывала она мне. — Из камня воды не выжмешь. Можно долго стараться, но это дорого тебе обойдется.

Эсме не знала, что я понимаю, о ком она говорит.

— Я бы все сделала ради этого мужчины, — бывало, произносила она.

Она рассказала мне все это в ответ на мой вопрос, любила ли она кого-нибудь, кроме отца Зака, который был юристом и умер от сердечного приступа, когда Заку едва исполнилось девять лет. Помню, Эсме тогда еще сказала:

— Да, любила.

И, немного подумав, резко добавила:

— Давно. В прошлой жизни.

Моя мать говорила, что Эсме была готова выйти замуж за Макса.

— Но твой дядя не был создан для семейной жизни. Он был такой… — Мать задумалась в поисках подходящего слова. — Раздавленный жизнью, — вымолвила она наконец. — И Макс был достаточно умен, чтобы сознавать это. Сердце Эсме было разбито, но со временем она успокоилась, а затем встретила Раса. И у них родился Зак. Все сложилось как нельзя лучше. Вернее, все сложилось бы как нельзя лучше, если бы Рас не умер таким молодым. Это настоящая трагедия. Бедняжка Эсме.

Бедняжка Эсме. Бедняжка Зак. Я и мой дядя Макс… Жестокие разрушители чужих надежд.

— Твой отец мог забрать их? — спросил Джейк.

До меня не сразу дошел смысл его слов. Я была погружена в воспоминания о Максе и Эсме.

Взглянув на Джейка, я спросила:

— Файлы? Зачем они ему?

— Но швейцар сказал, что твой отец был здесь недавно. А ты встречалась с ним сегодня днем.

Я задумалась. Возможно ли, чтобы мой отец после беседы со мной пришел в кабинет Макса и забрал все его документы? Нет. Скорее всего, я навеяла на него грустные воспоминания, и ему захотелось побыть в квартире своего старого друга. И потом, здесь было полно ящиков. Чтобы вынести все эти документы, моему отцу понадобился бы чемодан. Я сказала об этом Джейку.

— Значит, их забрал адвокат, — заметил он.

— Да, — сказала я, соглашаясь с логикой его рассуждений. — Конечно.

— Где ты витала, в облаках? — спросил меня Джейк, осторожно опуская руку мне на плечо.

— Я думала о дяде Максе. Мне очень жаль, что ты не был знаком с ним.

Что-то промелькнуло на лице Джейка, но затем оно снова стало непроницаемым. Я пожалела, что сказала ему об этом. Но уже через мгновение Джейк разрядил обстановку.

— Да, — промолвил он, целуя меня в лоб. — Мне тоже очень жаль. Должно быть, он тебя сильно любил, Ридли.

Я посмотрела на Джейка и улыбнулась.

— Почему ты так решил?

— Достаточно посмотреть на эту квартиру. Это храм, посвященный тебе.

— Нет, не только мне, — рассмеявшись, возразила я. — Всей нашей семье.

— Конечно, я и не спорю, но мне кажется, что в центре его внимания всегда была ты.

— Нет.

Я бросила взгляд на фото, стоявшее на столе. На нем были запечатлены Макс и я. Мне три года. Объектив запечатлел нас в тот момент, когда я кричала от восторга, потому что Макс разрешил мне залезть ему на плечи.

Я встала и прошла по длинным коридорам. Я так часто проходила мимо этой галереи, что от меня со временем ускользнуло содержание многочисленных фото, развешанных на стенах. Теперь я решила их рассмотреть. Все фото были отличного качества, черно-белые, в красивых рамках. Я заметила, что на большинстве фотографий запечатлена я, в разные годы своей жизни: детские, школьные, юношеские, университетские. Вот в ванной мама моет мне голову. Вот моя первая поездка на велосипеде, вот я на пляже, во время выпускного… Конечно, на многих фото я была в окружении своей семьи. На одном снимке были запечатлены Эйс и я на коленях у Санта-Клауса. Вот все собрались для того, чтобы посмотреть школьный спектакль, в котором я принимала участие. Я и мой папа в парке на аттракционах… Но Джейк был прав. Я просто не замечала, что постоянно была главным объектом внимания дяди Макса.

«Ты и Макс были связаны крепкими узами», — заметил мой отец. Он был прав. Но я принимала это как должное, как данность. Иначе и быть не могло.

— Теперь я не удивляюсь тому, что Эйс ревновал, а может, завидовал, — вслух произнесла я.

— Ты думаешь? — спросил Джейк, подходя ко мне сзади.

— Ну, — вздохнула я, глядя на фотографию, где Эйс и я спускались вместе по водной горке, и брат крепко поддерживал меня за талию. Я вспомнила, что через секунду после того как нас сфотографировали, мы столкнулись, сильно ударившись головами, и рухнули в воду. Я выла до тех пор, пока Эйс не подтащил меня к краю бассейна. «Все в порядке, Ридли. Не плачь. Все хорошо. Не плачь, а то они заставят нас зайти в дом». Спустя несколько секунд дядя Макс вытащил меня из бассейна. Его голубая рубашка сразу же покрылась мокрыми пятнами от моего купальника. Когда он понес меня внутрь здания, на каменных плитах протянулись мокрые дорожки.

— Нельзя так грубо играть с ней, парень. Она ведь маленькая девочка. — В голосе дяди Макса не было ни резкости, ни злобы.

Я помню, что Эйс висел на краю бассейна и наблюдал, как мы удаляемся от него. Я не могу точно сказать, какое выражение застыло на его лице. Чувствовал ли он себя виноватым? Разгневанным? Было ли ему обидно? Я не могу сказать.

— Насколько сильно он завидовал тебе? — спросил меня Джейк.

— Не настолько, чтобы так наказать меня, если ты это имеешь в виду, — ответила я, вытаскивая статью из кармана и раскрывая ее. Образы женщины и девочки снова взирали на меня.

Джейк не стал со мной спорить. Он направился к двери. Я заметила, что он неуютно чувствует себя в квартире Макса. Возможно, виной всему была чрезмерная роскошь. Как художник, Джейк не мог не видеть, что картины Миро[4] и Дали, висевшие на стенах, были подлинниками. Зак однажды сказал, что квартира Макса кажется ему похожей на музей, и его никогда не покидает ощущение, что в любой момент появится смотритель и попросит его убрать ноги с дивана.

— Но, возможно, Эйсу удалось раздуть проблему, внушить тебе беспокойство?

Я посмотрела на Джейка. Почему все подозревают Эйса во всех грехах? Только потому, что он страдает наркозависимостью? Но ведь это не повод, чтобы считать моего брата психопатом или лжецом. Джейк поднял руки, потому что по моему лицу он понял, как я отреагировала на его предположение.

— Я беру свои слова назад, — сказал он.

Я понимала, что Джейк, возможно, прав. Если бы я не защищала столько лет своего брата перед Заком, то и сама бы со временем это увидела. Но в тот момент мне хотелось только одного: немного отдалиться от всех, и от Джейка в том числе. Никому не нравится, когда ему в глаза говорят правду, настолько горькую, что ее невозможно ни принять, ни понять.

Когда мы спустились вниз, я спросила Датча, забирал ли отец с собой что-нибудь из квартиры. Может, Датч помогал выносить ему какие-нибудь коробки. Датч ответил отрицательно. Он сказал, что отец приходил ненадолго и ушел с пустыми руками.

— Что-то случилось? Пропало? — спросил он, нахмурившись.

Нет, ничего особенного: так, маленькая девочка по имени Джесси. Я улыбнулась в ответ и покачала головой.

На обратном пути я почти не разговаривала с Джейком, но он не подал виду, что заметил мое настроение.

Я приняла решение. Во всей этой истории меня бесило только одно: обстоятельства пригибали меня к земле, словно хилое деревце, оказавшееся под сильным ураганом, и я не могла противостоять неведомой силе. Все, что я делала до настоящего времени, — это послушно переваривала навязанную мне информацию. Какой-то неизвестный сумасшедший присылал мне письма. Мои родители убеждали меня в том, что все под контролем. Мой брат советовал мне забыть всю эту историю. Джейк тоже пытался сообщить мне свою версию происходящего. И самое поразительное то, что правдоподобного объяснения никто мне дать так и не смог. Чтобы поставить в этой истории точку, я должна сама выяснить, как все было на самом деле. Поэтому я решила, что самое время отправиться в Бронкс. Я сказала об этом Джейку. Он не выказал восторга, но постарался как можно вежливее отговорить меня.

— Но ты сам это предложил, — произнесла я, когда мы стояли у входа в его квартиру.

— Вот именно. Я предложил отправиться в Бронкс. Я говорил о том, что я мог бы все разведать на месте. Не ты. Не мы. Я.

— Почему ты так упорствуешь? В чем тут проблема?

Он повернулся ко мне и положил мне руки на плечи. Когда я заметила на его лице выражение искренней заботы, я едва не растаяла.

— Проблема в том, что я переживаю за тебя. Даже больше, чем имею на это право, как я полагаю.

Джейк замолчал, вздохнул и посмотрел вниз. На его щеках вдруг проступил румянец.

— Я не могу позволить тебе так рисковать. Ради всего святого, Ридли, ты же понимаешь, что кто-то следит за тобой. Ты забыла? Он был в пиццерии и в доме.

— Верно. Это означает, что даже в собственной квартире я уже не могу ощущать себя в безопасности. Какая разница, поеду я в Бронкс или нет? Если хочешь, можешь отправиться со мной.

Вам моя логика показалась типично женской? Наверное, так и есть. Но у меня не было достаточного опыта, чтобы так быстро решить эту задачку. Я была охвачена внезапным желанием понять, что со мной происходит. Я сказала Джейку, что устала быть жертвой чьих-то манипуляций, что не собираюсь позволять людям говорить мне полуправду и что я должна выяснить раз и навсегда, где враг, а где друг.

— Ридли, не глупи, — произнес Джейк.

Эти слова привели меня в бешенство. Мне не нравилось, когда со мной разговаривают, как с маленьким ребенком. «Не глупи».

— Вот что я тебе скажу: иди ты к черту, Джейк. Нечего смотреть на меня сверху вниз, — сказала я.

«Спокойствие, не выходи из себя», — мысленно приказала я себе.

Он вздохнул и ответил:

— Хорошо.

Джейк вошел в свою квартиру, а я последовала за ним, плотно прикрыв за собой дверь. Он снял свой кожаный пиджак и небрежно бросил его на софу. На Джейке была плотно обтягивающая черная футболка, и я старательно отводила взгляд, чтобы вновь не соблазниться его сильным мускулистым телом. Он сел.

— Ты хочешь сама решать свои проблемы. Хорошо. Тогда я поставлю вопрос ребром: или я иду один, или я не иду совсем.

Он блефовал.

— Какой смысл?

— Я не собираюсь подвергать тебя опасности. Если ты хочешь приключений, пожалуйста. Делай это под свою ответственность. Я не буду в этом участвовать.

Ответьте мне, чем отличается мужчина, который хочет вас контролировать, от мужчины, который хочет вас защищать?

Я заметила, как Джейк весь внутренне напрягся. Он действительно блефовал. Теперь я была в этом уверена. Я не хотела отправляться в Бронкс одна.

— Ладно. Пока. Увидимся позже.

Теперь блефовала я.

Но Джейк и не подумал сдвинуться с места. Он просто смотрел на меня, не отводя глаз, словно хотел внушить мне хоть немного здравого смысла. Я вышла из его квартиры и громко хлопнула дверью. Спускаясь по ступенькам вниз, я прислушивалась к тому, что происходит наверху, втайне надеясь, что он помчится за мной. Но он так и не появился. Я снова оказалась на улице. Повернув в сторону Четырнадцатой улицы, я села в автобус, который шел на запад. Я решила доехать до Двести сорок второй улицы в Бронксе из чистого упрямства. Впереди была долгая поездка на метро. Мне предстояло потратить на дорогу не меньше часа, и я сама задавала себе вопрос, какого черта я это делаю.

Вы, конечно, согласитесь, что метрополитен в Нью-Йорке — это подземный мир, живущий по своим мистическим законам. Знаете вы об этом по собственному опыту или по рассказам, но вам наверняка известно, какую неприглядную картину представляет собой нью-йоркская подземка. На ум сразу приходит воспоминание о старых красных вагонах, исписанных и почти развалившихся, которые, дрожа и скрипя, едут по улицам Манхэттена. Многие считают метро местом массового обитания насильников, контрабандистов, грабителей и серийных убийц со всех пяти районов. Старожилы города, наверное, так и представляют себе метро, но мое воображение рисует мне совсем другие картины. Прежде всего, метро остается для меня самым быстрым и надежным видом передвижения. Новые вагоны покрашены краской, стойкой к аэрозолям, и единственной смущающей меня деталью является оранжево-бежевая гамма, в которой выдержан интерьер вагонов. Конечно, тут полно бездомных, а в час пик страшная давка, поезда подаются на платформы не всегда по расписанию, а на станциях отсутствует система кондиционирования воздуха (отчего летом возникает ощущение, что ты находишься в первом круге ада). Но я ни разу не ощущала себя в опасности на платформах подземки.

Вы обычно можете рассчитывать на окружающих, независимо от того, который час. Но к тому времени, когда наш поезд подтягивался к Девяносто шестой улице Бронкса, в вагоне оставалось всего несколько человек. С краю сидел подросток, одетый в форму ученика частной школы, с огромным рюкзаком за спиной, и слушал музыку, которая звучала в его наушниках с такой громкостью, что едва не заглушала движение поезда. Соседнее место занимала пожилая женщина в темно-синем пальто и юбке в цветочек. Она читала женский роман. Рядом с ней сидел обритый наголо парень в кожаной куртке, который спал с открытым ртом, запрокинув голову. Когда мы доезжали до Сто шестнадцатой улицы, я и сама погрузилась в полузабытье. Мысли о дяде Максе продолжали неотступно преследовать меня.

Несмотря на свою открытость и веселость, дядя Макс был одним из самых влиятельных людей в Нью-Йорке. Но когда ты еще ребенок, на тебя не производит впечатление то место, которое человек занимает на социальной лестнице. Когда тебе всего двенадцать, ты не обращаешь особого внимания на то, что твой дядя играет в гольф с сенаторами и конгрессменами. Тебя не удивляет, что твой дядя появляется на страницах журналов в компании Дональда Трампа и Артура Зекендорфа. Может, если бы дядя Макс дружил с Боно, на меня это произвело бы большее впечатление. Но жизнь магнатов из мира недвижимости не очень-то интересная для подростка тема, если вы понимаете, что я имею в виду.

Позже, уже после бала, устроенного в честь открытия фонда, я начала осознавать, насколько влиятелен дядя Макс, судя по кругу его общения. Он был одним из самых активных участников избирательной кампании Рудольфа Джулиани, Джорджа Патаки и Аль Д’Амато. Все было на самом серьезном уровне, как того и требовал этот бизнес. Преодолеть бюрократическую машину не так-то просто, так же, как и хорошо зарекомендовать себя. Добиться успеха можно было, только зная все тонкости политической ситуации. Если ты претендуешь на то, чтобы заниматься недвижимостью на Восточном побережье, то тебе по статусу положено знать многих сильных мира сего и в лицо, и по имени. Больше всего дядя Макс, очевидно, дорожил связями с людьми, контролировавшими строительный бизнес. То, что по долгу службы моему дяде приходилось иметь дело с личностями самого разного толка, не особо меня занимало. Адвокатом моего дяди был Александр Гаррриман, известный тем, что среди его клиентов были люди со скандальной репутацией. Но я никогда раньше всерьез не задумывалась над этим. До сегодняшнего дня.

Так странно, что я называю Макса дядей, хотя фактически он не член нашей семьи. Он был влиятельным деловым человеком, богатым и имеющим обширные связи, но при этом был одинок настолько, что ни разу в поле его зрения не появилась женщина, к которой он отнесся бы серьезно. Те девушки, с которыми он общался, наверное, были девочками по вызову. Я раньше не задумывалась над этим. Хотя, может быть, подруги Макса относятся к породе тех женщин, которые и не думают скрывать своих намерений и проводят время только с теми мужчинами, которые способны сделать им дорогие подарки или представить их «нужным» людям. «Дядя Макс, прости меня, но, кажется, я совсем тебя не знала», — обратилась я к нему на тот случай, если он слышал меня с небес. Как странно, что люди, оказывающие на нас такое сильное влияние, люди, без которых мы потом не можем представить своих детских лет, влияющие на формирование нашей личности, на самом деле оказываются вовсе и не людьми со свойственными им недостатками, а некими архетипами, почти сказочными персонажами. Мама, Папа, Добрый Дядюшка… Как герои из фильма по сценарию нашей жизни. Как только их пороки, их слабости вдруг всплывают на поверхность, для нас это оказывается шоком. Словно под маской, сброшенной по воле обстоятельств, скрывалось совсем другое лицо. Вы с таким сталкивались? Может, это произошло только со мной?

Поезд дернулся, и я открыла глаза. Я увидела, что я в вагоне одна, не считая спящего мужчины в кожаной куртке и потертых джинсах. Я знала, что через одну остановку поезд выедет из-под земли. Я снова закрыла глаза, но вдруг меня пронзила мысль: «Разве этот парень не был всю дорогу в другом конце вагона?» У меня тут же пересохло в горле. Я немного приоткрыла глаза, заметив, что теперь мужчина уже не спит и откровенно разглядывает меня. На его лице застыла какая-то кривая ухмылка. Я начала глубоко дышать, изо всех сил стараясь держать себя в руках. У ног мужчины я заметила большой длинный кейс. В нем мог быть какой-то инструмент. Я ощутила, как волна облегчения прошла по моему телу. Я всегда придерживалась теории, что преступники, насильники и даже маньяки не станут ходить с чемоданчиками и большими сумками, потому что это помешает им совершить злодейство. У них ведь должны быть свободны обе руки, не так ли? Даже рюкзак не подошел бы им, потому что с ним нельзя быстро двигаться.

Но меня снова ожидал сюрприз: я заметила, что мужчина придвинулся ко мне ближе. Вдруг весь вагон залило светом, потому что мы выбрались на поверхность. Я откашлялась, села прямо и открыла глаза. Мужчина тут же опустил голову и притворился спящим.

Я посмотрела на него, не зная, что мне делать. Ноги у меня буквально приросли к полу, а сердце стучало в бешеном ритме. Но я все же заставила себя встать и пройти в другой конец вагона, где потянула на себя двери в соседний вагон. Оказавшись отделенной от мужчины стеклом, я обернулась и посмотрела него. Он уже не притворялся, что спит, и я встретила его взгляд. Та же странная ухмылочка змеилась на его губах, но глаза были темными от злобы. Я не отрывала от него взгляда, испытывая странную уверенность в том, что, пока я буду это делать, он не посмеет ко мне приблизиться. Я вдруг вспомнила слова Розы (неужели это было только вчера?). Она сказала, что меня разыскивает мужчина, от которого не стоит ждать добра. Неужели это был этот человек? Я не знала, что и думать. В конце концов, в этом городе хватает психов всех мастей.

Поезд остановился, но мы продолжали смотреть друг на друга. Однако когда двери открылись, мужчина схватил свой чемодан и вышел из вагона. Если бы он вошел в мой вагон, я бы выскочила в соседний или побежала бы вперед, к самому первому вагону, где были машинист и кондуктор. Я простояла, как мне показалось, целый час, ожидая, что он вот-вот появится. Я была одна во всем поезде, да и на платформе никого не было. Прозвучал гудок, и машинист произнес: «Осторожно, двери закрываются». Двери захлопнулись, но затем снова дернулись и открылись.

— Уберите от дверей сумки и не прислоняйтесь, — снова повторил машинист, на этот раз явно раздраженный.

Я подошла к дверям вагона, но не заметила на платформе ни одного человека. Затем я снова посмотрела в окно сквозь вагоны, но и там мужчины не было. Куда он мог подеваться? Если бы он ушел, то его можно было бы заметить на платформе. К этому моменту уровень адреналина в моей крови уже зашкаливал. Я ощутила, что не могу унять дрожь в руках. Я прошла вперед по вагону. Было очень тихо, и единственным звуком, который нарушал тишину, был звук закрывшихся с грохотом дверей. Я все время оглядывалась, так как была готова к тому, что мой преследователь появится в любой момент.

— Придурок, отойди от двери! — сердито крикнул по громкой связи кондуктор. Я остановилась и посмотрела в окно вагона. Я увидела мужчину, который показался из-за одной из колонн на платформе. Двери наконец закрылись, и поезд медленно тронулся. Мое тело расслабилось, я бессильно опустилась на сиденье и закрыла глаза. Запрокинув голову, я произнесла вслух:

— У меня уже начинается паранойя.

Затем я открыла глаза и увидела, что незнакомец все еще стоит на платформе, подняв одну руку в знак прощания и глядя прямо на меня. Та же ухмылка, как будто приклеенная, застыла на его лице. Я не помахала ему в ответ.

Я сошла на последней остановке, все еще дрожа от пережитого страха. Хотя на улице уже стемнело, Ван-Кортланд-парк сиял огнями. Деревья были освещены золотисто-оранжевым светом, и большие газоны справа от меня все еще укрывала яркая зелень. Неподалеку от лестницы, на площадке, я заметила детей, которые играли в гандбол. Их крики время от времени нарушали тишину. Ривердейл — одно из самых приятных мест в Бронксе, и сегодня оно было воплощением безопасности и идиллического порядка.

У подножия лестницы, по которой я спускалась, я заметила машину. У нее работал двигатель, и из-за этого она походила на пса, который все время рычит и скалит зубы. За рулем машины сидел Джейк. Я изо всех сил старалась не улыбнуться. Глядя поверх него, я прошла мимо.

— Эй! — крикнул он мне вслед. — Я думал, что ты блефуешь.

Джейк медленно ехал вдоль тротуара, заставляя водителей объезжать его. Они вовсю сигналили и, обгоняя, не скупились на ругательства.

— Ридли, прекращай, — сказал он, когда таким образом мы миновали несколько кварталов. — Твоя взяла.

Больше мне ничего и не требовалось. Я запрыгнула на пассажирское место, и Джейк нажал на газ. Салон автомобиля был выдержан в вишневых тонах. Кожа матово блестела, и все показалось мне безукоризненным. На панели управления все было новеньким, а коробка передач, естественно, сверкала хромированным покрытием. Даже проигрыватель компакт-дисков был самой последней модели. Именно так я и представляла себе машину Джейка: ультрамодная, но при этом выдававшая осторожность хозяина.

Джейк свернул с дороги за квартал до необходимого нам адреса, а потом мы развернулись и подъехали к дому Амелии Миры со стороны парка. Машину скрывали ветви старых деревьев. Джейк вручил мне поношенную бейсбольную кепку и солнцезащитные очки, которые были мне слишком велики, но он все равно заставил меня их нацепить.

— Нам не нужно, чтобы тебя узнали, — сказал он. — Иначе все наши усилия коту под хвост.

Я все еще хранила молчание, но понимала, что его это уже начинает выводить из себя. Так мы просидели несколько минут. Потом Джейк произнес:

— Бог ты мой, ты что, всегда такая упрямая?

— Да, — ответила я. — Такая уж я.

Я взглянула на него и улыбнулась. Он протянул мне руку, и я сжала ее в своей ладони.

— Ридли, я и представить себе не мог, что ты отправишься сюда одна. Я бы ни за что не позволил тебе уйти, если бы знал, что у тебя хватит смелости сделать это.

— Прости меня, — ответила я.

И на этот раз я говорила искренне, потому что только теперь я поняла, насколько он испугался за меня. Джейк заглядывал мне в глаза, и в его взгляде читалось облегчение, но на лице все еще сохранялось выражение беспокойства. Я снова почувствовала себя виноватой.

— Знаешь что, Джейк? Мне кажется, что мной манипулируют. У каждого имеется своя версия того, что происходит в моей жизни, и я не знаю, кому верить. Я не могу оставаться в стороне. Понимаешь?

Он кивнул в знак согласия.

— Конечно.

Какая-то тень мелькнула на его лице, но я не была в этом уверена наверняка.

— Что нам делать теперь? — спросила я.

— Сидеть и следить, — ответил Джейк, оглядываясь вокруг.

Был великолепный осенний вечер. Дети в парке играли в футбол, по аллеям бежали приверженцы здорового образа жизни, а многие жители этого района вышли на прогулку с собаками. Наше с Джейком появление здесь казалось странным, потому что мы со своей слежкой словно нарушали мерный ритм спокойной жизни. По идее, должен был идти дождь, и небо посредине должна раскалывать молния, сопровождаемая пугающими раскатами грома. В парке должны были сновать гангстеры, а не вполне мирные граждане.

— Следить за чем?

— Я надеюсь, что мы поймем, что должно привлечь наше внимание.

Я подумала над тем, что бы это могло означать, и поняла, что впереди у меня долгие часы ожидания. Иногда, добившись своего, ты осознаешь, что это не сулит ничего хорошего. Джейк улыбнулся мне, как будто прочел мои мысли. У меня заурчало в животе, и к тому же я хотела в туалет.

После того как мы заехали в пиццерию, которую проезжали раньше, мы припарковались напротив знакомого номера 6061 S. Люди выходили и заходили, темные окна озарялись светом, а некоторые, наоборот, гасли, но номер 6061 S оставался неизменно погруженным в черноту.

Мы с Джейком не разговаривали, но тишина нас не угнетала. Каждые полчаса он заводил машину. Я была немного встревожена, так как не знала, на что мы рассчитываем или что мы будем делать, когда найдем то, что ищем. Но я не собиралась доставлять удовольствие Джейку своими жалобами. Через пару часов я пересела на заднее сиденье, где легла на живот и стала выглядывать в окно, ради разнообразия. Мне была видна макушка головы Джейка.

— Что ты хотел рассказать мне о себе, Джейк? Тогда, ночью?

Он ответил не сразу, и я подумала, что он заснул.

— Я не знаю, с чего начать, — произнес он наконец.

Мне вдруг пришло в голову, что те разговоры, которые мы вели в последние дни, на девяносто процентов касались меня. О нем я знала немного. Он художник. Он недавно переехал в наш район, потому что ему здесь больше нравилось. И это все. Мне хотелось заглянуть в его глаза, но что-то подсказало мне, что Джейк предпочел бы вести разговор именно так, не видя моего лица. Я вспомнила о шрамах на его теле, и мои зубы невольно начали отбивать чечетку, потому что, несмотря на близость, Джейк оставался для меня незнакомцем. Я заставила себя поверить, что мое сердце узнало его, что я не нуждаюсь в подробностях его личной жизни.

Я встала, обвила руками сиденье, на котором сидел Джейк, и уткнулась носом в его затылок. Я едва различала его в темноте. До меня доносился запах его одеколона, смешавшийся с запахом кожи в салоне. Я коснулась щетины на его подбородке. Джейк протянул ко мне руки и погладил мои ладони.

— Начни с самого начала, — тихо произнесла я. — Расскажи мне все.

— Я бы тоже этого хотел, но не знаю, смогу ли.

Его голос показался мне напряженным и даже сердитым. Я только хотела спросить его, что он имел в виду, как вдруг мы оба заметили фигуру мужчины. Он шел по тротуару, как и многие другие, но мы сразу решили, что этот мужчина именно тот, кого мы ждали все это время.

Мужчина двигался очень быстро. Он шел ссутулившись, надвинув бейсбольную кепку на глаза. Руки он держал в карманах своей тонкой черной куртки, которая не могла защитить его от холода. Этот мужчина выглядел так же, как миллионы других: среднего роста, около пяти футов десяти дюймов, среднего телосложения, но мы невольно провели его взглядом. Резко оборвав разговор, мы следили, куда он направляется. Мужчина подошел к номеру 6061 S.

— Это и есть тот мужчина, который посылал мне письма? — спросила я.

Я представляла его более крупным и более опасным, ведь он внес столько беспокойства в мою жизнь.

— Возможно.

— Что теперь будем делать?

— Ты остаешься и следишь за входной дверью, а я обойду здание и посмотрю с другой стороны дома.

Еще до того как я успела ответить, Джейк бесшумно выскользнул из машины. В зеркало я заметила, как он пересек Бродвей и направился к противоположной стороне дома, а затем исчез из виду. Мое сердце билось так сильно, что я боялась поддаться панике. Мне показалось, что прошло не меньше часа, и все это время до меня доносился лишь звук моего дыхания. Вокруг царила зловещая тишина. У меня не было с собой часов, и я не могла бы сказать, сколько времени я так провела. Наконец я не выдержала напряжения и проследовала в том направлении, в котором исчез Джейк.

Парк справа словно готов был проглотить меня своим темным зевом. Лишь фонари разливали по улице тусклый оранжевый свет. Между магазинчиком, видневшимся неподалеку, и первым рядом домов мне предстояло пересечь полосу, засаженную деревьями. Земля была плотно укрыта слоем мокрой листвы. Темнота и тишина приводили меня в ужас.

Я пошла по аллее вслед за Джейком, внимательно оглядывая тенистые участки, в которых мог прятаться кто угодно. Впереди маячил свет, и я осторожно направлялась к нему, мимо мусорных баков, мимо шумящих деревьев.

Вдруг я ударилась коленом о мусорный бак, и его крышка с грохотом слетела на землю. Где-то рядом залаяла собака, и мне стало еще страшнее. Я пробежала остаток аллеи, но только для того, чтобы попасть в следующую аллею, такую же слабо освещенную. Она тянулась вдоль домов. В нескольких окнах горел свет и работал телевизор. До меня донеслись звуки «Пинк Флойд». Кто-то готовил что-то мясное, и запах жареного приятно пощекотал мне ноздри. Здесь тоже было темно, но я могла рассчитывать хотя бы на то, что, если я закричу, меня кто-нибудь услышит.

Я была уверена, что темный дом посредине и есть то самое здание под номером 6061 S. Но Джейка нигде не было видно. Я двигалась бесшумно, стараясь больше ни во что не врезаться. Узкая металлическая лестница вела к площадке у задней стены дома. Мне показалось, что в одном из окон я заметила какое-то движение. Я быстро поднялась по лестнице и заглянула в окно.

Он сидел на полу. Это был тот самый мужчина, которого мы видели на улице. Рядом с ним стоял фонарь. Мужчина прислонился к стене и вытянул ноги, скрестив щиколотки. Он снял свою кепку, но оставался в куртке. Я не смогла рассмотреть его лицо, потому что свет был очень тусклым. Рядом с ним стоял старый телефонный аппарат зеленого цвета.

Незнакомец медленно ел равиоли пластмассовой вилкой прямо из банки. Он тщательно рассматривал содержимое банки и долго держал во рту еду, прежде чем проглотить ее. Я наблюдала за ним, заметив, как изогнулись уголки его губ. Мне сложно было сказать, какие чувства он испытывал: печаль, отвращение, злость… Но больше всего меня поразило его одиночество. Кто бы он ни был, с какой бы целью ни появился в моей жизни, его одиночество оставалось с ним, и я позволила этому ощущению проникнуть и в мое сердце. Я и сама не могла бы объяснить, почему так произошло. Из окна на меня смотрели запустение и заброшенность.

Вдруг чьи-то теплые руки обхватили меня сзади, и кто-то закрыл мне рот. Я не сопротивлялась, потому что знала, что это Джейк. Наверное, я узнала аромат его одеколона.

— Ты что здесь делаешь? С ума сошла? — прошипел он мне в ухо.

Он отпустил меня и взял за руку. Вместе мы спустились по лестнице и направились к машине.

— Ты зачем это сделал? — спросила я, когда мы уже сидели в его автомобиле.

— Я хотел разобраться, с кем мы имеем дело.

— И с кем же?

— Судя из того, что увидел я, мы имеем дело с человеком, который сидит один в пустом доме без электричества и караулит каждый телефонный звонок.

— И что это значит?

— Это значит, что какую бы угрозу он ни представлял, я справлюсь.

Наверное, на моем лице не отразилось особого энтузиазма.

— Послушай, — терпеливо произнес Джейк, положив руку мне на плечо, — ты попросила меня помочь выяснить, что происходит. Я собрал информацию и узнал адрес. Но перед тем как позвонить, я хотел, чтобы мы знали, кому ты собираешься звонить.

— И кому же?

— Я думаю, что это Кристиан Луна. Чего он хочет, где он был все эти годы, почему решил, что ты его дочь? Мы не сможем этого узнать, если не поговорим с ним. Так что нам все же предстоит с ним познакомиться.

— Позвонить ему?

Джейк вытащил из кармана мобильный телефон и протянул его мне.

— Позвони.

Я замерла с трубкой в руке.

— Ридли, только если ты сама этого хочешь. В противном случае я ворвусь к нему, вытрясу из него душу, и, даю тебе гарантию, этого человека мы больше не увидим. Он в бегах. Он напуган и прячется от кого-то. Наверное, он боится полиции. Он исчезнет. Ему есть куда бежать, потому что все эти годы его здесь не было. И тебе останется вспоминать этот эпизод как какое-то недоразумение.

Но было уже слишком поздно, и мы оба об этом знали. Через несколько минут раздумий я набрала номер. Мои руки дрожали, и я ощутила, как у меня на лбу выступили капельки пота, хотя в машине было холодно, так, что изо рта валил пар.

Он ответил сразу после того, как нас соединили. У него был низкий голос, в котором слышался легкий акцент, но я не могла его разобрать.

Он спросил:

— Джесси?

Я представила его сидящим на полу. В его голосе звучала печаль. Он явно на что-то надеялся.

— Это Ридли, — сдавленным голосом произнесла я. — Я Ридли.

Я повторила эти слова для себя. Я хотела, чтобы хоть что-то в моей жизни не подвергалось сомнению.

— Ридли, — произнес он вслед за мной. — Конечно, Ридли.

— Я хотела бы с вами встретиться.

— Да, — ответил он, и в его голосе прозвучала мольба.

Джейк написал на клочке бумажки: «Скамейки у входа в Ван-Кортланд-парк, через час». Я сказала об этом мужчине, и он замолчал. Наверное, он удивился тому, что я назначаю встречу так близко от его дома, но уже через мгновение он согласился.

— Ты придешь одна? — спросил он.

Я ответила утвердительно, хотя мне было стыдно лгать. Да, даже ему, незнакомцу, который хотел разрушить мою жизнь.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Я твой отец, — после секундной паузы произнес он.

— Как тебя зовут? — повторила я.

— Я увижусь с тобой через час, — сказал мужчина и повесил трубку.

Я отключила телефон и протянула его Джейку.

— Он сказал, как его зовут?

— Нет.

Джейк поерзал на сиденье.

— Я бы на его месте тоже промолчал.

Я озадаченно посмотрела на него.

— Я имею в виду, если бы я был в бегах. Я говорю тебе свое имя. Ты звонишь в полицию. И уже через минуту меня ждут сотни машин с мигалками. Дело об убийстве не имеет срока давности.

Я пожала плечами.

— Но зачем тогда рисковать?

— Об этом ты спросишь его сама.

Мы подождали, пока мужчина выйдет из дома. Мы следили за ним, когда он направлялся к парку. Джейк сказал, что мы должны убедиться, что он отправится на встречу один. Я не могла бы себе представить, что в этом деле окажется замешанным кто-то еще, но не стала задавать никаких вопросов. Джейку, кажется, нравилось следить и замечать, выжидать и планировать. Он был явно в своей стихии. Мне же вся эта ситуация напомнила плохой детектив. Иногда меня охватывало ощущение, что я вижу сон. Пару раз я даже мечтала проснуться.

Мужчина обогнал нас, и мы медленно поехали за ним. Он снова шел ссутулившись, но довольно быстро. Пару раз он оглядывался, но я не думаю, что он заметил нас.

— Он кажется таким одиноким. Одиноким и грустным, — сказала я.

После долгой паузы Джейк произнес:

— Ты не можешь судить об этом по тому, что ты видишь. Перед тобой всего лишь картинка, которую он для тебя нарисовал.

Это прозвучало так странно, что я удивленно взглянула на Джейка, однако он был сосредоточен исключительно на дороге. Он смотрел на мужчину, как филин на обреченную мышь.

— Я считаю, что многое можно сказать по тому, как человек себя ведет, когда думает, что его никто не видит. Я заметила грусть и одиночество.

— Я в это не верю. Думаю, что мы сами внушаем себе какие-то ощущения. Если ты бесчестен, то видишь в людях прежде всего их нечестность. Если ты хороший человек, то склонен находить хорошее и в других. Жесты, слова могут выдать ложь, но одного взгляда на человека недостаточно, чтобы определить его сущность.

Я задумалась.

— То есть ты хочешь сказать, что это я охвачена грустью, что это я ощущаю одиночество?

Снова наступила пауза. Темнота словно разъединяла нас.

— А разве это не так?

Я уже готова была возразить. От негодования у меня сами собой распрямились плечи. Но еще до того как слова возмущения готовы были сорваться с моих уст, я осознала, что он прав. Да, именно так я себя и чувствовала с тех пор как получила этот злосчастный конверт. Возможно, на подсознательном уровне я понимала, что я не до конца честна с собой. Я ничего не ответила Джейку, потому что меня охватила какая-то безнадежность. Джейк протянул руку и сжал мою ладонь. Я ответила на его пожатие, желая, чтобы он никогда меня не отпускал.

Джейк проехал мимо парка, повернул и остановился. Мы вышли. На этот раз я хорошо рассмотрела его машину. Это действительно был шикарный автомобиль.

— Нравится? — спросил Джейк, заметив, что я рассматриваю его машину.

Я улыбнулась в ответ.

— Знаешь, что говорят о парнях, которые предпочитают такие машины?

— Что? — отозвался он, подвигаясь ко мне.

— Что они таким образом компенсируют какую-то утрату.

— Ну что же, — произнес Джейк, притягивая меня к себе, — тебе виднее.

Кровь прилила к моим щекам.

— Да, пожалуй, это действительно так.

Он поцеловал меня, своим поцелуем зажигая огонек желания в моем сердце. Затем отстранился и погладил меня по щеке. Лукавое выражение на его лице сменилось серьезным.

— Все будет хорошо, — сказал он.

— Да, — согласилась я, хотя и не была в этом уверена. — Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — мягко возразил Джейк. — Я знаю. Пойдем.

Джейк и я прошли пару кварталов через парк, направляясь к тому месту, где я назначила Кристиану Луне, или кому-то, кто скрывался в том доме, встречу. Джейк спрятался в зарослях в ста футах от скамейки, где сидел незнакомец. Я прошла по тропинке. Мужчина испуганно повернулся, когда услышал мои шаги, и встал. Я остановилась, и он подошел ближе.

— Не подходите близко, — сказала я, когда нас разделяли пять футов. Я боялась.

Он был старше и меньше, чем я себе представляла, но это, безусловно, был мужчина с фотографии. В его глазах читалась настойчивость, густые брови придавали ему суровый вид, а губы были полными и чувственными. Мы смотрели друг на друга, словно нас разделяло стекло и видимость искажалась нашими же отражениями. Я не знала, что и думать. Я сказала себе, что сейчас во мне будет говорить страх. Что-то в его глазах, его подбородке казалось знакомым, но я понимала, что мои эмоции одерживали верх над разумом.

— Джесси, — произнес мужчина. В его голосе прозвучало облегчение, радость и печаль одновременно.

Он сделал шаг вперед, но я тут же отступила. Он приподнял руки, как будто надеялся, что я заключу его в объятия, но я лишь обхватила себя руками и отодвинулась еще дальше. Внезапно меня пронзила ненависть к этому человеку, ненависть за то, что он так похож на меня.

— Это вы ее убили? — спросила я.

Мой голос прозвучал так резко, что он отпрянул, как от пощечины.

— Что? — почти шепотом произнес мужчина.

— Терезу Элизабет Стоун. Это вы убили ее?

— Твою мать, — сказал он и сел на скамейку, словно не доверял своим ногам. — Нет.

Он опустил голову на колени и зарыдал.

Это было так неожиданно, что я не знала, как быть. Передо мной разыгрывалась настоящая драма. Я села на соседнюю скамейку и решила подождать, пока он не перестанет плакать.

Я не могла заставить себя посмотреть на него, успокоить его, но моя внезапная ненависть исчезла. Откинувшись на спинку скамейки, я посмотрела на небо, на котором уже зажглись звезды, и засунула свои замерзшие руки в карманы жакета.

— Вы Кристиан Луна? — спросила я, когда его рыдания затихли.

— Откуда ты все знаешь? — ответил он мне вопросом на вопрос.

— Это не имеет значения, — произнесла я.

Я понимала, что действую как-то слишком уж беспощадно, но не могла принудить себя проявить хоть чуточку снисхождения. Я ощущала себя, как жертва кораблекрушения. Больше всего меня поразило то, что его лицо оказалось так похоже на мое.

— Послушайте, — обратилась я к нему после минутной паузы. Он боролся с собой, не зная, что сказать. — Чего вы хотите от меня?

Я заметила на его лице разочарование и недоумение. Как бы он ни представлял себе этот момент, такой сценарий не приходил ему в голову. Воссоединение рисовалось ему как маленькая победа над временем, но я разрушила его ожидания.

— Чего я могу хотеть? Ты моя дочь, — удивленно произнес он. — Моя Джесси.

Он смотрел на меня умоляющим взглядом, но ему скорее удалось бы сдвинуть с места статую Свободы, чем смягчить меня.

— Вы не можете сказать этого наверняка, — упрямо повторила я, скрестив руки на груди, как судья. Лучшая защита — нападение, не правда ли? Мы можем спрятаться за осуждением, как за щитом, и возвыситься над остальными, держась отстраненно и сохраняя безопасную дистанцию.

Он рассмеялся.

— Посмотри на меня, Джесси. Какие тебе еще нужны доказательства?

Я не ответила. Он направился к скамейке, на которой я сидела, и я повернулась к нему. На этот раз я не отодвигалась, а он не пытался коснуться меня рукой.

— Если я Джесси, то что тогда произошло с Терезой Стоун? — спросила я. — Если вы ее не убивали, тогда кто это сделал?

Мужчина вздохнул.

— Я задавал себе этот вопрос тысячу раз. Вот уже тридцать лет он не дает мне покоя.

Снова воцарилась тишина, и я отвернулась. Мимо проехала машина с громко включенными динамиками, из которых доносилась танцевальная музыка, оживившая на минуту холодную ночь.

— Я был плохим отцом, — сказал он. — И я отнесся к твоей матери не так, как она того заслуживала. Но я никого не убивал! — В его голосе послышалось негодование и скрытая ярость, свойственные юности. Я невольно обернулась к нему, чтобы повнимательнее рассмотреть его лицо. Ему было уже под шестьдесят. У него была смугловатая кожа, которую избороздили глубокие морщины. Видно было, что жизнь его не щадила: плохое питание и неправильный образ жизни привели к печальным последствиям. Он словно согнулся под грузом забот, которые взвалила на него повседневность. Я ожидала, что Кристиан Луна предстанет передо мной как злобный негодяй, который намеренно хочет исковеркать мне жизнь. Но я видела перед собой только уставшего человека, который не готов бросить вызов судьбе, который привык принимать поражение и плыть по течению.

— Я пытался поступать правильно, понимаешь? — сказал он с безнадежностью в голосе. — Но я был еще очень молод. Вел себя, как придурок. У меня не было отца, поэтому мне не удалось стать достойным мужчиной.

Он погрузился в воспоминания, покачал головой и отвернулся, глядя в темноту парка.

Это было интересное признание, которое заставило меня пристальнее всмотреться в его лицо. Передо мной был человек, который мучился угрызениями совести. Он хорошо усвоил уроки, которые преподнесла ему жизнь, но, к сожалению, это произошло слишком поздно. Мне это кажется самым страшным наказанием: постичь мудрость, но только для того чтобы осознать, — последствия твоих поступков привели к несчастью.

— Я познакомился с Терезой на работе. Она работала секретаршей в агентстве недвижимости. Я был разнорабочим. Мы оба жили в Джерси, ездили на работу и домой на электричке. Там и разговорились. С первой же секунды я понял, что она хорошая девушка. Приятная. Симпатичная. Несколько раз мы с ней гуляли. Я говорил, что люблю ее, но знал, что не отношусь к ней серьезно.

Я попыталась представить их по той картинке, которую он нарисовал. Я хотела представить, как она смеялась, как одевалась. Может, она влюбилась в него, думала, что он любит ее по-настоящему. Я же писательница, поэтому мне было интересно послушать его историю, однако боюсь, что он был не очень блестящий оратор.

— После нескольких свиданий мы пару раз с ней переспали. Затем я потерял к ней интерес. Перестал звонить. Ты знаешь, как это происходит.

«Ты знаешь, как это происходит». Наверное, знаю. Каждый из нас сталкивался с таким поворотом событий. Ты думаешь, что делишь с человеком самое дорогое. Полагаешь, что физическая близость дает начало вашим отношениям. Но оказывается, что для другого человека конечная цель уже достигнута, и игра окончена. Она плакала, когда он ушел? Она чувствовала себя одинокой, когда он бросил ее? Она жалела, что встретила его?

Несколько секунд Кристиан Луна хранил молчание. Наверное, он ожидал от меня каких-то слов поощрения, но я ничего не сказала. Я не собиралась облегчать ему его участь. Я не знала, почему меня вдруг охватило такое настроение. Я намеренно проявляла эгоизм и жестокость.

— Тереза остановила меня однажды вечером, когда я уходил со смены. Было поздно. Мы с ней долгое время не виделись. Когда я заметил ее, то понял, что она специально приехала в город, чтобы поговорить со мной. Она сообщила мне о том, что ждет ребенка.

Я снова попыталась представить себе эту сцену. Было холодно, моросил мелкий дождь или из-за туч выглядывала луна? Она была напугана или плакала?

— Вы проявили милосердие? — с надеждой в голосе спросила я.

— Нет, — ответил он, опустив голову и засунув руки в карманы. — Я не помог ей.

— Она была в отчаянии?

Кристиан Луна медленно покачал головой.

— Она была очень сильной. Мне стыдно признаться, но я спросил ее, почему она так уверена, что ребенок от меня. Тереза сказала, что не спала больше ни с кем. Я верил ей, но притворился, что ставлю ее слова под сомнение.

Кристиан Луна не сводил с меня глаз, и я вынуждена была посмотреть на него. Я видела, как ему стыдно, и меня тоже охватило смущение. Я поспешно отвернулась.

— Я предложил… — начал он.

— Чтобы она сделала аборт? — закончила я за него.

Все это напоминало мелодраму, но он кивнул.

— Она отказалась. А затем Тереза произнесла слова, которых я никогда не забуду. Она сказала: «Нам ничего от тебя не надо. Я просто хотела дать тебе шанс стать отцом, ощутить ту радость, которую дарит жизнь».

Он снова вздохнул, и его глаза заблестели.

— Несмотря на то что я был последним идиотом и вел себя по отношению к ней недостойно, она все равно готова была простить меня и дать мне возможность узнать тебя получше. Я не воспользовался своим шансом. Я не мог понять, насколько это важно. Но я предложил ей выйти за меня замуж. Она отказалась.

— Неужели? После такого романтического момента?

Он хмыкнул.

— Да, я себя считал пупом земли.

— Но все же вы были рядом. Ведь есть фотография. Есть записи о звонках и вызове в суд.

— Ты наняла частного детектива?

Я не ответила ему. Кристиан Луна кивнул и осмотрелся.

— Я не звонила в полицию, — успокоила я его. — Вам не о чем беспокоиться.

Он улыбнулся, и в его улыбке промелькнуло что-то странное. Так мы улыбаемся человеку, который знает намного меньше нашего, поэтому ему бесполезно что-то объяснять. Тогда я не придала этому значения, но позже я вспомнила его взгляд.

— Я приходил и уходил. Я давал ей деньги, когда мог. Но как только я приходил, у нас начинался скандал. Я появлялся в ее квартире и начинал нести всякую ерунду. Тереза просила меня уйти. Я начинал орать. Приезжали копы и выводили меня силой. Я не знал, из-за чего весь сыр-бор. Но потом понял, что люблю тебя. Я смотрел на твое лицо, и в моем сердце как будто что-то зажигалось. Однако ответственность меня пугала. Я был обычным трусом. Я хочу сказать…

Кристиан Луна замолчал и покачал головой, словно недоумевая, как можно было быть таким глупцом. Для него те годы остались далеко в прошлом. И, может быть, он действительно был тогда другим человеком. Глядя на него теперь, трудно было поверить, что он вел себя так, как рассказывал. Невозможно представить, что можно так относиться к матери своего ребенка.

— Потом однажды Тереза попросила меня присмотреть за тобой. Ей пришлось срочно отправиться на работу, а соседка, которая обычно ей помогала, заболела. Я пришел в квартиру и остался с тобой. Ты была еще совсем крохотной. Тебе не исполнилось еще и двух лет. Я не обращал на тебя никакого внимания, и ты потянулась к высокому столу, на котором стояло пиво, и оно опрокинулось на тебя. Я подбежал и дернул тебя за руку, потому что разозлился, но больше потому, что боялся, как бы стекло не поранило тебя. Ты начала плакать, и я никак не мог тебя успокоить. Я очень испугался, не знал, что делать. Я закрыл тебя в комнате. Соседка несколько раз звонила и оставляла сообщения: «Что с Джесси? Я никогда не слышала, чтобы она так кричала».

Вспоминая этот случай, Кристиан Луна начал плакать. Он вытирал слезы рукавом своей куртки. И в этот момент в моем сердце проснулось сострадание к нему. Несмотря на то что из-за него, судя по этому рассказу, я могла бы погибнуть. Он обидел малышку Джесси, а теперь разрушал привычный мир Ридли Джонс. Я все еще не готова была признать, что Джесси и я — это один и тот же человек. Несмотря на все это, я ощутила прилив сочувствия к этому незнакомому мужчине.

— Спустя пару недель я напился и отправился к ней в квартиру. Я стучал в дверь, пока Тереза не открыла. Я хотел, чтобы она сказала мне, что с тобой все в порядке. Но я поднял шум, и она не стала меня впускать. Заявила, что вызвала полицию, что они уже едут. Я услышал вой сирены и убежал. Позже я напился еще больше и снова отправился к ней. Но на этот раз дверь была открыта.

Кристиан Луна тяжело дышал, и слезы непрерывным потоком лились у него из глаз, как будто он специально берег их для сегодняшнего дня.

— В квартире было темно, и я сразу понял, что что-то не так. Я заметил на полу кроссовку Терезы. Она валялась в луже крови. Я всматривался в темноту. Кровь была такой густой, как в кино. Я щелкнул выключателем и увидел ее… Глаза Терезы были открыты, на губах застыла кровь, а шея у нее была вывернута. Ее глаза были устремлены на меня. Все это произошло по моей вине… Если бы я вел себя достойно, она осталась бы жива. Может, у меня до сих пор была бы семья.

Он замолчал, и его дыхание снова стало шумным. Он закрыл лицо руками и продолжал говорить сквозь пальцы.

— Я начал тебя искать. Но тебя нигде не было. И я убежал. В ту же ночь я взял деньги — все свои сбережения, которые хранил под кроватью. Я добрался до Мексики, а оттуда на самолете направился в Пуэрто-Рико. Я там никогда не был, но знал, что мои дедушка и бабушка родом из этих мест и мой кузен все еще живет там. Я остановился у него. Все эти годы я работал в гараже механиком.

Я покачала головой. Эта история была такой простой и в то же время такой сложной, что у меня не было оснований сомневаться в ее правдивости. Но что мне было делать теперь?

— Так что же произошло, мистер Луна? Что заставило вас вспомнить обо мне? Зачем вы вернулись?

— Я думал о тебе каждый день, — сказал он, протягивая ко мне руку. Я снова отстранилась. — Каждый день. Похоже, ты мне не веришь. Да? Но это правда, чистая правда.

Кристиан Луна снова обратил на меня умоляющий взгляд, однако я не могла проявить сочувствие или понимание. Я просто не могла себя пересилить.

— Хорошо, — произнесла я. — Но что заставило вас вернуться?

— Я увидел тебя по CNN, — ответил он, и при воспоминании об этом его лицо осветила широкая улыбка. — Я увидел твою фотографию. Они рассказывали, как ты спасла ребенка. Твое прекрасное лицо — я его узнал мгновенно. Ты так похожа на свою мать, что мне на секунду показалось, что я вижу ее призрак. Все эти годы я не знал, жива ты или мертва. А затем я увидел тебя. Это было как ответ на мои ежедневные молитвы. Я приехал и разыскал тебя. Я хотел увидеть тебя живой и здоровой.

Я не знала, что ему ответить. Меня как будто накрыла волна беспомощности. Передо мной был незнакомец. Что мы могли дать друг другу? Какая польза от этой встречи?

— В чьем доме вы остановились? — спросила я его. — Кто такая Амелия Мира?

Кристиан Луна странно посмотрел на меня. Конечно, я понимала, что мой вопрос звучит неожиданно, но мне необходимо было знать ответ. Мы выяснили, кто такая Джесси, и теперь мне хотелось понять ее историю до конца.

— Этот дом принадлежал моей матери, твоей бабушке. Она умерла в прошлом году и завещала его мне, но, наверное, вскоре его передадут в муниципальную собственность, потому что я не могу позволить себе оплатить налоги.

— Она знала, где ее сын?

Он кивнул.

Джесси Амелия Стоун была названа в честь бабушки, которую она никогда не знала. Еще у нее был отец, склонявший Терезу к идее сделать аборт и избавиться от малютки, а потом не давал ей покоя. Возможно, передо мной сидел убийца. Бедняжка Джесси… Я вдруг поняла, что плачу.

Внезапно Кристиан Луна сделал нечто ужасное: он соскользнул со скамейки, стал на колени и взял мои руки в свои. Мне стало неловко и стыдно.

— Мистер Луна, прошу вас… — Я наклонилась и потянула его за руку, пытаясь его поднять.

— Джесси, мне ничего от тебя не нужно. Я просто хотел, чтобы ты знала о моем существовании. Я хотел увидеть тебя.

— Пожалуйста, не надо…

Я замолчала, не зная, как продолжить. Он говорил так искренне. Он верил в то, что перед ним его дочь, его Джесси. Но я-то в это не верила.

— Я не могу этого понять, мистер Луна, — сказала я, вставая и отступая от него на несколько шагов. Он так и остался стоять на коленях. — Почему вам надо было спасаться бегством? Почему вы не искали свою Джесси раньше?

Он поднял руки, не в силах объяснить.

— Я понимал, что у меня не было ни малейшего шанса. Арест, суд. Кто бы мне поверил, что я не убивал Терезу?

Я вздохнула и снова покачала головой.

— Ты тоже мне не веришь, да? — тихо произнес он.

— Я не знаю, кому верить.

Кристиан Луна встал и бросился ко мне с такой скоростью, что я опешила. Он схватил меня за плечи. В его глазах застыло выражение отчаяния.

— Прошу тебя, Джесси! Поверь мне! Я не убивал ее!

Я не знала, что ему ответить. Какой реакции он ожидал от меня? После такого рассказа? После такого потока информации? До меня вдруг дошло, что он явился за прощением. Но я не знала, почему я должна выступать в навязываемой мне роли. Конечно, этот человек осознал свои ошибки. Может, он даже сделал все, что было в его силах, чтобы исправить ситуацию, но все же передо мной стоял все тот же Кристиан Луна — эгоистичный, жестокий, не считавшийся с интересами Терезы и своей маленькой дочери. Может, он и был убийцей, ведь он скрылся из страны, зная, какие обвинения ему могут предъявить. Теперь, после стольких лет, он явился, чтобы разрушить мою привычную жизнь в надежде, что я прощу его. Что я должна была думать? Как можно было поверить хотя бы одному его слову?

Я села на скамейку, и он опустился рядом со мной. Я ждала, что, может быть, во мне заговорит зов крови или я получу какой-то сигнал от своего внутреннего «я». Но ничего подобного не случилось. Я чувствовала себя воздушным змеем, у которого перерезали бечевку. Я улетала все выше и дальше, но полет мой был хаотичным и бесцельным. Меня вдруг осенило: свобода, которой я так жаждала, на самом деле явилась ко мне, но теперь она ассоциировалась с опасностью.

Я открыла рот, намереваясь сказать хоть что-нибудь, но не смогла подобрать слова. Вдруг мой собеседник обмяк, как будто душа в одночасье покинула его тело. Я подхватила его, иначе он рухнул бы мне на колени, и толкнула вперед. Его голова неловко запрокинулась на одну сторону, и я увидела красное, словно нарисованное, отверстие у него на лбу, точно по центру.

Насилие не заявляет о себе громко. Это в кино выстрелы оглушают, а люди умирают с громкими криками и стонами. Смерть Кристиана Луны была безмолвной. Он покинул этот мир, не издав ни единого звука.

Я потрясла его за плечо.

— Мистер Луна? Вы в порядке?

Вопрос был из разряда дурацких, но я отказывалась признавать очевидное. Когда случается столь непредвиденное и страшное событие, как неожиданная смерть, можно ожидать любой реакции собственного сознания. Я почувствовала, что кто-то взял меня за руку.

— Ридли, какого черта?! Что тут стряслось?

— Что? — Я обернулась к Джейку. — Я не знаю.

Он тянул меня в сторону, но я все еще не могла прийти в себя и смотрела на Кристиана Луну. Моего отца. Может быть. Джейк остановил меня, когда понял, что я протягиваю руку к телу. Он крутил головой, пытаясь понять, откуда мог быть сделан выстрел. Затем он грубо потащил меня к машине. Я все время оглядывалась на Кристиана Луну, застывшего на скамейке. До меня постепенно начал доходить смысл происходящего. Я ощутила, как к горлу подступает тошнота.

— Разве нам не надо… — произнесла я.

Я собиралась сказать «вызвать полицию». Я не смогла закончить свою мысль, потому что в следующую секунду меня уже рвало прямо на траву. Я смутно сознавала, что Джейк все время прикрывает меня своим телом, словно боится еще одного выстрела. Он снова потащил меня за собой, оглядываясь назад. Мне удалось собраться с силами и последовать за ним.

— …вызвать полицию, — все же выговорила я.

Мои слова прозвучали как вопрос.

— Нам надо поскорее уносить отсюда ноги, — притянув меня ближе к себе и обнимая за плечи, ответил Джейк. — Идем быстрее, но постарайся выглядеть спокойной.

Это показалось мне таким странным, что я начала истерически смеяться. Он тоже улыбнулся. Но его улыбка была фальшивой, вымученной. Я пыталась сохранять спокойствие, но у меня это не получалось. Смех прорывался сам собой. Затем я успокоилась. К счастью, в это время мы уже сидели в машине. Джейк пристегнул меня ремнем безопасности, и вдруг я начала безудержно рыдать. Ни разу в жизни, ни до, ни после этого случая, я не испытывала такого ужаса: мои слезы были словно какими-то живыми существами, которые вырывались из меня наружу по собственной воле.

— Ридли, — произнес Джейк, быстро переводя взгляд с меня на дорогу. В его голосе было отчаяние. — Все в порядке. Все в порядке.

Он повторял эти слова снова и снова, как заклятие, как будто надеялся, что это поможет исправить положение. На Сто восемьдесят шестой улице он свернул с шоссе и выехал на дорогу, ведущую к Форт-Тайрон-парку, который был закрыт. Мы припарковали машину, и Джейк схватил меня, крепко прижав к себе. Я уткнулась лицом в его плечо. Он удерживал меня так некоторое время, все время бормоча слова утешения мне на ухо. Наконец рыдания утихли сами собой. Я чувствовала невероятную слабость, а мой нос так распух, что я едва могла дышать.

— Что случилось там, на скамейке, Ридли? — спросил Джейк, когда я немного успокоилась. — Ты заметила, откуда стреляли?

Но я не могла ответить. У меня было такое ощущение, что его слова доносятся до моего слуха сквозь толщу воды.

— Я не знаю, что случилось. Я просто не поняла, как все это произошло.

Он что-то сказал о темной фигуре на крыше дома напротив, через улицу. Но я была словно в тумане. В моем сознании возникала одна и та же картина: голова Кристиана Луны валится набок, пулевое отверстие идеально круглой формы появляется точно посредине лба. И снова оба кадра прокручиваются передо мной.

Через какое-то время Джейк снова завел машину, и мы отправились в город. Я наблюдала за тем, как мигающие огни бесконечно сменяют друг друга за окном автомобиля и красно-белые звездочки постепенно сливаются в одну сплошную полосу, которая тянется вдоль дороги. Мной овладела апатия, и у меня появилось ощущение, будто мои руки и ноги превратились в мешки, нагруженные песком, а шея не может удержать голову.

— Что со мной происходит? — произнесла я. Хотела бы я об этом знать.

— Мне так жаль, Ридли, — странным голосом произнес Джейк. — Прости меня.

Я даже не потрудилась спросить его, за что он просит у меня прощения.

— Мне надо было лучше о тебе заботиться. Я должен был защитить тебя.

Я хотела сказать, что в происшедшем нет его вины, но пуститься в объяснения оказалось выше моих сил.

Мы вернулись в Ист-Виллидж и поднялись в квартиру Джейка. Он уложил меня в свою постель и сам лег рядом. Он все время гладил меня по волосам. Когда Джейк решил, что я уже уснула, он вышел из комнаты. Я слышала, как он включил канал новостей, и поняла, что он ждет сообщений об обнаружении тела Кристиана Луны. Засыпая, я снова спросила себя: «Почему он не захотел вызвать полицию?»

Когда я проснулась, Джейк был рядом. Он был в одних джинсах. Его рука покоилась на моем животе, и во сне он хмурился, как будто видел тревожный сон. Я улыбнулась, пребывая между забытьем и явью. Джейк повернулся, и черты его лица разгладились и смягчились. В неясном свете утра он казался расслабленным и спокойным. Я вдруг поняла, как разительно он меняется днем, когда на его лице застывает жесткая решимость действовать. Этот контраст напомнил мне о том, что многие вопросы, касавшиеся Джейка, так и остались без ответа. Вслед за этим на меня нахлынули воспоминания о событиях прошлой ночи, которые подобно вспышкам озарили мою память. Тошнота снова подступила к горлу. Мои движения сковали страх и чувство вины. Я пролежала так неизвестно сколько, пытаясь найти хоть какое-то объяснение тому, что произошло накануне.

Затем я выскользнула из постели и направилась в гостиную. Солнце едва показалось над горизонтом, и свет, который пробивался через окно, делал комнату молочно-серой. Я включила телевизор и убрала громкость до минимума. Я попала на все тот же местный кабельный канал новостей «Нью-Йорк Ван Ньюс», который вещал круглосуточно. Я терпеливо прослушала все репортажи: на Второй авеню машина сбила собаку, и коп пристрелил ее из жалости, но даже после этого она выжила. Поли Амбруглиа по прозвищу Кулак был арестован по подозрению в мошенничестве и неуплате налогов. Я наблюдала, как два мощных полицейских сопровождают заключенного в наручники Поли. Позади героя репортажа я вдруг заметила знакомое лицо. Защитником Поли был адвокат дяди Макса, Александр Гарриман III. Густые седые волосы, загар, который можно получить только после выходных, проведенных на Багамах, «Ролекс», костюм за пять тысяч долларов и улыбка, способная очаровать любого, но в нужную минуту превращавшаяся в подобие хищного оскала. Мой дядя Макс любил своего адвоката. Он всегда повторял: «Ридли, твой адвокат должен иметь цепкие когти, стальной позвоночник и неустойчивые моральные принципы».

Я встречалась с Гарриманом несколько раз — на благотворительных мероприятиях, на обедах у дяди Макса, а однажды он был приглашен на вечеринку по случаю Нового года, которую устраивали мои родители. Как я уже упоминала, у Гарримана был достаточно разношерстный список клиентов, но я об этом не задумывалась. В конце концов, в тот один-единственный раз, когда мне пришлось иметь с ним дело лично, мы говорили о деньгах, оставленных мне дядей Максом. Встреча прошла быстро: Гарриман вручил мне чек и предложил позаботиться о выгодном вложении капитала. Я сказала, что уже решила, что буду делать с деньгами, и поблагодарила его за заботу.

Что-то в Гарримане заставляло меня невольно съеживаться. Возможно, на меня производила тягостное впечатление его внешность, которая всегда напоминала мне о Терминаторе, а возможно, я была солидарна со своими родителями, которые испытывали к адвокату Макса стойкую неприязнь. Когда Гарриман находился рядом со мной, мое сердце начинало учащенно биться и я чувствовала себя весьма некомфортно под его пристальным взглядом. В тот день, когда я уходила из его кабинета, он напутствовал меня словами: «Ридли, твой дядя Макс очень сильно любил тебя. Он хотел быть уверен, что в том случае, если с ним что-нибудь случится, я буду рядом с тобой. Поэтому, если тебе понадобится помощь, консультация, касающаяся законодательства, да что угодно, без колебаний звони мне». Я пожала Гарриману руку и поблагодарила его за заботу, размышляя про себя, что могло бы заставить меня обратиться за помощью к такому человеку, как Александр Гарриман. Сидя на софе в квартире Джейка, я мучительно вспоминала, сохранила ли я его визитную карточку. Теперь я поняла, что есть обстоятельства, которые могут вынудить меня уповать на знаменитого адвоката. Возможно, адвокат действительно должен иметь цепкие когти, стальной позвоночник и неустойчивые моральные принципы, особенно если ты стал свидетелем убийства.

Местные новости продолжались, но никто не упоминал о Кристиане Луне. Я никак не могла понять причину нашего бегства. Если речь шла о том, чтобы убраться с места происшествия, то мы могли бы позвонить, отъехав на безопасное расстояние. Но мы не вызвали полицию. На наших глазах застрелили человека, а мы оставили его на скамейке в парке.

Я огляделась по сторонам. Все та же комната, холодная, ничем не выдающая личности ее обитателя. Я подумала о мужчине, который спит на кровати в спальне. Я уже говорила, что на подсознательном уровне ощущала свою близость с Джейком, поэтому меня не беспокоило то, что я многого о нем не знаю. Но теперь я все с большей опаской осматривалась вокруг. Я хочу сказать, представьте себе свою гостиную. В нее заходит незнакомец и садится на софу. Какие выводы он может сделать? Что вам нравится этот человек, потому что его фотография стоит на столике у софы, или что вы любите читать тот журнал, который можно заметить на полке… Что-то ведь наверняка можно понять. Но гостиная Джейка не давала ни малейшего намека на то, чем живет ее хозяин. Она казалась более безличной, чем номер в отеле. Вы могли бы выйти из этой комнаты и тут же забыть о том, что побывали в ней. Это внезапно встревожило меня. Как и эта комната, Джейк казался предельно понятным, даже прозрачным, но при этом умудрялся скрывать самое существенное.

В углу комнаты на небольшом письменном столе стоял его ноутбук. Так как на столе больше ничего не было, я решилась открыть ноутбук. Я знала, что, когда обстоятельства заводят меня в тупик, я становлюсь отчаянной авантюристкой. Я открыла дисплей и включила компьютер. Он зажужжал и издал два неприятно громких коротких звоночка. На экране возникло требование ввести пароль. Черт побери. Я подумала, какой пароль может использовать Джейк, и решила, что предсказуемые варианты можно отмести сразу. Он очень рьяно охранял свою территорию, как человек, которому было что скрывать.

— Неизвестный.

Я подпрыгнула на месте. Джейк стоял в дверях.

— Что?

— Пароль. «Неизвестный».

Он посмотрел на меня, и я попыталась проникнуть сквозь его непроницаемую маску. Джейка, казалось, абсолютно не расстроило и не удивило то, что я нарушила его личную территорию. Самое странное, что и я не ощущала стыда из-за того, что он поймал меня с поличным.

— Что это значит?

— Это образ из произведения Циприана Камиля Норвида[5], польского поэта-романтика. Он трактуется как «некто, имеющий человеческий облик». Герой Норвида пытается найти свое место в жизни. Он преодолевает многочисленные препятствия, чтобы постичь, что такое добродетель и истина. «И он был безвестен и безымянен… круглый сирота».

Я отошла от ноутбука и села в кресло, подтянув колени к груди.

— Ты ассоциируешь себя с ним?

Джейк пожал плечами.

— Наверное, да. В некотором роде.

Он подошел ко мне и присел рядом. Какая-то печальная тень промелькнула в его глазах, а уголки губ опустились вниз. Я видела, что он хотел протянуть ко мне руку, но не знала, хочу ли этого я. Что-то внезапно изменилось в наших отношениях. Наверное, мне не давали покоя мои подозрения. Они не позволяли мне обнять Джейка и прогнать его печаль поцелуем, хотя именно этого и желало мое сердце.

— Почему ты решил не вызывать полицию? — спросила я его.

Он задумался.

— Я не знаю, что тебе сказать, кроме того, что это привлекло бы на наши головы кучу неприятностей, которые совершенно не нужны ни тебе, ни мне.

— Мы оставили его там, — возразила я и сама удивилась тому, что мой голос внезапно задрожал и слезы затуманили глаза. Я опустила голову на руки, пытаясь унять головную боль.

— Он был мертв, — сказал Джейк холодным тоном, который показался мне грубым, — мне очень жаль, Ридли. Мне очень жаль, что тебе пришлось стать свидетельницей убийства. Мне жаль, что я не защитил тебя, хотя обязан был это сделать. Понимаешь, мы уже ничем не могли ему помочь. Мы не знаем, кто его убил. Если бы мы позвонили в полицию, нам задали бы много неудобных вопросов. Я хотел просто поскорее выбраться оттуда.

Я заметила, что что-то на экране привлекло внимание Джейка, и обернулась. Молодая белокурая журналистка с короткой стрижкой стояла перед Ван-Кортланд-парком, а за ней виднелись фигуры полицейских.

— Неопознанный мужчина был убит сегодня утром в Бронксе в Ван-Кортланд-парке. Труп заметили люди, совершавшие утреннюю пробежку. Смерть, очевидно, наступила от ранения в голову.

Журналистка сообщала все это необыкновенно бодрым голосом, словно комментировала праздничный парад.

Она стояла на фоне многочисленных полицейских машин, а место, на котором я сидела накануне, было ограничено желтой лентой. Вход в парк был закрыт. Я подумала о том, сколько людей прошло мимо Кристиана Луны, прежде чем кто-то сообразил, что лежащий на скамейке человек мертв. Сколько людей решило, что это просто бродяга спит в парке? Мы оставили его на скамейке. Человека, который, возможно, доводился мне отцом. Независимо от того, что он сделал, он не заслужил такой участи. Вы согласны со мной?

— Полицейские сообщают, что до окончания баллистической экспертизы они не могут дать точный ответ относительно орудия убийства, но траектория полета пули позволяет установить, что выстрел был произведен с крыши дома, расположенного на противоположной стороне улицы.

Оператор направил камеру на здания, перед которыми мы провели несколько часов, наблюдая за домом Амелии Миры.

— Мы передавали вам предварительные результаты расследования, которые еще предстоит проверить. Свидетели утверждают, что заметили мужчину и женщину, которые покидали парк вскоре после полуночи. Но портретами указанных людей мы не располагаем. В полиции сообщают, что эти двое не относятся к числу подозреваемых, но разыскиваются, потому что им хотят задать несколько вопросов. С вами была Анджела Мартинез, канал «Нью-Йорк Ван Ньюс».

Я встала и выключила телевизор. Уставившись на пустой экран, я пробормотала шепотом, обращаясь скорее к самой себе:

— Черт побери! Я не могу в это поверить. Что происходит с моей жизнью?

Я резко повернулась в сторону Джейка. Он все еще сидел, сохраняя абсолютное спокойствие.

— Ты слышал? — требовательно спросила я. — Нас разыскивает полиция.

Я начала мерить шагами комнату.

— Чтобы задать несколько вопросов, — ответил Джейк как ни в чем не бывало.

Может, для него это и не было чем-то из ряда вон выходящим, но человеку, которого даже ни разу не штрафовали за неправильную парковку, предстоящее общение с полицией казалось настоящим потрясением.

— Джейк, — сказала я, становясь перед ним. — Нам надо пойти в полицию.

Он покачал головой.

— Забудь об этом. Это не наше дело. Полиция — это последняя инстанция, в которую мы обратимся.

— О чем ты?

— Подумай сама, Ридли, — сказал Джейк, постукивая пальцем по виску. — Кто мог убить Кристиана Луну? И почему?

Вообще-то мой эгоизм не позволил мне даже на минуту отвлечься от вопросов собственной безопасности и задуматься над личностью убийцы Кристиана Луны. Я все еще была всерьез обеспокоена тем, что у меня на глазах застрелили человека. Мысль о том, каковы причины убийства, даже не приходила мне в голову.

— Никто не знал, что мы собираемся с ним встретиться, — сказал Джейк. — Даже мы этого не знали. Все решилось в такой короткий срок.

— Может, так совпали обстоятельства. Кто-то выстрелил наугад, — произнесла я, не желая задумываться над другими версиями.

— Выстрелил наугад? — на выдохе произнес Джейк. — Нет и еще раз нет.

— Тогда что? Кто-то следил за ним? Прослушивал его телефон?

— Может быть. А может быть, кто-то следил за тобой.

— За мной? — со смешком переспросила я. — Зачем кому-то следить за мной?

Вы, наверное, думаете: «Она с ума сошла, что ли? Мужчина в доме. В пиццерии. Потом человек, который так странно вел себя в поезде». Но в моем замутненном сознании все эти факты были разрозненными, хотя я ненадолго задумалась о последнем человеке, из метро. Я вспомнила его пустые, как будто мертвые глаза, и чемодан, который он вез с собой. Он следил за мной? Или же он просто псих? Трудно сказать.

— Если бы кто-то следил за Кристианом Луной, то возможность убить его представилась бы еще на улице. Если бы мишенью был он, то менее рискованно было бы убрать его, когда он находился один. Но, может быть, стрелявший не знал, кого ему предстоит убить, пока ты не вывела его на жертву.

— Я встретила одного человека в метро, — сказала я. — Возможно, он следил за мной, но он вышел раньше, чем я.

Я с ужасом подумала о том, что невольно могла стать причиной гибели Кристиана Луны. К моему смятению теперь присовокупилось и чувство вины.

— Что ты хочешь сказать? — взволнованно спросил Джейк. — Почему ты решила, что он следил за тобой?

— Он смотрел на меня. Улыбался мне. — Я поняла, как неубедительно это прозвучало, но рассказала Джейку, как мужчина придвинулся ко мне ближе, когда думал, что я сплю, а потом махал с платформы вслед уходящему поезду.

— Но он сошел на другой станции?

— Да.

Джейк пожал плечами.

— Может, какой-то псих. Трудно сказать.

Я села рядом с ним и попыталась переварить всю информацию. Но мне ничего не приходило в голову. Все, что я видела перед собой, — это падающего на меня Кристиана Луну. Я хотела избавиться от этого видения, поэтому опять закрыла лицо ладонями.

— Ридли, — начал Джейк, положив мне руку на спину.

Я встала, не дав ему закончить. Прошла в спальню, натянула джинсы и носки, схватила свои туфли, а Джейк в это время с тревогой наблюдал за мной.

— Я не знаю, что мне делать дальше, — сказала я.

Он кивнул и уставился в пол.

Я отвернулась от него, не желая видеть, какой он красивый. Я не хотела, чтобы эмоции снова одержали верх над разумом и это повлияло бы на мое будущее.

— Мне надо подумать, — произнесла я.

— Ридли, подожди, — вставая, сказал Джейк. — Тебе следует соблюдать осторожность.

— Хорошо. Я ненадолго спущусь к себе.

Он снова кивнул и уселся на прежнее место. На его лице застыла смесь тревоги и обиды, и я ощутила себя последней сволочью, но все равно ушла.

Если бы он пошел вслед за мной, обнял меня, то я снова поддалась бы искушению и растаяла. Но я уже поняла, что привыкла смотреть на мир сквозь розовые очки. Если я, слабая и беззащитная, напуганная до полусмерти снова обращусь к нему за помощью, то как я различу, где любовь, а где зависимость? Я чувствовала, что Джейк что-то от меня скрывает, но в тот момент не отдавала себе отчета, насколько это важно. Единственное, что я знала, — мне пора выбираться отсюда, из этого кошмара. И как можно быстрее.

Я вернулась в свою квартиру. Как только я закрыла за собой дверь, все, что произошло прошлой ночью, все страхи, которые я пережила в квартире Джейка, отступили. В своем жилище я ощущала себя словно за пуленепробиваемым стеклом. Знакомое пространство приняло меня в свои объятия. На несколько сладостных минут я снова стала прежней Ридли.

На автоответчике сердито высвечивался огонек. Когда я последний раз проверяла сообщения? В среду утром? В четверг? Сегодня была суббота, а мне казалось, что меня не было дома больше месяца. Сначала шло приятное сообщение от издателя по поводу материала об Уме Турман, но следующий монолог был уже в гораздо более резких тонах. Редактор «Ярмарки тщеславия» хотела знать, стоит ли ей рассчитывать на статью. Потом прозвучала умоляющая тирада от Захария, который очень надеялся на то, что я перезвоню и мы обсудим возникшие недоразумения. Звонивший последним просто повесил трубку.

Если бы я оказалась в такой ситуации несколько дней назад, я бросилась бы перезванивать редактору, волнуясь из-за того, что позволила делам пойти наперекосяк. Но в то утро я улеглась на диван, слушая, как чужие голоса наполняют мою квартиру, и погрузилась в эмоциональную летаргию. Я ощущала, что какая-то часть меня умерла вместе с Кристианом Луной в том парке, на той скамейке, и теперь я не умею делать такие простые вещи, как ответный звонок. Я ни о чем не думала. Наконец я решила, что мне необходимо выпить кофе, чтобы немного взбодриться.

После кофейного допинга я позвонила редактору «Ярмарки тщеславия», втайне радуясь тому, что сегодня суббота. Я оставила сообщение, сказав, что столкнулась с непредвиденными семейными обстоятельствами, поэтому написание статьи придется отложить. Я знала, что это сообщение не вызовет у нее восторга. Я прекрасно понимала, что отказываться от такого редакционного задания было верхом глупости, но что я могла сделать? Такого же рода сообщение я оставила для Таммы Пумы (что это за имя, в конце концов?). По крайней мере, я не лгала. Моя жизнь была загнана в рамки чрезвычайных обстоятельств, касалось ли это семейных дел или полицейского расследования. Я произнесла короткую молитву, прося Всевышнего, чтобы моя карьера не оказалась под угрозой. Человек, не привязанный к конкретному месту работы, живет в условиях жесткой конкуренции, и ему не стоит откладывать на потом статью для «Ярмарки тщеславия». Завоеванную с таким трудом репутацию легко потерять, и уже после двух подобных случаев ты узнаешь, что твоя работа досталась кому-то другому. До этого я ни разу не нарушила сроков договора, считая это подрывом своих жизненных установок. Я произнесла еще одну молитву, прося Всевышнего, чтобы под угрозой не оказалась моя жизнь.

С остальными звонками придется подождать. Я не могла понять, что же все-таки произошло, а значит, не могла дать никаких объяснений окружающим. Разговор с Заком был бы мне сейчас не по силам. Устав от собственных усилий, я прилегла на диван.

Вы могли бы подумать, что коль Кристиан Луна мертв, то и моя проблема отошла в прошлое. И это было правдой. Больше некому было требовать от меня признания, что я не та, кем являюсь на самом деле. Но все же мне не давала покоя масса вопросов. Самым главным был вопрос о том, кто же все-таки убил Терезу Стоун. Вы можете не согласиться, решив, что это не самый животрепещущий вопрос. Но подумайте сами. Существовала одинокая мать, которая одна растила ребенка и мирилась с невыносимым Кристианом Луной. Если он не убивал ее, то тогда ее убийца так и не был пойман. Девочка исчезла в ту же ночь, когда трагически погибла ее мать. Если Тереза Стоун действительно моя мать, а я — та самая Джесси, то я обязана сделать кое-что для нее, а прежде всего для себя. Я должна выяснить, что случилось в ту ночь. Если я буду знать ответ на этот вопрос, то найду разгадку и для всего остального. Кто убил Кристиана Луну? И кто я, черт побери?

В этот момент в дверь постучали, и я вздохнула. Я не хотела видеть Джейка. Я не могла позволить себе ко всему прочему разгадывать и его загадки. Я открыла дверь. Передо мной стояла Роза. За ней высились фигуры трех копов. Двое из них были в форме, а третий — в штатском.

— Мисс Джонс? Ридли Кью Джонс? — спросил человек в штатском.

— Да.

Здесь будет уместно сделать отступление и сказать, что я очень неубедительно лгу. Я просто не умею этого делать. У меня краснеют щеки. Я заикаюсь. Я отвожу глаза. В школе я пару раз попадала в переделки, но не более того. Вид полицейских у моей двери привел меня в ужас, и я едва не потеряла сознание от волнения.

— У нас есть несколько вопросов. Можно войти?

— Конечно, — как можно непринужденнее произнесла я.

Я отошла в сторону. Роза задержалась в холле, строго глядя на меня.

— Ты же хорошая девушка, Ридли, — сказала она. — Мне здесь неприятности не нужны.

— Я знаю, Роза. Все в порядке.

— Полиция, — тихо произнесла она таким тоном, что я поняла, насколько она возмущена, — это еще хуже, чем мужчины, которые тебя разыскивали. Слишком много проблем, Ридли.

Она стала спускаться вниз по лестнице, качая головой. Я ощутила чей-то взгляд и посмотрела направо. Виктория подсматривала в щелку приоткрытой двери. Когда она заметила, что я гляжу на нее, она с шумом захлопнула дверь. Я подумала: «Роза сказала “мужчины”!!»

— Мисс Джонс?

Я закрыла дверь и прошла в гостиную.

— Хотите кофе? — спросила я, присаживаясь на диван.

— Нет, спасибо, — ответил офицер. — Мисс Джонс, меня зовут детектив Гас Сальво. Я собираюсь сразу перейти к сути дела. Сегодня ночью в Бронксе в Ван-Кортланд-парке был убит мужчина. Свидетели утверждают, что видели, как вы разговаривали с этим мужчиной незадолго до того, как его застрелили, а после этого вы и еще один человек быстро покинули место преступления. Что вы можете об этом рассказать?

Я заметила, что он не сказал «видели человека, похожего на вас по описанию». Он прямо сказал, что это была я.

— Наш свидетель узнал вас по снимку в газете, мисс Джонс, — ответил детектив еще до того, как я успела спросить. — Из той самой, в которой рассказывалось, как пару недель назад вы спасли ребенка.

Детектив был худощавым, даже тощим. Он не казался сильным, но что-то в нем внушало уважение. Он был авторитетной фигурой. У него было узкое лицо и большие глаза, темные и глубокие, как колодцы. Он выглядел как человек, который слышал в своей жизни столько невероятной лжи, что его уже ничем не прошибешь. Он умел отделять хорошее от плохого, и мир для него существовал в черно-белых тонах. Даже не в серых.

Несколько секунд я молчала. Я закрыла глаза, а когда открыла их, детектив Сальво все еще был передо мной.

— Послушайте, — сказал он дружелюбным тоном, — вы знаете, что были там. Я знаю, что вы были там. Почему бы вам просто не рассказать, что случилось?

Это предложение прозвучало так логично, что я рассказала ему все, начиная с того самого дня, когда я спасла ребенка, и заканчивая смертью Кристиана Луны на скамейке в парке. Я пела, как птичка, или как они там говорят в гангстерских черно-белых фильмах. Я оставила за кадром только пару деталей, например Джейка. Я ощущала ответственность за него, поэтому не хотела, чтобы у него были неприятности из-за меня. Еще я не стала рассказывать о своем брате. То есть я сказала детективу, что после нескольких дней раздумий все же решила позвонить Кристиану Луне и договорилась встретиться с ним в парке. Да, получается, что я не пела, как птичка. Я вообще ничего не рассказала, кроме того, что относилось к делу, записке, звонку и встрече.

Детектив Сальво никак не реагировал на мой рассказ, а просто записывал что-то в свою маленькую книжечку в кожаном переплете.

— Вы с кем-то обсуждали это дело, мисс Джонс?

— Нет, — ответила я краснея. — Ни с кем.

Он посмотрел на меня холодно, а потом сказал, немного склонив голову набок:

— Итак, вы решили встретиться с мужчиной в темное время суток в парке в Бронксе, одна. Вы никому не сказали, куда направляетесь. Вы не посчитали нужным прихватить с собой хотя бы знакомого или друга в целях безопасности.

Я пожала плечами, а затем покачала головой.

— Вы мне кажетесь умной женщиной. Но, как мне представляется, это не самый умный план действий, — с вежливой улыбкой произнес Сальво.

Я и на этот раз пожала плечами. Этот жест в последнее время стал едва ли не самым моим любимым, потому что постоянно выручал меня.

— Иногда чрезвычайные обстоятельства вынуждают нас действовать в несвойственной нам манере, — сказала я.

Детектив хмыкнул в ответ, покачав головой. Он был, наверное, лет на десять старше меня, — это отражалось в глубоких морщинах вокруг его глаз. Он полистал свой блокнот в поисках нужной страницы.

— Свидетели говорят, что через несколько минут после выстрела они видели, как из-за деревьев выходил мужчина. И вы ушли с ним вдвоем.

— Там больше никого не было, — ответила я. — Я вышла из парка одна, села на метро и отправилась домой.

Я гордилась собой. Я почти не заикалась. Детектив Сальво ничего не сказал в ответ, а просто выразительно посмотрел на меня. Он знал, что я лгу, и я знала, что он это знает. Мысль о том, что мы словно играем пьесу, произнося заученные слова из роли, подействовала на меня расслабляюще.

— Почему вы покинули место преступления?

Я замотала головой.

— Я была в состоянии шока. Испугалась так, что запаниковала. Я даже не помню, как ушла.

— Тогда позвольте мне освежить вашу память. Свидетели утверждают, что вы ушли из парка в сопровождении мужчины. Судя по всему, он вел вас. А потом вы сели в черный «понтиак».

Бог ты мой. Там ведь было темно. Кто мог рассмотреть все это? Разве в новостях не передавали, что тело обнаружили бегуны утром? Если кто-то видел все происходящее вчера ночью, то почему этот кто-то не позвонил в полицию?

— Я сказала вам, что уехала на метро.

Мне требовалось время, чтобы решить, что говорить о машине. Неужели Джейк оставил ее на парковочной площадке перед домом? Нет. Она была на стоянке в гараже на Десятой улице.

— Мисс Джонс, — вкрадчиво произнес детектив Сальво, — вас видел не один свидетель.

— Я не могу отвечать за все, что мерещится людям, правда?

Он изменил тактику.

— Хорошо, мисс Джонс. Давайте вернемся назад. Вы видели, откуда стреляли?

— Нет.

— Но вы сказали, что сидели на одной скамейке с Кристианом Луной. Вы видели здания напротив. Перед вами был парк, ведь так?

— Да, верно, — ответила я.

И тут до моего сознания дошло, что Джейк говорил что-то о фигуре, замеченной им на крыше дома напротив. В новостях тоже передали, что предполагаемый убийца мог затаиться наверху. Я, конечно, не претендовала на то, чтобы считаться экспертом по баллистике, но теперь, когда я восстановила в памяти всю картину, я знала, что пуля, угодившая Кристиану Луне в лоб, не могла быть выпущена с крыши. Выстрел был произведен из зарослей деревьев. Оттуда, где был Джейк. Я заметила, как уголки губ детектива вздернулись в улыбке, которая моментально исчезла. Я думаю, что мое лицо было для него подобно телеэкрану, по которому пробегали кадры моих мыслей.

— Автомобиль, черный «понтиак», номерные знаки RXT 658, зарегистрирован на имя Харли Якобсена, который проживает по адресу 258 W, Сто десятая улица.

Сальво посмотрел на меня, но я постаралась сделать вид, что меня это абсолютно не интересует.

Харли?! Разве не так звали знакомого сыщика Джейка? Но получается, что у них и фамилии совпадают?

— Три обвинения в нанесении телесных повреждений, хранение незарегистрированного огнестрельного оружия, взломы, — перечислял детектив, глядя на меня.

Мне стало дурно. Но я продолжала молчать.

— Я считаю себя знатоком человеческой психологии, мисс Джонс. Мне кажется, вы не относитесь к тому типу женщин, которые могут проводить время с подобными типами.

— Вы правы, детектив, — после секундной заминки произнесла я. — Я не из таких. И я никогда не слышала об этом мужчине.

Он снова улыбнулся.

— Можно мне называть вас Ридли?

Я кивнула.

— Я не хотел бы, Ридли, чтобы вы оказались в неприятной ситуации только потому, что решили защищать интересы другого человека, который не очень-то этого и заслуживает.

Его слова меня ужалили. Да, я могла точно сказать, что детектив Сальво был мастером своего дела. Он знал слабые и сильные стороны людей и легко ими манипулировал, чтобы выведать у них правду. Мне стало интересно, врожденный ли это талант или приобретенный за годы нелегкой работы.

— Я не знаю, кто этот человек, — сказала я.

И это было правдой. Я не имела ни малейшего представления о том, кто такой Харли Якобсен. Хотя, очевидно, именно в его машине я провела почти весь вчерашний вечер. Детектив снова обратился к своим записям и начал сообщать мне факты из биографии Харли Якобсена.

— Мальчика бросили, и с пяти лет он очутился в приюте. Считался проблемным ребенком. До четырнадцати лет был в разных приемных семьях, но его так и не усыновили. После этого перешел в интернат в Нью-Джерси, где оставался до восемнадцати лет. Служил на флоте. Там тоже отличился: участвовал в драках, был известен своим неуправляемым поведением. Срок его службы подошел к концу в 1996 году, и он больше не продлевал контракт. В 1997 году получил лицензию на право заниматься частной сыскной деятельностью на территории Нью-Йорка.

У меня в правом ухе громко стучало. Так иногда уже бывало, если я испытывала сильный стресс. Мой мозг не успевал переварить всю информацию. Джейк даже не сказал мне своего настоящего имени? Он и был тем самым Харли? Или Харли был его другом, у которого Джейк попросил машину?

Гас Сальво протянул мне лист бумаги. Это была копия удостоверения частного детектива на имя Харли Якобсена. Фотография на удостоверении была плохого качества, но у меня не вызывало сомнений, что передо мной Джейк. Мое сердце разбилось на миллионы маленьких осколков.

То, что Джейк скрыл свое настоящее имя, напугало меня до полусмерти. Его лицензия объясняла многое, что раньше вызывало у меня вопросы. Но все равно это пугало. Что касалось остального, то Джейк пытался мне что-то объяснить, а я его останавливала.

— Вы узнаете этого человека, Ридли?

— Нет, что вы.

Детектив смерил меня долгим проницательным взглядом.

— Кажется, у него была непростая жизнь, — добавила я, внутренне сжавшись.

— Это не оправдание для совершения преступлений.

Я не знала, что сказать детективу Сальво. Мне было неясно, по какой причине, но я еще сильнее ощутила желание защищать Джейка, или как там его зовут на самом деле. Он солгал, но мне лгали до этого о куда более важных вещах. Я была честной в отношении деталей убийства Кристиана Луны. Я действительно не знала ничего о том, кто мог убить его и почему.

— Я больше ничем не могу вам помочь, детектив. Я рассказала все, что знаю о событиях прошлой ночи.

— Ридли, — со вздохом произнес он, — я не могу с уверенностью сказать, что вы были со мной искренни.

Я улыбнулась ему, не самонадеянно, конечно, а для того, чтобы показать, — разговор окончен. Я подумала, что если бы детектив Сальво был очень жестким человеком, он попытался бы арестовать меня за то, что я скрылась с места преступления. Но он был не такой. Можно было предположить, тем не менее, что он не собирается сдаваться. Он закрыл блокнот и встал. Я рассказала ему о кузене Кристиана Луны, который жил в Пуэрто-Рико, куда следовало отправить тело. Я не знала его имени, но решила, что детектив Сальво сумеет это выяснить. Два офицера, которые хранили молчание на протяжении всей беседы, направились к двери. Поравнявшись с детективом Сальво, я поняла, что он ниже меня ростом, но это не мешало ему выглядеть авторитетной фигурой.

— Что же вам удалось выяснить? Кристиан Луна был вашим отцом? — спросил детектив Сальво.

— Он так думал, — ответила я.

— У вас есть хоть какие-нибудь идеи относительно того, кто мог желать ему смерти?

— Я ничего не знаю о нем. Но он явно от кого-то прятался. Я думала, что от полиции. Однако, судя по всему, он боялся кого-то еще.

— Да, мне кажется, что это верное предположение, — сказал детектив. — Подумайте об этом, Ридли, хорошо? — Добавил он, протягивая мне свою визитную карточку.

Я кивнула.

— Мне было очень легко найти вас после того, как мы установили вашу личность. Я оказался на вашем пороге раньше чем через двенадцать часов после того, как Луна был убит.

Я не сказала ни слова, но по коже у меня пробежал холодок.

— Я один из тех людей, которых принято считать хорошими и надежными, Ридли. Если у вас появятся проблемы, я приду вам на помощь. Вы слышите меня, Ридли? Вы понимаете, о чем я говорю?

Я где-то читала, что копов специально учат тому, чтобы они часто повторяли твое имя, — это переводит отношения из разряда официальных в личные. Могу сказать на собственном опыте, что этот прием сработал.

— Вы стали свидетельницей убийства. Если кто-то решит, что вы видели что-то лишнее, или захочет устранить малейшую возможность…

Детектив Сальво замолчал, позволяя моему воображению закончить мысль.

— Короче говоря, будьте осторожны. Теперь вам лучше все время оглядываться.

Я снова кивнула, боясь, что мой голос выдаст обуревавшие меня эмоции. Если детектив был намерен напугать меня, то ему это удалось. Я вспомнила, как Джейк сказал, что полиция — это последняя инстанция, в которую мы обратимся.

— Я свяжусь с вами, Ридли, — сказал детектив Сальво, положив мне на руку свою ладонь. — Можете позвонить мне хоть ночью, хоть днем, если вспомните что-нибудь, относящееся к делу. Позвоните, если у вас будут неприятности.

— Хорошо, — ответила я. — Спасибо.

— Мне нет необходимости напоминать, что вы должны оставаться в городе.

Он посмотрел на меня отеческим взглядом. Затем Сальво и офицеры начали спускаться по лестнице. Я ждала, пока не услышала, как хлопнула входная дверь. После этого я быстро побежала в квартиру Джейка. Я постучала в дверь, но мне никто не ответил. Я дернула за ручку и толкнула дверь, но она была заперта. Я постучала снова, но в ответ услышала лишь тишину.

— Офис Александра Гарримана, — ответил мне строгий голос.

— Это Ридли Джонс, — сказала я. — Он у себя?

Наступила небольшая пауза.

— Одну минуточку.

Обстоятельства заставили меня позвонить адвокату дяди Макса. Я стала свидетельницей того, как был убит человек, а затем сбежала с места происшествия. Мужчина, с которым я спала, оказался лжецом, не посчитавшим нужным даже упомянуть свое настоящее имя, не говоря уже о более важных вещах. В моей квартире побывала полиция, и меня попросили не покидать пределов города. Цепкие когти закона впивались мне в спину.

— Ридли! — громким радушным голосом приветствовал меня Александр Гарриман.

Он говорил так, словно мы были знакомы с ним всю жизнь, хотя в общем-то так и было.

— Чем могу быть полезен?

— Думаю, что я попала в переделку.

Наступила пауза.

— Какого рода переделку? — спросил он, и его голос стал серьезным.

— Я стала свидетельницей убийства.

— Я вынужден прервать тебя. Не говори больше ни слова.

— Что?

— Я предпочитаю не вести такие разговоры по телефону. Ты можешь приехать ко мне в офис?

Я приняла душ, стараясь собраться с силами. В зеркале, висевшем в ванной комнате, я казалась вполне нормальной, если бы не темные круги, появившиеся у меня под глазами, и не складка на лбу. Я поймала такси на Первой авеню и направилась к Центральному парку, где собиралась встретиться с адвокатом моего дяди.

Офис Александра Гарримана выглядел шикарно, но не напыщенно. Роскошь дуба и кожи не бросалась в глаза. Повсюду были восточные ковры и сувениры из Азии и Африки, которые так любил и мой дядя Макс. Огромный красный Будда счастливо улыбался мне из своего угла. Маска какого-то племени, украшенная гигантскими красными перьями, казалось, разделяла мою озабоченность и мрачно взирала на меня, возвышаясь над рядами полок, которые были заставлены книгами по юриспруденции.

У меня просто в голове не укладывалось: я переживаю такие неприятности, а моих родителей нет рядом со мной. Раньше, даже получив плохую оценку, я звонила отцу, чтобы пожаловаться. У меня вдруг возникло ощущение, что я навсегда попрощалась с прошлым и теперь могу исчезнуть, стать маленькой и незаметной.

— Мне жаль, что ты не связалась со мной до того, как поговорила с детективом, — сказал Гарриман, после того как выслушал мою историю, начиная с первой записки и заканчивая визитом детектива Сальво. Я пожала плечами.

— Вообще-то тебе надо было позвонить мне еще тогда, когда началось это преследование, — сказал он, отклоняясь на спинку кресла и глядя на меня.

— У меня, к счастью, нет достаточного опыта в такого рода вещах, — ответила я и потерла глаза, пытаясь стряхнуть с себя усталость.

— Конечно, я понимаю, — ответил Гарриман, наклоняясь вперед и опуская локти на свой дубовый рабочий стол огромных размеров. Мне кажется, он был не меньше автомобиля.

— Что мне теперь делать?

— Мой совет? Сделать перерыв. Поехать домой к родителям на некоторое время. Я позвоню детективу Сальво и сообщу ему, что теперь ему придется связываться с тобой через меня. Если тебе предстоит разговор с полицией, с сегодняшнего дня ты должна это делать только в присутствии своего адвоката. Ты не совершила ничего дурного и ни в чем не виновата.

Его слова звучали убедительно и легко. Соблазнительно, я бы сказала. Залезь назад в свою нору и пересиди там. Забудь обо всем, как будто ничего и не было.

— Мне кажется, что причина твоих неприятностей уже устранена, — сказал Гарриман. — Если ты пожелаешь, то все утрясется само собой.

Я встала и подошла к полке с фотографиями, висевшей справа от стола Алекса. Из окна его кабинета открывался вид на Центральный парк и Пятую авеню. «Устранена». Мне показалось, что Гарриман выбрал очень странное слово, чтобы сказать о смерти человека, который мог быть моим отцом.

— Кристиан Луна думал, что я его дочь. Он приехал, чтобы разыскать меня, а его убили, — произнесла я, глядя на гудящую дорогу внизу. — Как такое может утрястись само собой?

— Этот человек, кем бы он ни был, не может называться твоим отцом. В этом ты можешь не сомневаться.

Адвокат произнес это так уверенно, что я невольно оглянулась на него.

— Я хочу сказать, — пустился Гарриман в объяснения, посмеиваясь, — как можно верить этому типу? Он является сюда через тридцать лет, и что? Ты ему поверила, Ридли? Ты же умная девушка.

Я ничего не сказала, продолжая смотреть на Алекса, не отводя взгляда. Я пыталась найти логическое объяснение происходящему, но не могла. Я знала, что эту проблему так просто не решить.

— Хорошо, — произнес он, разводя руками. — Давай сделаем анализ ДНК.

Почему я сама до этого не додумалась? Внутри у меня все перевернулось. Может, я и не хотела знать правду? Вопрос был, очевидно, не так опасен, как ответ, который я могла на него получить.

— Видишь, — сказал мне Гарриман, когда я так ничего и не возразила, — ты не очень стремишься узнать правду, не так ли?

Я посмотрела на фотографии на полке, и одна из них привлекла мое внимание. На ней были Алекс, дядя Макс, Эсме, мой отец и мужчина, которого я не узнала. Они стояли под плакатом, на котором было написано: «Проект “Спасение”. Брошенные дети достойны лучшей участи».

Я внимательно рассматривала этот снимок. Все на нем казались такими молодыми, а Макс обнимал Эсме за плечи. На ее лице светилась ослепительная улыбка, а ее рука была скрыта от объектива, потому что она обнимала Макса за талию.

— Когда была сделана эта фотография?

Гарриман подошел ко мне. Я ощутила запах его дорогого одеколона. Часы на его руке по стоимости равнялись сумме, достаточной для того, чтобы заплатить за обучение двух студентов в неплохом университете. У Алекса были такие загорелые руки, что казалось, будто он в кожаных перчатках. Он взял фотографию и посмотрел на нее с улыбкой.

— Давно. Еще до того как ты родилась, — сказал он.

— Что такое проект «Спасение»?

— Он осуществлялся в рамках благотворительного фонда Макса. Ты помнишь, что твой дядя лоббировал закон «Безопасность и защита женщин в семье»?

Я вспомнила свой недавний разговор с отцом и кивнула.

— Проект «Спасение» лоббировал принятие законопроекта. Эта группа занималась социальной рекламой, предоставляла консультационные услуги и привлекала к участию в работе знаменитых людей. Теперь, когда закон принят, при фонде работает горячая линия и центр по связям с общественностью. Они распространяют листовки в больницах, клиниках и полицейских участках. В честь педиатров, которые вносят большой вклад в работу центра, устраиваются званые обеды. Агентство, основанное Максом, по-прежнему финансирует работу центра.

Гарриман поставил фотографию на место и, положив мне руки на плечи, повернул меня к ней спиной.

— Это давняя история, — добавил он.

Я присела на диван, который, казалось, принял меня в свои объятия, настолько мягким и удобным он был. Алекс опустился в кресло, напоминавшее трон: у него было роскошное сиденье, резные ручки и спинка, украшенная львиными головами.

— Что ты скажешь, если я вызову машину и тебя отвезут к твоим родителям? — Гарриман потянулся к стоявшему рядом с ним телефону. — Ты немного отдохнешь. А я разберусь с полицией. Через неделю тебе будет казаться, что течение твоей привычной жизни ничто и не нарушало.

Я посмотрела на адвоката. Он мог бы выполнить свое обещание. У него был такой вид, словно любая проблема испаряется сама собой под его гипнотизирующим жестким взглядом. Каким образом он этого добивался, — не ваша забота. Не спрашивай и наслаждайся результатом.

— Нет, — ответила я. — Я поеду на метро.

— Не будь глупышкой, Ридли, — сказал Гарриман, снимая трубку.

— Но я не хочу. Мне надо все обдумать.

Он задержал трубку в руке, скептически глядя на меня.

— Но ты поедешь к Грейс и Бену?

Я кивнула.

— Куда же еще? Мне нужен перерыв. Ты сам так сказал.

Гарриман положил трубку и встал.

— Моим родителям не следует знать о том, что случилось, Алекс, — сказала я. — Еще не время. Я их просто напугаю.

— Желание клиента — закон для адвоката, детка. Все, что мы обсуждали здесь, останется между нами. Ты правильно сделала, что пришла сюда. Твой дядя Макс хотел, чтобы ты всегда была надежно защищена, понимаешь?

Я кивнула, повернулась и пожала руку, которую он мне протянул.

— Благодарю тебя, Алекс.

Я не очень хороший водитель. Это можно объяснить тем, что мой опыт не измеряется десятилетиями, а еще тем, что я недостаточно сосредоточена на дороге. Еще подростком я попадала в аварии. Всегда по собственной вине. К счастью, они не были серьезными. Мой отец всегда говорил: «О, Ридли, ты когда-нибудь научишься возвращаться домой, не ударив никого на дороге?» Лимит страховки иссяк, счета за ремонт были впечатляющими. Но больше всего мои родители беспокоились о том, чтобы мелкие аварии не завершились однажды печальным исходом. Любое ограждение служило им напоминанием о том, какой опасности я подвергаю свою жизнь за рулем. Кроме того, автомобиль был символом независимости, а значит, олицетворял для них потерю контроля над своим ребенком.

В Вест-Виллидж я взяла напрокат черный джип «Гранд Чероки» (невероятно дорогой) и отправилась на нем в город. Я ползла мимо многочисленных строительных площадок (которые, наверное, наблюдаю уже лет пятнадцать), а потом выехала на мост Джорджа Вашингтона. Я направлялась в Джерси, но не к родителям, как обещала Алексу. Нет, теперь я не могла себе этого позволить. Больше не могло быть и речи о возвращении домой.

Я не частный детектив, как некоторые. Я писатель. Это значит, что я знакома с огромным количеством людей, что я слежу за их судьбами, помню их истории. Я умела вызывать неразговорчивых людей на откровенность. После встречи с Александром Гарриманом я вернулась домой и села на софу с огромной чашкой кофе в руках, глядя в окно на стену и темные окна противоположного дома. Я начала еще раз прокручивать в памяти свою историю. Я стала задавать себе те вопросы, которые обычно приходят мне в голову, когда я пишу очередную статью. Если бы я читала это как рассказ, что бы я захотела узнать в первую очередь? Какие вопросы остались без ответа?

У меня не было намерения возвращаться домой к моим родителям и притворяться, что в моей жизни ничего не изменилось. Этот сценарий был уже неосуществим с тех самых пор, как я решилась на встречу с Кристианом Луной. Возвращение к старой жизни было невозможно, поэтому мне ничего не оставалось делать, как только двигаться вперед.

Я чувствовала себя необыкновенно спокойной. Я вспомнила, как психолог, с которым я встречалась после смерти Макса (мои родители решили, что нам стоит пройти курс психотерапии), сказала, что печаль нельзя представить в виде прямой линии. Процесс исцеления всегда проходит медленно, и траектория его напоминает зигзаг: человек постоянно возвращается к прошлому, а потом усилием воли заставляет себя идти вперед. Наше сознание отказывается принимать потерю, траур, поэтому нам требуется время для преодоления. Я не могла бы утверждать, что я погружена в печаль, но и повода для веселья у меня не было. Кристиан Луна, человек, который считал себя моим отцом, застрелен. Джейк оказался лжецом. Я сама не могла бы с уверенностью сказать, что знаю свое место в жизни. Единственное, что мне удалось на этом этапе, — это абстрагироваться от происходящего и воспринимать случившееся как историю, которую мне предстоит закончить. Таким образом мой страх исчезал, и я снова обретала способность мыслить адекватно.

Я уже говорила, что больше всего меня волновал вопрос о том, кто убил Терезу Стоун. Ответ на этот вопрос позволил бы мне разгадать и все остальные загадки. Но, кроме этого, оставалось еще два важных пункта. Скажите мне, что согласны. Во-первых, кто такой Джейк? Но на этот вопрос я не могла ответить, не поговорив с ним. Так что придется подождать, раз уж частный детектив Джейк-Харли временно пустился в бега. Во-вторых, кто и зачем убил Кристиана Луну? И снова я оставалась в неведении, потому что не знала, с чего начинать. Наконец, мне хотелось выяснить, говорил ли Кристиан Луна правду. Была ли я его дочерью? Виновен ли он в смерти Терезы Стоун?

Я снова просмотрела статью, которую нашел Джейк-Харли в той старой газете. Мария Качиаторе была соседкой Терезы Стоун, и она сидела с Джесси, пока молодая мать работала. Я включила компьютер и вошла в Сеть. Уже через секунду передо мной был список телефонных номеров, зарегистрированных на имя М. Качиаторе в Хекеттауне, Нью-Джерси. Кроме того, мне на глаза попалась реклама от компании «Терра Верде», которая сдавала квартиры в том доме, где обитала в свое время Тереза. «Чисто и безопасно. А главное, доступно!» Я никогда не считала, что «чисто и безопасно» можно отнести к каким-то исключительным характеристикам жилья, но в рекламе работают с тем, что, как говорится, имеется в наличии. Судя по фотографиям, имелось в виду самое дешевое жилье, но это и не вызывало удивления, потому что Тереза была в очень тяжелом положении. Я решила, что если я не смогу найти Марию Качиаторе, то обращусь к менеджеру жилищного комплекса, и он поможет мне найти тех, кто проживал там в семидесятые годы.

Вы, наверное, решили, что я тут же начну звонить. Но для меня этого было мало. Это было равносильно бездействию. Я знала, что должна проявлять осторожность, но я решила, что раз Джейк-Харли не сказал мне ни слова правды, я освобождена от обещаний, данных ему. Я направилась в Нью-Джерси.

Я была единственной жительницей Нью-Йорка, у которой не было мобильного телефона. Я не обзавелась им не из-за убеждений, а потому что так мне диктовал стиль моей жизни. Я работала дома, поэтому со мной всегда было легко связаться. Я не водила машину, в которой телефон мог бы мне пригодиться. Мобильный телефон не работал в метро, единственном месте, где я могла бы им воспользоваться. «Я застряла в дороге, опаздываю». Честно говоря, если меня невозможно было найти, то это означало, что я не очень-то и желаю, чтобы меня нашли. Мои друзья постоянно пилили меня за это. Естественно (вы уже поняли особенности моего характера), из-за этого я еще меньше хотела обзавестись мобильным телефоном.

Я подъехала к торговому центру, который находился в стороне от Восьмидесятой трассы, и купила телефон в одном из киосков «AT&T». Я поняла, что на этот раз без телефона мне не обойтись. Я выбрала крошечный красный «Нокиа». Затем я купила себе еды. Пока я стояла на парковке, я решила изучить свою новую игрушку. Боже, благослови Америку!

Я знаю, что я произвожу на вас впечатление немного взбалмошной и склонной к поспешным действиям девушки. И я не буду с вами спорить. Я была напугана событиями прошедшей ночи, воспоминание о которых по-прежнему вызывало у меня приступ тошноты. Но теперь ситуация изменилась: я ощущала, что контролирую ситуацию. Мария Качиаторе была моим единственным связующим звеном с прошлым, о котором еще несколько дней назад я не имела ни малейшего представления. Если я разыщу ее, тогда, возможно, окажется, что правда не умерла вместе с Кристианом Луной. Я надеялась, что мои ожидания не напрасны. Я знала, что должна действовать, если хочу выяснить, что же на самом деле произошло с Терезой Стоун и Джесси.

Я понимала, что мои надежды несколько призрачны, но не хотела сдаваться, потому что была уверена, что докопаюсь до истины. Если вы имеете мужество следовать знакам судьбы, то рано или поздно она проявит к вам благосклонность. В тот день я не испытывала недостатка в храбрости. Возможно, я не проявила особой дальновидности, но храбрости мне было не занимать.

Добравшись до Хекеттауна, я остановилась на парковочной площадке и начала звонить.

Первые две попытки мне было бы трудно назвать удачными. Может, проблема была в том, что мы живем в странное время. Хотя, возможно, Качиаторе просто не отличались дружелюбием. Мартино Качиаторе предложил мне отправиться… Не буду передавать подробности. Скажу лишь, что он не захотел мне помочь. Маргарет Качиаторе плохо слышала. После десяти минут взаимного ора она повесила трубку и не стала отвечать, когда я потревожила ее снова. Я решила набрать последний номер из списка.

— Алло? — раздался голос пожилой женщины.

— Здравствуйте. Я разыскиваю Марию Качиаторе, — нерешительно произнесла я.

— Меня не интересуют ваши предложения, — сказала она, и в трубке раздались короткие гудки.

Я набрала номер снова.

— Алло? — раздраженным голосом ответила она.

— Мисс Качиаторе, я не рекламирую товар.

— Я знаю, знаю. Я выиграла путевку в Орландо на два дня, да? И мне не обязательно приобретать товар по обычной цене, так?

— Нет, мэм. Я и правда ничего не продаю и ничего не предлагаю.

— Хорошо, чего же вы хотите?

— Вы Мария Качиаторе?

— Да, — со вздохом произнесла она. — Послушайте, не тяните.

— Вы знали Терезу Элизабет Стоун и ее дочь Джесси?

Наступила пауза. Затем она сказала:

— Да, но это было очень давно. Тереза умерла. Пусть земля ей будет пухом.

— Я знаю, мисс Качиаторе. У меня есть несколько вопросов. О ней и о Кристиане Луне. Вы могли бы мне помочь?

— Как вас зовут? — Мисс Качиаторе была расстроена и рассержена, как человек, которого вынудили вспомнить то, что он предпочел бы забыть.

— Меня зовут Ридли Джонс. Я писательница. Сейчас я работаю над статьей о пропавших детях, которые так и не были найдены. В газете «Нью-Йорк Рекорд» за 1972 год мне попалось ваше имя.

Может, я не так уж и плохо вру. В конце концов, я много практиковалась в последнее время. Я сказала не совсем правду, но и не совсем ложь.

— Для какого издания вы пишете? — спросила Мария Качиаторе.

Мне понравилось, что она проявляет такую осторожность, — это означало, что она умна.

— Я работаю по найму, мэм. Я еще не продала статью.

Она задумалась на мгновение. Я уже приготовилась к тому, что она откажется.

— Вы можете приехать, если хотите. Мне не хочется говорить об этом по телефону.

Мисс Качиаторе рассказала мне, как добраться до ее дома, и назначила встречу на четыре.

— Это было давно, — напоследок сказала она. — Я не знаю, чем смогу вам помочь.

— Вы просто расскажете мне все, как было, мисс Качиаторе. Большего от вас никто не потребует.

У меня оставалось немного времени, и я заметила, что работник магазина, возле которого я остановилась, уже с подозрением поглядывает на меня из окна. Я выехала с парковочной площадки и направилась по шоссе, пока не заметила вывеску «Барнес и Нобл». Это меня не удивило, потому что, куда бы ты ни ехал, ты рано или поздно упрешься или в «Барнес и Нобл», или в «Старбакс». Я была рада, что зашла туда, потому что чай со льдом меня освежил. Сидя на удобном кожаном стуле, я немного полистала «Нью-Йорк таймс».

Спустя несколько минут я, однако, поняла, что мое сознание отказывается расслабиться. Я чувствовала, что кто-то следит за мной. Я немного поерзала на месте, не отрывая взгляда от газеты. Еще через несколько секунд я отложила газету, небрежно потянувшись и оглядываясь вокруг. Слева от меня, в отделе «Мистика», мужчина рассматривал обложки. Он был довольно крупного сложения, в темных очках. На его бритой голове красовалась кепка-бейсболка. Он был одет в мешковатую куртку оливкового цвета и чистые джинсы. На ногах у него были тяжелые черные ботинки. Он бросил на меня взгляд, заметив, что я смотрю в его сторону. Неужели он улыбнулся? Поставив книгу на полку, он отвернулся. Его лицо показалось мне уродливой маской: оно не выражало ничего, кроме злобы.

Дело было не в том, что этот тип вызвал у меня антипатию. Он показался мне знакомым. Я уже встречала его раньше. Вдруг меня пронзило: «Неужели это тот же парень, который был в метро?»

У меня бешено заколотилось сердце, и я поспешно вышла из магазина. Из-за кепки и очков мне было трудно подтвердить или опровергнуть свою догадку. Я села в джип, с трудом переводя дыхание. В зеркало заднего вида я внимательно следила, не станет ли незнакомец меня преследовать. Я вдруг вспомнила разговор с Розой о мужчине, который разыскивал меня. Потом я вспомнила слова Джейка о том, что я могла вывести убийц на Кристиана Луну. Они все еще могли следить за мной. Я вытащила телефон и позвонила Розе.

— Пиццерия «Пять роз». Чем могу вам помочь? — на одном дыхании произнесла она.

— Это Ридли.

— Ты хочешь оформить заказ?

— Нет. Роза, помнишь, ты говорила о мужчине, который меня разыскивал? Как он выглядел? — До меня доносился звон кассового аппарата. Я, не отрываясь, смотрела в зеркало заднего вида.

— Как я могу вспомнить? Я что, Эйнштейн?

— Роза, это важно. — Я точно знала, что ее памяти можно было только позавидовать, но Роза не любила разговаривать.

— Он не произвел на меня впечатления. Странный парень.

— Он был среднего роста, темноволосый, с темными глазами, в кепке-бейсболке? — спросила я, надеясь, что она мне скажет «да» и я успокоюсь, убедившись, что меня разыскивал Кристиан Луна, а не какой-то скинхед.

— Нет, совсем не такой.

Я ждала подробностей, но Роза молчала.

— Двадцать пять долларов. Ваша сдача. Желаю хорошего дня.

— Роза, — позвала я ее.

Она тяжело вздохнула.

— Большой. Лысый. Точнее не лысый, а бритый. Панк какой-то. Ридли, что с тобой происходит?

У меня сердце ушло в пятки.

— Я не знаю, — ответила я.

— Мне неприятности в доме не нужны, — строгим голосом произнесла Роза.

— Хорошо. Пока, Роза.

Я отключила телефон и сползла по сиденью, внимательно следя за дверью. Если он выйдет, то… Я не знаю, что и думать. Тогда станет ясно, что я столкнулась с большими неприятностями. Я взглянула на свое отражение в зеркале. Я выглядела, как испуганная лошадь, глупая и паникующая.

— Ты заработала паранойю, — сказала я своему отражению. Но когда я уже была готова рассмеяться над собственными страхами, я увидела, как незнакомец появился в дверях. Он внимательно осматривался. Его интересовала площадка для парковки, словно он кого-то там искал. Я не могла бы поручиться, что это тот же самый парень, которого я встретила в метро. Они были похожи, но это еще ничего не значило. Наконец он повернулся и пошел в ту сторону, где потоком шли люди. Я быстро выехала с площадки, убедившись, что он не смотрит в моем направлении. Я проехала немного вперед. Адреналин в моей крови зашкаливал настолько, что у меня задрожали руки. Убедившись, что за мной никто не следит, я отправилась на встречу с Марией Качиаторе.

Я понимала, насколько это было глупо с моей стороны, но я все время оглядывалась в поисках знакомого «понтиака». В моем сердце не умирала надежда. Я придумывала разные сценарии, по которым Джейк мог бы найти меня. Мне представлялось, что он мог бы следовать за мной не в «понтиаке». Мне хотелось верить, что он готов защитить меня от любого, кто устроит за мной слежку. Возможно, Джейк знал, как установить, что я воспользовалась своей кредитной картой, и тогда ему будет известно, что я взяла напрокат машину, купила телефон в Нью-Джерси и побывала в «Барнес и Нобл». Частные детективы знали, как решать такие вопросы, не так ли? Почему я такая наивная?

Я снова и снова представляла себя вместе с Джейком и вспоминала ночи, которые мы провели вместе. Он солгал мне о многом, но те чувства, которые он демонстрировал, нельзя было сыграть. Чтобы изобразить такую степень интимности, невозможно притвориться. Вы заметили? Звучит так, будто я намеренно хочу обмануть себя. При обычных обстоятельствах я, столкнувшись с малейшей нечестностью, уходила в то же мгновение. Но в моей новой вселенной я была подобна Алисе в Стране Чудес. Все было не таким, как всегда, и привычные правила не работали.

Когда я подъехала по указанному Марией адресу, я припарковала машину и с беспокойством глянула в зеркало заднего вида, высматривая на всякий случай психа из метро. Я никого не заметила и с облегчением рассмеялась. У меня уже появилась мания преследования. В Нью-Йорке были тысячи мужчин крупного сложения с обритой головой. Совершенно не стоило подозревать в любом неприятном типе того самого психопата, о котором говорила Роза или которого я встретила в поезде или только что в магазине. Это ни в какие рамки не лезло. Правильно?

Я поднялась по лестнице и пошла вдоль длинного коридора, мимо многочисленных дверей. Когда я заметила квартиру номер четыре, я постучала. Ничего не произошло. Я подумала, что Мария Качиаторе изменила свое решение. Я постучала снова.

— Подождите, — раздался приглушенный голос. — Я иду.

Я услышала, как смывают в туалете, потом кто-то начал мыть руки, а затем до меня донеслись тяжелые шаги. Дверь распахнулась. Предо мной стояла хмурая полная женщина в ярко-голубой накидке и таком же тюрбане.

— Мисс Качиаторе?

Она посмотрела на меня, и ее хмурое выражение исчезло. Она взирала на меня с благоговейным ужасом.

— Боже Милосердный, Пресвятая Дева! — воскликнула она, отступая от меня на шаг.

Я оглянулась, чтобы посмотреть, что ее так поразило, но, повернувшись к ней снова, поняла, что она смотрит прямо на меня.

— Я рада, что ты мне сначала позвонила, — сказала она. — Иначе у меня мог бы случиться сердечный приступ.

Мисс Качиаторе посторонилась, и я прошла в квартиру. Она не отрывала от меня взгляда.

— Я не понимаю, — сказала я, хотя догадывалась, что она имеет в виду.

— Ты должна понять, — произнесла она. — Ты же похожа на нее, как две капли воды!

Когда Мария закрыла дверь, комната погрузилась в полумрак. На окнах висели красные бархатные шторы, сквозь которые пробивался свет, окрашенный в кровавый оттенок. На всех полках и стульях стояли большие свечи в стеклянных подсвечниках. В углу комнаты стоял стол, накрытый темной скатертью, которая тоже казалась красной.

Мне стало мерещиться, что даже мои ладони покраснели. Возле стола стояло два стула. На столе лежала колода карт Таро и стояла еще одна свеча. С потолка свисала «музыка ветра»[6]. В комнате было тихо и жарко.

— Вы знали, что в этом районе в 1972 году было еще три ребенка, которые зарегистрированы как пропавшие? — спросила я детектива Сальво.

Я сидела в арендованном джипе, припаркованном перед библиотекой Хекеттауна, и разговаривала по телефону. Я провела в читальном зале больше двух часов, пока библиотекарь не выставила меня, потому что ее рабочий день уже закончился. Моя голова нестерпимо болела (да, снова). Может, сказывалось переутомление глаз. Стемнело. Я была словно выжатый лимон. На улице был такой холод, что воздух на выдохе превращался в белые клубы пара. Я решила прогреть машину.

— Я хочу сказать, что все эти дети жили буквально в радиусе пяти миль друг от друга. — Я решила прибавить этот немаловажный факт, когда детектив Сальво встретил мои слова молчанием.

Он помолчал еще некоторое время, а затем произнес:

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему делу. Мы говорим о том, что происходило тридцать лет назад.

Теперь пришла моя очередь переваривать информацию. Когда я сидела в библиотеке, мне это казалось важным. В том году пропало четверо детей, совсем малышей, включая Джесси Стоун. Все исчезнувшие дети были из бедных семей и проживали в Хекеттауне. Два мальчика, в возрасте трех и шести лет, и две девочки — девятимесячная малютка и Джесси, которой не исполнилось еще и двух лет. Все белые, светловолосый ребенок, рыженькая девочка и два брюнета. Ни одно из преступлений не было раскрыто. Я подробно все записала. Теперь я думала: «Зачем я ему позвонила?» Может, потому что мне больше не к кому было обратиться.

— Вы знаете, что может быть хуже частного детектива? Обычные граждане, которые на время решили стать копами.

— Но, может, это как-то связано с делом Кристиана Луны?

Я понимала, что рассуждаю как дилетант.

— Каким образом? Вы хотите сказать, что он что-то знал?

— Вот именно.

— Ридли, если бы он знал хоть что-то, что позволило бы ему избежать ответственности за убийство своей жены, разве он стал бы ждать тридцать лет и жить все это время, как на пороховой бочке?

Я ничего не сказала. В том, что говорил детектив Сальво, была своя логика.

— Вы где? — спросил он.

— В Джерси.

— Поезжайте домой, хорошо? — ласковым голосом обратился он ко мне. — Я посмотрю, как это можно связать с нашим делом.

Я не знала, как расценивать его слова. Сальво был из тех людей, которые, что бы они ни говорили, произносили это так, будто оказывают вам покровительство.

— О, чуть не забыл. Этот ваш друг… Помните? О, я хотел сказать, тот парень, о котором вы никогда раньше не слышали.

— Да?

— Оказывается, у него новый адрес. И угадайте, где он теперь проживает? В том же доме, что и вы.

— Ничего себе, — сказала я.

Я думаю, что у меня это получилось непринужденно, но меня охватило чувство страха, как ребенка, которого поймали на горячем. Я была напугана, понимала, в какое дурацкое положение я попала, и не знала, что сказать. Я готова была снова соврать.

— И ни за что не догадаетесь, о чем я еще хочу вам рассказать, — детектив Сальво едва сдерживал смех. — Этот парень сообщил нам, что был вчера вечером в Ривердейл. Он, оказывается, любит посещать там один бар, «Джимми из Бронкса». Сказал, что заезжал туда за пиццей по дороге домой. Но ничего не слышал и ничего не видел в парке. И вас тоже не знает.

— Угу, понятно, — сказала я. — Вы знаете, как это бывает в большом городе. Много лет живешь с человеком по соседству, а как его зовут, понятия не имеешь.

— Но все-таки какое совпадение!

— Да уж.

— Только вот я не верю в совпадения. — Сальво говорил абсолютно серьезным и ровным голосом. — Возвращайтесь в город, Ридли. У меня такое ощущение, что нам еще придется встретиться.

— У меня есть адвокат, — подала я голос.

— Да, я знаю, — сказал детектив Сальво. — Он уже связывался со мной. Вы не знаете меня, Ридли. Вы, наверное, думаете, что такой человек, как Александр Гарриман, произведет на меня неизгладимое впечатление. Позвольте вас заверить, что вы ошибаетесь. Просто отправляйтесь домой.

Я действительно отправилась в город и поставила джип в том же гараже, в котором Джейк держал свою машину. Я заметила, что «понтиака» не было на месте.

Я располагала большим количеством информации, но у меня не было сил ее систематизировать. Мне было так странно возвращаться в свою квартиру, словно она мне больше не принадлежала. Все воспоминания, которые хранило мое сознание, были как будто из чужой жизни, глупой и легкомысленной. Я даже подумала, что сейчас снова сяду в джип. Уеду куда глаза глядят, лишь бы поскорее убраться отсюда. Но я была слишком утомлена. Было уже начало двенадцатого. Пиццерия закрылась, и улица казалась непривычно тихой. Я потащилась по ступенькам вверх, к своей квартире.

Он был уже там и ожидал меня. Конечно, это был Джейк. В глубине души я знала, что встречу его, возможно, даже буду разочарована, если с ним больше не увижусь. Он включил свет возле дивана и лежал, уставившись в потолок. При моем появлении он встал. На его лице отразилось такое облегчение, что, казалось, еще минута ожидания, и он упал бы без сознания.

— Как ты вошел? — спросила я его.

— Сегодня утром ты забыла у меня свои ключи, — ответил Джейк.

Это было правдой. Когда я утром уходила из своей квартиры, мне пришлось воспользоваться ключами, которые я заставила вернуть Зака, потому что я не смогла найти собственные.

Любая другая при сложившихся обстоятельствах держалась бы от такого типа, как Джейк, на расстоянии и попросила бы его немедленно уйти. Но вы уже имели возможность убедиться, что от меня следует ждать нетипичных поступков. Джейк стремительно подошел ко мне и прижал к себе крепко-крепко. Я обвила его шею руками и не отпускала его. Он был таким сильным, а в его крепких объятиях я почувствовала себя так спокойно, что ощутила усталость с новой силой и едва смогла устоять на ногах. Каждый мускул его тела напрягся. Мое сердце делало двойные обороты. Я не могла надышаться его запахом.

— Бог ты мой, — прошептал Джейк мне на ухо. — Я в жизни своей ни о ком так не волновался, как о тебе сегодня.

Я посмотрела на него. В его глазах я заметила то печальное выражение, которое уже видела раньше. В Джейке ощущалась какая-то странная уязвимость. Он выглядел так, будто не привык давать волю своим чувствам и боялся их. Он погладил меня по щеке. Его прикосновение было нежным и ласковым, хотя я вновь невольно поразилась тому, какими натруженными были его руки.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — сказал Джейк. Второй раз с тех пор как мы с ним познакомились. На этот раз я приготовилась выслушать его до конца.

— Да, — согласилась я. — Давай начнем с твоего имени.

Такую историю, которую рассказал мне Джейк, можно было слушать только с вниманием, молчаливым вниманием. Мы сидели на диване, и мои ноги лежали у него на коленях. Джейк говорил очень тихо, почти не глядя на меня, лишь изредка бросая в мою сторону застенчивые мимолетные взгляды. Он то и дело прерывал свой рассказ, словно ему не часто приходилось говорить об этом. Когда Джейк закончил, у меня было такое ощущение, будто он доверил мне нечто сокровенное и я обязана была сохранить все это в памяти и впредь быть готовой защищать его от нападок внешнего мира. Теперь нас связывала его история.

— Самое странное, что я помню ее. Я помню свою маму. Может, я увидел ее во сне и запомнил. Но я точно знаю, что меня любили. Я помню ощущение покоя и защищенности. Я помню, что по ночам она вставала и поправляла одеяло, чтобы я не замерз. Может, эти воспоминания помогли мне выстоять.

Харли Якобсен начал называть себя Джейком после того, как его определили в первую приемную семью. Харли был малышом, который писался по ночам и повсюду таскал с собой потертого Винни-Пуха, реликвию своих младенческих лет. Харли не умел защитить себя от двух сводных братьев, которые были больше, чем он, и по злобности могли соперничать с дикими животными. Джейк давал отпор там, где Харли бы только расплакался и спрятался от опасности. Джейк никого не боялся. Он был злой и сильный. Он боролся за свою жизнь, как лев. Он обладал железной силой воли. Ему ничего не оставалось делать, как учиться защищать себя, потому что так сложно противостоять людям, которые больше тебя. И вот однажды, после нескольких месяцев побоев и оскорблений, которые подстерегали его на заднем дворике, Харли исчез, а вместо него появился Джейк с большой острой палкой. Когда старший из его сводных братьев попытался продолжить свои издевательства, Джейк взял палку и направил ее прямо ему в глаз.

— Я до сих пор помню его крик, — сказал Джейк. — Сейчас это воспоминание вызывает у меня угрызения совести. Но тогда его крик прозвучал для меня как волшебная музыка. Я понял, что больше никогда не стану ничьей жертвой.

Конечно, Джейка забрали из той приемной семьи, и на его личном деле была поставлена отметка «проблемный ребенок». Один психотерапевт записал, что он констатирует раздвоение личности на основании того, что мальчик начал называть себя другим именем.

— Но это неправда. Я не страдал раздвоением личности. Я был реалистом и понимал, что мне надо стать очень сильным, очень ловким и очень стойким, если я хочу выжить. Имя Харли ассоциировалось у меня с малышом. Джейк в моем семилетием сознании был воплощением мужественности. Я знал, что именно это мне и потребуется в жизни.

Все последующие годы были сотканы из проблем и несчастий. В одном доме приемные родители Джейка заставляли его спать в спальном мешке под кроватью их родного ребенка. В этой же семье в течение трех месяцев его кормили только бутербродами с сыром.

— Но я могу сказать, что это еще не самое плохое, чего можно было ожидать. Никто меня больше не доставал.

Эта семья тоже вернула Джейка, потому что он страдал энурезом и часто болел. Те издевательства, которые ему пришлось выдержать в других семьях, варьировались от оскорблений до нанесения телесных повреждений. Джейк рассказал мне историю каждого шрама на его теле. Однажды приемная мать заставила его стоять на битом стекле, — Джейк разбил окно, когда играл в футбол, и она выбрала «соответствующее» наказание. Один мужчина прислонял к его телу горящий окурок от сигареты из-за того, что Джейк выпил все молоко. В школе мальчик почти каждую неделю участвовал в потасовках и поножовщине.

— Мое «турне» по приемным семьям завершилось, когда мне исполнилось четырнадцать, — сказал Джейк, взглянув на меня.

Я смотрела на него, не отрывая глаз и пытаясь понять, что он хочет от меня услышать. Мне хотелось прижать его к себе, утешить каждую клеточку его тела, стереть воспоминания о годах страданий. Но, конечно, это невозможно. Более того, самой большой ошибкой было бы считать, что это необходимо другому человеку. Джейк казался мне крепким и закаленным. Мужчина, который прошел такую жестокую школу жизни, исцелил себя сам. Он стал сильным.

— Мой приемный отец, мужчина по имени Бен Райт, едва не застрелил меня. Сначала все было отлично. Я хочу сказать, что я впервые встретил нормального человека. Время от времени Бен брал меня на бейсбольные матчи. Его жена Джанет была очень симпатичной и обаятельной женщиной. Я был их единственным приемным ребенком. Вначале все шло великолепно. К тому времени я уже вырос. Я каждый день тренировался и таким образом убивал сразу двух зайцев, сам того не сознавая. Во-первых, я давал выход своему гневу. Во-вторых, я выглядел весьма внушительно. Окружающие держались от меня на почтительном расстоянии. Я выглядел на шестнадцать, а то и на семнадцать лет. Я сделал себе пару татуировок и не скрывал шрамы, оставшиеся у меня на теле. Все уже давно поняли, что со мной опасно связываться. Все во мне словно говорило: «Держитесь от меня подальше». Но, к сожалению, обратной стороной медали было то, что я не так-то легко заводил друзей.

Джанет забеременела. Я подумал: «Просто здорово. Вот и пришло мне время уходить». Но она сказала, что я должен остаться. Вскоре выяснилось, что Бен не мог иметь детей. Только вот Джанет об этом не знала. Она гуляла направо и налево и сама не знала, от кого забеременела. Бен пришел в ярость. Он вбил себе в голову, что это я наставил ему рога.

— Но тебе же было всего четырнадцать! — воскликнула я.

Джейк засмеялся, сухо и невесело.

— Я-то как раз об этом помнил. Однажды я неожиданно проснулся и увидел Бена. Он стоял, наставив на меня пистолет. Он спросил меня: «Ты спал с моей женой, парень?» Я попытался его успокоить: «Нет, нет, нет, Бен!» Я до сих пор помню, как мне стало грустно в тот момент. Не столько страшно, сколько грустно. Потому что Бен относился ко мне до этого лучше, чем все остальные. Как он мог подумать, что я способен так поступить? Я сказал ему: «Не отсылай меня. Мне нравится у вас». Мне казалось, что это какое-то недоразумение. Они ведь были так добры ко мне. Я хорошо учился в школе, у меня были хорошие оценки. Но все пошло прахом. Я попытался привстать, и Бен выстрелил в меня. Прицелился и попал в плечо. Хотел убить.

После этого случая Джейка отправили в интернат для мальчиков. И именно здесь ему все же повезло. Он встретил наставника по имени Арни Коэль.

— Арни научил меня контролировать свои эмоции. Он научил меня выражать свои чувства при помощи искусства. Арни заставил меня вести дневник, а позже мы обсуждали все, что я там записал. Он поощрял мои занятия скульптурой и рисованием. Я брал уроки, а он платил за них из собственного кармана. Он и сам вырос в приюте, поэтому любил повторять: «Если люди паршиво к тебе относятся, это еще не значит, что ты этого заслуживаешь. Твоя задача не поверить в то, что тебе навязывают. Ты должен постараться изо всех сил добиться чего-то в жизни. Ты должен отдать частицу себя, и тогда ты сделаешь этот мир хоть немного лучше, чем он был до твоего появления». Арни предложил мне отслужить на флоте. Это была нелегкая дорога, но, думаю, она была выбрана правильно, иначе я мог бы сбиться с пути. Не знаю, правду ли говорят о солдатах-контрактниках, что если бы они не попали в вооруженные силы, то могли бы оказаться по ту сторону закона. После окончания службы я поступил в Джон-Джей-колледж. Мне хотелось работать в силовых структурах, но только не в нью-йоркской полиции.

— Поэтому ты стал заниматься частным сыском?

Джейк кивнул, глядя в пол.

— Мне сообщил об этом детектив Сальво, — пояснила я.

Он снова кивнул.

— Почему ты мне не рассказал обо всем этом раньше? — спросила я его.

Джейк пожал плечами.

— Все это только одна сторона моего «я». Думаю, что я лучше выражаю себя в искусстве. Чем больше денег я зарабатываю скульптурой и продажей мебели, тем меньше занимаюсь частным сыском. До этого мне приходилось заниматься делами о махинациях со страховкой, семейных изменах и сотрудничать с полицейским управлением Нью-Йорка в расследовании других дел.

Джейк замолчал и потер глаза. Я не могла с уверенностью сказать, устроил ли меня его ответ. Он казался мне неполным. Джейк явно что-то недоговаривал. Но я не хотела оказывать на него давление. У меня были вопросы, но время для того, чтобы их задать, показалось мне неподходящим. Джейк никак не мог прийти в себя после своей исповеди. Я решила, что со временем все определится само собой.

— Я думал, что частные расследования помогут мне восстановить справедливость, но при этом позволят действовать по собственным правилам, — продолжил он, когда я встретила его слова молчанием. — В 1997 году я получил лицензию, но мои надежды не оправдались. Измены, махинации, — всякая грязь. Я не знаю. Наверное, я слишком много себе нафантазировал. Думал, что этот вид деятельности позволит мне узнать, что же произошло со мной на самом деле. Но мне так и не удалось это сделать. Я не продвинулся ни на йоту.

Джейк вздохнул и посмотрел в потолок. Я заметила, что он немного расслабился.

— Я все время поддерживал связь с Арни, но в прошлом году он умер. Рак кишечника. Он все время оказывал мне поддержку в моих поисках. Хотел, чтобы я узнал хоть что-то о своих родителях. Но когда он умер…

Джейк замолчал. Он не мог больше выдавить из себя ни слова. Я это видела. Он отклонился и посмотрел на меня, пытаясь понять, как я восприняла его рассказ. Джейк пребывал в нерешительности и, наверное, был готов к тому, что я попрошу его уйти. Я прильнула к нему, и мы оставались так долгое время, без слов, без движения. Я слышала, как стучит его сердце, и вдруг поняла, что восхищаюсь Джейком. Вопреки всему он выжил. Его пытались уничтожить, унизить, убить, но он выстоял, и это сердце продолжало упрямо биться.

— Мне так жаль, — сказал Джейк через некоторое время. — Я никогда никому об этом не рассказывал. Только Арни. Прости меня за то, что я взвалил на тебя такой груз. Особенно теперь, когда у тебя и своих забот по горло.

Я встала.

— Я сильнее, чем тебе кажется, — ответила я с улыбкой.

— Да уж, спорить не буду. — Джейк улыбался, не скрывая облегчения. Он потянулся ко мне и коснулся моих волос, но я перехватила его ладонь и поднесла ее к своим губам. Я поцеловала ее, и он закрыл глаза.

— Спасибо, — сказала я ему.

Он покачал головой и нахмурился.

— За что?

— За то, что открылся мне, за то, что решил поделиться со мной самым сокровенным.

— Я… — Джейк помолчал. Я не хочу, чтобы ты жалела меня. Я не для этого рассказывал тебе о своей жизни, Ридли.

— Поверь мне, Джейк, — глядя ему прямо в глаза, произнесла я, — жалость — это последнее, чего ты можешь от меня ожидать. Ты сильный человек. Ты настоящий мужчина, который сумел доказать свое право на победу. Я не жалею тебя. Я тобой восхищаюсь. Я тебя уважаю.

Когда вы узнаете кого-то как личность, как индивидуальность, то его внешность отступает на второй план. Вам становится важна его энергетика, запах его кожи. Вы узнаете суть, понимая, насколько вторична оболочка. Вот почему невозможно влюбиться в красоту. Ее можно желать, испытывать вожделение, горячечный бред при мысли о том, что это должно стать вашим, но это не продлится долго. Вы будете понимать, что это желание ваших глаз, зов вашей плоти, но не сердца. Вот почему, когда вы находите свою половинку, вы перестаете замечать несовершенства человека, его мелкие недостатки, — вы приобретаете главное: гармонию взаимного душевного настроя.

Теперь, когда я оглядываюсь на свое прошлое, я понимаю, что моя любовь к Заку была предопределена рядом факторов. Он соответствовал представлениям женщин о хорошем партнере. Он мне нравился. Наши семьи принадлежали к одному кругу. Наши отношения вызывали одобрение окружающих. Я решила, что этого достаточно для любви. Влюбленность в Джейка сопровождалась другими обстоятельствами. Все произошло спонтанно. Я не принимала решения, не выбирала между этим и тем. Я словно попала в водоворот, и меня подхватило мощное течение. Если бы я начала с ним бороться, то утонула бы.

То, как Джейк на меня смотрел, подтверждало, что и он ощущал то же самое. Я чувствовала, что он узнал меня среди тысяч чужих лиц. И я была ему за это благодарна. Он помог мне сохранить свою цельность, потому что в тот момент я не могла бы поручиться, что знаю, как меня зовут. Да, наверное, это и есть любовь: увидеть друг друга поверх имен и масок, узнать друг друга на уровне инстинктов и чувств. Для меня не имело значения, Харли или Джейк стоял передо мной в ту минуту, а для него было неважно кто я — Ридли или пропавшая Джесси.

Джейк снова притянул меня к себе. Мы поцеловались, наслаждаясь и растягивая удовольствие. Нам не нужны были слова. Мы испытывали лишь неутолимый голод. Я разрешила ему отвести меня наверх, к нему в квартиру. В моем жилище нас подстерегали демоны и призраки. В сером полумраке его квартиры мы растворились в океане тепла и счастья, отдавая себя друг другу и не требуя ничего взамен, но возрождаясь в объятиях любви снова и снова.

На следующее утро Джейк приготовил мне воскресный завтрак: блинчики с клубничным джемом (сироп у него закончился) и крепкий кофе, насыщенный аромат которого разнесся по всей квартире. Мы ели прямо в постели, и я рассказывала ему о событиях минувшего дня. Мне казалось странным, почти невозможным, что не прошло и сорока восьми часов с того момента, как на моих глазах убили Кристиана Луну. Я поведала Джейку о детективе Сальво, о мадам Марии и о том, что я нашла в библиотеке.

— Напарник детектива Сальво зашел ко мне на огонек, но закончилось это тем, что меня забрали в девятый участок, — сказал Джейк. — Наверное, я не проявил такого же рвения сотрудничать, как ты. Но через пару часов они были вынуждены меня отпустить. У меня было ощущение, что они с удовольствием держали бы меня и дольше. Они забрали мою машину.

— Детектив Сальво сказал мне, что беседовал с тобой.

— Когда?

— Я позвонила ему и рассказала о пропавших в Хекеттауне детях.

— Зачем ты ему об этом сообщила? — В вопросе Джейка звучало не праздное любопытство, а нечто большее. Мне показалось, что я заметила в его голосе тревогу.

— Я не знаю, — пожимая плечами, медленно произнесла я.

Я и сама себе не смогла бы ответить на этот вопрос.

— Наверное, мне хотелось иметь союзника в этом деле.

Затем я многозначительно добавила:

— Я не знала, кому я могу доверять.

Джейк кивнул и тихо произнес:

— Я знаю. Я солгал тебе. Ты не знала, стою ли я твоего доверия Мне очень жаль.

Я отмахнулась. Для меня все это было уже в прошлом.

— Что тебе сказал Сальво? О детях? — спросил Джейк через мгновение.

— Ничего. Просто пообещал, что разберется. Но я думаю, что он так сказал, чтобы успокоить меня. Потом добавил, что хуже частного детектива могут быть только обычные граждане, которые решают поиграть в частных детективов.

— В его замечании есть доля истины.

Я закатила глаза.

— Джейк, — снова обратилась я к нему после кофе и блинчиков. — Что тебе удалось узнать о своей семье?

Я не была уверена, что мой вопрос прозвучал тактично, но я решила установить новые правила поведения, поэтому говорила только то, что думала. А мысль о пропавших детях не давала мне покоя еще со вчерашнего вечера, после того как мы с Джейком провели в постели несколько восхитительных часов. Он заснул, а я лежала, не в силах сомкнуть глаз, и раздумывала над тем, что он мне рассказал. Я вспомнила, как выразился о Джейке детектив Сальво: «воспитывался в приюте». Джейк сказал, что помнил свою мать. Но ничего более.

Он прекратил жевать и не сразу ответил мне. Пожав плечами, он произнес:

— Я занимался этим делом почти все время, с тех пор как получил лицензию на право частного расследования и до того дня, когда умер Арни. Как я и говорил, это казалось мне очень важным. Мне нужно было разгадать загадку своего прошлого, чтобы идти дальше. Наверное, если быть честным до конца, то и мое желание стать частным детективом было связано именно со стремлением разобраться в себе.

— И…

— Я не так уж далеко продвинулся за пять лет, — небрежно произнес Джейк.

Он собрал тарелки и отнес их в кухню. Я позволила ему побыть одному, потому что понимала, что он нуждается в тишине и одиночестве. Через некоторое время он вернулся и сел рядом, а потом продолжил:

— Мне сказали, что меня оставили без документов, без свидетельства о рождении, без справок о прививках. Если я тебе скажу, что я не мог в это поверить, потому что помнил женское лицо, любящее, доброе, ты решишь, что это просто детская фантазия? Ведь если моя мать меня любила, то она не могла бы бросить меня просто так?

Я кивнула. Глаза Джейка блестели, а на лице застыло жесткое выражение. Я видела, как важно для него почувствовать, что я верю ему. И в этом я могла быть искренней.

— Она ни за что бы так не поступила, Джейк, я уверена. Иногда важно прислушаться к своей интуиции, а не к тому, что утверждают другие.

Он кивнул и отвернулся.

— Арни мне очень помог. Именно благодаря ему я получил доступ к своему личному делу. Они меня сразу определили как проблемного ребенка, поэтому другие пары не спешили с усыновлением. Но, честно говоря, главная причина — это мой возраст. Я был слишком взрослым. Люди обычно хотят младенцев.

— Где тебя нашли? — спросила я, предполагая, что это и должно стать отправной точкой поиска.

— Неизвестно. Мое первоначальное «досье» было утеряно.

Как грустно это выглядело со стороны: никаких сведений о родителях, имени, дате рождения. Я поняла, почему на компьютере Джейка стоит пароль «неизвестный». Теперь это выглядело логичным.

— В любом случае, — хлопая себя руками по коленям, сказал он, — решение этого вопроса требует времени, а у нас сейчас есть другие насущные проблемы. И они касаются твоей истории.

Джейк очень старался выглядеть бодрым и энергичным, хотя у него это не так уж хорошо получалось.

— Наши проблемы, как мне кажется, выглядят странно похожими, — ответила я ему, и в моем голосе помимо моей воли послышались грустные нотки.

— Да, ты права, но только те люди, с которыми я разговариваю, не становятся жертвами убийц, а меня лично не преследуют сумасшедшие в метро.

Мы рассмеялись. Но так мог бы прозвучать смех на похоронах. Мы просто снимали напряжение, сознавая, что повода для веселья у нас нет.

Остаток дня мы с Джейком провели в поисках родителей пропавших детей из Хекеттауна. Мы повторяли ту же историю, которую я придумала для мадам Марии. Я сидела на диване в квартире Джейка с телефонной книгой в руках (как частный детектив он располагал большим количеством справочников). Джейк сидел за компьютером, блуждая по Сети. Он звонил своим знакомым полицейским по мобильному телефону. К концу дня благодаря газетным статьям, звонкам и полицейским протоколам мы выяснили, что все родители пропавших детей, кроме одного, уже мертвы.

Джейку удалось раскопать архивы газет, издававшихся в Джерси.

Шейла Мюррей, мать Памелы, которой было всего девять месяцев, когда ее похитили, умерла в 1975 году в результате несчастного случая на дороге. Ее посчитали виновной в аварии. Она поехала на красный свет и врезалась в другую машину, в которой было трое девочек-подростков. Все погибли. Памелу, согласно статье, украли прямо из кроватки, когда Шейла спала. Шейла не была уверена в личности отца и воспитывала ребенка одна.

— Тупик, — сказал Джейк, когда мы просмотрели все, что касалось Шейлы и ее дочери Памелы.

— Лучше не скажешь, — согласилась я.

Майкл Рейнольдс, отец Чарли, которому было три года, когда он пропал, вынужден был воспитывать своего сына самостоятельно, так как его жена Адель умерла от травм, полученных во время драки в местном баре. В статье говорилось, что в живых осталась мать Адели Линда МакНотон. Не так уж много времени у меня ушло на то, чтобы выяснить, что эта женщина все еще проживала по тому же адресу и ее номер телефона не изменился.

Мне пришлось выдержать тяжелый разговор с ней. Я узнала, что Майкл Рейнольдс был наркоманом и употреблял героин. Он не прожил и года после того, как Чарли украли из их крохотной квартирки.

Миссис МакНотон произнесла слова, которые не выходили у меня из головы целый день.

— Адель была моей дочерью, и я любила ее. Пусть Бог успокоит ее душу. Но она никогда не была хорошей матерью. Она не хотела этого ребенка, пыталась бросить Чарли спустя пару дней после его рождения, но вернулась за ним, потому что не выдержала угрызений совести. А Майклу не нужно было ничего, кроме очередной дозы. Я вам так скажу: жив Чарли или нет, но ему лучше без них.

Джейк смотрел на монитор компьютера, пока я заканчивала разговор с этой женщиной.

— Что-нибудь интересное? — рассеянно спросил он, не отрываясь от экрана.

Я пересказала ему все, что узнала. Он ничего не ответил, а лишь продолжал жать на кнопку мышки, просматривая статью, содержание которой было от меня скрыто.

— Не кажется ли тебе странным, что все эти люди уже мертвы? — спросила я.

— Да, спорить не буду, — согласился Джейк, все еще увлеченный работой. — Посмотри, — позвал он меня.

Я подошла к нему и глянула на монитор.

Марджори Мазерс, мать Брайана, которому было шесть лет, когда он исчез из своей кровати посреди ночи, отбывала пожизненное заключение за убийство своего мужа. Она убила его через три недели после того, как пропал ее сын. Они ужасно ссорились по поводу оформления опеки над ребенком. Марджори утверждала, что он нанял людей, чтобы те украли Брайана. Ее адвокаты пытались доказать, что она утратила разум в связи с исчезновением сына. Они защищали ее, называя случившееся непреднамеренным убийством. Ее мужа хотели представить человеком, способным выкрасть ребенка, чтобы наказать женщину за то, что она бросила мужа. Марджори подтвердила, что пистолет выстрелил случайно, когда они дрались. Но обвинение сумело доказать, что она хладнокровно выстрелила мужу в затылок, когда он спал. Ее срок заключения истекал в 2020 году.

— Может, нам удастся поговорить с ней, — предположила я.

— Не знаю, такая ли это хорошая мысль, Ридли, — ответил Джейк, поворачиваясь ко мне.

— Почему?

— Она же не в себе.

— Почему ты так решил?

— Она же убила своего мужа!

Я пожала плечами и вернулась на диван.

— То, что она убила кого-то, не означает, что она не может нам предоставить нужную информацию. Марджори единственная, кто остался в живых.

Джейк вздохнул.

— Я считаю, что не очень-то гуманно и целесообразно вытаскивать на свет прошлое, особенно учитывая то, что мы не располагаем конкретными фактами. И для нее, и для нас это будет очень болезненный разговор. Женщина отбывает срок в тюрьме за убийство человека, которого она считала повинным в том, что он выкрал ее ребенка. Сына она так и не нашла. Постарайся все это представить. Как ты думаешь, хватит ли у тебя мужества заставить ее страдать еще больше?

Он был прав. Я почувствовала себя полным ничтожеством из-за того, что так эгоистично рассуждала. Я была так увлечена поиском ответов на собственные вопросы, что сострадание к другим покинуло меня.

— Но что же нам теперь делать?

— Я не знаю, — ответил Джейк.

Около восьми часов он вышел купить нам что-нибудь на ужин, а я осталась в квартире и сидела, листая свою записную книжку. Мне не давала покоя мысль о тех людях, которые были связаны с исчезновением детей. Зачем я разыскивала их родителей? Почему это казалось мне таким важным? Я вдруг вспомнила о том, что сказала мне накануне Линда МакНотон. Я нашла ее номер и позвонила ей снова.

— Миссис МакНотон? — спросила я, когда она взяла трубку.

— Да, — ответила она мне усталым и раздраженным голосом. Судя по всему, она меня узнала.

— Это Ридли Джонс. Извините, что беспокою вас снова. Но у меня есть к вам вопрос. Вы могли бы мне помочь?

Она вздохнула.

— Для меня это не очень приятный разговор, мисс.

— Я знаю. Мне очень жаль.

Я старалась говорить как можно спокойнее, помня о том, что недавно сказал мне Джейк.

— Прошу вас, еще один вопрос.

— Да?

— Вы сказали, что ваша дочь пыталась бросить Чарли сразу после его рождения.

— Это верно, — произнесла Линда и попыталась хоть как-то оправдать поведение своей дочери: — Я хотела остановить ее. Но у нас были большие финансовые трудности. Адель решила, что так будет лучше для ребенка.

— Она отнесла его в агентство по усыновлению?

— Нет, — после паузы ответила моя собеседница. — Вы должны с пониманием отнестись к этому. Майкл был наркоманом. Адель не думала, что он сможет стать сыну достойным примером.

— Я понимаю. Так куда же она отнесла Чарли?

— Вы знаете, есть такие места…

— Какие? — Кровь начала бешено стучать у меня в висках.

— Там, где принимают ребенка, но не задают никаких вопросов. Они считают, что лучше ребенку оказаться в безопасности и тепле, чем погибнуть на свалке. Вы оставляете ребенка, и они забирают его. У вас есть три дня для того, чтобы принять решение.

— Миссис МакНотон, ваша дочь отнесла Чарли в заведение под названием «Проект “Спасение”»?

— Точно. Именно так оно и называлось. Но затем Адель забрала сына, как я уже говорила. Они проявили понимание. Дали кое-какие советы. Она вернулась в хорошем настроении. Говорила, что ей удастся стать хорошей матерью. Но я вам честно скажу, она не хотела этого ребенка. У него были колики. Он все время кричал. День и ночь.

Я ее уже не слушала. У меня в голове звучали слова Эйса: «Спроси у отца о дяде Максе и его “благотворительности”».

Я поблагодарила Линду и повесила трубку. Что же все это означало? Я была не в силах распутать этот клубок. Но у меня в голове вдруг возникла картинка из тех брошюр, которые вручил мне отец: мусорный бак и ласковые руки, держащие младенца, завернутого в пеленки.

Я вдруг осознала, что это может привести меня к страшным открытиям, и решительно запретила себе даже думать об этом, но одна и та же мысль все равно не давала мне покоя.

— Что-то не так? — спросил меня Джейк с порога. В руках он держал пакеты из китайского ресторана.

— Нет, ничего, — солгала я. — Просто задумалась.

— Еще бы, — произнес он, понимая, что я что-то скрываю.

Я еще не была готова рассказать ему о том, о чем сама не успела поразмыслить.

— Нашла что-то стоящее? — настойчиво обратился он ко мне.

— Нет. Ничего.

Я подошла к столу, на котором он оставил свои пакеты, и начала выгружать еду.

Джейк пошел в кухню, а через секунду вернулся с посудой и салфетками. Я заметила в его руках бутылку белого вина.

— Давай поедим, — пододвигая ко мне стул, произнес он. — Все становится на свои места после хорошей еды и бутылки вина.

Я улыбнулась ему, надеясь, что он окажется прав.

Оглядываясь назад, я удивляюсь своей наивности. Я знаю, что от нас и не требуется особого анализа событий прошлого, но все же мне кажется, что слишком многое я воспринимала с беспечностью, не задумываясь ни над чем, даже когда у меня возникали вопросы, и никогда не вникала в детали. И мне пришлось дорого заплатить за свое легкомыслие. Но, с другой стороны, разве мы не склонны принимать жизнь такой, как она есть? Разве нам свойственно ставить под сомнение очевидное? Хотя теперь я вижу, что судьба подавала мне знаки. Я всегда подчинялась матери, которая исповедовала философию отрицания: если что-то ее беспокоило, грозило нарушить привычное течение ее жизни, она притворялась, что этой проблемы не существует. Так произошло в случае с Эйсом. И я унаследовала от нее эту черту, сама того не осознавая.

Разве не странно, что я не стала утруждать себя воспоминаниями о последнем вечере, который провела в обществе дяди Макса? Его смерть стала для меня настоящей трагедией, и поэтому события того вечера, когда нам сообщили по телефону об аварии и гибели Макса, моя память старательно стерла.

Был великолепный праздничный вечер накануне Рождества. Выпал снег, и дома и улицы были укрыты белым покрывалом, блестящим от сотен гирлянд (жители города свято соблюдали традицию и не использовали цветные огоньки, отдавая предпочтение обычным). Соседи готовились к празднику заранее, для чего припасали свечи, песок и кувшины из-под молока. Эффект получался волшебным: дорога сияла огоньками свечей. После ужина все высыпали на улицы. Люди прогуливались при свете фонарей после обильной трапезы, приветствовали друг друга и весело болтали. Общая картина производила грандиозное впечатление: даже такая привыкшая к жизни в мегаполисе дама, как я, вынуждена была признать, что в этих традициях есть красота простоты.

Никто, кроме меня, похоже, не заметил, что дядя Макс появился на празднике уже изрядно пьяным. Вернее, может, мои родители и заметили это, но не подали вида. Вы ведь уже поняли, как было принято в нашей семье? И я наконец-то это поняла. Все острые углы тщательно обходились, а неприятные явления игнорировались. Все это приобрело огромные масштабы: любое упоминание запретных тем приводило к тому, что наш дом погружался в тишину или же, наоборот, сотрясался от грандиозного скандала. Неприятности подобны мелкому холодному дождю: они омрачают твою жизнь, но достаточно открыть яркий цветной зонтик отрицания, и ты надежно от них защищен.

Дядя Макс был алкоголиком со стажем. Если бы вы этого не знали, то и не заметили бы легкого пошатывания, небрежности в его голосе, свойственной выпившим людям, и блеска в его глазах. У нас в доме было полно гостей. Отец пригласил молодых коллег из клиники, где он работал, и их жен. Была среди приглашенных и Эсме. Зак тоже оказался в числе гостей. У нас как раз завязывался роман. Хотя он и не таил в себе каких-то сладостных открытий, все же казался мне многообещающим. К нам присоединились соседи. Моя мама лезла из кожи вон, чтобы все было доведено до совершенства. Ее лицо казалось маской сосредоточенности и хмурого внимания среди моря улыбающихся лиц. Она бегала среди гостей, как марионетка, и я помню, что Зак даже спросил: «Что с твоей мамой? Она в порядке?» Я посмотрела на нее. От нее исходило напряжение, словно волна большой ударной силы. Мама постоянно перемещалась из одной комнаты в другую. «Что ты хочешь сказать?» — спросила я Зака, пытаясь перекричать разговоры и праздничные песни. «Она всегда такая», — добавила я. Мама всегда стремилась, чтобы все, чем она занимается, проходило без сучка и задоринки, и любой сбой воспринимался ею как катастрофа, которая грозила обернуться очередным эмоциональным срывом. Но я к этому уже привыкла.

Оглядываясь сейчас на тот вечер, я вспоминаю, что отец старался держаться от мамы как можно дальше. Я помню, как она выругала его за то, что он вытащил блюдо из духовки не специальной варежкой, а обычным кухонным полотенцем. Потом он провинился, когда неправильно засыпал кофе в кофеварку, да и после этого нашлась тысяча мелких причин, чтобы придраться к нему. Она отчитывала его тихо, но в ее голосе прорывалось яростное возмущение. Отец оценил обстановку и решил держаться подальше от линии огня. Моя ненаблюдательность сослужила мне в тот раз хорошую службу: я ничего не замечала и получала удовольствие от праздника.

Макс появился в доме, словно порыв мощного ветра. Он всем улыбался, всех обнимал и одаривал. Я знала, что он всегда делает немыслимо дорогие презенты. На любой вечеринке он был, как магнит, к которому тянуло гостей. Я не знаю, что служило главной тому причиной, его личность или его деньги, а может, взрывная смесь из названных пунктов. Но как только дядя Макс появился в доме, все внимание было обращено на него и всем стало в десять раз веселее. Его громкий голос, его заразительный смех рассыпались в воздухе, как праздничное конфетти. Даже моя мать расслабилась на мгновение, довольная тем, что от нее больше не требуется показное гостеприимство хозяйки.

Мы с Заком уединились в кухне и раскрыли коробку с печеньем, которую кто-то принес моим родителям в подарок. Мы надорвали красный целлофан и выуживали из коробки маленькие печенья, покрытые малиновым джемом и посыпанные сахаром.

— Бог ты мой, твой дядя знает в этом толк, — сказал Зак.

— Ты о чем? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Я говорю о том, что за час он выпил пять бурбонов.

Я пожала плечами.

— Он крепкий мужчина.

— Да, удивительно, что это на нем не очень сказывается.

Я снова пожала плечами, больше сосредоточенная на печенье, чем на разговоре.

— Макс есть Макс.

Вот так я и ответила, как будто этим все сказано.

Спустя пару часов веселье затихло. Эсме и Зак уехали. Мой отец вывел всех на традиционную часовую прогулку. Моя мама осталась в кухне и яростно мыла кастрюли. В ответ на мою робкую попытку ей помочь она сказала, что я не смогу этого сделать так, как она. Я не стала спорить. Я решила еще полакомиться сладким и отправилась в гостиную. Там сидел дядя Макс, один, в неясном свете полутемной комнаты, перед огромной рождественской елкой. Вид рождественской ели в темной комнате всегда приводил меня в восторг. Я села рядом с Максом, и он одной рукой обнял меня за плечи, удерживая в другой руке бокал с очередным коктейлем.

— Что-то случилось, дядя Макс?

— Нет, детка. Отличная вечеринка.

— Да уж.

Некоторое время мы сидели в уютной тишине, глядя на елку, а потом что-то заставило меня взглянуть на дядю Макса. Он плакал, но безмолвно, не издавая ни звука. По его щекам струились слезы, словно дождевые капли, стекающие по стеклу. Я смотрела на него, не скрывая своего изумления, а затем схватила его огромную ладонь и сжала ее обеими руками.

— Что случилось, дядя Макс? — шепотом спросила я, боясь, что кто-нибудь заметит его в таком состоянии. Мне хотелось защитить его.

— Все напрасно, Ридли.

— Что напрасно?

— Все хорошее, что я пытался сделать. Я все испортил. Бог ты мой, я все испортил.

Его голос дрожал.

Я покачала головой и подумала: «Он просто пьян и больше ничего». Вдруг он схватил меня за плечи, не грубо, но с какой-то страстью. Его глаза блестели от отчаяния.

— Ты счастлива, Ридли? Ты выросла любимой? В тепле, безопасности и благополучии?

— Да, дядя Макс. — Я хотела убедить его в этом, хотя и не понимала, почему мое счастье так много для него значит.

Он кивнул и ослабил хватку, все еще продолжая смотреть мне прямо в глаза.

— Ридли, — произнес он. — Ты, наверное, единственное мое доброе творение.

— Что тут происходит, Макс? — Мы обернулись, заметив в дверях моего отца. Его темный силуэт отчетливо выделялся на фоне яркого света. Его голос показался мне очень странным. В тоне моего отца угадывались какие-то едва различимые нотки напряжения и ужаса. Макс немедленно отпустил мои плечи, словно они жгли ему пальцы.

— Что с ним? — спросила я отца.

— Не волнуйся, красавица, — с нарочитой легкостью произнес отец. — Дядя Макс слишком много выпил. Он объят демонами, а бурбон делает их неуправляемыми.

— Но о чем он говорил? — упрямо повторила я, чувствуя, что от меня скрывают что-то важное.

— Ридли, — строгим голосом обратился ко мне отец. Видимо, он и сам заметил, что его строгость была неуместна, поэтому сдержался и продолжил ласковым голосом: — Ридли, дорогая, не волнуйся из-за дяди Макса. Он просто пьян.

Они ушли в кабинет и плотно закрыли за собой двери. Я задержалась на минуту, прислушиваясь к звукам их голосов. Но я знала, что тяжелые дубовые двери не выдадут ни одного слова. Когда я была ребенком, я несколько раз тщетно пыталась подслушать, о чем за ними говорят. Если прислониться к ним ухом, а внутри люди будут орать друг на друга, тогда, возможно, у вас появился бы шанс. Плюс ко всему, в коридоре меня настиг все тот же знакомый серый мелкий дождь (помните?), от которого я закрылась зонтиком — отрицанием. Дождь окутал меня пеленой, выстукивая: «Это просто бурбон. Демоны Макса не дают ему покоя. Завтра он будет такой, как всегда. Макс есть Макс». Отрицание словно плетет вокруг тебя паутину, которую вроде бы и легко разорвать, но для этого нужно приложить усилия. Ты и оглянуться не успеешь, как отрицание уже заворачивает тебя в кокон лжи. В нем тепло и уютно. Зачем суетиться?

Это и был последний раз, когда я видела дядю Макса. Мокрое от слез лицо, грустная улыбка, затуманенный взгляд и его странные слова: «Ты, наверное, единственное мое доброе творение».

Теперь, глядя из квартиры Джейка на бесконечный поток машин, мчащихся по Первой авеню, я вспоминала этот эпизод и думала: «Что он хотел этим сказать?»

Джейк загружал посудомоечную машину в кухне, и я слышала, как он что-то напевает себе под нос. Мне понравилось, что он позаботился об ужине. Мне нравилось, что он мыл посуду. Зак был другим: классический маменькин сынок. Эсме делала за него абсолютно все, даже выбирала ему одежду каждое утро, пока он не стал студентом колледжа. С таким мужчиной было бы очень трудно: даже если он и осознает, что женщина существует не для того, чтобы обслуживать его, он все равно будет неохотно делать то, что считает ниже своего достоинства. Джейк не возражал против того, чтобы самому заботиться о себе. Ему не составляло труда позаботиться и о других. Может, он даже получал от этого какое-то удовольствие.

Вы, наверное, думаете: «Когда же она решилась вернуться к Джейку после того, что ей рассказал о нем детектив Сальво?» О том, что его привлекали к ответственности за нанесение телесных повреждений, о том, что смертельный выстрел в Кристиана Луну был произведен не с крыши, как Джейк пытался меня убедить. Я ни о чем не забыла. Я готова была ждать, потому что не знала, нужны ли мне ответы на эти вопросы.

Я услышала, как Джейк вошел в комнату. Он подошел к окну и обнял меня за плечи. Я надеялась, что он спросит, о чем я задумалась, но он молчал.

— Детектив Сальво сообщил, что тебя привлекали к уголовной ответственности, — тихо произнесла я.

Джейк резко выдохнул, но не отпустил меня.

— Ты постоянно попадаешь в какие-то переделки, если занимаешься частным сыском. В жизни все не так, как в кино. Ты становишься копам поперек дороги, и они забирают тебя в участок. Вообще-то меня не привлекали к уголовной ответственности, — со смехом сказал он. И я невольно улыбнулась в ответ.

— Тебе нравятся плохие парни, да? — спросил он, целуя меня в шею.

— Ты мой первый опыт.

Я уже собиралась спросить Джейка о выстреле в парке, как вдруг ощутила, что он весь напрягся. Я повернулась к нему, решив, что смутила его, но увидела, что он смотрит в окно. Джейк осторожно отстранил меня.

— Что ты там увидел?

— Парня. Он стоит в дверях. Это тот самый парень, который следил за тобой? Он был здесь, когда я возвращался. И он до сих пор тут стоит.

Я заглянула ему через плечо. В темном проеме входной двери напротив виднелась черная фигура. Но я не могла различить лицо. Только черные ботинки.

— Я не знаю, — ответила я, ощущая, как меня захлестывает волна паники. — Может, это кто-то другой.

— У меня странное предчувствие.

— Мало ли в Нью-Йорке странных субъектов, которые решили прогуляться вечером по Ист-Виллидж. Что ты будешь делать?

— Я собираюсь все проверить. Оставайся здесь.

Джейк схватил куртку и ключи. Он выбежал из квартиры еще до того, как я успела сказать:

— Что проверить? Не будь смешным.

Я услышала, как он сбежал вниз по лестнице. Я посчитала, что к тому времени, как я оденусь (на мне была футболка Джейка и белые носки), он уже должен будет вернуться. Поэтому я просто стояла у окна и наблюдала за мужчиной, стоящим на другой стороне улицы.

Еще до того как Джейк выскочил на улицу, человек вышел из темноты и начал удаляться прочь. Это не был тот псих из метро. Это был мой брат.

Что он здесь делал? Ждал меня? Я открыла окно и выкрикнула его имя, но мне не удалось перекрыть шум улицы. Я поспешно начала одеваться. Натягивая джинсы, я услышала странный звук, похожий на приглушенный перезвон. Звук издавала моя одежда, сваленная в кучу на полу спальни Джейка. Я начала шарить по полу, пока не нащупала карман пальто. Это звонил мой новый телефон. Выудив его из кармана, я заметила, что на дисплее мигает незнакомый номер. С сомнением глядя на дисплей, я решала, стоит ли мне отвечать, учитывая, что никто не знал моего номера. Наконец любопытство взяло верх.

— Алло? — осторожно ответила я.

— Ридли Джонс? — раздался в трубке хриплый голос немолодого человека. Он показался мне знакомым, но я все равно не смогла его узнать.

— Да.

— Это детектив Сальво.

Черт побери.

— Откуда у вас мой номер?

— Вы же сами мне звонили. Я сохранил ваш номер в справочнике своего телефона.

— Вот как. — Это была еще одна причина, по которой я не хотела иметь мобильный телефон.

— Послушайте, мисс Джонс. У меня есть для вас плохая новость. Мы нашли оружие, из которого был застрелен Кристиан Луна, — сообщил детектив. Мое сердце начало делать пируэты. Зачем он мне это рассказывает?!

— В Бронксе на парковке возле Форт-Тайрон-парка мы нашли винтовку, зарегистрированную на имя вашего друга Харли Якобсена.

Я начала бешено соображать, вспоминая события той ночи. Джейк выскочил из темноты и потянул меня в сторону от Кристиана Луны. Я вспомнила, как лихорадочно он тащил меня к машине. Я вспомнила о том, как мы направились к заброшенной парковке возле Форт-Тайрон-парка, где я разрыдалась у Джейка на плече. Я не видела никакой винтовки. Я бы ее обязательно заметила. Разве не так?

— Я просто хотел предупредить. Держитесь от него подальше. Сегодня мы собираемся его арестовать. Мне не хотелось бы, чтобы вы были в этом замешаны.

— Я вам уже говорила…

— Избавьте меня от подробностей, мисс Джонс.

Детектив Сальво был прав. Это действительно очень глупо: настаивать на том, что я не знаю Джейка, в то время как было очевидно, что я знакома с ним. Но я решила и дальше придерживаться своей первоначальной версии.

— Если вы считаете меня его подругой, то зачем вы предупреждаете меня о том, что собираетесь его арестовать? Я ведь могу сообщить ему об этом.

Сальво замолчал на мгновение, а потом я услышала, как он тяжело вздохнул.

— Потому что вы хорошая девушка, и я думаю, что вы просто имели неосторожность довериться человеку, который этого не заслуживает. Честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы вы попали под перекрестный огонь. Не заставляйте меня жалеть о том, что я позвонил вам, — сказал он и повесил трубку.

Джейк вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.

— Он сбежал, — стаскивая с себя куртку и бросая ее на стул, сказал Джейк. — Его уже не было, когда я перешел через дорогу.

Я стояла с телефоном в руке, все еще не зная, что сказать или предпринять.

— Ты не успела его рассмотреть?

Я уже совсем забыла о том, что только что видела Эйса. Наверное, у меня был довольно странный вид. Я переваривала все, что мне только что рассказал детектив Сальво.

— Что? — спросила я, морща лоб.

Затем я услышала, как где-то далеко начали выть сирены. Джейк не обратил на это внимания. В конце концов, это не такой уж необычный звук в большом городе.

— Они едут за тобой, Джейк, — сообщила я, надевая пальто.

— Кто?

— Мне только что звонил детектив Сальво, — посмотрев на него, произнесла я.

— Он звонил тебе? — сердито глядя на меня, спросил Джейк. — Как?

— На мобильный. У него сохранился мой номер после моего вчерашнего звонка. — Я подошла к Джейку ближе. — Это не имеет значения. Детектив Сальво сказал, что полиция нашла винтовку, из которой стреляли в Кристиана Луну.

Джейк пожал плечами.

— Хорошо, но какое это имеет отношение ко мне?

— Он сказал, что оружие зарегистрировано на твое имя, Джейк.

Он помолчал, переваривая смысл услышанного.

— Это ерунда, Ридли.

— Они приедут за тобой через несколько минут, — завязывая шнурки на кроссовках, сказала я. Сирены выли уже ближе.

— Нет, — ответил он мне. — Не может быть, чтобы это было мое оружие. И доказать это им не удастся.

Что я могу сказать о своих ощущениях в тот момент? Я слышала только, как бешено колотилось мое сердце. Я не знала, кому верить, поэтому решила действовать, как подсказывала мне интуиция. Наверное, я была в шоковом состоянии, потому что не помнила себя от страха.

— Тот выстрел. Они сказали, что он был сделан не с крыши, а из зарослей деревьев. Ты там прятался, да?

Джейк посмотрел на меня, потом уставился в пол, но через некоторое время снова поднял на меня глаза.

— Я не знаю, откуда стреляли, Ридли. Но я точно могу тебе сказать, что я не стрелял.

Джейк выглядел испуганным. Он схватил свою куртку и нерешительно посмотрел на дверь.

— Ридли, ты должна найти какое-нибудь безопасное место. Уходи отсюда.

У меня внутри все похолодело от его слов.

— О чем ты говоришь?

Я схватила одежду с пола и последовала за ним. Джейк был очень бледен. Он осторожно взял меня за руку, не отрывая от меня взгляда.

— Послушай меня внимательно, Ридли. Я хочу, чтобы ты вернулась в свою квартиру. Возьми самое необходимое и переезжай в отель. Не говори ни единому человеку, где ты, хорошо? Ни родителям, ни своему приятелю Заку. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я иду с тобой.

Я не могла поверить своим собственным словам. Неужели я действительно собиралась скрываться от властей? Ответ был утвердительным. Я настолько оторвалась от своих корней, так растерялась из-за неразберихи, в которую превратилась моя жизнь, что готова была бежать хоть на край света.

Звук сирен был уже хорошо различим. Я заметила отражение красных огоньков на крыше здания напротив. Джейк нежно поцеловал меня в губы и посмотрел странным взглядом.

— Я не могу так поступить с твоей жизнью, Ридли.

— Джейк…

— Просто пообещай мне, что сделаешь, как я тебе сказал. Поклянись, что никому не расскажешь, где ты, и расплатишься за номер наличными. Это очень важно. Только наличными.

— Но почему, Джейк? — Я не могла бы уловить, что изменилось, но поняла: после разговора с Линдой МакНотон происходящее стало видеться мне в более темных, зловещих и опасных тонах.

— Ридли, нам угрожает опасность. И тебе, и мне. Пообещай, что сделаешь, как я тебя прошу.

— Джейк, я не понимаю, о чем ты говоришь!

— Ридли, я позже все тебе объясню. У меня нет сейчас никаких аргументов, но я прошу тебя сделать так, как я тебе сказал. Просто послушайся меня, умоляю!

Кто-то заколотил по железной двери внизу.

— Я обещаю, — сказала я.

— Я найду тебя. Не волнуйся за меня.

Я кивнула, и Джейк бросился к двери. Я почувствовала, как у меня внутри все сжалось от страха. У меня возникло ощущение, что я его больше никогда не увижу.

— Я не убивал Кристиана Луну. Я хочу, чтобы ты это знала, Ридли.

И вслед за этим Джейк исчез. Я подождала одну секунду, прислушиваясь, как полиция колотит в дверь. Выйдя в холл, я услышала, как внизу кричит Роза, но Джейка уже и след простыл.

— Подождите, подождите! — кричала Роза.

Я услышала, как где-то со скрипом открывается дверь, а затем по лестнице быстро зашагали. Я побежала по ступенькам наверх, толкнула дверь на крышу. Холодный воздух окатил меня ледяной волной. Я стояла в темноте, размышляя, какого черта я здесь делаю. Я ожидала увидеть там Джейка, но мои надежды не оправдались. Я не знала, как он сбежал.

Я перелезла через перила и оказалась на пожарной лестнице. Собаки бешено лаяли, пока я пробиралась к себе в квартиру. В доме было очень тихо, и я старалась не издавать ни звука.

Затем я услышала громкие голоса в холле, треск рации, тяжелые шаги мужчин в грубой обуви, поднимавшихся по ступенькам, и крик Розы:

— Эй, у вас есть ордер, чтобы врываться сюда? Вы меня слышите?

Я посмотрела в глазок. Никого не увидев, я тихонько приоткрыла дверь. Я размышляла над тем, удастся ли мне выйти по коридору через заднюю дверь и покинуть здание. Но везде было полно копов, и я поняла, что ускользнуть незамеченной мне не удастся. Когда я уже собиралась выйти, я вдруг заметила в дверях Викторию, которая взирала на происходящее глазами, полными ужаса. Мне было очень жаль ее, но я знала, что у меня нет времени разбираться с ее страхами. Я быстро захлопнула дверь и сползла по стене вниз. Я тяжело дышала и думала: «Я прячусь от полиции. Я официально переступила черту закона. Я падаю, и неизвестность, темная и гнетущая, принимает меня».

Шаги на лестнице стали ближе.

— Но ее там нет. Я вам уже говорила. Она ушла куда-то. Я не видела, чтобы она возвращалась.

Это Роза резким тоном объясняла кому-то тщетность попыток разыскать меня.

— Куда она могла отправиться?

Детектив Сальво. Я слышала их шаги за своей дверью, их голоса раздавались уже совсем близко.

— Я что, похожа на ее маму?

Детектив Сальво изо всей силы постучал в дверь моей квартиры, и я вся сжалась в комок.

— Вы что, оглохли? — кричала Роза.

Я затаила дыхание. Он постучал снова.

— Мисс Джонс, сделайте нам одолжение. Выйдите. Нам надо поговорить. Не заставляйте меня выписывать ордер на ваш арест. Соучастие в совершении преступления, отказ сотрудничать с полицией, препятствование ходу расследования и помощь в организации побега. Я не хочу, чтобы ваша жизнь пошла под откос, Ридли. Но это в моих силах.

Я сидела неподвижно и понимала, что не могу отсюда выбраться. Я предупредила Джейка, сбежала из его квартиры, а теперь скрывалась от полиции. Я оказалась в безвыходном положении. Вдруг раздался телефонный звонок. Я снова затаила дыхание. После двух звонков сработал автоответчик:

— Ридли, — голос моего отца звучал строго и взволнованно. — Мы с твоей матерью имели очень тревожный разговор с Александром Гарриманом. Нам надо с тобой побеседовать, и как можно скорее. Позвони нам.

Желание клиента — закон для адвоката? Неужели он это сделал? Гарриман позвонил моим родителям. Интересно, что же он им рассказал? Черт бы его побрал!

— У вас есть ключи от ее квартиры? — спросил детектив Сальво у Розы.

Я закрыла глаза и начала молиться.

— У вас есть ордер? — ровным голосом произнесла она. Я готова была ее расцеловать.

— Нет.

— Тогда у меня нет ключа.

Роза лгала, защищая меня. Она знала, что я нахожусь в здании. Возможно, она даже догадывалась, что я прячусь в своей квартире, сидя под дверью. Для человека, который за столько лет и несколькими словами со мной не перемолвился, Роза, на мой взгляд, поступила очень благородно и великодушно. Я не могла решить, по какой причине она это сделала — из-за того, что все эти годы питала ко мне симпатию, или потому что сильно ненавидела полицию.

— Что вы делаете? — спросила Роза.

— Звоню ей на мобильный, — сказал Сальво. — Я только что с ней разговаривал.

Я начала лихорадочно выуживать свой телефон. Я услышала длинный сигнал телефона детектива, когда он набрал мой номер. В темноте я никак не могла нащупать нужную кнопку, но в последний момент мне это удалось.

— Автоответчик. Черт бы тебя побрал, Ридли.

Все удалились без дальнейших комментариев. Я не знала, сколько времени я просидела под дверью. Я просто слушала, как затихают голоса наверху, и постепенно топот шагов и шум разговоров прекратился. Но я продолжала сидеть еще довольно долгое время. Мне даже показалось, что я отключилась. Мой телефон звонил не переставая, но я не снимала трубку. Автоответчик принимал сообщения. Я все еще была под дверью, когда услышала тихий стук, и кто-то прошептал:

— Ридли.

Я вскочила, чувствуя, что у меня затекли ноги. Я затаила дыхание, не зная, кто скрывается за дверью.

— Ридли, — снова послышался шепот. — Это Роза.

— Роза?

Я приоткрыла дверь.

— Давай выходи, — сказала она. — Я покажу, как тебе отсюда выбраться, иначе ты точно попадешь в лапы полиции. Они ждут тебя у входа. Коп сказал, что оформляет ордер на обыск твоей квартиры.

Я не знала, почему Роза помогает мне, и у меня не было возможности спросить ее об этом. Я спустилась за ней и оказалась в кухне ресторана, а потом мы вышли на задний дворик. Мы прошли мимо своры лающих псов, которые радостно заливались и подпрыгивали в знак приветствия. Роза наклонилась и с грохотом открыла большие металлические двери в полу, которые вели в подвал. Я прошла за ней по ступенькам, старательно пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок. Роза вела меня мимо полок, заставленных бесконечными рядами бутылок с оливковым маслом, огромными емкостями, заполненными специями, горами одноразовых тарелок, салфеток и пучками чеснока. Ароматы смешались со специфическим запахом подземелья, но нельзя сказать, что запах был неприятный.

В дальнем углу помещения Роза открыла еще одну железную дверь, которая вела в кромешную тьму. Роза исчезла за дверью, и я последовала за ней, осторожно нащупывая путь вдоль стены. Здесь было влажно и сыро, и у меня тут же заложило нос.

— Этот тоннель ведет на Одиннадцатую улицу, — прозвучал в темноте голос Розы. — Я не знаю, откуда он здесь взялся, но он проходит под булочной «Блэк Форест». Эта дверь ведет в их подвал.

Как только она сказала это, я уперлась руками в еще одну железную дверь. Вся ситуация принимала совершенно немыслимый оборот, и я почувствовала, что меня разбирает смех. Я понимала, что это истерическая реакция, и если я ей поддамся, то смех немедленно перейдет в рыдания, поэтому я подавила его невероятным усилием воли. Я продолжала идти. Я услышала, как Роза в очередной раз открыла какие-то двери, и мы оказались на Одиннадцатой улице. Свежий воздух ударил мне в лицо. Ночное небо казалось таким ярким по сравнению с той мглой, сквозь которую мы пробирались все это время. Я поспешно вышла на улицу и повернулась к своей спасительнице.

— Спасибо, Роза.

— Будь осторожна, — ответила она.

Похоже, она хотела что-то добавить, но потом передумала.

Ее рот скривился в подобии улыбки, и что-то мелькнуло в ее глазах. Затем она с громким стуком закрыла двери.

Неужели он ухмылялся? Мне сложно было сказать об этом наверняка. Мы стояли в полутемной комнате, пропахшей пивом и заваленной мусором. Эйс встретил меня очень неприветливо, когда я появилась у его двери.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он меня, приоткрыв дверь точно так же, как и Руби пару дней назад.

Я стояла перед ним, не зная, что ответить. Куда еще я могла пойти? Естественно, не к родителям. Полиция свяжется с ними довольно скоро, а может, она уже это сделала. Не к Александру Гарриману. Он пугал меня. Я не могла доверять ему (моя интуиция меня не подвела), потому что я относилась к нему с осторожностью еще до того, как он выдал меня моим родителям. Я уже решила было отправиться к Заку, но затем отклонила эту мысль. С моей стороны было бы верхом эгоизма бежать к нему после всего, что произошло между нами за последние несколько дней. Выждав полминуты, Эйс все же открыл дверь. Я прошла за ним. В квартире было мерзко и грязно, как я себе и представляла. Руби, словно в забытьи, раскинулась на старом стуле с обитым тканью с цветочным рисунком сиденьем, из которого торчала вата. Если бы я увидела ее на улице, то решила бы, что она умерла. Тонкая полоска слюны стекала из уголка ее рта к подбородку.

— С ней все в порядке? — спросила я.

— Все под контролем, — ответил Эйс холодно. — Расскажи мне, что произошло.

У меня голова пошла кругом, а в горле пересохло.

— Почему ты всегда такой зануда? Ты думаешь, что я пришла бы к тебе, если бы меня не вынудили обстоятельства?

Я заплакала. Не так сильно, как после того как стала свидетелем гибели Кристиана Луны, но почти с таким же надрывом. Я села на кровать, а мой брат занял место рядом со мной, положив руку мне на спину. Когда я успокоилась и утерла слезы, он сказал:

— Просто расскажи мне, что произошло, и я помогу тебе, Ридли.

Эйс не добавил «чем смогу», но это было ясно по его тону. Я рассказала ему все, что произошло с тех пор, как мы виделись последний раз.

— О, Бен и Грейс, наверное, не знают, что и делать, — с коротким смешком произнес он. — Малышка Ридли попала в переделку! Наверное, как раз сейчас у них конференция с Эсме и Заком относительно того, как сохранить лицо в этой ситуации.

В голосе Эйса звучала такая неприкрытая злоба и горечь, что мне было бы легче, если бы он меня ударил. Только теперь мне открылось, какой он завистливый и разочарованный. Я ни разу не видела его без маски, и это зрелище ужаснуло меня. Я вспомнила о том, что говорил отец, о том, на что намекал Джейк, и на секунду поверила, что Эйс может иметь отношение ко всей этой истории. Он казался мне жалким и подлым. Мне вдруг стало очень грустно. Что вам сказать? Грустно и стыдно за собственного брата.

— Я видела тебя, — сказала я. — Ты стоял возле моего дома. Что ты там делал?

Эйс пожал плечами и отклонился назад. Уставившись в стену, он молчал.

Когда я перебралась в Нью-Йорк и впервые за многие годы встретилась с Эйсом, меня часто посещали фантазии о том, что он тайно следит за мной. Что он готов прийти мне на помощь в то же мгновение, как только я попаду в беду. Я представляла, что меня встречают хулиганы посредине темной аллеи, но тут из-за мусорных баков выскакивает мой брат, чтобы спасти меня. Он приведет меня в общежитие и успокоит. А затем он вернется к своей жизни, а я продолжу жить своей, но меня будет согревать уверенность в том, что я всегда могу рассчитывать на него. По другому сценарию Эйс явится домой, к родителям, и после воссоединения, орошенного потоком слез, мы заживем долго и счастливо. Я знаю, как рассмешила вас. Но маленькие девочки вырастают на сказках. Разве есть что-то удивительное в том, что мы всегда верим в счастливое окончание всех наших проблем? Никто не обрадуется, если услышит, что грусть может поселиться в вашем сердце надолго, что люди умирают, не добившись прощения, а некоторые вещи пропадают и больше не возвращаются к своим хозяевам.

— Ты не хочешь мне отвечать? — спросила я.

— Я ждал тебя. Мне нужны были деньги. Но твой боец меня спугнул.

— Боец?

— Твой новый парень, или кто он там? Тебе лучше быть с ним поосторожней. Могу поклясться, что он не тот, за кого себя выдает.

Эйс посмотрел на меня, самодовольный и злой, и мне захотелось врезать по его глупой физиономии.

— Что ты о нем знаешь? Что ты вообще знаешь?

Мой брат снова пожал плечами и ничего не ответил.

— Ты же не всегда ненавидел меня, правда? — спросила я его. — Я помню, что когда мы были детьми, ты относился ко мне с любовью.

Ухмылка (да, он все-таки ухмылялся) сползла с его лица. Эйс удивленно уставился на меня.

— Я не испытываю к тебе ненависти, Ридли. И никогда не испытывал.

Я смотрела на него, пока он не отвел взгляд.

— Просто есть столько всего, чего ты не знаешь и не понимаешь, — качая головой, медленно вымолвил Эйс.

— Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала я, чувствуя, как все у меня внутри закипает от гнева. — Это касается Макса, да?

Эйс испуганно посмотрел на меня.

— Что тебе известно, Ридли?

— О деньгах, которые он тебе оставил.

Мой брат закатил глаза.

— Ты хотела сказать оставил тебе.

— И тебе, Эйс, если бы ты взял себя в руки.

Мне не понравилось, как это прозвучало, как будто так легко изменить свою жизнь. Но я все же верила, что Эйс мог бы избавиться от наркозависимости. Когда он начал принимать наркотики, это был его выбор, и это значит, что теперь от него потребовался бы новый жизненный выбор, но Эйс не хотел его сделать. Дорога к выздоровлению полна препятствий, но кто сказал, что должно быть легко? Сначала надо сделать выбор. Эйс был способен на это. И руку помощи ему готовы были протянуть вполне конкретные люди.

— Кто тебе это сказал? Папа? — спросил Эйс, вставая.

— Какая разница, если это правда?

— Как всегда, ты и понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты живешь в своем собственном мирке. Ридли и ее вселенная величиной с яблоко. У тебя все разложено по полочкам: белое и черное, плохое и хорошее. Достаточно сделать правильный выбор, да?

Как видите, Эйс извратил мою теорию до неузнаваемости. Я встала и пошла к двери. Меня трясло от злости и грусти, ведь я пришла за помощью, за утешением. Он ничего не мог мне предложить, а уж о том, чтобы защитить меня, и речи быть не могло. Я хотела исчезнуть. Я хотела убежать. Я хотела прижаться к своему брату. Я его ненавидела. Я его любила, как и прежде.

— Жизнь не такая простая, как кажется, Ридли.

Я не знала, что ему ответить. Я боялась, что мой голос предательски задрожит. Слезы лились из моих глаз непрерывным потоком. Я никогда не утверждала, что жизнь проста, потому что не верила в это.

— Ридли, сдайся. Позвони маме и папе. Все закончится хорошо. Как всегда.

Услышать такие слова от мужчины, который был любовью моего детства, было невыносимо. Мой брат. Я любила его без всяких условий. Я никогда и мысли не допускала, что он ненавидит меня. Вдруг в моем сознании всплыли слова Эсме, которые она сказала о дяде Максе: «Из камня воды не выжмешь. Можно долго стараться, но это дорого тебе обойдется».

Я ушла, хлопнув дверью. Пол подо мной задрожал. Я сбежала по шатким ступенькам вниз, на пустынную улицу. Не зная, к кому обратиться за помощью, я присела на скамейку и стала прислушиваться к знакам вселенной. И тут кто-то прошептал мне на ухо: «Ты можешь рассчитывать только на себя, детка».

Я отправилась в Вест-Виллидж. Сначала я сделала нечто странное: поехала на метро до Девяносто шестой улицы, после чего поднялась наверх и поймала такси. Доехав до большого магазина, я зашла в него со стороны Бродвея, а потом вышла через другой вход. В ближайшем банкомате я сняла несколько сотен долларов, сколько позволяла моя кредитка. Затем я села еще в одно такси, все время оглядываясь по сторонам в поисках скинхеда или копов, или неизвестно кого, кто мог бы вызвать у меня подозрения. Я убедилась, что никто за мной не следит. Все казалось мне непривычным, а предостережение Джейка все время звучало у меня в голове. И думаю, что я не удивлю вас, если скажу, что была напугана всем происходящим до дрожи.

Я остановилась в каком-то третьеразрядном отеле неподалеку от площади Вашингтона, мимо которого проезжала пару раз. Этот отель выглядел так, как и положено выглядеть месту временного пребывания людей определенного сорта. Зато вы платили наличными и вам никто не докучал никакими вопросами. За стойкой администратора сидел пожилой мужчина в джинсовой рубашке с пятном от кетчупа на нагрудном кармане. Он даже не взглянул на меня, а просто взял мои деньги и протянул ключи со словами:

— Комната двести три. Лифт справа. Лестница слева.

Я думаю, что через десять минут он бы меня не узнал. Но таковы были принципы работы этого заведения. Сама не знаю почему, но мне вдруг захотелось, чтобы он посмотрел на меня. Я хотела, чтобы он осознал, что я не призрак.

— Желаю вам приятного вечера, — сказала я, задержавшись у стойки.

Мужчина не сказал ни слова. Просто отвернулся от меня и прошел в свой кабинет.

Номер оказался относительно чистым, хотя шторы пожелтели от сигаретного дыма, на полу и на стенах ванной была отбита плитка, а на потолке виднелись пятна от подтеков. Лежа в ту ночь на кровати, я смотрела в окно, и оранжевый свет уличных фонарей навевал на меня грусть. Мне казалось очень странным, что никто в мире понятия не имеет о том, где я. Я ощутила, что такое полное одиночество. Как будто в моей груди сделали прокол, и сквозь меня свистел ветер, заунывный и холодный. Я так и не смогла уснуть.

Утро понедельника. После бессонной ночи я взяла такси, которое довезло меня как раз до автостоянки, на которой я оставила арендованный джип, и я направилась в Нью-Джерси. По дороге я остановилась в Интернет-кафе на Третьей авеню, где распечатала карту, позволявшую мне доехать прямо до дома Линды МакНотон. Если подумать, то получается полная ерунда: любой незнакомый человек может воспользоваться компьютером, и вот уже нет никакой гарантии безопасности. Но так как в данном случае система работала на меня, то мне было грех жаловаться. Здесь мне пришлось расплатиться кредитной карточкой, другого выбора у меня просто не было. В любом случае, события минувшего вечера уже казались мне далеким прошлым, и я с удовольствием отметила, что мне все легче удается справляться с потрясениями. Как много всего случилось с того момента, как я набрала номер телефона Линды МакНотон. Мне нужно было забыть о том, что мой парень (ведь он был моим парнем?) скрывается от полиции, а мой брат всю жизнь меня ненавидел.

Когда я оказалась на трассе, я решила позвонить отцу по мобильному телефону.

— Ридли, — ответил он мне, и в его обращении послышался и сдерживаемый гнев, и волнение, и облегчение, и любовь одновременно. — Ты немедленно должна рассказать мне обо всем, что с тобой происходит.

— Все нормально, а что? — спросила я.

— Ридли!

— Папа, все в порядке, — солгала я. — Я хотела узнать у тебя обо всем, что касается проекта «Спасение».

Наступила пауза.

— Ридли, ты должна немедленно приехать к нам. Мы беседовали с Александром Гарриманом. А утром у нас была полиция.

Как грустно, когда родители отдают тебе приказы, которые ты не станешь выполнять, потому что давно уже вырос. Это подчеркивает, насколько их представления не совпадают с тем, как ты сам себя воспринимаешь. Они все еще видят в тебе маленького ребенка, который нуждается в контроле и участии, и пройдет немало времени, прежде чем ты сумеешь доказать, что имеешь право на самостоятельность.

— Я не могу появиться дома, папа. Я должна выяснить, что со мной происходит. Расскажи мне о проекте «Спасение».

— Но, Ридли, о чем ты говоришь?

— Папа, расскажи мне! — я кричала в трубку.

До этого я ни разу не повышала голоса на отца, но теперь вдруг осознала, что этим, может, и стоит гордиться. Он замолчал. Его молчание длилось так долго, что я решила, что он повесил трубку. Затем я услышала его дыхание.

— Папа.

— Это была группа, которая занималась лоббированием закона «Безопасность женщин в семье».

В его голосе появились странные нотки, и мне показалось, что он произносит отрепетированный текст.

— Нет, — сказала я. — Это не все.

Я вдруг поняла, что веду машину на бешеной скорости. Я сбавила ход, потому что не хотела полететь в кювет.

Отец вздохнул.

— Я не знаю, что еще сказать. Раньше в рамках проекта работали приюты. Они были открыты при церквах, клиниках, иногда они работали на основе сотрудничества с государственными домами малюток. Так как закон еще не был принят, мы не нарушали закон, но действовали все же несанкционированно, поэтому приюты спонсировались.

— Кем? Максом?

— Да, и другими людьми.

Наверное, отец устал: мне показалось, что его голос немного дрожит, но, может, это было из-за плохой связи.

— Что же происходило в этих приютах?

— В основном то же, что и сейчас. Родители могли оставить там малыша на трое суток на попечение профессионалов. Если в течение этого времени мама ребенка возвращалась за ним, ей отдавали его после бесплатной консультации.

— Но если она не возвращалась?

— Тогда ребенка передавали в органы государственной опеки.

— Ты имел к этому отношение?

— Не совсем. Некоторые клиники, в которых я работал, были открыты в рамках проекта «Спасение». Если ребенка не забирали из приюта, я осматривал его, как и всех остальных детей.

— Ты нарушал закон?

— Я бы не сказал. Не было ведь закона, который запрещал бы осмотр и оказание медицинской помощи ребенку. Его считали брошенным только по прошествии семидесяти двух часов.

— Мне кажется, что ты шел по узкому мостику.

Отец снова вздохнул.

— Да, но не забывай, что дело касалось интересов детей.

Я понимала, что мой отец, как никто, видел несовершенства государственной системы и старался сгладить углы, но его логика все равно выглядела несколько странной. Я хотела сказать, что смысл всех этих беспокойств сводился к нулю. Зачем идти на риск и пытаться спасти детей от потенциально неблагополучных родителей, чтобы потом передать их в органы государственной опеки, недостатки которой были всем известны? Я вспомнила мытарства Джейка.

Я пропустила что-то важное. Ответы были у меня перед носом. Но я так устала, что не в силах была этого увидеть. Это напомнило мне ситуацию с уборкой. Ты решаешь выгрузить все из шкафов и навести там порядок. Вот с невероятной энергией ты сбрасываешь все с полок, но потом тебя охватывает внезапная апатия. Ты думаешь: а зачем я затеяла все это? Завершить начатое оказывается просто выше твоих сил. Но отступать уже слишком поздно. Я понимала, что должна настаивать, задавать отцу еще миллион вопросов, но у меня уже не было ни желания, ни сил.

— Что мне сказать, чтобы ты приехала домой? — спросил отец.

Я подумала еще минуту.

— Прошу тебя, скажи мне, что ты не скрываешь от меня ничего такого, без чего я не смогу жить дальше. Что имеет ко мне прямое отношение.

Он колебался всего секунду.

— Нет, Ридли, я ничего от тебя не скрываю.

Не знаю, почему я решила, что отец мне лжет, но я была уверена: сердце меня не обманывает. Вдруг я услышала голос матери, словно издалека:

— Скажи Ридли, что ее комната готова. Алекс все уладит. Ей просто необходимо переждать какое-то время, пока все не утрясется само собой.

— Я позвоню, папа. Постарайся не волноваться из-за меня.

Уже отключая телефон, я услышала его голос, и он показался мне далеким и слабым. Я поняла, что с этого момента в мире не было никого, кому я могла бы доверять.

Дом миссис Линды МакНотон находился в хорошо охраняемой зоне по маршруту двести шесть, в пригороде с названием Потерянная Долина. Миссис МакНотон жила в широком трейлере, который был укреплен по бокам алюминиевыми рейками, а на окнах были установлены добротные створки. Трейлер стоял напротив районной библиотеки. Линда приоткрыла мне дверь, изобразив на лице улыбку, но выглядела нерешительно. Я не предупредила о своем приезде, так как боялась, что она мне откажет.

— Чем я могу вам помочь?

— Здравствуйте, миссис МакНотон, — бодро ответила я ей с улыбкой девочки-скаута на лице. — Я Ридли. Мы с вами разговаривали по телефону вчера вечером.

Улыбка исчезла с ее лица.

— Что вы здесь делаете?

— Я была неподалеку по поводу своей статьи. Я хотела просто побеседовать с вами с глазу на глаз. Честно говоря, я очень рассчитываю на то, что у вас есть фотография Чарли и вы сможете мне ее одолжить.

Миссис МакНотон сузила глаза, и на ее лице отразились ее подозрения и гнев.

— Нет у меня никакой фотографии, и мне нечего вам больше сказать. Прошу вас, уйдите.

Она закрыла дверь прямо у меня перед носом. Жестко.

— А что, если, — закричала я через дверь, уверенная, что она все еще наблюдает за мной в глазок, — я скажу вам, что есть вероятность того, что ваш Чарли жив?

Я услышала, как миссис МакНотон охнула. Вслед за этим дверь снова приоткрылась. Я сразу же начала мучиться угрызениями совести. В конце концов, у меня не было никаких доказательств того, что Чарли все еще жив. Но, лежа вчера на кровати в этом Богом забытом отеле и думая о том, что мне рассказал Кристиан Луна, поведали отец и Эйс и как себя вел в последний вечер дядя Макс, я ощущала, что моя уверенность в необходимости продолжать расследование растет.

Лицо Линды заметно смягчилось. Она отошла в сторону, пропуская меня в дом.

В ее гостиной стояла бежевая софа, на которую она любезно предложила мне присесть. Я пила кофе, который был каким-то слабозаваренным, но в то же время отдавал горечью, и осматривалась по сторонам. Линда была одета в серый костюм, гармонировавший с ее седыми коротко остриженными волосами. На ее лице было много морщин, но голубые глаза светились умом и проницательностью. Она села напротив меня и внимательно посмотрела мне в глаза. Я заметила, что нас окружают черепахи: в виде вышивки на подушках, плюшевых игрушек, мобильных телефонов, рисунков на подносах.

— Знаете, — сказала миссис МакНотон, когда увидела, что я оглядываюсь по сторонам, — я не очень люблю черепах. Но однажды мы с мужем поехали на ферму на Карибах, где их разводят, и он купил мне там кулон в виде черепашки. Я была в восторге и всем об этом рассказала. С тех пор каждый считает своим долгом купить мне черепашку. Вот так это началось и продолжается по сей день.

Линда посмотрела на меня чуть ли не виновато и застенчиво рассмеялась. Я улыбнулась ей и поставила кофейную чашку на стол. Миссис МакНотон подошла к полке в дальнем конце комнаты, взяла фотографию в рамке и вручила ее мне. На снимке была запечатлена пара с маленьким ребенком. Малыш, около двух лет от роду, в красно-белой полосатой рубашке и джинсовых шортах, восседал на пони. Сбоку от мальчика стоял бородатый худощавый мужчина. Он поддерживал сына и застенчиво улыбался. Женщина с ничем не примечательной внешностью смеялась в тот момент, когда ее сняла камера.

Мне было неизвестно, что произошло с Майклом и Аделью Рейнольдсами. Я знала о Майкле лишь то, что он наркоман, пристрастившийся к героину. Адел в моем представлении была женщиной, которая хотела бросить свое о ребенка. Но с фотографии на меня смотрели двое людей, которые, хотя и выглядели немного побитыми жизнью, все же, и это было очевидно, наслаждались днем, проведенным в обществе сына. Мое первоначальное представление не соответствовало тому, что я увидела на снимке. Меня это изрядно удивило. Я ожидала увидеть холодных, эгоистичных и жестоких людей. Возможно, они иногда были такими, но в то же время им, как и всем, было свойственно проявлять заботу о своем малыше и испытывать радость оттого, что он у них есть. Теперь я могла бы даже понять Адель, которая собиралась отдать ребенка, боясь ответственности за его воспитание и надеясь, что кто-то другой сможет стать для него более надежной защитой. Я ведь всегда так злилась на Зака за то, что он превратно судил о моем брате только потому, что тот был наркоманом. И вот я, сама того не желая, сделала то же самое.

— Когда тебе особо нечего вспомнить, всегда с особой нежностью возвращаешься к счастливым моментам своей жизни. Я помню тот день очень хорошо. Мы все чувствовали себя такими счастливыми, празднуя второй день рождения Чарли. Спустя месяц Адели уже не было в живых. Затем пропал Чарли. Затем Майкл. За полтора года я потеряла их всех.

Слова Линды больно ранили мое сердце. Я попыталась представить, как мир постепенно окрашивался для нее в черные тона, когда судьба наносила ей удар за ударом. Я посмотрела на миссис МакНотон, ожидая увидеть, что ее глаза полны слез, а лицо искажено гримасой страдания. Но она лишь взирала на фотографию с печальной улыбкой, как будто все, что ей оставалось, — это смириться с превратностями судьбы и жить дальше.

До этого момента я готова была осудить даже Линду. Я представляла ее женщиной, которая недостаточно сильно любила свою дочь Адель. Я считала, что она не оказала ей помощи, когда та столкнулась с препятствиями, не помогла ей преодолеть кризис и сохранить ребенка. Я судила так, потому что сама воспитывалась в доме, где никогда не было недостатка в деньгах. Очевидно, мне было нелегко понять, что не все живут так, как мои родители. К сожалению, я вынуждена была признать, что до того дня как я попала в гостиную Линды МакНотон, заставленную черепашками, я и понятия не имела о том, что нищета — это не просто абстрактное понятие, а вполне осязаемая вещь, которая может сказаться на том, каким вырастет ребенок. Разве можно осуждать за это людей, если в случившемся виноваты обстоятельства?

— Вы уверены? — внезапно спросила Линда, странно глядя на меня. — У вас есть доказательства того, что Чарли действительно жив?

Я заметила, что у нее немного дрожат руки, потому что в ее душе с новой силой вспыхнула надежда.

— Нет, — призналась я, взглянув на нее. — Пока нет.

Вздохнув, она села и отвернулась. Я взглянула на фотографию, которую держала в руке. Силуэты были размытыми, а бумага пожелтела от времени.

— Тогда мне лучше не надеяться напрасно. Как в прошлом году.

— В прошлом году?

— Ко мне приходил молодой человек. Вашего возраста. Сказал, что он частный детектив, который расследует нераскрытые дела. Он пару раз звонил мне и выяснял, кто был педиатром Чарли, попадал ли он в хирургическое отделение и как часто его родители были вынуждены обращаться к врачу. Но через какое-то время он перестал мне звонить. Я перезвонила ему сама, и он мне ответил, что все еще расследует эти похищения. Сказал, что перезвонит, если только найдет что-то стоящее внимания, но с тех пор от него никаких вестей. Странно, что мы о нем заговорили, потому что я на днях раздумывала, стоит ли мне позвонить ему снова.

— Зачем?

— Я наткнулась на свидетельство о рождении Чарли и подумала, что оно может ему пригодиться.

— Если вы не возражаете, миссис МакНотон, я бы хотела на него взглянуть.

— Да, конечно, — ответила Линда, поднимаясь и направляясь к письменному столу, стоявшему в углу комнаты.

Я подалась вперед.

— Вы сказали, он к вам приходил. А вы помните, как его зовут?

— Да, у меня есть его визитка, рядом со свидетельством о рождении Чарли. Я не могу разобрать без очков.

Миссис МакНотон вручила карточку мне. С упавшим сердцем я взглянула на карточку кремового цвета с черными печатными буквами: «Харли Якобсен, частные расследования».

Те мгновения, которые мы с Джейком провели вместе, внезапно всплыли в моей памяти. Я вспомнила, каким странным тоном Джейк рассказывал мне о других пропавших детях. Мне также пришло на ум, что он слишком уж быстро установил координаты их родителей и нашел статью, которую я получила от Кристиана Луны. А как он заволновался, когда узнал, что я рассказала о своих находках детективу Сальво! Сомнение и страх пустили корни в моей душе. Я подумала: «Он знал. Он все знал о пропавших детях».

— Мисс Джонс, с вами все в порядке?

Должно быть, я просидела с визитной карточкой в руках довольно долго.

— Простите, — сказала я, отдавая визитку Линде.

— Это копия свидетельства о рождении Чарли. Вы можете оставить ее у себя.

Я посмотрела на протянутый мне лист, а потом сложила его пополам и опустила в карман своего жакета. Я подняла взгляд, заметив, что Линда не отрывает от меня глаз.

— Но вы мне так и не объяснили, почему вы предположили, что Чарли может быть жив.

Я помолчала, а потом ответила настолько откровенно, насколько могла:

— Потому что я жива.

Линда покачала головой, не понимая, что я имею в виду.

— Миссис МакНотон, в том году в той же округе пропало еще несколько детей, хотя бы один из них должен был остаться в живых. Возможно, это относится к Чарли.

Лицо Линды озарила робкая надежда. Я тут же ощутила приступ вины.

— Я так на это надеюсь! — воскликнула миссис МакНотон, сложив руки, словно для молитвы.

Я встала и сжала ее руку в своих ладонях. Затем я пообещала Линде вернуть снимок и держать ее в курсе. Миссис МакНотон провела меня до дверей и долго махала мне вслед, как будто благословляя. Я села в джип и по шуршащему гравию уехала прочь, по направлению к трассе, размышляя над тем, что надежда не всегда дана нам как дар.

Видимо, повреждения были довольно серьезными. Водители, проезжавшие мимо меня, поворачивали головы, оглядываясь на мою машину. Наверное, джипу действительно досталось. Я вышла из автомобиля и осмотрела его. Он выглядел так, как будто чудом избежал столкновения с бетонной стеной. Боковые стенки были жутко исцарапаны, а там, где его таранил «понтиак», джип был изрядно помят. Слово «страховка» показалось мне самым лучшим словом на свете, после того как я представила, во сколько мне мог обойтись ремонт.

Наверное, я должна была обратиться в ближайший полицейский участок за помощью. Во всяком случае, цель, которую преследовал водитель «понтиака» — заставить меня искать убежища. Если бы он собирался меня убить, то не отъехал бы в последний момент, позволив мне перестроиться на другую полосу и избежать лобового столкновения с приближающейся машиной. Целью этой атаки было напугать меня до потери пульса. И тому человеку это удалось. Но хотя я и была напугана до полусмерти, я испытывала холодную ярость при мысли, что меня хотели сбить с толку и заставить отказаться от поиска правды. Я пообещала себе, что добьюсь своего любой ценой и обязательно выясню, что происходит.

Теперь необходимо было выбрать тактику действий. Я попыталась вспомнить, с чего все началось. Сначала я бросилась под грузовик, спасая ребенка, и этот поступок привел в действие целый механизм. Я решила выяснить свое прошлое. Но теперь я поняла, что речь идет не только о моем прошлом, но и о прошлом еще нескольких детей, пропавших в том же году, что и Джесси Амелия Стоун. Между картошкой и коктейлем я приняла решение. В инструкции по спасению людей из терпящего катастрофу лайнера говорится, что прежде всего следует самому надеть кислородную маску, а потом уже предлагать помощь другим. Получалось, что я не смогу узнать, что случилось с Чарли, Памелой и Брайаном, пока не выясню, как я превратилась в Ридли. Мне надо было узнать подробную историю жизни Джесси, для чего я снова завела машину и направилась в ту клинику, которую мне назвала Мария Качиаторе. Тереза часто возила свою дочь в клинику «Маленькие ангелы». Я стала придумывать повод проникнуть в клинику и заставить персонал разговориться. Личное дело Джесси могло и не сохраниться, поскольку речь шла о событиях тридцатилетней давности. Но я была словно одержимая.

На входной двери клиники я заметила листовку проекта «Спасение». Снова я увидела два изображения — мусорной свалки и заботливых рук. Под картинками была надпись: «Безопасность женщин и детей». Какое совпадение, но, как говорил детектив Сальво, совпадения вызывают подозрения. И я не могла с ним не согласиться.

— Мне надо встретиться с кем-нибудь из руководства, — сказала я молодому человеку, который сидел за столом администратора. У него было симпатичное круглое серьезное лицо, а на подбородке виднелась легкая щетина.

— С главным врачом?

— Нет, с заведующим клиникой, который имеет доступ к архивам.

— Вам потребовалась ваша медицинская карточка?

— Да, что-то вроде этого.

— Вон та леди сможет вам помочь.

Он указал на строгую даму, которая восседала за огромным столом. Я сразу поняла, что помощи от нее ждать нечего.

— Наверное, я должна объяснить. У меня нет с собой удостоверения личности.

Парень мрачно посмотрел на меня и покачал головой.

— Прошу вас, — настойчиво повторила я, — позовите заведующего.

Он улыбнулся. Я правильно рассчитала: перед молодой симпатичной девушкой все двери открыты. Хотя бывает по-разному. Но моя интуиция редко меня подводила. После всего, что мне пришлось пережить, мне должна наконец улыбнуться удача.

Парень посмотрел на меня с заговорщическим видом и сказал:

— Хорошо, посмотрим, что можно сделать.

Я села, ожидая его возвращения, и стала листать журнал для родителей. Споры по поводу прививок, споры относительно наказаний… Я проголосовала за прививки и против наказаний. Зачем тогда вообще заводить детей, если целенаправленно их обижать?

— Чем я могу вам помочь? — Приятный баритон нарушил ход моих мыслей. Я взглянула вверх. Передо мной стоял огромный чернокожий мужчина. У него была сияющая лысая голова, очки в тонкой золотой оправе, а под белым халатом виднелся галстук с рисунком в виде танцующих медведей. Я встала и протянула ему руку, и он с готовностью принял ее в свою огромную ладонь.

— Мы знакомы? — склонив голову набок, поинтересовался он.

— Нет, не думаю.

— Я вас слушаю, — сказал мужчина и улыбнулся.

Сначала я решила, что ему около пятидесяти, но улыбка делала его лет на пятнадцать моложе.

— Это вы спасли малыша?

— Да, это я, — улыбнувшись в ответ, произнесла я. — Ридли Джонс.

— Как здорово. Вы настоящая героиня.

— Спасибо.

— Доктор Джонатан Хаузер.

Он все еще улыбался.

— Так чем я могу быть вам полезен, Ридли?

— Можем ли мы поговорить где-нибудь наедине, потому что это долгая история.

Он снова посмотрел на меня, и на его добродушном лице отразилось любопытство.

— Конечно, — взглянув на часы, произнес он. — Пойдемте со мной.

Мы вошли в его простой, но хорошо освещенный кабинет, и я рассказала доктору Хаузеру все с самого начала, опуская только те моменты, которые были сопряжены с нарушением закона, то есть я не обмолвилась ни словом о Джейке. Еще я не стала рассказывать ему о том, что меня едва не сбила машина. Я очень надеялась, что его галстук выдавал в нем человека-бунтаря. Может, доктор Хаузер принадлежит к числу тех людей, которые снисходительно относятся к небольшому отступлению от формальностей, если речь идет о восстановлении справедливости.

— Это не история, а триллер какой-то, — тихо произнес он, когда я закончила. — Но вы ведь понимаете, что если у вас нет удостоверения личности, то я не имею права разрешить нам доступ к документам.

— Но вы уверены, что дело Джесси Амелии Стоун существует?

— Да. Я так говорю, потому что год назад здесь побывал молодой человек, частный детектив, который интересовался этими документами. Он сказал, что его наняли для расследования нераскрытого преступления, совершенного в семидесятые годы. Мы подняли архивы, и выяснилось, что медицинские карточки пропавших детей все еще находятся в подвальном помещении.

Джейк и здесь побывал. Странно, но меня это не удивило.

— Другие дети тоже посещали эту клинику? — спросила я, чтобы не отвлекаться на эмоции.

— Я не могу предоставить вам эту информацию, — сказал доктор Хаузер, наклоняясь вперед. — Конечно, если бы я никогда не слышал этих имен, то мог бы об этом сказать.

Я кивнула в знак того, что поняла, к чему он клонит.

— Детективу удалось получить доступ к файлам?

— Я хотел бы ему помочь, но для работы с архивами клиники он должен был получить разрешение суда.

— И?

— Я о нем больше не слышал.

Я вздохнула и отклонилась назад. У меня было такое ощущение, что я натолкнулась на каменную стену. Государственная машина бывает порой безжалостна: либо ты играешь по установленным правилам, либо не играй совсем. Я снова сделала ставку на танцующих медведей.

— Доктор Хаузер, я не частный детектив. Но существует высокая вероятность того, что я и есть одна из пропавших девочек. Неужели мы ничего не можем сделать?

Он опустил глаза и вздохнул.

— Объясните мне, как вы собираетесь использовать материалы медицинской карты? Почему вы решили, что найдете там ответы на свои вопросы?

Я пожала плечами и откровенно ответила:

— Я не знаю, но думаю, что это отправная точка моих дальнейших поисков.

Доктор Хаузер задержал на мне взгляд, а потом кивнул головой и встал.

— Подождете меня одну минуту?

— Хорошо, — ответила я.

Он выскользнул из кабинета, тихо притворив за собой дверь.

Я посмотрела на стену, возле которой стоял стол. Повсюду в рамках были развешены дипломы, грамоты и вырезки из газет. Я встала и подошла, чтобы взглянуть на них ближе. Мое внимание привлек выпуск университета Рутгерс 1962 года. Мой отец окончил колледж именно в этом году. Затем я заметила почетную грамоту, в которой от имени работников, участвующих в проекте «Спасение», награждалась клиника «Маленькие ангелы» за «исключительную заботу о детях». Вдруг я вспомнила листовку на двери. Где я еще слышала название этой клиники до того, как ее упомянула Мария Качиаторе? Моя память отказывалась мне служить. Я вернулась на прежнее место.

Открылась дверь, и вошел доктор Хаузер. В руках у него были файлы.

— Послушайте, Ридли, я связан строгими обязательствами, и нарушение правил грозит мне по меньшей мере неприятностями. Вы понимаете это?

— Да, — ответила я. Я все еще не могла отделаться от впечатления, что название клиники было мне знакомо.

— Я помог частному детективу и согласен помочь и вам. Я поделюсь с вами той информацией, которую сообщил ему.

Я посмотрела на него с благодарной улыбкой.

— Джейк был воспитан в детском доме, а его наставник Арни был моим другом. Помимо того что Джейк вел расследование, он имел и причины личного характера, чтобы внимательно отнестись к этому делу. Я не вправе открыть вам содержание этих документов, но я могу назвать вам имя врача, который лечил Джесси Амелию Стоун. Он все еще практикует в Нью-Джерси, хотя ему уже скоро на пенсию. Он может сообщить вам некоторые детали. Может, вам даже удастся убедить его подать прошение в медицинскую ассоциацию, чтобы личное дело девочки было рассмотрено заново. Так как Джесси была его пациенткой, он единственный, кто может вам помочь.

Я кивнула.

— Спасибо.

Я подумала, что вероятность того, что это исполнимо, не очень высока, но это лучше, чем ничего.

— Его имя доктор Бенджамин Джонс. Я напишу вам номер его рабочего телефона. — Хаузер рассмеялся. — Какое совпадение, но у вас одинаковые фамилии. Хотя, я думаю, такое часто случается.

Доктор Бенджамин Джонс. Мой отец.

Комната начала исчезать и погружаться в темноту, а в ушах у меня зазвучала барабанная дробь. Я испугалась, что мне станет дурно прямо в кабинете.

— Да, — ответила я, и фальшивая улыбка исказила мое лицо. — Такое случается постоянно.

Я постаралась как можно быстрее выбраться из клиники. Оглядываясь назад, я понимаю, что была еще тысяча вопросов, которые я могла задать доктору Хаузеру. Настоящий частный детектив не стал бы спасаться бегством, как я. Но я не знала, сколько еще смогу выдержать с фальшивой улыбкой на лице. Как только Хаузер вручил мне телефонный номер моего отца, я кивнула в знак благодарности за его помощь и вышла из кабинета, чувствуя, что в моей голове гудят сирены, а пол подо мной шатается и подпрыгивает. Я не стала спрашивать доктора Хаузера ни о Джейке, ни о проекте «Спасение».

Я с трудом открыла дверцу джипа и забралась в салон. Некоторое время я просто сидела, ощущая холод. За окном постепенно темнело, и снегопад становился все сильнее. Я завела машину, но, когда сдавала назад, вдруг поняла, что не знаю, куда ехать. Я вытащила свой телефон и набрала номер.

— Сальво. — Его голос звучал хрипло, устало и официально.

— Это Ридли Джонс.

Вздох, а затем тишина.

— Ты предупредила его, и теперь он сбежал.

Я не стала отвечать, потому что не хотела, чтобы мне приписали еще и соучастие в преступлении, но и лгать я больше не могла.

— Его машина все еще задержана? — спросила я детектива вместо ответа.

Именно по этой причине я позвонила. Мне надо было выяснить, кто пытался меня убить.

— Что?

— «Понтиак»! — рявкнула я грубо. Я чувствовала напряжение. — Машина все еще у вас?

Сальво помолчал.

— Но мы не задерживали его машину.

Мое сердце словно провалилось, и я попыталась сдержать слезы разочарования.

— Я попала в переделку, детектив Сальво. Кто-то пытался меня убить. — Мой голос звучал странно даже для меня самой.

Несмотря ни на что у меня язык не поворачивался, чтобы сказать: «Джейк покушался на мою жизнь».

— Приезжай в участок. Я не смогу защитить тебя, не зная, где ты.

Голос детектива Сальво был спокойным и взволнованным одновременно, и я услышала в нем заботу. Но я не могла доверять даже ему. Может, он просто пытался заманить меня в ловушку.

— Мне необходимо выяснить, что со мной происходит, — сказала я, стараясь говорить как можно тверже. — Вы узнали что-нибудь о тех пропавших детях? Или вы просто пообещали?

Я услышала, как зашуршали какие-то бумаги.

— Да, я кое-что разузнал. Все родители пропавших детей мертвы, кроме Марджори Мазерс, матери Брайана. Она отбывает наказание за убийство в женской тюрьме.

— Вам не кажется это странным?

— Что? Что все дети пропали и не были найдены? Мне очень грустно об этом говорить, но такое случается сплошь и рядом, просто мы не склонны это признавать.

— Хорошо, но то, что и родители погибли, вас не смущает?

— Но это были люди из группы повышенного риска. Их привычки и образ жизни, как правило, приводят к тому, что они попадают в опасные ситуации чаще других. Наркоманы. Алкоголики, которые долго не раздумывают, сесть в состоянии опьянения за руль или нет. Они постоянно ввязываются в драку. Подумай об этом на досуге, Ридли. Ведь ты сама понимаешь, что ты относишься к совсем другой категории людей. Ты ощущаешь ответственность и за себя, и за своих близких. Ты подчиняешься законам… во всяком случае, подчинялась до настоящего времени. Таким образом, вероятность того, что ты встретишься с насилием или опасностью, которая повлечет за собой раннюю смерть, гораздо меньше. Все дело в том, какой выбор ты делаешь в жизни. Если даже ты слишком много выпьешь, то скорее всего возьмешь такси или позвонишь другу и попросишь, чтобы он подвез тебя. Если же ты сделаешь неправильный выбор даже в такой безобидной, на первый взгляд, ситуации, то это может повлечь за собой смерть. Не только твою, но и девочек-подростков.

Выбор. Мы снова вернулись к этой теме. Выбор определяет судьбу. Это уже аксиома. Некоторые из нас рискуют больше, а некоторые — меньше. Не так ли? Сделай правильный выбор, и ты не окажешься в безвыходной ситуации. Ошибка может стоить тебе жизни. Неужели все настолько просто? Ты сам определяешь, будешь ли ты счастлив или несчастен, здоров или болен, любим или нелюбим. Но что влияет на осуществление выбора? Наверное, прежде всего на ум приходит слово «родители». Именно они относятся к нам хорошо или плохо, именно они воспитывают нас как следует или же не выполняют свою миссию. К этому добавляются и другие факторы. Но неужели все сводится только к тому, что нас недостаточно любили и в результате этого мы свернули с правильного пути?

Нет, все не так просто. Жизнь никогда не складывается так, как нам бы того хотелось. Я хочу привести в качестве примера Эйса и меня. Мы выбрали два разных жизненных пути, совершили два разных жизненных выбора. Как я уже и говорила, то, как нас воспитали, не является единственным определяющим фактором. Это лишь одна из причин, но есть еще миллион таких же важных составляющих. В конце концов, наша жизнь состоит не из событий, больших или маленьких, а из нашей реакции на них. Только наше собственное отношение и позволяет нам ощущать, что мы в состоянии управлять своей жизнью. Я верю в это.

— Но как же дети? Их родители были бедными, находились в группе повышенного риска. Все, кто мог переживать о них, уже мертвы. Никто так и не узнает, что случилось с ними. Как быть с этим?

Я услышала, как детектив Сальво вздохнул.

— Это произошло тридцать лет назад. Я думаю, что шансы узнать правду равняются нулю.

— Если бы остался хоть один человек, который любил их, время не имело бы значения.

— Ты говоришь, как Марджори Мазерс.

— Вы разговаривали с ней?

— Я же пообещал узнать, как обстоят дела.

— И?

Еще один тяжелый вздох. Хотя, может, он просто курил, резко выпуская дым.

— Она мне сказала, что двое в черных масках пробрались к ней ночью и забрали у нее ребенка. Она подумала, что их нанял ее муж. Она утверждала, что он обижал мальчика. Марджори хотела добиться полной опеки над ребенком, а мужу разрешить только посещения под присмотром.

Детектив Сальво замолчал и откашлялся. Я слышала, как он листает бумаги.

— Дело в том, что она позвонила в полицию только на следующее утро. Марджори утверждает, что ее ударили с такой силой, что она потеряла сознание и не могла прийти в себя. Но мы не располагаем доказательствами того, что это действительно так. Полиция не верит в ее версию. И Марджори, и ее муж оказались в числе подозреваемых. И ее историю все поставили под сомнение, потому что она совершала попытки самоубийства, а до этого проявляла склонность к депрессии.

Я рассмеялась.

— Не может быть!

— Марджори пыталась доказать, что убила мужа по неосторожности. Она хотела узнать, что случилось с ее ребенком. Ее обвинили в умышленном убийстве. Суд не принял во внимание никаких смягчающих обстоятельств. И на этом история закончилась.

— Брайан был потерян навсегда.

— Да, не могу не согласиться. Дело было открыто еще в течение года.

— Что рассказала Марджори, когда вы с ней беседовали?

— Она немного не в себе, — резко ответил детектив Сальво. — Я разговаривал с ней по телефону. Она по-прежнему придерживается своей версии. Сказала, что еще не прошло и дня без того, чтобы она не плакала, вспоминая своего маленького мальчика. Она готова поклясться, что он все еще жив.

— Позвольте мне спросить. Марджори не говорила, что некоторое время назад к ней приезжал частный детектив?

— Да, она упоминала об этом. А как ты об этом узнала?

— Куда бы я ни направилась, он меня везде опередил.

— Харли Якобсен? — спросил Сальво.

Я не сказала ни слова. Последний луч солнца исчез за горизонтом. Я сидела в полной темноте. Воздух в салоне был холодным, и я знала, что машина не прогреется, пока я ее не заведу. На панели управления мигали оранжевые и зеленые огоньки приборов. Радио было включено на минимальную громкость, и из динамиков доносился приглушенный гул.

— Мне это говорит о многом, — произнес детектив, когда я не ответила. — Ты идешь по пути, который он выбрал для тебя. Ридли, он тебя использует.

Слова Сальво прозвучали, как гром среди ясного неба. В его словах был здравый смысл. Но они все равно оказали на меня эффект разорвавшейся бомбы. Я вспомнила, что Джейк пришел ко мне сразу после того, как я получила письмо от Кристиана Луны. Я вспомнила о том, как нашла на пороге его приглашение, бутылку вина, бокалы и записку с извинениями. Я вспомнила, что сама же и рассказала ему о том, что со мной произошло. Мужчину на лестнице… Вырезку из газеты, которую Джейк так легко обнаружил в компьютерных архивах… Вторая записка гласила: «Они соврали». Я никак не могла понять, откуда автор записки мог знать о том, что я ездила к родителям и о чем я с ними разговаривала. Я же сама ему все рассказала! Только теперь мой мозг все это осознал. Я подумала о Кристиане Луне. Он существовал наяву. Но кто же убил его? Джейк? Зачем ему было это делать? Зачем ему было сопровождать меня на встречу с Кристианом Луной, а потом убивать его? Это не имело никакого смысла.

— Но что ему от меня нужно? — произнесла я задумчиво.

— Я не знаю, Ридли, — ответил детектив, испугав меня. Я совсем забыла, что разговариваю с ним по телефону. — Прошу тебя, помоги мне, хорошо? Поезжай в участок, и мы сумеем решить, что нам делать.

Гас Сальво был очень приятным человеком. Он был хорошим копом, и я не сомневалась, что он желает мне добра, однако интуиция подсказывала мне, что я должна сама выяснить все до конца. Я плавала в океане лжи и доверяла только своим инстинктам. Я не сказала больше ни слова бедному детективу Сальво и медленно отъехала от клиники «Маленькие ангелы». На разбитом джипе я направилась в город, испуганно озираясь по сторонам в ожидании «понтиака» и копов.

Я поставила джип на стоянку, оставив ключи и документы в салоне, и направилась в офис, где оформляла аренду. Молодая чернокожая женщина с зачесанными назад волосами, краснолиловыми ногтями, украшенными блестками и огромными золотыми круглыми серьгами в ушах смотрела на меня так, словно я потеряла рассудок.

— Вам придется заплатить, — раздельно чеканя слова, произнесла она. — Машина изувечена. — Она схватила бумаги и начала что-то лихорадочно отмечать красным маркером.

— Все в порядке. У вас есть обо мне вся необходимая информация.

Мне было наплевать. Раньше я потеряла бы сон из-за малейшей царапины, не говоря уже о прожженном сиденье, а теперь я отнеслась к этому в высшей степени беззаботно, потому что мне было все равно, посчитают меня ответственным человеком или нет. Той Ридли, которая переживала бы о таких мелочах, больше не существовало. Я хотела только прилечь и уснуть. Я направилась прямо в отель на площади Вашингтона, и на этот раз я не стала играть в прятки с невидимыми врагами, меняя маршрут.

Я вошла в полутемный холл, подошла к лифту, села в него и вышла на третьем этаже, на котором стоял затхлый запах, несмотря на недавний ремонт. Я вошла в номер и легла на неудобную кровать. Секунду я лежала, уставившись в темноту: мое тело затекло, а в голове было восхитительно пусто. Затем я провалилась в глубокий сон без сновидений.

Карл Юнг верил в то, что у каждого из нас есть тайное «я», которое мы не торопимся открывать окружающим. У нас есть свои заветные желания, которые не принято афишировать в обществе, у нас есть недостатки и пороки, которые мы старательно прячем не только от других, но и от самих себя. Но Юнг утверждал, что это совершенно бесполезное занятие. Чем больше мы пытаемся спрятаться от себя, чем старательнее притворяемся, тем чаще обстоятельства заставляют нас раскрыться. Он заявлял, что тень, преследующая наше «я», может исчезнуть только при одном условии: если мы примем себя такими, какие мы есть на самом деле, и осознаем, в чем смысл нашей личной свободы.

Я проснулась внезапно. Только через несколько секунд я смогла понять, где я нахожусь. События последних нескольких дней всплыли в моей памяти с новой силой. Я включила свет возле кровати. Я была готова к тому, что увижу Джейка возле окна на стуле. Но его не было. Я была одна.

В первый раз после разговора с доктором Хаузером я позволила себе прокрутить в памяти все, что он мне рассказал. Мой отец был педиатром Джесси Амелии Стоун. Он знал ее. Разве это могло быть совпадением? Карл Юнг сказал бы, что это не могло быть совпадением, что это силы вселенной столкнули две тени. В тот момент, лежа на кровати в этом жутком номере, я вдруг поняла, что вся моя жизнь до того дня, когда я получила записку от Кристиана Луны, была бесконечной сладкой ложью, и самое поразительное, что я это осознавала на уровне интуиции. Красивая ложь позволяет тебе чувствовать себя счастливой, не ставить под сомнение уверенность в том, что ты любима, но ложь остается ложью. Химерой, обманом.

Я все еще не знала, как собрать воедино все факты. Но мне стало совершенно ясно, что Ридли Кью Джонс родилась в тот самый день, когда была убита Тереза Стоун. Таким образом, моим родителям (я продолжала называть их именно так) была известна тайна моего происхождения, и они соврали мне три раза, когда я напрямую спрашивала их об этом.

Мне стало понятно, что кто-то третий тоже был заинтересован в том, чтобы эти факты остались неизвестными. Этот третий человек следил за мной, убил Кристиана Луну, а затем пытался сбить меня на дороге. Почему я так рассуждала? Потому что я знала моих родителей. Несмотря на все их недостатки, их склонность приукрашивать действительность и прятаться от горькой правды, они бы никогда в жизни меня не обидели. Что бы они ни скрывали от меня, они не стали бы жертвовать мною, чтобы правда не всплыла на поверхность. Но я знала, что я в опасности. Единственный путь, который был для меня открыт, — вернуться в сладкий мир лжи и грез, притвориться, что ничего этого не было, что мне привиделся страшный сон. Но я не могла так поступить. Если уж вы вступаете на путь открытий, которые позволят вам найти свое истинное «я», вас уже ничто не остановит. Высшие силы, которые отвечают за то, чтобы в мире установилась справедливость, не позволят вам пойти на попятный.

Но как в эту картину вписывался Джейк? Как друг или как враг, как любовник или как убийца? Я не знала. Он ведь тоже мне солгал. Я предполагала, что он знал обо мне еще до того, как познакомился со мной. И теперь я была уверена, что вторую записку я получила от него. Первая пришла от Кристиана Луны, но вторую записку прислал мне Джейк. Но несмотря ни на что я не могла забыть, как он смотрел на меня, как мы любили друг друга в те волшебные ночи. Я не могла не оценить, как он раскрыл передо мной свое прошлое, показал свою уязвимость. Несмотря на ложь, Джейк был в моих глазах настоящим мужчиной. Но я готовила себя к тому, что больше не встречусь с ним. Возможно, он уехал навсегда.

В два часа ночи я вышла из номера отеля. В это время город был погружен в полудрему, но не спал. Он был похож на меня. Когда я проходила мимо кафе, до меня донесся запах бекона и кофе. В чьем-то камине горели дрова. Воздух был холодным, и ледяной ветер заползал в рукава моего пальто, пронизывая меня до костей. Я валилась с ног от усталости, и мои глаза слипались от желания спать. Меня тошнило от напряжения.

Я подошла к двери и нажала на кнопку звонка. Раз. Два. Три раза.

— Алло? — уставшим взволнованным голосом ответили мне.

— Это Ридли.

— Черт побери, Ридли, — сказал он, и я услышала, как он отключает сигнализацию.

Я ждала лифт. Я пришла к единственному человеку, который знал и меня, и моих родителей. Я хотела услышать от него ответы на свои вопросы. Захарий.

Он ждал меня у двери в трусах-«боксерах» и толстовке с эмблемой университета. Его светлые волосы растрепались, а лицо было помятым после сна. Зак обнял меня, и я с благодарностью приняла его объятия, хотя и не ответила ему. Мне было хорошо и спокойно. Зак завел меня внутрь и взял у меня пальто. Я села на диван, и он предложил мне чашку чая. Затем он присел рядом, и я согрелась горячим напитком. Зак молчал, и я тоже не произносила ни слова.

— Ридли, ты собираешься рассказать мне, что происходит? — не выдержал он первым.

Он сказал это таким нежным голосом и посмотрел на меня так участливо, что мне стало стыдно из-за того, что я так грубо отчитала его в прошлый раз. (Хотя я все равно понимала, что отчитала его не напрасно.) Вы уже знаете, как легко меня вызвать на откровенность. Вот и теперь, после нескольких минут молчания, я выложила Заку все, опуская только те факты, которые касались Джейка. Я не хотела причинять ему новые страдания, — достаточно и тех, которые ему уже пришлось пережить по моей вине.

Когда я закончила свой рассказ, Зак отклонился назад и произнес:

— Ничего себе! Тебе пришлось изрядно поволноваться, Ридли. — Он положил мне руку на плечо.

Я стащила туфли и влезла на диван с ногами. Мне было так приятно знать, что я нахожусь в привычном и знакомом мне доме: кожаные диваны, большой телевизор, бар, украшенный коллекцией пивных банок.

— Да, — согласилась я. — Мне было непросто.

— Послушай, — сказал Зак, — почему бы тебе не лечь на мою кровать и не попробовать заснуть? Я лягу в другой комнате. Утром ты посмотришь на все другими глазами. После отдыха все покажется тебе гораздо проще.

— Нет, — решительно ответила я Захарию. — Я не могу уснуть. Я хочу получить ответы на свои вопросы. Именно поэтому я здесь.

Зак снова пристально посмотрел на меня. Но я не обрадовалась. Наоборот, мне захотелось толкнуть его. Я вдруг осознала, — на его лице нет и следа волнения. Только снисхождение. Он наклонился вперед и уперся руками в бедра. Я была готова к тому, что сейчас он начнет читать мне лекцию.

— Я хочу, чтобы ты задумалась над одним вопросом. Хорошо, Рид?

— Над чем я должна задуматься?

— Я знаю, что тебе пришлось пережить не самые приятные дни. Но я хочу, чтобы ты заставила себя задуматься: разумно ли все это?

— Разумно?

— Да. Разве тебе не приходило в голову, что все это полная ерунда? Что Кристиан Луна и твой «друг» Джейк говорили тебе неправду? Что все это какой-то глупый розыгрыш?

Это показалось мне настолько нелепым, что я даже замерла на минуту.

— Розыгрыш? Но что дал бы такой розыгрыш? Ты меня слушал?

— Да, — сказал он медленно. — А ты слушала себя?

Я растерянно покачала головой. Зак мне не поверил.

— Я хочу сказать, что ты слишком доверчиво относишься к россказням незнакомцев, хотя твой отец тебе уже все объяснил.

— Зак, я же только что тебе сказала, что мой отец был педиатром Джесси Амелии Стоун.

Он пожал плечами.

— Ну и что? Твой отец занимается врачебной практикой всю свою жизнь. Он следил за состоянием здоровья тысяч детей. Некоторые из них могли числиться пропавшими, могли умереть от болезни или жестокого обращения. Но это еще не значит, что он имеет к этому хоть малейшее отношение.

Я уставилась на Захария. Если уж поставить под сомнение то, что происходило со мной в последние дни, то это могло означать лишь одно: против меня плелся какой-то заговор с непонятной мне целью. Я могла бы притвориться, что это происходит не со мной, как предлагал Захарий, и его гостиная располагала к этому. Можно было бы считать этот период временным помутнением рассудка. Все бы имитировали заботу обо мне, волнуясь, что я никак не могу прийти в себя после нервного срыва. Когда все будет позади, Захарий проявит благородство и женится на мне. У нас появятся дети, и мы заживем все вместе, большой счастливой семьей. Все забудут о «недоразумении», которое приключилось с малышкой Ридли.

Я легла на диван, закрыла глаза и прикинула, как я буду чувствовать себя при таком повороте событий. Возможно ли забыть все? Но ведь оставался вопрос: «Почему?» Зачем кому-то понадобилось подвергать мою жизнь опасности? Даже если предположить, что Эйс имел основания ненавидеть меня, что бы он приобрел, если бы я погибла?

Зак сел рядом со мной, положив мне ладонь на лоб. Я открыла глаза и посмотрела на него. Он облегченно вздохнул и улыбнулся.

— Отдохни, — сказал он. — Утром все будет по-другому, вот увидишь.

Зак взял красивое покрывало, которое я подарила ему на день рождения в прошлом году, и укрыл меня. Я так себе это все и представляла: я буду лежать, а он будет суетиться в заботах обо мне. Зак будет смотреть на меня, пока не убедится, что я сплю. Затем он пойдет в другую комнату и позвонит моим родителям, скажет им, что я у него, что все в порядке. Как предсказуемо, как знакомо все это.

— Расскажи мне, что ты знаешь о проекте «Спасение», — открывая глаза, произнесла я.

Облегчение пропало с его лица, а улыбку как будто стерли. Вместо нее я заметила раздражение.

— Тебе надо перешагнуть через это, Ридли, — сказал Зак. — Разве можно ставить под сомнение слова своего отца из-за какого-то Кристиана Луны?

Если бы этот разговор состоялся раньше, я бы этого не заметила. Но Ридли уже не было. Я улыбнулась Захарию. Наверное, моя улыбка выглядела печальной, но я ощущала грусть и гнев. Я встала и сбросила покрывало.

— Я ведь не говорила, как его зовут, — тихо произнесла я.

— Кого.

— Я не произносила его имя. Кристиан Луна.

— Но, Ридли, ты только что об этом говорила, — печально улыбаясь, возразил мне Зак.

Но это было неправдой, и я была в этом уверена. Я специально не упомянула это имя, сама не определив для себя причину. Зак мог бы выставить меня невменяемой, но я-то знала правду.

— Ридли. Прошу тебя.

Я посмотрела на Захария и поняла, что я не просто жаждала свободы, я не просто не любила его. Во мне жила уверенность на уровне интуиции, что он скрывает от меня какую-то часть своего «я». Когда в тот злополучный день он пробрался ко мне в квартиру, моя уверенность только окрепла. Я медленно поднялась и потянулась за своим пальто. Зак встал вместе со мной, глядя на меня странным непроницаемым взглядом.

— Я не отвечаю за последствия, если ты сейчас уйдешь от меня, Ридли, — надтреснутым голосом произнес он. В его глазах поселился арктический холод.

— Что такое проект «Спасение»? — снова спросила я.

Я поняла, что боюсь Зака. На физическом уровне. Я попятилась к двери.

Он тоже услышал в моем голосе страх. Зак выглядел таким удивленным и обиженным, как будто я дала ему пощечину. На мгновение он стал тем мужчиной, которого я в свое время любила.

— Рид, прошу тебя. Не смотри на меня так. Я ни за что не причинил бы тебе вреда. Ты же знаешь это.

Но мне надоело находиться в окружении лживых лиц. Пришло время сбрасывать маски.

— Что ты мне можешь рассказать, Зак? — Я не сдерживала крика.

— Успокойся. Прекрати кричать, — умоляюще произнес он, оглядываясь. — Проект «Спасение» — это именно то, о чем тебе рассказывал твой отец. Организация, предоставившая выбор испуганным матерям, которые хотели бросить своих детей. Не более того.

— Ты лжешь.

— Нет. Это правда.

Я не сказала ни слова, и Зак вздохнул и сел на диван.

— Система государственной опеки была полна несовершенств. Сейчас закон хотя бы защищает ребенка. Но в семидесятые годы все было не так. Ребенка было почти невозможно изолировать от семьи, которая не заботилась о нем, жестоко с ним обращалась. Врачи постоянно сталкивались с ситуацией, когда ребенка били или не заботились о нем, и это приводило к летальному исходу. Но у них были связаны руки.

— О чем ты говоришь? — спросила я.

Но до меня начал доходить истинный смысл его слов. Наконец я поняла, какое звено выпало во время моего разговора с отцом.

— Я говорю о том, что были люди, которые не хотели оставаться в стороне и сидеть сложа руки.

— Как мой отец и дядя Макс.

— Да, и многие другие, включая мою мать, — сказал Зак, отрывая взгляд от пола и глядя на меня.

Я вспомнила слова Эсме: «Я все готова была сделать ради этого мужчины». Теперь ее слова приобрели совсем иной смысл. Я задумалась над тем, что она готова была сделать ради Макса.

— Достаточно, Зак, — раздался чей-то голос.

Я подпрыгнула от неожиданности. В розовой пижаме и халате передо мной стояла Эсме. Я вспомнила, что она иногда оставалась у сына ночевать, особенно если задерживалась допоздна на работе. Мне так нравились те вечера, которые мы проводили вместе. Мы готовили ужин, а потом смотрели какой-нибудь фильм и ели попкорн.

— Ридли, — ласково обратилась она ко мне. — Ты совершаешь непоправимую ошибку, дорогая моя.

Я посмотрела на Эсме.

— Какую ошибку?

— Ты напрасно вытаскиваешь на свет события далекого прошлого. Это не принесет пользы никому из нас.

— Я ничего не вытаскивала на свет. Прошлое само заявило о себе.

Она покачала головой, собираясь мне возразить, но передумала.

— Ты знаешь, кто я, Эсме?

— Я знаю. Ридли, я знаю, кто ты. Вопрос в том, знаешь ли ты себя?

Она грустно улыбалась, но это не скрыло испуга в ее глазах. Я перевела взгляд на Зака, надеясь получить разъяснения.

Он был бледен и рассержен. Я заметила что-то еще, чего не могла бы определить словами. Я часто замечала у Зака такой взгляд, когда он говорил о некоторых пациентах бесплатных клиник, в которых он работал с моим отцом раз в неделю. Обычно его взгляд сопровождался такими словами: «Некоторые люди не заслуживают того, чтобы иметь детей». Раньше я думала, что это в нем говорит страстная любовь к детям, переживания по поводу того, что защита прав ребенка все еще хромает на государственном уровне. Однако теперь я поняла, что ошибочно принимала Зака за человека, влюбленного в свою профессию. На самом деле он демонстрировал высокомерие, осуждение и недостаток сочувствия.

— Если бы ты осталась со мной, то ничего бы этого не произошло! — сказал он запальчиво. — Тебе не пришлось бы столкнуться с такими проблемами.

Зак, конечно, был прав. Если бы я осталась с ним, в тот утренний час я была бы в его постели. Я не отправилась бы к нему на свидание. Мои шансы оказаться на том углу в тот момент равнялись бы нулю. Но я думаю, что все сложилось именно так, как и должно было сложиться: пришло время моему тайному «я» заявить о себе. То, как я осуществляла выбор за выбором, привело меня к такому исходу событий, которые я не могла бы себе представить в своей прежней жизни. Кто-то нашептывал мне на ухо: «Сделай это», чтобы я смогла наконец открыть правду.

— Да, Зак. Я могла бы прожить всю жизнь, так и не узнав, кто я такая.

— Но разве твоя жизнь была так уж плоха? — спросила Эсме.

В ее голосе послышалась горечь.

— Ты подумала о том, какая альтернатива тебя ожидала?

Я посмотрела на нее. Она казалась мне такой маленькой и хрупкой. Но в ее глазах я увидела гнев.

— Но откуда мне знать, что такая альтернатива вообще существовала?

Эсме рассмеялась.

— Теперь ты все узнала. Ты счастлива?

Я отвернулась и выбежала из квартиры.

— Ридли! — закричал мне вслед Зак не своим голосом. — Это опасно!

Я не знала, куда я направляюсь, но я продолжала бежать сломя голову.

На самом деле выживают не сильнейшие. И не самые умные. Выживают только те, кто умеет приспособиться к переменам лучше остальных. Я не помню, кому принадлежат эти слова, но это великолепная мысль. И эта фраза, постоянно повторяясь, звучала в моей голове. Я пробежала пару кварталов, но потом остановилась, потому что у меня закололо в боку. Разве вам не нравится смотреть в кино те эпизоды, в которых обычные на вид люди с легкостью преодолевают милю за милей, перепрыгивают через заборы, а затем заскакивают в несущиеся на полной скорости машины? Такая гимнастика была не для меня. Я забыла, когда последний раз тренировалась. Если бы в этот момент кому-то пришло в голову догнать меня, ему удалось бы это без усилий. Я все время оглядывалась через плечо, не зная, кто может появиться в следующую минуту: «понтиак» или бритый психопат. Зак сказал, что я в опасности, и я ему верила. Я шла быстро, но бесцельно. Я не могла отправиться к родителям. Я не могла вернуться в этот мрачный номер. Я не могла пойти к себе домой. Поэтому я продолжала идти.

Я испытывала ужас, но знала, что у меня хватит сил выстоять. У меня все еще было множество вопросов, но это не означало, что я на грани безумия. Этого минимума мне было достаточно. Я шла на восток, к реке, и город уже начал окрашиваться из черного в фиалковый цвет. Я дошла до студии Джейка, но дверь в нее была заперта. Я позвонила, хотя и знала, что это бесполезно. Его не было. Насколько я могла судить, его не стоило ждать. Может, это и к лучшему, потому что он покушался на мою жизнь.

Солнце должно было взойти только через час. На дороге уже появились машины. Я оставила позади мужчину, который толкал тележку с горячим кофе. Я прошла мимо проснувшегося Чайнатауна, мимо открывшегося уже рыбного рынка, мимо огней витрин. На Чемберс-стрит уже припарковались «линкольны», — это адвокаты, ранние пташки, спешили попасть первыми в грязнобелое здание суда. Я была такой уставшей, что еле передвигала ноги. Но я продолжала идти, думая о тех альпинистах, которые покоряют Эверест. При температуре ниже нуля, на высоте двадцать шесть тысяч футов, почти без кислорода они идут и идут. Если они остановятся, то умрут. Все просто. Но это не так уж просто, как кажется на первый взгляд. Я чувствовала, что, если не буду продолжать идти, меня разорвет на части от груза тех забот, которые в одночасье свалились на меня. Наконец я остановилась на дороге, которая вела к Бруклинскому мосту. Я посмотрела на деревянные плиты. Может, мне стоит найти другой отель? Я могла бы остановиться в нем на недельку-другую, чтобы проспать все это время. Но, возможно, мне стоит продолжать идти, чтобы добраться до края Земли.

Я знала, что в моей жизни есть некоторая недоговоренность. У меня все это время легким облаком пролетало в сознании то, что выразила своим вопросом Эсме: «Ты подумала о том, какая альтернатива тебе грозила?»

Я говорила, что достаточно мне было закрыть глаза, и мое детство появлялось передо мной в виде идиллических картинок, запахов и ощущений. Шампунь «Джонсонс бэби», подгоревшие тосты, шумные вечеринки, подстриженная трава, камин и елка, украшенная огнями. Меня любили. Я выросла с ощущением, что я в полной безопасности. Я никогда не была голодна. Я не боялась никого и ничего. Это идеал? Были ли какие-то вещи, которые от меня скрывали? Конечно. Но это было обычное детство американской девочки, которую брали на пикники и футбольные матчи. Из того, что мне открылось, я поняла, что альтернатива действительно была не такой уж радужной. Возможно, мой отец жестоко ко мне относился бы, а моя мать замкнулась бы в своих страхах. Кто мог мне сказать, кем бы я стала, воспитывай меня Тереза Стоун? Я не знаю. Я не жалела ни о чем. Но это не означало, что случившееся можно оправдать. Кто-то убил Терезу Стоун, кто-то выкрал ее ребенка. Я не из тех людей, которые считают, что цель оправдывает средства.

— Эй.

Я резко оглянулась и увидела рядом его.

— Ты не можешь идти до бесконечности, — сказал он. — В конце концов, тебе все равно придется остановиться и осознать, что происходит вокруг.

Когда я увидела его, меня захлестнули эмоции. Я почувствовала страх, любовь и гнев одновременно.

— И я полагаю, что ты можешь мне помочь? — спросила я, не в силах унять дрожь в голосе.

Он медленно кивнул.

— Если ты готова услышать правду.

— Насколько я поняла, ты не видишь в этом ничего необычного, — сказала я, отстраняясь от Джейка.

Я с ужасом осознала, что мой голос дрожит, выдавая обуревавшие меня эмоции. Джейк смотрел на меня. К его чести следует заметить, что он ничего мне не сказал. Небо светлело, и движение на мосту становилось все оживленнее, наполняя воздух шумом и свистом. Джейк стоял так тихо, словно боялся вспугнуть птичку. И я действительно была готова сорваться и улететь.

— Мне все известно, — заявила я, расправляя плечи и глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — медленно качая головой, ответил он. — Ты не знаешь и половины.

В эту секунду Джейк стал для меня олицетворением всех тех людей, которые пичкали меня ложью. Мне хотелось переместить его силой своего гнева в черную дыру во вселенной. Невероятным усилием воли мне удалось промолчать, однако сдерживать такие эмоции было равносильно тому, чтобы пытаться остановить ротвейлера, привязанного на ниточку вместо поводка.

— Мне известно, что твое появление в моем доме не было случайным. Я знаю, что ты выследил меня задолго до того, как познакомился со мной. Мне известно, что вторую записку написал мне ты.

— Ридли… — Его голос звучал умоляюще.

— Не приближайся ко мне, — сказала я.

Я не могла больше контролировать себя, и меня трясло так, что я не в силах была больше себя сдерживать.

— Не подходи ко мне, — повторила я.

— Но я ни за что на свете не причинил бы тебе вреда.

Я рассмеялась, но мой смех прозвучал истерически даже для меня самой.

— Знаешь, — сказала я срывающимся голосом. — Я сегодня все время слышу эту фразу. Когда люди утверждают, что они не причинят тебе вреда, жди беды.

Краска сошла с его лица. Я заметила, что вокруг глаз Джейка залегли большие темные круги.

Я снова начала сотрясаться от смеха. В меня словно вселился демон.

— Какой же ты отпетый негодяй! Вчера ты чуть не убил нас обоих! Что ты пытался мне доказать? — Я кричала и озиралась по сторонам.

В Нью-Йорке ты никогда не остаешься один, только когда ты напуган. Тогда город напоминает пустыню. На мосту не было ни единой души.

— О чем ты говоришь? — голос Джейка прозвучал так убедительно, что я отпрянула.

Я должна отдать ему должное. Он с успехом освоил роль оскорбленной невинности.

— Машина! — крикнула я изо всех сил, так что у меня заболело горло. — Чертов «понтиак»! Это ты был за рулем, когда я едва не столкнулась со встречной машиной?

— Что?! — Глаза Джейка блестели от волнения. — Нет. Ридли, бог ты мой! С тобой все в порядке?

Он сделал шаг навстречу, и я отпрянула от него. Мы словно выполняли какое-то замысловатое танцевальное движение.

Я не была до конца уверена, что Джейк был за рулем «Понтиака» в те роковые для меня минуты, и интуиция подсказывала мне, что это не мог быть он. Но в тот момент на Бруклинском мосту, в свете зарождающегося дня, я не доверяла никому. Я не поверила бы в то, что мне сказали пять минут назад, тому, что произошло тридцать лет назад. Я отказывалась жить прошлым. Я доверяла только тому, что видят мои глаза здесь и сейчас. Я знала, что я охвачена страхом и негодованием.

— Послушай меня, — медленно вымолвил Джейк. — Моя машина исчезла. Ее угнали.

Я не поверила.

— Ты принимаешь меня за идиотку? Джейк, ты же мне сам сказал, что твою машину задержали полицейские, но это неправда.

Порыв холодного ветра скользнул по воде и распахнул полы моего пальто, и я крепче в него закуталась.

— Хорошо, — сказал Джейк, поднимая руку. — Я помню, что говорил тебе это. Я ошибся. Я решил, что «понтиак» задержала полиция, но потом выяснилось, что это не так.

Я подумала о вероятности такого поворота событий, но эта версия не выдерживала никакой критики.

— Откуда тебе это известно? Ты же не мог позвонить и спросить. Полиция разыскивает тебя по подозрению в убийстве Кристиана Луны.

Джейк кивнул, признавая мое право на проявление скептицизма.

— У меня до сих пор есть друзья в полиции.

— Но зачем кому-то угонять твою машину, а потом пытаться убить меня с ее помощью?

— Это могло понадобиться тем же людям, которые зарегистрировали на мое имя оружие, оставленное в Форт-Тайрон-парке.

Я пристально смотрела на него, надеясь выпытать правду.

— Зачем кому-то устраивать против тебя заговор?

— Но по-другому это не назовешь.

Я не выдерживала такого объема информации. Столько разных людей промелькнуло у меня перед глазами за такой короткий срок! Я ощутила, что мой мозг словно застилает пелена.

— Мне нужно знать, что происходит, Джейк. Я не потерплю ни слова лжи. Ты готов рассказать мне все, что тебе известно?

— Я расскажу тебе все, что знаю. Мне незачем скрывать от тебя правду.

Джейк говорил так уверенно, так спокойно, что миллион вопросов, которые были готовы сорваться у меня с уст, так и не были озвучены. Меня хватило только на то, чтобы спросить:

— Ты нашел то, что искал?

Гнев затих, и на поверхность выбралась печаль, которая заполонила мое сердце. Из моих глаз снова хлынули слезы, тяжелые, словно свинцовые капли, — казалось, они шли из самой глубины сердца.

— После всех манипуляций, уловок и ухищрений ты нашел то, что искал?

Джейк вздохнул, отвернулся и опустил глаза, словно мои слова пристыдили его.

— Нет, я не нашел того, что искал, — ответил он тихо.

Затем он снова взглянул на меня и приблизился ко мне.

— Но я нашел то, что и не думал разыскивать.

— О, прошу тебя, избавь меня от своих сентиментальных излияний, — сказала я, ненавидя себя за то, что ждала от него именно этих слов, и ненавидя его за то, что он произнес желанные слова. — Не притворяйся, что беспокоишься обо мне. Знаешь что, Джейк? Пошел ты к черту.

Я повернулась и зашагала от него прочь.

— Ридли, прошу тебя!

Джейк слишком быстро меня догнал. Он крепко держал меня, а я вырывалась. Я его ударила. Я не имею в виду безобидные девичьи пощечины. Нет, я со всего маху ударила Джейка по ногам. По спине. Но он не отпустил меня.

— Отпусти меня! Ты лжец! Я ненавижу тебя! — кричала я, как безумная. Между ударами, которые я наносила по его мощной спине, я услышала его слова:

— Я обещаю отпустить тебя, если ты меня выслушаешь. Даю слово.

Я попыталась дотянуться ногой до его паха, но ему легко удалось заблокировать удар. Наконец я наклонилась вперед, как обессилевший во время боя боксер, но продолжала бить его снизу. Не выдержав напряжения, я вдруг упала головой на его грудь и произнесла:

— Хорошо, хорошо.

Джейк сдержал свое слово и отпустил меня. Но я и не думала исполнять свое обещание. В ту же минуту, когда я ощутила свободу, я помчалась прочь.

— Ридли, куда ты? — крикнул он мне вслед.

Я бежала так быстро, как только могла, но Джейк настиг меня через минуту. Я ведь говорила, что бег не относится к числу моих любимых видов спорта. Он схватил меня сбоку, и я снова попыталась вырваться. Я вела себя, как ребенок, который закатил истерику.

— Ты права, Ридли. — Джейк пытался перекричать шум, стоявший у меня в ушах. — Я соврал тебе, и теперь я хочу исправить это. Позволь мне все тебе объяснить.

Я не знаю, сколько это длилось, но моя усталость и недюжинная физическая сила Джейка сделали свое дело. Я сдалась.

— Хорошо, — задыхаясь, произнесла я. — Я не убегу. Отпусти меня. Я слишком устала.

— Прошу тебя, — произнес он, тоже тяжело дыша, — не убегай, иначе у меня не хватит сил за тобой угнаться.

Джейк отпустил меня, и я отошла от него на несколько шагов. Утро было прекрасным: серые барашки, бежавшие по воде под нами, казались отражением облаков, плывших по небу.

— Скажи мне, что это был не ты, — глядя вдаль, попросила я его. — Скажи, что ты не убивал Кристиана Луну. Скажи, что ты не был в той машине.

Если быть откровенной, то, несмотря на его ложь, на его ухищрения, только эти две вещи могли стать между нами, и мне требовалось подтверждение того, что мое желание простить не напрасно. Джейк обнял меня одной рукой за плечи, другой приподнял мой подбородок и заглянул мне прямо в глаза.

— Это был не я.

Если бы он сказал что-то еще, я бы ему не поверила. Но он позволил мне заглянуть ему прямо в душу, и я увидела, что он говорит правду. Я кивнула.

— Как ты нашел меня?

— Ты хочешь сказать, сейчас?

— Нет. Я спрашиваю, как ты нашел меня, когда узнал, что педиатром Джесси Амелии Стоун был мой отец?

Джейк рассмеялся.

— Как и Кристиан Луна. Благодаря фотографу из «Пост».

Я вздохнула.

— Как же я ненавижу этого парня!

Джейк опустил голову, словно хотел показать, как больно ранили его мои слова. Я не стала его переубеждать.

— Ты жалеешь, что познакомилась со мной? — спросил он.

— Давай сформулируем это по-другому. Нам надо серьезно поговорить, прежде чем мы перейдем к другим вопросам.

Джейк стоял и смотрел на поток машин под нами. От едкого запаха выхлопных газов у меня запершило в горле. Ни он, ни я не нарушали молчания. Мои вопросы были подобны бритвам. Мы оба стремились к правде, но, возможно, она способна больно ранить нас.

Мы нашли кафе в Бруклине, на Монтень-стрит, и молча зашли внутрь. Я знаю, что нам с Джейком предстоял долгий разговор. У меня накопилось столько вопросов, что нам было просто необходимо найти спокойное и безопасное место для беседы. На Джейке была толстовка с капюшоном, а козырек его бейсбольной кепки закрывал его глаза. Я старалась держаться на расстоянии от него, но шла, не замедляя шага. Солнце поднималось все выше, и у меня было такое ощущение, будто мы привлекаем всеобщее внимание, поэтому нам следует как можно быстрее найти надежное укрытие.

Мы прошли в красную кабинку и заказали кофе. Мы сидели, не говоря ни слова и не глядя друг на друга. Никто из нас не знал, с чего начать.

— Как ты нашел меня? — спросила я наконец. — Я хочу сказать, сегодня?

— Я следил за своей студией на площади Томпкинса.

Я кивнула.

— Ты знал, что я приду туда?

— Нет, не знал, но надеялся.

Мы снова погрузились в тишину.

— Я ходила к Заку, — сказала я через какое-то время.

— Да? Зачем?

— А куда еще я могла пойти? — Я пожала плечами. — Я подумала, что раз уж он знает моего отца, то и сможет мне помочь расставить все точки над «i».

— Но?

— Но Зак попытался убедить меня в том, что все это плод моего воображения. Его мать тоже была там. И затем я поняла одну вещь.

— Какую?

— Проект «Спасение». Что бы он собой ни представлял, именно в его работе следует искать разгадку.

Джейк кивнул, словно заранее знал ответ на мой вопрос, хотя, возможно, так и было. Я полезла в карман и вытащила оттуда копию свидетельства о рождении Чарли, а также фотографию Адели, Майкла и Чарли, и пододвинула бумаги к Джейку.

— Ты ведь Чарли, не так ли? — тихо спросила я его.

Я не знала, что меня заставило сделать такое заключение. Пока я разговаривала по телефону с детективом Сальво, я изучала документ и заметила, что день рождения мальчика приходится на четвертое июля 1968 года. В первый вечер, который я провела вместе с Джейком, я спросила его, кто он по гороскопу. Он сказал, что его астрологический знак Рак. Когда я посмотрела на фото, на котором был запечатлен малыш на пони, я не могла точно сказать, Джейк ли это. Но мое подсознание подталкивало меня к такому выводу. Я не удивилась, когда он кивнул, глядя на бумаги, лежавшие перед ним.

— Да, — сказал он. — Я думаю, что это так.

— Как же все произошло?

— До сих пор не уверен, что понял все до конца. Как я оказался в приюте, для меня по-прежнему остается загадкой. Мне известно только то, что Чарли выкрали из дому, когда ему не было еще и трех лет. Как и почему это произошло, непонятно.

— Но ты не ошибался, когда говорил, что твоя мать любила тебя.

— Она пыталась бросить меня.

— Но она вернулась. Она была очень молода и сильно напугана, к тому же ее муж был наркоманом. Но все это не означает, что она не любила тебя.

Джейк молча кивнул. Бог ты мой, разве все мы не остаемся маленькими детьми, которым надо знать только одно: в детстве нас очень любили наши родители?

— Но ты же нашел свою бабушку. Почему ты ей не открылся?

Он снова пожал плечами и уставился в чашку с кофе, вертя ее в руках.

— Я не могу этого понять, — продолжила я, когда Джейк не ответил. — Разве ты не искал свою семью?

— Я тоже сначала так думал, — произнес он. — Но потом я нашел Линду МакНотон, и все это показалось мне не совсем правильным. Тот мальчик, образ которого она хранила в памяти, исчез. Ее дочь погибла… Я не нашел в себе мужества сказать ей, кто я. Я хотел вернуться к Линде, только когда узнаю правду. А мне она до сих пор неизвестна.

Мы снова замолчали. Джейк сказал:

— Есть человек, который знает точно, что произошло с этими детьми. Почему так случилось и кто несет за это ответственность.

— И кто же это?

— Твой отец. Он был педиатром у всех пропавших детей. Сколько их было, не может сказать никто.

— Ты думаешь?

— Я уверен, что детей пропало очень много.

— Проект «Спасение»… — начала я размышлять вслух.

Я никак не могла уловить связь между исчезновением Джесси, Чарли и других детей с организацией, которую спонсировал Макс. Но и остров кажется оторванным от земли, хотя на самом деле он связан с материком.

— Так вот почему ты решил меня найти?

Джейк вздохнул и пустился в объяснения.

— Честно говоря, я зашел в тупик, когда вдруг заметил ту фотографию в «Пост». Я встречался с доктором Хаузером, и он рассказал мне о твоем отце. Но я и понятия не имел, как подобраться к нему. Я же не мог просто так появиться и задать ему интересующие меня вопросы. Затем умер Арни. Все мои дальнейшие попытки раскопать хоть какую-то информацию об этой организации потерпели неудачу. Я был погружен в депрессию, не зная, в каком направлении двигаться дальше, и работал, как зомби, только ради денег.

Затем я увидел твое фото. Ты так сильно походила на Терезу Стоун, запечатленную на той старой фотографии, что я удивился. Это было потрясающе. Я думал, что теряю рассудок. Некоторые сыщики становятся настолько одержимы расследованием, что начинают видеть зацепки даже в самых невинных фактах. Затем я прочел, что ты дочь Бенджамина Джонса, и это показалось мне роковым совпадением. Я решил познакомиться с тобой, чтобы разузнать побольше о твоем отце.

— То есть фактически ты меня использовал.

Джейк потянулся к моей руке, и я не отстранилась.

— Сначала так и было, Ридли. Но… — Он не закончил, и я была этому рада, потому что боялась услышать всякую ерунду о внезапно нахлынувших чувствах. Я знала, что на самом деле все так и было, но не хотела, чтобы наше сокровенное знание обрело форму слов. Они бы уменьшили значимость происшедшего.

— Если ты Чарли, а я Джесси, то что же произошло с другими детьми, которые пропали в том году? Кто они?

— Я не знаю. Мне так и не удалось разыскать их. Они исчезли. Возьми себя, к примеру. У тебя другое имя, другой номер социальной страховки. У тебя есть свидетельство на имя Ридли Кью Джонс. Со мной произошло то же самое. На мое имя, имя Харли Якобсена, выписано официальное свидетельство. Чарли, Памела, Брайан, Джесси, — их нет. Их настоящие родители мертвы.

Мне не показалось странным, что мы говорим о Джесси и Чарли в третьем лице. Ни Джейк, ни я не ассоциировали себя с пропавшими детьми. Я не могла себе представить, что когда-то была Джесси. Она была девочкой, чья судьба оказалась связанной с моей, но механизм этой связи был по-прежнему скрыт от меня. Джейк, судя по всему, ощущал то же самое.

— Я не понимаю. Этих детей похитили у родителей. Они появляются в другом месте, с другим именем, с другим номером социальной страховки, но как это произошло, мы так и не узнали.

— Я уверен, что к этому имеют отношение очень влиятельные люди, которые располагают и связями, и деньгами.

Джейк говорил без малейших колебаний, словно думал над этим не один раз.

— Уровень организации похищений вызывает большое удивление. Действовала целая преступная группировка.

— Но с какой целью? — спросила я.

— Когда я начал расследование, я решил, что речь идет о черном рынке. Я подумал, что детей бросали без документов, и кто-то пользовался этим, чтобы отбирать здоровых детей, снабжать их новыми свидетельствами о рождении и продавать богатым бездетным парам.

— Но ведь тебя не бросили. Твоя мать вернулась за тобой.

— Да, верно. Потом я узнал, что дети пропадали. Их никто не бросал, и это пошатнуло мою уверенность в первоначальной версии.

— Однако все они были пациентами клиники «Маленькие ангелы».

— Да, это их объединяет.

— А клиника «Маленькие ангелы» сотрудничала с кем-то в рамках проекта «Спасение».

— Вот именно.

— И что это нам дает?

— Нам еще надо обратить внимание на то, что все эти дети были частыми посетителями клиники. Когда маленьких детей привозят с травмами и ушибами, да еще неоднократно, наблюдающий врач обязан сообщить об этом в органы государственной опеки, так как эти дети становятся потенциальными жертвами жестокого обращения. Чарли бросали. У Джесси была сломана рука. Брайана привозили с переломом ноги, а у Памелы был вывих предплечья. Для столь маленьких детей такие травмы не характерны.

— Откуда ты это знаешь? Доктор Хаузер сказал, что не разрешил тебе прочесть досье.

— Он и не должен был говорить о том, что нарушил правила только потому, что его связывала дружба с Арни, правда?

Я улыбнулась. Значит, я правильно догадалась о характере доктора Хаузера по галстуку с танцующими медведями. Он все же пошел на уступку, так как это помогло бы восстановить справедливость, хотя ему и угрожали неприятности, узнай об этом кто-нибудь.

— То есть кто-то решил, что эти дети растут в неблагополучных семьях.

— Не кто-то, а твой отец, Ридли.

Джейк смотрел куда-то в сторону, наморщив лоб. Я оглянулась, чтобы увидеть, что привлекло его внимание, и вдруг заметила его черный «понтиак», грозный, как акула.

Джейк схватил меня и толкнул под стол. Он упал рядом со мной и крикнул официантке:

— На пол!

Она тут же подчинилась, словно привыкла к таким чрезвычайным ситуациям, и моментально исчезла за стойкой бара.

В тот же момент раздался звон стекла и оглушающе прозвучала автоматная очередь. Я никогда не слышала ничего более устрашающего. Весь мир превратился в калейдоскоп разбитого стекла и вспышек света. Вместе с Джейком, который тащил меня за собой, мы подползли к стойке, за которой рыдала на полу испуганная официантка. Я была настолько ошеломлена, что даже не плакала.

— Здесь есть черный ход? — крикнул Джейк, обращаясь к официантке.

Она кивнула и поползла на кухню. На плите подгорали яйца и бекон. Дверь была распахнута. Повар, судя по всему, спасся бегством. Все так же ползком мы покинули здание.

К тому времени, как мы оказались на заднем дворе, «понтиак» уже уехал. Джейк поднялся на ноги.

— Позвоните в полицию! — крикнул он испуганной официантке, которую все еще душили рыдания. — Спросите детектива Сальво.

Затем Джейк схватил меня за руку, и мы побежали. Стояло холодное солнечное утро.

Мы забежали в храм на Хикс-стрит. От громкой пальбы у меня заложило уши, а сердце выделывало такие кульбиты, что я с трудом дышала. Я ухватилась за руку Джейка, как утопающий за соломинку.

В храме было тихо. В первом ряду молилась старенькая леди в черном платке. Утренний свет проникал сквозь витражи, и яркие блики порхали по полу, как бабочки. Толстые свечи мигали в нефах. Здесь все дышало покоем и безопасностью. Кто посмел бы напасть на нас в церкви?

Джейк потянул меня в сторону исповедальни. Там была вывешена табличка с текстом, в котором сообщалось, что исповедь начнется в четыре часа после полудня. Я с облегчением вздохнула. Если бы мне пришлось исповедоваться, я бы не знала, с чего начать. Я тяжело опустилась на мягкое сиденье и коснулась Библии в черном кожаном переплете. На моих пальцах остался след от пыли. Джейк смотрел сквозь занавеску.

— Кто хочет нас убить? — с негодованием спросила я.

— Ридли, мы влипли. Кто-то хочет остановить нас, но я рассказал тебе все, что знаю сам, — тихо ответил Джейк.

— Но мне тоже ничего не известно.

Он посмотрел на меня, а затем вновь продолжил свое наблюдение. Я заметила в его руках зловеще поблескивающий полуавтоматический пистолет. До этого мне никогда не приходилось видеть оружие. Мне стало дурно.

— Что ты собираешься делать? — глупо спросила я.

— Защищаться, если потребуется.

Интересно, после стрельбы в церкви человек неминуемо окажется в аду, или же Господь сделает скидку на чрезвычайные обстоятельства? Я прислонилась к деревянной перегородке и только теперь поняла, насколько я устала.

— Но мне ничего неизвестно, — шепотом повторила я.

Я подумала о всех тех великолепных светских вечерах, обедах и балах, которые устраивал фонд Макса. На них присутствовала вся элита Нью-Йорка, имеющая отношение к миру телевидения, бизнеса и медицины. Я подумала и о том, сколько же денег собирал Макс во время таких мероприятий. Я размышляла о людях, которым эти деньги предназначались. Макс был одержим желанием помочь обездоленным детям и женщинам. Ни он, ни его мать не могли рассчитывать на такую помощь, поэтому он вырос в атмосфере ненависти и стал заложником собственной боли. Макс и мой отец всегда сокрушенно отзывались о несовершенствах государственной системы, обязанной защищать права женщин и детей. Правила связывали руки врачам, которые могли бы оказать помощь ребенку, находившемуся в опасности. Я много раз слышала, как разгоряченно проходили их споры, и всегда удивлялась тому, что у них при этом такие гневные и расстроенные голоса.

Что бы произошло, если бы Макс и мой отец получили свободу действий? Что, если проект «Спасение» — это только одна сторона медали? Что, если существовали подводные течения, скрытые от глаз общественности? Очевидно, упомянутая элита не спешила продемонстрировать эту сторону своей деятельности. Эти мысли, словно яд, отравляли мое сознание.

— Ты не имеешь никакого представления о том, как эти дети были похищены, кто и зачем это сделал? — шепотом произнесла я.

— Я этого не говорил.

Джейк отошел от занавески и присел на скамейку рядом со мной. Он засунул пистолет за пояс, утер пот со лба и обнял меня.

— Останемся здесь на некоторое время.

— А что потом?

— Мы подождем, пока не стемнеет. Я не знаю, что делать дальше. Я наперед не загадываю.

Я только сейчас заметила, как он устал.

— Что ты собираешься предпринять, Джейк? — ласково прошептала я ему на ухо, ощущая запах его кожи.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хотела спросить, что ты собираешься делать, когда узнаешь ответы на все свои вопросы, когда выяснишь, что произошло с нами?

Он посмотрел на меня с недоумением, а потом покачал головой, словно эта мысль не приходила ему в голову. Мы все иногда ощущаем себя потерянными, разве нет? Мы склонны гоняться за призраками, потому что именно это занятие кажется нам чрезвычайно важным.

— Я хочу узнать, кто я, — ответил Джейк.

— Но ведь ты уже знаешь.

— Я должен понять, что со мной произошло. Другие дети оказались в чужих семьях. Почему я попал в интернат? Разве тебе не хочется узнать свою историю, Ридли? Разве тебе плевать на правду?

Мы говорили шепотом. Он задал мне хороший вопрос. Правда всегда считается высшей ценностью, чем-то, ради чего принято жертвовать самым дорогим. Все без устали твердят о том, как правда освобождает, как трудно услышать горькую правду. Я подозревала, что красивая ложь, окружавшая меня, была ложью во спасение, однако к этому моменту я уже убедилась: высшие силы не терпят пустоты, а ложь сродни пустоте. Я оказалась в капкане, как затравленная лиса. И для того чтобы выбраться живой, я должна была пожертвовать частью себя. Как много уже потеряно! Я снова заплакала. Я даже не заметила, что слезы катятся у меня по щекам, пока Джейк не потянулся ко мне и не вытер мне щеку.

— Мне так жаль, Ридли. Как мне жаль, что тебе пришлось пережить все это. — Его дыхание обжигало меня. Он нежно поцеловал меня, и я ощутила, как по спине у меня пробежали мурашки.

— Я так виноват перед тобой. Я мог остановить твои поиски в самом начале, но я только раздувал пламя. Я отправил тебя на встречу с Кристианом Луной. С моей стороны это было верхом эгоизма…

— Но ты не хотел быть один.

Джейк кивнул. Я его понимала. Я вспомнила, как тоскливо и одиноко мне было в том отельном номере. Я не знала ни кто я, ни как меня зовут Джейк прожил с таким ощущением всю свою жизнь. И вот в прошлом году, когда он рассчитывал получить ответы на свои вопросы, его единственный друг умер. Джейк пережил страшное потрясение. Желание разделить с кем-нибудь свою боль стало невыносимым. Разве это не свойственно нам всем — искать родственную душу? Мы можем обмануть себя, сказав, что мы ищем любовь, деньги, воплощение своей мечты, но на самом деле мы хотим встретить свою вторую половинку. Человека, с которым мы готовы разделить свои заботы, свое счастье, свои страхи, зная, что мы можем рассчитывать на понимание и заботу.

— Мне так жаль, — снова сказал Джейк, привлекая меня к себе.

Я обняла его и крепко прижала к себе. Я не могла им надышаться.

— Все хорошо. Теперь я понимаю твое настроение.

— Да?

— Пароль «Неизвестный».

Он посмотрел на меня с такой благодарностью, что я расплакалась. Джейк прильнул к моим губам, и я ощутила соленый вкус собственных слез.

Пока мы прятались в церкви, детектив Сальво прибыл на место, которое подверглось обстрелу. Позже мне удастся разузнать, что посреди стеклянного конфетти на полу он задал вопросы официантке, пережившей сильнейшее нервное потрясение, и она описала ему двух людей, которые сбежали после стрельбы. Детектив недоуменно покачал головой, так как этот эпизод еще больше запутывал общую картину. То, что началось как спонтанная стрельба в неспокойном районе, приобретало масштабы громкого дела, о чем детектив и подозревать не мог, когда за него взялся.

Законы о хранении оружия в Нью-Йорке отличались чрезвычайной строгостью. Если вы хотели получить разрешение на ношение оружия, вам приходилось соблюсти большое количество формальностей, а вслед за этим следовал долгий период ожидания. Харли Якобсен прошел все легальные этапы этого пути, в результате чего ему было выдано разрешение на хранение девятимиллиметрового «Глока» и небольшого пистолета «Смит и Вессон», который часто встречается у офицеров полиции. С документами у него все было в порядке, но та винтовка, из которой был застрелен Кристиан Луна, была приобретена во Флориде. В этом штате законы не требовали такой жесткой процедуры. Период ожидания на разрешение получения оружия составлял всего три дня. Фактически, во Флориде человек мог приобрести оружие и не зарегистрировать его. Детектив Сальво мог понять, зачем человеку отправляться во Флориду и приобретать там оружие, которое потом будет фигурировать в связи с убийством. Но детективу Сальво было неясно, зачем этот человек стал бы регистрировать его. Сальво запросил документы, которые якобы подписывал Джейк, а потом сравнил стоявшую там подпись с подписью на досье Джейка, когда он оформлял лицензию на право частной сыскной деятельности. Как и следовало ожидать, подписи не совпали.

Сальво сдержал слово. Он продолжал вести расследование об исчезновении детей. Ему довелось пройти тот же путь, что и Джейку. Но Гас Сальво занимался этим делом не так, как Джейк, который преследовал личный интерес. Кроме того, Сальво изначально поставил перед собой довольно узкую задачу: найти убийцу Кристиана Луны и выяснить мотив преступления.

В полиции полагали что Кристиан Луна виновен в гибели Терезы Стоун. Дело о ее убийстве так и не закрыли. Детектив Сальво с удивлением обнаружил, что Тереза была настолько одинока, что некому было настаивать на продолжении расследования. Поскольку ее убийство не было раскрыто, виновный в совершении преступления мог не беспокоиться. Однако то, что Кристиан Луна вернулся в город, утверждая, что он не убивал эту женщину, и свои слова подтвердил в разговоре с девушкой, которую считал своей похищенной дочерью, должно быть, сильно расстроило чьи-то планы. Сальво предположил, что Кристиан Луна своим появлением кому-то перешел дорогу. То, что Джейк выяснил то же самое, переводило и его в разряд мишеней.

Детектив Сальво осмотрелся, замечая повсюду только битое стекло. Тротуар вокруг был изрешечен следами от пуль. «Какого черта здесь происходит?» — подумал он. Я бы все это узнала гораздо раньше, если бы не выключила свой мобильный телефон, когда он начал вибрировать у меня в кармане и на дисплее появился знакомый номер.

Вы едете по шоссе, и из-под огромного восемнадцатиколесного грузовика перед вами выскакивает крошечный камушек, который с неожиданно громким звуком ударяется о лобовое стекло. Тот камушек, который по размеру, возможно, не больше ногтя на вашем мизинце, оставляет на стекле невидимый след. Хотя сначала вы не замечаете его, от него наверняка разойдется широкая паутина. Поверхность треснула и покрылась сетью царапин. И со временем вы все видите сквозь разломы и трещины. Если же вам предстоит выдержать еще один удар, то вы попадете под страшный дождь из битого стекла.

Теперь, когда завеса лжи начала приподниматься, я вдруг стала вспоминать какие-то разрозненные фрагменты из прошлого. Они хлынули на меня потоком, который я не могла остановить. Как часто вы видите что-то, а потом анализируете это? Я верю в то, что когда мы детьми сталкиваемся к какими-то непонятными вещами, мы откладываем их в нашем подсознании. Потом, когда мы приобретаем достаточное количество знаний, мы начинаем заново прокручивать события прошедших лет. Я говорю сейчас о досадных недоразумениях, о двусмысленных высказываниях, о подводных камнях, о том, что может трактоваться по-разному.

Я довольно четко помню один зимний день. Мне было восемь. Я училась в третьем классе, и мы все собрались возле окон, на которых висели жалюзи. Мы наблюдали, как снег с необыкновенной быстротой покрывает всю детскую площадку во дворе. Небо было, словно перед метелью, серо-черным. В нашей школе учились в две смены, а еще туда приходили заниматься дошкольники. Всех дошколят отпускали в полдень, а школьники уходили в три. Для всех не хватало автобусов. Мамам звонили заранее, и они выстраивались на машинах в очередь у входа в школу. Я до сих пор помню ощущение счастья и вины одновременно. Я направлялась в дом, в котором тепло и уютно, где меня ждал камин, бутерброды с сыром, приготовленные в гриле, и горячий шоколад, а другие так и останутся стоять у окон и наблюдать, как мир становится все белее.

Нас собрали у стеклянных дверей. Каждый раз, когда они открывались с порывом холодного ветра, в холл врывались снежинки. У всех детей носы и щеки порозовели от долгого ожидания. Меня забирали одной из последних. Я заметила, как приблизилась знакомая машина, но женщина за рулем показалась мне чужой. У нее было жесткое выражение на сером и уставшем лице, волосы сбились набок, а в глазах застыл гнев. Моя мама всегда была в отличной форме. Я ни разу не видела, чтобы она была небрежно одета. Утром нас всегда провожала женщина в красной шелковой пижаме, с расчесанными волосами, в красивом черном бархатном халате и тапочках такого же цвета. Утром Грейс неизменно была в образе любящей матери, и свою роль она играла безукоризненно.

Женщина, сидевшая за рулем нашего черного «мерседеса», казалась взволнованной, раздраженной и грустной. Она смотрела перед собой с таким выражением, как будто погода доставила ей горькое разочарование. Я помню, что в моей душе все встрепенулось. Я увидела маму без ее привычной маски.

Моя учительница, мисс Анжелика, сказала:

— Вот и тебе пришло время отправляться домой, Ридли. Вон твоя мама.

Я отвернулась от женщины за рулем и покачала головой:

— Это не она. Мисс Анжелика, вы ошиблись.

— Ридли, посмотри внимательно, — произнесла учительница, смущенно улыбаясь мне.

Когда я снова посмотрела на машину, то заметила свою маму, которая энергично махала мне рукой. От неожиданности я вздрогнула и подалась вперед. Когда мама наклонилась и толкнула дверцу машины, я села рядом с ней, уловив знакомый аромат ее духов «L’air du Temps» (бутылочка из матового стекла с красной птичкой на пробке). Мама смахнула снег с моей шапки.

— Ничего себе, сколько снега! — бодро воскликнула она. — Поехали за твоим братом. Затем отправимся домой и выпьем горячего шоколаду.

Я все еще с недоверием взирала на нее.

— Что такое? — обратилась она ко мне с улыбкой, когда заметила, что я не отрываю от нее глаз.

— Я тебя не узнала, потому что ты была не такая, как всегда.

Мама рассмеялась, как будто я сказала что-то забавное. Но в ее улыбке была примесь горечи.

— Неужели?

Она повернулась, состроила гримасу и высунула язык.

— А сейчас ты бы меня узнала?

Я захихикала.

Что я хочу этим сказать? Что я пытаюсь объяснить себе сейчас? Речь идет о том, что я была окружена паутиной лжи, которая проявлялась и в мелочах, и в серьезных вещах.

Я снова вспомнила тот день, когда подслушала в кухне разговор между моей матерью и Максом. Мама была очень рассержена, но их голоса звучали не так, как обычно звучат голоса пусть и хорошо знакомых, но все же посторонних людей, когда они беседуют друг с другом. В словах Грейс было слишком много эмоций. Словно существовал целый пласт отношений, которые они намеренно скрывали от меня.

— Привести с собой на вечеринку Эйса одну из этих! О чем ты думал?

— Я не хотел появляться в вашем доме один, — произнес дядя Макс. В тоне его ответа был скрыт какой-то смысл, но я не могла его расшифровать.

— Ерунда, Макс.

— Чего ты хочешь, Грейс? Прекрати добивать меня своими дурацкими проповедями.

Моя бабушка по материнской линии всегда с гордостью говорила о том, что ее дети никогда не дерутся и не ссорятся. Я думала, что это признак хороших отношений, построенных на бесконфликтности и любви друг к другу. Но затем я услышала, как мой отец тихо пробормотал:

— Угу, они никогда не ругаются, потому что никогда не разговаривают друг с другом.

— Что ты сказал, Бенджамин?

— Ничего, мама.

Он всегда произносил это слово так, словно оно жгло ему язык. Свою мать он называл «мамуля».

Я помню, что и мои родители никогда не ссорились, только из-за Эйса. Когда у моей мамы было хорошее настроение, в доме сияло солнышко, раздавались звуки музыки, а в камине зимой, как правило, весело трещали дрова. Если мама злилась, она сидела в одиночестве и тишине, пока ее приступ хандры не проходил. Мне было несложно догадаться, когда в доме сгущались тучи.

— С тобой все в порядке? — Джейк положил руку мне на затылок.

— Да, просто захлестнули воспоминания.

Он кивнул в знак понимания.

Такси, которое мы поймали на Хикс-стрит, остановилось прямо перед входом в дом Эйса. Я не испытывала радости по поводу предстоящей встречи. Я очень сердилась на него за то, что случилось в прошлый раз. Но больше мне не к кому было обратиться с вопросами. Мой брат знал больше, чем говорил. Его пассивное поведение и агрессивные намеки были красноречивее слов. Я решила настаивать на откровенности. Я не собиралась уходить, не узнав правды, какой бы горькой она ни была. На этот раз точно.

У входа на этот раз никого не было. Хотя была только половина пятого, на улице уже стемнело.

Мы провели еще некоторое время в храме, раздумывая над тем, как нам обеспечить свою безопасность. Вероятность того, что нас снова начнут выслеживать, была довольно высока. В исповедальне мы даже заснули, прислонившись друг к другу и держась за руки. Мы оба ощущали смертельную усталость. Во время мессы мы проснулись и вспомнили текст на табличке: «Исповедь с четырех часов». Когда служба закончилась, мы поймали такси прямо возле храма и попросили водителя ехать в Ист-Сайд. Джейк постоянно оглядывался, проверяя, нет ли за нами слежки, после чего разрешил мне сообщить водителю адрес. И вот мы стояли перед домом, в котором жил мой брат.

— Так вот где этот дом, — произнес Джейк.

— Если это можно назвать домом.

Когда мы переступили порог здания, я заметила, что Джейк потянулся к пистолету, висевшему у него за поясом. Как и раньше, мне в нос ударила смесь какой-то химии, мусора и человеческих испражнений. Я крепче сжала руку Джейка. Сегодня дом был погружен в тишину. Он казался пустым и лишенным света.

— Все в порядке, — сказала я Джейку.

— Мне не нравится эта темнота, — ответил он.

Я вспомнила, какие ужасы ему пришлось пережить в детстве, и кивнула. Когда наши глаза привыкли к темноте, мы направились к лестнице, и под нашими ногами раздался скрип хлипких ступенек. Когда мы подошли к двери в квартиру Эйса, я заметила, что она открыта, и мое сердце начало бешено колотиться.

— Эйс? — позвала я.

Ответа не последовало.

Джейк вытащил пистолет и отошел в сторону, мягко отодвинув меня к себе за спину. На кровати кто-то лежал, но в темноте мы не могли различить даже очертания фигуры. Вдруг она слабо пошевелилась, и я услышала звук приглушенных рыданий.

— Руби? — позвала я, придвигаясь ближе.

Джейк пытался меня остановить, но я стряхнула его руку и шагнула вперед.

— Они забрали его, — тихо произнесла Руби, не переставая плакать.

— Кто забрал его? — становясь рядом с ней на колени, спросила я. Я не могла рассмотреть ее лицо. До меня доносилось только ее дыхание, отравленное сигаретным дымом.

— Я не знаю. Двое в масках. Они выбили дверь. Один из них больно ударил меня в челюсть.

Руби коснулась своего лица.

— Я потеряла сознание. Когда я очнулась, их не было, и Эйса тоже.

— С тобой все в порядке? — спросила я, осматривая ее челюсть, хотя это было довольно сложно сделать из-за темноты.

Она кивнула и посмотрела на меня глазами, полными слез.

— Они ничего не сказали? — спросил Джейк, по-прежнему стоя у двери.

— Они просили передать, чтобы вы прекратили лезть не в свое дело.

— Так и сказали? — не поверив своим ушам, спросила я.

— Да, сказали, что если вы оставите все, как есть, они отпустят Эйса.

Я не могла вымолвить ни слова, так как от волнения у меня сдавило горло. У меня снова появилось ощущение, будто мне снится страшный сон, и я хотела, чтобы он поскорее закончился.

— Это я во всем виновата, — сказала Руби. — Я просила Эйса помочь тебе. Я говорила, что он обязан рассказать тебе все, что знает. Он должен был защитить тебя.

— От кого, Руби?

— Он знает, от кого, — кивая в сторону Джейка, произнесла Руби.

Джейк покачал головой и удивленно приподнял брови.

— Я понятия не имею, о чем она говорит, — сказал он, когда я бросила на него взволнованный взгляд.

— Я говорю о мужчинах, которые забрали тебя, Ридли, — пояснила Руби, глядя на меня со всей серьезностью и перестав плакать. — Эти люди виноваты в том, что с тобой произошло.

— Кто, Руби? Кто виноват в этом?

Но она снова начала заливаться слезами. Меня одолевали противоречивые желания привести Руби в чувство, дав ей пощечину, или обнять ее.

— Я не знаю. Эйс ничего мне не рассказывал, — сказала Руби, вставая и вручая мне листок, на котором был написан номер. При этом она с подозрением поглядывала на Джейка. В комнате было темно, но света оказалось достаточно, чтобы мы могли рассмотреть друг друга. Запах сигарет, казалось, пропитал стены комнаты. Я вытащила телефон и включила его. Замигав зеленым светом и издав пронзительный писк, он ожил, и я увидела, что мне пришло три сообщения. Я не знала, как их открыть, и посмотрела на Джейка.

— Мне стоит позвонить? — спросила я его. Он придвинулся ближе.

— А разве у нас есть выбор?

Я боялась поддаться панике из-за того, что случилось с моим братом, из-за того, что происходит с моей жизнью, и изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Мой страх словно поселился в одной точке, возле правого уха, а еще я заметила, что у меня непроизвольно дрожат руки.

Я набрала номер и услышала в ответ:

— Ридли, ты очень быстро мне перезвонила. Ты всегда была умной девушкой.

Я уже слышала этот голос. Он принадлежал немолодому человеку, но кому? Ровный, правильно поставленный голос. Голос образованного человека, но в нем слышались злобные нотки.

— Ридли, мы же договорились, что ты поедешь домой, к своим родителям, а я улажу твои проблемы.

Все стало на свои места, и клетка с тигром распахнулась. Какая-то неведомая сила вталкивала меня прямо в пасть к зверю. Александр Гарриман.

— Я вас не понимаю.

— Как только я увидел твою фотографию на первых полосах газет, я сразу понял, что нам грозят неприятности. — Он говорил так, словно мы были с ним старинными приятелями.

— Что вы хотите, господин Гарриман?

— Я думаю, что нам надо встретиться и поговорить. Мы должны выяснить некоторые вопросы, уточнить детали и впредь избегать досадных недоразумений, с которыми нам пришлось столкнуться за последнее время. После того как мы выработаем план действий, мы обсудим дальнейшую судьбу твоего брата. Он так нуждается в помощи!

Я поняла, что Гарриман намеренно осторожничает, разговаривая по телефону.

— Я могу обратиться к журналистам с тем, что мне известно, господин Гарриман. Я могла бы позвонить в полицию и попросить, чтобы они выяснили местонахождение моего брата.

Он ответил не колеблясь.

— Конечно. Но только ты не учла последствий подобных поступков. Тебе пора уже понять, что правда не всегда приносит освобождение. Для многих людей, которых я знаю, верным будет как раз обратное утверждение. И для многих твоих знакомых тоже.

— Вы угрожаете мне, господин Гарриман?

— Конечно нет, — с деланным негодованием произнес он.

Я не могла понять правил его игры Я чувствовала себя мышью в лапах огромного голодного кота.

— Я хочу убедиться, что с Эйсом все в порядке, — произнесла я.

Я знала, что это прозвучало жалко и неубедительно, но я не могла придумать никаких других условий. К тому же я хотела услышать голос своего брата, удостовериться в том, что с ним ничего не случилось. Я хотела быть уверенной в том, что я могу ему помочь.

— Как только мы с тобой достигнем определенных соглашений, твой брат и твоя семья получат от меня гарантии полной безопасности. Я уже не говорю о твоем друге, господине Якобсене.

— Этого мало, — ответила я срывающимся голосом.

— Послушай, Ридли, — сказал Гарриман, и в его хорошо поставленном голосе послышалось раздражение. — Ты слишком долго испытываешь мое терпение. Я жду тебя в своем офисе до конца этого часа. Я поступаю так лишь из уважения к памяти Макса, который нежно любил тебя. Но я не сентиментальный человек, а ты, честно говоря, доставила мне страшные неудобства.

Гарриман повесил трубку. Но он сказал все, что хотел. Я посмотрела на телефон, словно это было смертельное оружие, и ощутила, как дрожь волной прошла по моему телу. Я подумала, что отсутствие у него сентиментальности не вызывает у меня сомнений после едва не случившейся аварии и обстрела. Что же ждет меня, если его терпение действительно иссякнет? Я посмотрела на Джейка, и он подошел ко мне и обнял меня за плечи.

— Кто это был, Ридли?

— Адвокат моего дяди, Александр Гарриман.

— Тот самый, мафиози?

Я об этом не думала, хотя теперь мне пришло в голову, что человек, защищающий мафию, сам становится ее членом. Я села на кровать рядом с Руби, которая смотрела на меня глазами, полными отчаяния.

— Я люблю Эйса, — сказала она.

Она была такая худая, что я видела все ее косточки на локтях и плечах. Тушь потекла по ее щекам. Волосы были сильно вытравлены большим количеством осветлителя. Но в Руби угадывалась былая миловидность, и у меня появилось желание ее защитить.

— Я тоже, — ответила я, и мой голос едва не сорвался.

— Что все это значит? — обратился ко мне Джейк.

— Гарриман хочет, чтобы я приехала к нему в офис до конца этого часа.

Джейк покачал головой.

— Мне это не нравится.

— А разве у нас есть какая-нибудь альтернатива?

Мы посмотрели друг на друга.

— Одна ты не поедешь, — сказал он.

— Ему доверять нельзя, — Руби схватила меня за рукав и обратила на Джейка испуганный взгляд. Она была охвачена отчаянием, но рассуждала вполне здраво.

— Но что случилось, Руби? — спросила я, глядя на Джейка.

Он молча пожал плечами. Руби притянула меня к себе, и я снова ощутила запах сигарет.

— Он убил твоего дядю Макса.

Ее слова пригвоздили меня к месту.

— Руби, мой дядя упал с моста. Он был пьян. Было скользко, и он погиб. Его никто не убивал.

Я посмотрела на Джейка, но он стоял неподвижно, погрузившись в глубокое молчание. Я ловила его взгляд, но он лишь покачал головой.

— Необязательно стрелять в человека, чтобы убить его, — сказала Руби, глядя на Джейка.

Джейк вышел на свет. Я увидела его лицо и вздохнула.

— Да, иногда достаточно сказать человеку правду, — произнес он.

— О чем ты говоришь?

Я вспомнила, как дядя Макс плакал в тот вечер. Я вспомнила его слова: «Ты, наверное, единственное мое доброе творение». И я поняла, что имел в виду Джейк.

— Ты встречался с ним, — произнесла я, — и рассказал обо всем, что произошло с тобой.

Джейк кивнул.

— Я встретил Макса в укромном месте. Я узнал о пропавших детях, которые все были связаны с именем твоего отца, и я никак не мог решить, что мне делать дальше. Затем умер Арни. Во мне накопилось столько злости. Я начал пить. Когда я услышал о благотворительном фонде Макса, я понял, что именно он связан с проектом «Спасение». Именно с ним я решил поговорить в первую очередь. Ты спрашивала, что я думаю относительно организации похищений детей? Я предположил, что такие клиники, как «Маленькие ангелы», помогали не только отчаявшимся молодым матерям. Некоторые врачи выступали в роли «ангелов-хранителей».

Джейк вздохнул, как будто ему физически сложно было продолжать говорить.

— Они отслеживали детей, которые подвергались жестокому обращению? — спросила я.

Я вспомнила, что у Джесси была сломана рука. Потом я вспомнила о том, что рассказывал отец о несовершенствах государственной опеки в семидесятые годы. Я представила, что он пережил в тот момент, когда ему привели ребенка с переломом руки.

— Да, они отслеживали этих детей.

— А дальше?

— В те годы детей было сложно защитить от жестокости их родителей.

— Итак, существовала целая система выявления проблемных семей и врачи принимали в этом процессе непосредственное участие. А дальше?

— Детей забирали.

— Но кто? И что потом происходило с ними?

— Я не знал ответов на эти вопросы, поэтому и обратился к твоему дяде Максу, но я до сих пор ничего толком не выяснил.

— Как это произошло?

— Я пытался встретиться с Максом у него в кабинете, но он все время был занят. Я пару дней последил за ним. Макс проводил много времени в барах. Я подождал, пока он заявится в одно кафе. Это неподалеку от твоего дома, Ридли.

— Это было на Рождество?

— Нет, за пару недель до него. Макс уже выпил. Его все знали. Встретили, как родного. Я подождал у столика, а потом подсел к нему. Он повел себя очень дружелюбно, угощал меня. Как же я его ненавидел! — Голос Джека зазвучал холодно.

Я вдруг поняла, что Джейк до сих пор ощущает ненависть к Максу, потому что тот олицетворял для него утраченные возможности. Возможно, настроение Джейка не изменится, пока он не найдет своего места в жизни и не смирится со своим прошлым.

— Я спросил Макса, знает ли он, кто я? Он посмотрел на меня с любопытством и подозрением, а потом ответил: «Нет, парень. Не имею понятия, а что?» Я сказал: «Я хочу, чтобы вы узнали мою историю». Макс выслушал меня с вниманием, а потом рассказал о том, как он сам в детстве страдал из-за жестокого обращения отца. Но мне было плевать и на его доброту, и на его сочувствие. Я хотел получить ответы на свои вопросы. После того как мы выпили пива, я сказал: «Расскажите мне о проекте «Спасение», если вас это не затруднит». Макс резко изменил манеру поведения, и у него посерело лицо. «Кто ты, парень?» — спросил он. Но я ответил ему, что в том-то и загвоздка, что я не знаю, кто я, и именно благодаря ему. Макс оставил чек на столе и вышел, но я последовал за ним. Он мог кивнуть охранникам, позвонить в полицию, устроить скандал, но он ничего этого не сделал. На парковке я рассказал ему, как представляю себе работу проекта «Спасение». И добавил: «Думаю, что я тоже один из пропавших тогда детей, но что-то пошло не так, и я оказался в приюте». Макс сказал, что я сошел с ума, что он не понимает, о чем я говорю. Он настаивал на том, что в рамках проекта помогают обездоленным детям, а потом добавил: «Сынок, тебе нужна помощь». Я ему ответил: «Именно так. Мне нужна помощь, но прежде я должен узнать правду». Мы находились так близко друг от друга, что почти шептали, и Макс тихо произнес: «Я ничем не могу тебе помочь». Он сел в машину, но на секунду задержался, перед тем как закрыть двери, и я положил ему на колени свою визитку. Я видел, что обескуражил его своим рассказом. Я надеялся, что, если у Макса проснется совесть, он мне перезвонит. Возможно, так и было бы. Если я виноват в том, что он погиб, то мне нечего больше добавить.

Я ощутила волну сострадания к дяде Максу. Даже после всего, что мне открылось, мне было жутко осознавать, что он погиб, так и не сумев победить свою печаль. Он не наслаждался жизнью из-за того, что изнутри его разъедала тоска, которая сродни самой страшной болезни. Она победила моего любимого дядю Макса.

— Откуда Эйсу стало об этом известно?

— Твой дядя рассказал ему об этом, — сказала Руби. — За несколько дней до смерти Макс пришел сюда, чтобы разыскать Эйса. Он хотел помочь ему освободиться от наркозависимости. Макс сказал, что прошлое надо уметь оставлять за плечами, что надо найти в себе силы идти дальше. Он, наверное, думал, что немного виноват в том, что судьба Эйса сложилась так печально.

Я вспомнила тот последний вечер, проведенный в обществе дяди Макса. Интересно, что рассказал бы мне дядя Макс, не войди мой отец в тот момент в комнату. Я вспомнила, как отец сказал, что деньги Эйсу оставили только на определенных условиях. Значит, Макс считал, что таким образом может помочь моему брату?

Я посмотрела на Руби, которой больше нечего было сказать. Она уставилась на Джейка и грызла ногти. Я разрывалась на части. С одной стороны, я была глубоко опечалена тем, как сложились судьбы Джейка и Макса, а с другой — я понимала, что поступки Макса определили и его судьбу, и судьбы других людей. Считала ли я Джейка виновным в смерти Макса? Нет. Он имел право знать правду. Винила ли я Макса в том, что произошло с Джейком? Я не могла ответить на этот вопрос однозначно. И я не знала, так ли уж важно, кто виноват.

— Нам пора, — сказала я Джейку. — Я звонила Гарриману полчаса назад.

Он посмотрел на меня с недоумением, как будто не ожидал от меня такой реакции, а затем коротко кивнул:

— Пойдем.

Когда я шла по коридору, в моем кармане вновь завибрировал телефон. Я обнаружила на дисплее номер детектива Сальво и решила не отвечать.

Любой, кто был свидетелем казни, скажет, что это не кульминация, а развязка. Семьи, в которых были жертвы, выдерживают бесконечные суды, надеясь, что убийца получит по заслугам. Наконец они собираются в пустой комнате и через стеклянную стену наблюдают за тем, как вершится правосудие. Все эти годы они предвкушали этот момент, потому что в их душах теплилась надежда: пришел миг избавления от страданий, теперь начнется исцеление временем. Но после казни они понимают, что боль никуда не делась и во сне они по-прежнему будут видеть кошмары. Конец их страданиям все еще не пришел. Их печаль все так же глубока, как и в первый день. Смерть преступника не умалила ужаса того, что случилось.

Возможно, так происходит потому, что сама концепция наказания искусственна. Хорошее и плохое не существуют обособленно. Мы меняемся в зависимости от того, как меняются обстоятельства. Любой поступок, значительный и незначительный, влияет на нашу жизнь. Сделанного, как говорится, не воротишь. Осуждать за содеянное, ненавидеть последствия — это ненавидеть себя. Наверное, именно поэтому я не ощущала злости, когда мы ехали в такси в офис Александра Гарримана. Я боялась, я была опечалена тем, что происходило, но я не проклинала тот день, когда я выскочила под колеса грузовика, чтобы спасти мальчика. Я не испытывала ненависти к своему отцу, который «отследил» Джесси Амелию Стоун (хотя я все еще сомневалась, что он это сделал). Я не испытывала ненависти к Джейку за то, что он не побоялся высказать Максу всю правду. Я не знаю, как сформулировать свое отношение к происходящему. Я уже говорила, что верю в некую закономерность: во всем хорошем есть доля плохого, а в самом плохом следует искать хорошее.

Конечно, в тот момент я не размышляла об этом. Я тревожилась за судьбу своего брата, своих родителей. Я не знала, чего ждать от Александра Гарримана.

Я наклонилась вперед, желая, чтобы такси ехало быстрее, чтобы дорога была не так перегружена. Но к тому моменту, когда мы подъехали к Центральному парку, возле которого, в доме из коричневого кирпича, размещался офис Александра Гарримана, меня объял настоящий страх.

— Все в порядке, — сказал Джейк, рассчитываясь с водителем такси и подталкивая меня к тротуару. — Если бы он хотел убрать нас с дороги, нас бы уже не было в живых.

В этих словах была определенная логика, но легче мне от этого не стало. Мы позвонили. Когда нам открыл дверь обритый наголо верзила, следивший за мной, я даже не удивилась. Он с улыбкой похлопал Джейка по карманам и вытащил у него из-за пояса пистолет. «Скинхед» выглядел не таким страшным, как до этого мне его рисовала память. На его подбородке пробивалась легкая щетина, а глаза обрамляли неожиданно длинные ресницы.

— Симпатичная штука, — произнес бритоголовый, вертя в руках пистолет, а затем в два счета разрядил его.

Он посмотрел на меня, и на его лице появилась улыбка, напоминавшая волчий оскал.

— Мы ведь знакомы, да? — спросил он.

— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы ледяные нотки в моем голосе скрыли от него мой детский страх.

Он продолжал улыбаться.

«Неужели это происходит со мной не во сне?» — подумала я. Моя голова шла кругом.

В прошлый раз, когда я посещала Александра Гарримана, я была другой, хотя это произошло лишь неделю назад. Когда я вошла, я не узнала знакомую обстановку. Все казалось мне иным: пушистые ковры, кожаная мебель, портрет с изображением жены и дочери Гарримана, висевший на стене. То, что раньше представлялось мне элегантным и изысканным, теперь было окрашено налетом порочности.

— Я собираюсь угостить тебя тем, чего нет ни у кого, — сказал Гарриман, когда мы прошли в его кабинет.

Его подручный притворил за нами двери, но я полагала, что он будет поблизости.

— И чем же?

Гарриман стоял, прислонившись к громадному дубовому столу и сложив руки на животе. Он был привлекательным мужчиной, мог даже показаться обаятельным, если не замечать стального блеска его глаз.

— Правдой, — разводя руки и удивленно поднимая брови, вымолвил Гарриман. — Я собираюсь потчевать вас обоих правдой.

— Ради чего столько беспокойства? — спросил Джейк. — Почему бы просто от нас не избавиться? Попытки этого вроде бы уже были.

— Ну, — с добродушным смехом произнес Гарриман, — я не пытался вас убить. Я пытался вас нейтрализовать. Но иногда ситуация выходит из-под контроля. Ты поручаешь людям какую-то работу, а они увлекаются.

Он махнул рукой и продолжил:

— Так или иначе, но я собираюсь поведать вам правду, а затем буду настаивать, чтобы все услышанное осталось между нами. Я долго раздумывал и пришел к заключению, что это единственный разумный способ избавиться от вашего назойливого вмешательства.

— Но почему, по вашему мнению, мы станем принимать такие условия? — спросил Джейк.

— Потому что в противном случае последствия могут быть весьма плачевными. Ридли, кто-нибудь удивится, если завтра твой братец будет найден мертвым на тротуаре в Ист-Виллидж и вскрытие покажет смерть от передозировки? Разве кого-нибудь потрясет до глубины души исчезновение твоего друга? Кто побеспокоится о нем, кроме тебя? Мне продолжать, или перейдем к сути дела?

Я поняла его намерения, и это осознание было равносильно удару в солнечное сплетение. Я кивнула.

— Где мой брат? — спросила я Гарримана.

— Он в гораздо более безопасном месте, чем то, где мы его нашли. Присядь, Ридли. Чем скорее мы начнем, тем быстрее произойдет счастливое воссоединение сестры и брата.

Я опустилась на кожаный диван напротив него.

— То, что я собираюсь вам рассказать, — начал Гарриман задушевным голосом, как будто играл в спектакле, — на языке юридической практики называется «запретным знанием». Приготовьтесь вкусить плодов с отравленного древа. Вы получите то, что искали, но не сможете применить это знание, чтобы вершить правосудие. На ваши вопросы будут даны ответы, и на этом будет поставлена точка. Мне продолжать?

Я задумалась. Может, я не хочу пройти этот путь до конца? Что я буду делать со знанием, которое я не смогу применить? Я не сумею восстановить справедливость. Может, лучше оставаться в счастливом неведении? Но я кивнула в знак согласия.

— Макс был рыцарем. Он не мог мириться с несправедливостью. Если он видел недостатки системы, он бросался их исправлять. Но это неблагодарная работа. Дети умирали, пока он пытался добиться для них государственной опеки законными способами. Детей били, обижали, не обращали на них никакого внимания. Родители причиняли им миллион страданий миллионами способов. Эти люди изначально не хотели иметь детей, не знали, что им с ними делать, но обладали неограниченными правами по отношению к ним. В то же самое время другие пары страстно мечтали иметь детей, но терпели фиаско. Они становились в очередь на усыновление, но государственная машина, как я уже упоминал, отличалась большой нерасторопностью. Благодаря работе своего благотворительного фонда Макс встречался со многими людьми, знал их надежды и чаяния. Он знал, что эти люди могут предложить нуждающимся детям любовь, заботу, семейный очаг, и его угнетала мысль о том, что они не могут реализовать свой потенциал. Макс разработал план помощи этим детям. И сумел убедить других принять в этом участие. Он назвал свое предприятие «Проект “Спасение”».

Я не могла оторвать взгляда от Гарримана, когда он мерил шагами кабинет, как будто произносил заключительное слово перед судьями. Джейк стоял у двери и тоже не сводил глаз с оратора. Его лицо было непроницаемым. Я даже представить себе не могла, о чем он думает в этот момент.

— Деятельность проекта «Спасение» имела два направления. Одна группа занималась лоббированием в Нью-Йорке законопроекта «Безопасность детей и женщин в семье». Этот законопроект позволил бы матерям оставлять своих детей в полицейских участках, клиниках, где угодно, и никто не задавал бы им вопросов. Детей в таком случае определяли в систему государственной опеки вне очереди. Другим направлением было привлечение к работе медицинского персонала: врачей и медсестер, которые работали в клиниках для малообеспеченных слоев населения. Они анонимно могли сообщить о том, что те или иные дети подвергаются насилию в семье. Врачи и медсестры искренне полагали, что в рамках такого сотрудничества помогают отследить детей из неблагополучных семей и предупредить несчастные случаи.

— Но на самом деле, — сказал Джек, — они просто называли имена детей, которые якобы нуждаются в спасении.

— Так и было, — кивнул Гарриман. — Таким образом, цель проекта была весьма благородной, но этого нельзя сказать о методах, применявшихся для ее достижения. Кому-то пришлось бы «спасать» детей, то есть забирать их из родного дома. Твой дядя не проявил должного энтузиазма, когда дело дошло до этого этапа.

— И ваши клиенты оказались здесь весьма кстати, — вставил Джек.

— Совершенно верно, господин Якобсен.

— Что? — спросила я. — Я не понимаю. Что вы подразумеваете под словом «клиенты»?

Гарриман улыбнулся мне так, как улыбнулся бы снисходительный профессор безнадежному студенту, который, несмотря на все свои старания, все равно плетется в хвосте.

— Я думаю, что мне нет необходимости уточнять, какого сорта люди обращаются ко мне за услугами.

— Неужели? — с отвращением произнесла я. — Неужели вы могли привлечь к работе над этим проектом мафию?!

Гарриман съежился и изобразил на своем лице недоумение.

— Прошу тебя, Ридли! Я не говорил этого. И на твоем месте я бы ни за что не стал повторять подобных утверждений.

Я посмотрела на него, не зная, как его воспринимать: как монстра, лишенного моральных принципов, или как предприимчивого дельца. Он откашлялся и продолжил:

— Некоторое время все шло прекрасно. «Спасение» проходило без сучка и задоринки, и дети отправлялись в дома, где их ждали. Обратная сторона медали была надежно скрыта от посторонних глаз. И на этом зарабатывались деньги. Большие деньги.

— Они продавали детей? — в ужасе воскликнула я.

Гарриман пожал плечами.

— Это дело требовало больших затрат. И хочу тебе напомнить, что не все в нем принимали участие ради блага детей.

Гарриман говорил так монотонно, что я ушам своим не верила. Он спокойно рассказывал мне о том, что Макс был связан с организованной преступностью и знал о том, что детей забирали у их собственных родителей и продавали чужим людям. Богатым и влиятельным чужим людям. Я вспомнила о тех званых обедах, на которых присутствовал весь высший свет. Сколько же людей, которых мы встречали там, купили своих детей при помощи проекта «Спасение»?

— Самым важным для твоего дяди было соблюдение безопасности. Он не мог бы вынести, если бы кто-то пострадал. Поэтому когда Макс узнал о том, что в ходе очередной операции Тереза Стоун была убита, он пришел в ярость. После этого случая он хотел свернуть все дело. Но к этому времени он уже не мог диктовать условия. Предприятие приобрело большой размах. Люди, которые были вовлечены в это дело, не хотели терять прибыль.

Гарриман сел напротив меня, налил три стакана воды из хрустального кувшина, стоявшего на подносе, и заметил:

— Что-то ты бледная.

Он протянул мне стакан, но я не взяла его. Он поставил воду на стол.

— Макс испугался, что то, что он создал, вышло из-под контроля. И он оказался прав.

— Сколько детей вы таким образом «спасли»? — спросил Джейк.

Гарриман покачал головой.

— Невозможно назвать точное число.

Затем он засмеялся и добавил:

— Я хочу сказать, что бухгалтерию мы не вели.

Джейк стоял не двигаясь, как будто боялся, что, если он шевельнется, его гнев выплеснется наружу. Он был словно в оцепенении.

— Но что же произошло с Джейком? — спросила я. — Мы знаем, что его мать оставила его, но потом вернулась за ним, после чего его выкрали. Как он оказался в приюте?

Гарриман развел руками.

— Я боюсь, что у меня нет ответа на этот вопрос. Все, что я могу сказать, — люди, готовые купить себе детей, не станут мучиться угрызениями совести, если ребенок не оправдает их ожиданий. Подумайте о тех людях, которые покупают чистокровных щенков, а потом отправляются на пруд и топят их только потому, что они нагадили на ковер или пролаяли всю ночь.

Я была в ужасе от сравнения. Но Гарриман был прав в одном: в данном случае щенок отличается от ребенка лишь тем, что его легче купить. Я посмотрела на Джейка. Губы у него собрались в тонкую полоску, а лицо побледнело. От него исходила энергия ненависти.

— Вы думаете, что меня выкрали, потому что доктору Джонсу показалось, что я могу стать жертвой насилия в семье, но та семья, куда меня продали, решила, что со мной слишком много проблем, и тогда меня подбросили в приют?

— Такое возможно, — сказал Гарриман, глядя на Джейка. — Мне жаль, сынок. Я не знаю. Трудно утверждать что-то наверняка.

— Подождите, — произнесла я. — Вы хотите сказать, что мой отец знал об этом?

— Я не знаю, был ли осведомлен твой отец о всех аспектах деятельности проэкта «Спасение».

— Но он был педиатром всех пропавших детей, Ридли, — мягко обратился ко мне Джейк.

— Ну и что? Это еще не значит, что он сообщал об этих детях. Кто угодно в клинике мог заниматься этим. Медсестра или другой врач.

Джейк взглянул на меня с грустью.

— Но как в его семье появилась ты?

Мы погрузились в молчание, а затем я снова посмотрела на Гарримана.

— Я Джесси Стоун?

Он взглянул на меня, и я заметила в его глазах мимолетное сострадание.

— Да. И мне известно лишь то, что твой случай был особым.

— В чем это выражалось?

— У меня есть определенная договоренность с Беном и Грейс, Ридли. Тебе надо поговорить с ними.

— Вы хотите сказать, что мои родители купили меня? — спросила я.

— Я этого не говорил, Ридли. Тебе надо поговорить с Беном и Грейс.

— Но я спрашиваю у вас.

Я подумала о человеке, которого всю жизнь считала своим отцом. Я знала его руки, его лицо, его манеры и привычки. Я вспомнила, как он приходил после работы домой… Но оказалось, что он купил меня, как дом или машину. В нашей семье все представлялось таким красивым, почти идеальным, но с изнанки была лишь пустота и ложь.

— А Эйс?

— Эйс, — медленно ответил Гарриман, — не имеет никакого отношения к проекту «Спасение».

— Я не понимаю. Я думала, что…

— Ридли, все это стоит обсудить с Беном и Грейс.

Я заметила, что Гарриман ни разу не назвал их моими родителями.

Я не знала, чего мне ждать дальше. Я словно повисла в воздухе, но осознавала, что еще минута, и я рухну на землю. Силу этого удара я не представляла.

— Все это еще работает? — спросил Джейк.

— Я не знаю, свернули это предприятие или нет. Насколько мне известно, с принятием законопроекта все прекратилось.

— Но как мы можем в это поверить? — с отчаянием в голосе спросила я. — Вы же сами утверждали, что Макс не мог контролировать ситуацию.

— Честно говоря, Ридли, мне плевать, веришь ли ты мне или нет, — холодным тоном произнес Гарриман, вставая. — Меня волнует только твой рот. Он должен быть закрыт на замок, слышишь, иначе мне придется нарушить слово, которое я дал Максу. Не заставляй меня прибегать к суровым мерам.

Джейк сделал шаг вперед, и я попыталась удержать его. Однако он легко стряхнул мою руку, и через секунду мощный удар обрушился на челюсть адвоката Александра Гарримана. Тот отпрянул, и я решила, что он сейчас упадет, но Гарриман удержался на ногах, ухватившись за край стола. Я бросилась к Джейку, чтобы предотвратить следующий удар.

— Это бесполезно. Перестань, — сказала я, но он даже не взглянул на меня.

Гарриман вытащил платок, смерив Джейка холодным взглядом, и вытер кровь в углу рта.

— Полегчало? — обратился он к Джейку. — Я сделаю тебе одолжение, сынок. Не буду держать камень за пазухой. Все-таки тебе пришлось в этой жизни не так уж и сладко.

Я увидела, что Джейк весь напрягся, едва не бросившись на адвоката снова, но мне удалось его удержать.

— Разве кто-то может вам гарантировать хоть что-то, детки? Будут вас любить или нет, обожать или не обращать на вас внимания, лелеять или обижать… Мы не властны это предугадать. Мы можем выбрать только то, как будем к этому относиться. Джейк, тебе не повезло. Ридли, у тебя все сложилось прекрасно. И вы нашли друг друга. Пользуйтесь тем, что вам подарила судьба. У других и этого нет.

Была Ридли, которая хотела упасть на диван и разрыдаться. Была Ридли, которая хотела броситься на Александра Гарримана с кулаками. Была также Ридли, которая хотела убежать и не вспоминать о том, что знала когда-то этого человека. Была Ридли, которая хотела обратиться в полицию и к журналистам, наплевав на последствия, на Эйса, на семью, на Джейка и на всех детей проекта «Спасение», которым досталась жизнь в красивом карточном домике.

Гарриман правильно сказал в самом начале: мы вкусили плодов с отравленного древа. Что нам было делать? Я ощутила невероятную тяжесть на сердце. Я хотела задать Гарриману еще несколько вопросов, зная, что это мой последний шанс, но не смогла сформулировать ни одного.

— Мой отец ни за что на свете не согласился бы участвовать в подобном преступлении. Никогда, — произнесла я наконец.

Я посмотрела на Джейка. Больше всего мне хотелось, чтобы он поверил в невиновность моего отца, но по выражению его лица я поняла, что мои надежды напрасны.

Гарриман пожал плечами.

— Власти будет не так просто в этом убедить, учитывая его положение, его участие в работе проекта «Спасение», его отношения с Максом и твое присутствие в его семье.

Я не знала, что сказать. Слово «присутствие» отозвалось болью в моей душе.

Наконец я вымолвила:

— О чем вы говорите?

— Я говорю о том, что Макса нет в живых. Если вся эта история вылезет наружу, кому-то придется отвечать за все. Ты единственное связующее звено между законным и незаконным аспектами деятельности проекта. Что это может принести твоему отцу, кроме головной боли? Он совершил немало хорошего, но это не сыграет никакой роли, потому что его жизнь пойдет под откос.

Я стояла как громом пораженная. Я посмотрела на Джейка, который казался немного спокойнее, чем раньше, словно правда, какой бы горькой она ни казалась, помогла ему ответить на главный вопрос, мучивший его всю жизнь. Я придвинулась к нему ближе и произнесла:

— Мне очень жаль.

— Все в порядке, — ответил он, заключая меня в свои объятия. — Давай выбираться отсюда.

— Где мой брат? — с тревогой спросила я.

Гарриман подошел к двери в соседний кабинет и открыл ее. В комнате стоял длинный стол. На огромном кожаном диване лежал мой брат. Он не был избит, но был без сознания. Его лицо покрывала мертвенная бледность, а под глазами залегли синие круги. Рука Эйса свесилась на пол. Он казался бездыханным.

— Его подружка доставила нам больше хлопот, чем он сам, — сказал Гарриман. — Сегодня он оказался на диване в моем кабинете, а завтра он может закончить жизнь где-нибудь в парке на Ист-Сайде. Тебе решать, Ридли.

Я хотела бы сказать, что в этот момент случилось чудо, и я необыкновенным усилием воли сумела перехитрить Александра Гарримана. Я хотела бы сказать, что в его логово ворвалась доблестная кавалерия и правосудие свершилось. Но я просто бросилась к Эйсу, и мы с Джейком потащили его прочь из здания.

Александр Гарриман был прав. Я не знаю, как ему удалось так тонко вычислить, какова будет моя реакция. Даже если бы он не угрожал Эйсу, я не смогла бы подвергнуть риску моего отца. Неужели я готова была пожертвовать человеком, который, по моему мнению, не имел отношения к творившемуся у него под носом злу, только для того, чтобы доказать… Что? Я не чувствовала, что достаточно сильна для этого.

Помните, как я начала свое повествование, рассуждая о том, как маленькие события предопределяют большие перемены? Незначительные решения, которые мы принимаем, могут внезапно изменить всю нашу жизнь… Это даже больше, чем выбор колледжа, выбор партнера. В данном случае поворотную роль в моей судьбе сыграл мобильный телефон.

Когда я, сидя в такси, судорожно раздумывала над тем, как вести себя в кабинете Гарримана, я сделала кое-что, на первый взгляд, глупое. Но мой поступок был продиктован отчаянием. Я нажала кнопку вызова последнего абонента. То есть детектива Сальво. Я не знала, как это может помочь нам, но я решила, что если он услышит хотя бы отрывок из нашего разговора, то сможет вычислить наше местонахождение. Это был поступок человека, который искренне верит, что соломинка спасет его в бушующем океане. Но оказалось, что чудеса действительно случаются.

Детективу Сальво и вправду удалось услышать кое-что из нашей беседы. Его расследование выстроилось в одну прямую линию. Когда мы с Джейком и Эйсом вышли из офиса Александра Гарримана, вся территория возле Центрального парка была оцеплена полицейскими машинами. Детектив Сальво стоял на тротуаре, облокотившись о свой ничем не примечательный «каприс».

— Мисс Джонс, мистер Якобсен, я рад видеть вас живыми и здоровыми, — сказал он. — Кто это с вами?

— Мой брат, — ответила я.

Он так и останется моим братом, как бы ни изменились обстоятельства.

Детектив Сальво кивнул.

— Мистер Якобсен, я прошу вас опустить оружие на землю и отбросить его ногой. Затем положите руки за голову.

Джейк подчинился, и я ощутила вес Эйса. Из «скорой помощи», которую я сначала не заметила, появились врачи, и я передала им Эйса. Они положили его на носилки.

— Он ранен? — спросил один из них.

— Да, — ответила я. — Хотя я не знаю. Наверное, он под кайфом.

Я посмотрела на брата и ощутила прилив грусти. Затем я взглянула на детектива Сальво, который пристально наблюдал за мной.

— Жаркие выдались деньки, да, Ридли? — тихо обратился он ко мне.

— Как вам удалось нас найти? — спросила я.

Он показал на мобильный телефон.

— Хорошо придумано, Ридли. Неужели это просто стечение обстоятельств?

Я покачала головой.

— Вам двоим придется отправиться вместе со мной. Нам предстоит долгая беседа.

— Вы нас арестовываете? — спросил Джейк.

— В данный момент нет. Но в ваших интересах сотрудничать с нами. Мистер Якобсен, против вас может быть выдвинуто обвинение в умышленном убийстве Кристиана Луны. Вы, Ридли, можете быть осуждены за соучастие. Мне зачитать ваши права?

Я посмотрела на Джейка.

— Нет, мы пойдем с вами.

— Правильное решение.

— Что вы услышали из нашего разговора с адвокатом? — спросила я, вдруг осознав, какие последствия может иметь мой звонок.

— Достаточно, — сказал Сальво, сопровождая меня к своей машине. Джейк шел следом за нами.

— Тогда вам понятно, что я не могу дать показания.

— Вам и не придется этого делать, так как я располагаю достаточным количеством информации, — ответил Сальво.

Я подумала: «Если детектив Сальво слышал все, то чем это может обернуться для меня и моего брата?»

Я остановилась. У меня внутри все сжалось. Что я наделала? Мой брат, который не был моим братом, мои родители, которые не были моими родителями, — что с ними теперь будет из-за того, что я сделала свой выбор? Я подумала о дяде Максе. Он тоже пытался действовать во благо, но что получилось в итоге?

Я вспомнила о том, что его совесть привела его к краю обрыва. Уже ничего нельзя исправить. На долю секунды я искренне пожалела, что оказалась у дороги в тот злосчастный день, когда спасла малыша. Я искренне жалела, что не могу снова погрузиться в сладостное неведение.

Я вдруг ощутила, что не могу дышать. Джейк что-то сказал. Детектив Сальво удивленно и взволнованно посмотрел на меня, а затем у меня перед глазами поплыла вереница звездочек. В моей голове раздался шум, и я провалилась в темноту.

Я на мгновение снова пришла в себя. Я была в машине «скорой помощи». Шум в моей голове продолжался. Я потянулась рукой к своей голове и поняла, что она перебинтована. Мои пальцы стали мокрыми от крови. Джейк был рядом, и детектив Сальво тоже.

— Что случилось? — спросила я. Но ответа я не услышала, потому что снова потеряла сознание.

В коридоре больницы суетились люди в зеленых халатах. Я слышала их голоса. До меня доносился запах антисептика. Джейк держал меня за руку. Он выглядел очень взволнованным.

— Что случилось?

— Ты потеряла сознание, но я не успел тебя подхватить, и ты ударилась головой о тротуар. У тебя…

И он снова исчез.

Когда я очнулась, было тихо и темно. Я слышала, как работают приборы в палате. На секунду я задумалась, чью это кардиограмму высвечивают на мониторе, а потом до меня дошло, что это мое сердце. Жесткие матрацы, стерильные простыни, металлические кровати… Из-под двери пробивался свет. Когда я привыкла к темноте, я заметила чью-то фигуру на стуле возле моей кровати. Этого человека я узнала бы и с закрытыми глазами.

— Папа?

— Ридли, — произнес он, быстро поднимаясь на ноги. — Как твои дела, детка?

— У меня болит голова.

— Еще бы, — сказал он, положив ладонь мне на лоб.

— Что произошло?

— Ты упала в обморок, но никто не подхватил тебя. Ты ударилась об асфальт, расшибла голову и потеряла много крови.

Я попыталась восстановить в памяти эти события, и весь ужас пережитого нахлынул на меня с новой силой: битое стекло в кафе, храм, исчезновение Эйса, кабинет Александра Гарримана.

— Папа, — прошептала я. — Как много лжи…

Мой отец вздохнул, придвинул стул ближе к кровати, тяжело опустился на него и положил голову на руки. Когда он поднял на меня взгляд, я заметила, что он плачет. Это испугало меня. Я искала утешения, но не нашла его. Отец был раздавлен.

— Папа, кто я? — Я попыталась сесть, но комната закружилась у меня перед глазами. Я оставила эту попытку.

Он медленно покачал головой.

— Ты Ридли, моя Ридли. И навсегда останешься ею.

Он говорил искренне. Но это была лишь часть правды, и мы оба это сознавали.

— Больше никакой лжи, папа.

— Это не ложь! — воскликнул мой отец. — Я относился к тебе как к дочери! Ты для меня больше чем родная дочь!

Я поняла, что если бы это было возможно, он снова принялся бы все отрицать. Но этому не суждено было больше случиться. Я выросла.

— Я Ридли, папа. Но ведь я не всегда была Ридли. Раньше я была Джесси Амелией Стоун, дочерью Терезы Стоун. И эта женщина погибла из-за проекта «Спасение».

Мой отец несколько секунд смотрел на меня. Вокруг его глаз собрались морщинки, которые я не замечала раньше. Кожа на его руках была тонкой и сухой. Это были руки старика.

Он снова закрыл лицо.

— Нет, — сказал он приглушенным голосом.

— Ты знал, папа? Ты знал, что стоит за работой этого проекта?

Он яростно покачал головой.

— Нет, — твердо ответил он. — Я рассказал тебе все, что знал сам. Если это правда, — то, что мне рассказали детективы, — то я не имел об этом ни малейшего представления. Ты же знаешь меня, Ридли. Ты знаешь, что я не способен на такое.

Я никак не могла решить, верить ему или нет. Самое страшное было то, что я не могла доверять никому. У каждого были свои мотивы лгать мне, благие или корыстные.

— Но как я оказалась у вас? Если ты скажешь, что не знаешь этого, то я тебе не поверю. Как я оказалась в вашем доме под новым именем, папа?

Он взглянул на меня с грустью. Такое же выражение я видела на лице Макса, когда в тот роковой вечер за ним закрывалась дверь в отцовский кабинет.

Вдруг дверь в палату распахнулась, и на пороге появилась моя мать. Она выглядела более собранной, чем отец. Я не знала, сколько она успела услышать. На ее лице была грустная улыбка. Я не знала, что ей было известно, а о чем она не имела ни малейшего представления. Я вспомнила о бабочке, которую в феврале видела на станции метро. Мама подошла к моей кровати и положила свою холодную сухую руку мне на лоб, словно какой-то материнский инстинкт подсказал ей проверить мою температуру.

— Пора, Бен. Ридли права. Больше не будет лжи. Больше мы не будем ее обманывать.

Мама не сводила с меня глаз, но ее лицо было непроницаемым. Она была другой, не такой, как я.

— Нет, Грейс, — слабо возразил мой отец. — Мы обещали.

— Макса нет, — резко ответила мать. Слово «нет» прозвучало так, как будто тяжелый камень бросили в пруд. Мой отец был напуган ее тоном.

— Я не в силах хранить его секрет. Если бы мы были честными с самого начала, то Ридли не оказалась бы такой уязвимой, когда начался этот кошмар.

Мой отец сгорбился на стуле и медленно покачал головой.

— Возможно, ты и права, — промолвил он.

Я думала, что они собираются рассказать мне о проекте «Спасение», о том, как они приняли план Макса. Возможно, они каким-то образом даже участвовали в его реализации. Я собиралась услышать о том, как меня похитили у Терезы Стоун, а потом купили и воспитали, как собственную дочь. Я готова была услышать очередную порцию заверений в том, что это было сделано в моих интересах. Однако оказалось, что они хранили совсем другие секреты.

— Во-первых, Ридли, я хочу, чтобы ты уяснила себе, что твой отец ни за что на свете не стал бы участвовать в кражах и убийствах, — начала моя мать. — Он не имеет никакого отношения к тому, чем занимались в рамках проекта «Спасение». Мне плевать на то, что говорят детективы. Он лечил этих детей, он мог заметить, что эти дети терпят жестокое обращение, но он ни при каких обстоятельствах не стал бы звеном преступной цепи.

Я ничего не сказала. Я хотела верить своей матери. Это не противоречило тому, что я думала о своем отце. Но мне сложно было вообразить, что он не имел ни малейшего представления об истинной цели проекта «Спасение». Ситуация усугублялась еще и тем, что мои родители всю жизнь мне лгали. Теперь я не могла безоговорочно доверять их словам, как было еще несколько недель тому назад.

— Ридли, — произнесла моя мать. Видимо, она ждала, что я соглашусь с ней, поэтому я кивнула, давая ей знак продолжать. — Ты попала к нам не так, как ты думаешь.

— Тогда как, мама?

Я не верю в ошибки. И никогда до этого не верила. Я считаю, что перед нами всегда открыты сотни дорог, и какую мы выберем для того, чтобы прийти к намеченной цели, — лишь вопрос времени. Я никогда ни о чем не сожалею. Если вы сожалеете о чем-то в своей жизни, я готова поспорить, что вы недостаточно внимательны. Сожаление кажется мне придуманным знанием о том, что могло бы случиться с вами, если бы вы согласились работать в Калифорнии, или вышли замуж за школьную любовь, или лишний раз оглянулись по сторонам перед тем, как переходить улицу. Но вы не знаете, не можете знать об этом наверняка. Можно потратить вечность на то, чтобы представить, что могло случиться, если бы в то утро я не заметила Джастина Вилера. И я прокручивала этот сценарий, но не слишком настойчиво. Иначе, рассуждая подобным образом, можно довести себя до сумасшествия.

В больнице, где я лежала, были только рады поскорее от меня избавиться. У меня была оформлена только страховка от несчастного случая (полная страховка слишком дорогая, а я практически никогда не болею). Нам пришлось немного подискутировать о том, можно ли считать удар головой об асфальт, ставший следствием того, что можно классифицировать как приступ панического страха, несчастным случаем. Страховой компании пришлось доказывать свое понимание значения этих слов: что это было, несчастный случай или результат несчастного случая, повлекший за собой создание ситуации, несущей угрозу жизни, потому что от этого зависело, как будут покрываться расходы за лечение. Так как неполные сутки, проведенные в больнице, уже стоили мне две тысячи долларов, я решила, что могу выздоравливать и в другом месте, с более приемлемой ценой.

Джейк внизу вызывал такси, а я была в палате и умывалась. Мне казалось странным видеть свое лицо в зеркале таким бледным. Моя голова была по-прежнему перевязана, и я никак не могла к этому привыкнуть. Вдруг в палату вошел детектив Сальво.

— Они тебя выписывают? — спросил он.

— Да, они от меня уже устали.

Он улыбнулся и присел на стул у двери. Он выглядел утомленным. Я заметила, что он не переодевался со вчерашнего дня.

— Обвинения против Харли Якобсена сняты, — сообщил он, когда я присела на кровать.

Сальво рассказал мне о подписи на документах Джейка, не совпадавшей с той, которую поставили, когда оформляли покупку оружия. Кроме того, на винтовке не обнаружили отпечатков его пальцев, и это дало полиции основание не рассматривать Джейка в качестве главного подозреваемого.

— Это хорошая новость.

— Для вас с господином Якобсеном, но не для меня, потому что у меня на руках осталось нераскрытое убийство и никаких зацепок.

Мы некоторое время помолчали. Я хотела было предложить детективу Сальво просмотреть список клиентов Александра Гарримана, но потом передумала. Я не могла себе позволить такую вольность.

— Но кое-что интересное все-таки выплыло на поверхность, — глядя на меня, произнес детектив. — Гильзы, обнаруженные после обстрела кафе, подходят и для оружия, которое фигурирует в другом преступлении — перестрелке на Артур-авеню в Бронксе, происшедшей на прошлой неделе. Угадайте, кто главный подозреваемый?

Я пожала плечами.

— Известный головорез по имени Анджело Нумбрицио, подручный Поли Амбруглиа по прозвищу Кулак. Вам знакомо это имя?

— Пожалуй, да. Я слышала о нем в новостях.

— Его адвоката зовут Александр Гарриман.

Я посмотрела на Сальво.

— Это невероятное совпадение.

— Я подумал, что это информация будет вам интересна. Я хотел сказать, что для людей, ищущих связи между событиями, это несомненно покажется интересным.

В дверях появился Джейк. Его выражение лица говорило о том, что лично он находит все услышанное чрезвычайно интересным. Я ощутила, как у меня внутри все сжалось. Неужели он все еще надеялся на то, что справедливость восторжествует?

— Я для себя уже решила все вопросы, — сказала я. — Что-то еще, детектив?

Когда я направилась к двери, Сальво встал и проследовал за мной в коридор.

— Если что, я позвоню. У меня сохранился ваш номер.

— Я собираюсь избавиться от этого телефона.

Он рассмеялся, и я невольно улыбнулась в ответ. Детектив Сальво был порядочным человеком, и я знала, что он собирается идти до конца. Но я не могла позволить себе оказать ему помощь, потому что угрозы Александра Гарримана все еще звучали у меня в ушах.

Вы разочарованы? Вы надеялись, что я объявлю крестовый поход по спасению всех пропавших детей, вернув их родителям, которые зарекомендовали себя как не совсем благонадежные? Спросите себя: стали бы вы беречь то, что осталось после сильного жизненного крушения? Стали бы вы жертвовать своей семьей, если бы ей угрожал адвокат человека по имени Поли Кулак? Думаю, что нет. А вот что бы вы стали делать?

Сидя в такси, направлявшемся в центр, я прильнула к Джейку. Я была без обуви, потому что мои кроссовки потерялись. Я ушла из больницы в одних носках.

Центральный парк был залит солнечным светом. Деревья сбрасывали свой покров. Люди катались на роликовых коньках, совершали пробежку, выгуливали собак. Все как всегда.

— Доказательств нет, ты знаешь? — обратился ко мне Джейк, словно размышляя вслух. — Они были так осторожны, что доказать хоть что-то практически невозможно.

— Однако мы знаем, что дети исчезли. Мы знаем точно, что ты Чарли, а я Джесси.

— Но во всем мире сотни тысяч таких случаев: нераскрытых похищений, как произошло в случае с Чарли, Памелой, Брайаном и Джесси. Установить их связь с проектом «Спасение» не представляется возможным.

Он говорил правду. Преступники не оставили никаких улик. Им удалось заменить детям все документы. Пропавшие малыши стали… призраками. Может, это и к лучшему, а возможно, нет.

— Только если… — произнес Джейк, глядя в окно.

— Только если что?

— Только если мы вызовем кое-кого на откровенность.

— Но как?

— Я не знаю, — ответил Джейк. — Пока не время думать об этом. Давай доедем до дома.

— Джейк, моя семья…

— Я знаю, Ридли. Не волнуйся. Забудь все, что я тебе говорил.

Я не ответила. Мне хотелось поскорее прилечь. У меня снова стучало в висках, а в голове шумело, как всегда во время стресса. Я знала, что эта история еще не окончена.

Мы пообедали вдвоем с Джейком, но за столом незримо присутствовал третий лишний, вернее, третья лишняя — несправедливость. Она выпила бокал вина, жадно набросилась на еду, уничтожив все макароны и салат. Нас мучил страх, но она сидела довольная и сытая, с победоносной улыбкой на лице.

Мы почти не разговаривали. Когда Джейк мыл посуду, я смотрела из окна на Первую авеню. Я не хотела даже думать о том, чтобы вернуться в свою квартиру. Джейк пообещал, что после обеда сам спустится и возьмет для меня чистую одежду, туфли и все необходимое. Я включила телевизор, вырубив звук. На экране мелькали какие-то кадры, и я рассеянно за ними следила.

Через некоторое время Джейк подошел ко мне и сел рядом. Я прижалась к нему. Так мы просидели очень долго, не нарушая молчания и слушая шум улицы, доносившийся из окна. Но между нами было столько недоговоренностей, что молчание угнетало нас. Я догадывалась, что Джейк прокручивает в голове одну и ту же мысль, и была уверена, что и он знает, о чем я думаю.

— Неужели ты не сможешь жить дальше, если оставишь все как есть? — не выдержала я.

— А ты сможешь? — спросил Джейк, помолчав.

— У меня нет другого выхода, — неуверенно ответила я. — Ты сам сказал, что у нас нет доказательств. Нам не за что зацепиться.

— Но мы можем уговорить кого-нибудь рассказать о том, как этот проект работал на самом деле. Ведь кто-то же отслеживал детей из неблагополучных семей и передавал эти сведения в «Спасение».

— Но кто?

— Я уже думал об этом. Так как твой отец категорически отрицает, что он знал хоть что-то нелицеприятное о функционировании этого проекта, подозрение падает на человека, работавшего с ним все эти годы. Ты со мной согласна?

Я повернулась к Джейку, но он опустил глаза, не желая, чтобы я видела их выражение.

— Разве мать твоего бывшего друга не работала с твоим отцом?

— Эсме?

— Ее имя стоит на всех файлах детей, которые потом пропали.

Я вспомнила Эсме, наш разговор в квартире Зака. Как она сказала о Максе: «Я была готова сделать все ради этого мужчины». Как далеко заходила ее преданность?

— Ридли, может, она согласится рассказать о том, что творилось в «Спасении»? Из любви к тебе.

Я вспомнила, как Эсме вела себя в квартире Зака в ту ночь. Она не произвела на меня впечатление человека, который хочет ворошить прошлое.

— Неужели ты готов рискнуть жизнью, Джейк? — спросила я.

Он покачал головой, по-прежнему не отрывая взгляд от пола.

— Ридли, у тебя есть люди, ради которых ты живешь. Но у меня-то таких людей нет.

Услышав эти слова, я испытала сильную обиду. Я была уверена, что мы с Джейком можем жить друг для друга. Я лелеяла надежду на наше общее будущее. Я готова была двигаться вперед, оставив кошмары прошлого позади, но в нашем положении была ощутимая разница. Я знала, что произошло с Терезой Стоун. Я знала, как я стала Ридли Джонс. Но Джейк так ничего и не узнал. Он, как и прежде, был круглым сиротой. Ему было недостаточно того, что он нашел меня.

Передо мной встала проблема выбора. Если я выбирала Джейка, я выбирала правду, какой бы горькой она ни была, сколько бы страданий ни сулила. Если я выбирала свою семью, то возвращалась к красивой картинке из лжи и фальши. Моя ситуация напоминала историю с чудовищем из озера Лох-Несс. Кто-то вроде бы его видел, но никаких доказательств нет, и остальные уже даже не пытаются делать вид, что верят в это.

До настоящего времени мне не удалось поразить вас своей смелостью. Я не всегда действовала благородно и мужественно, поэтому смешно ждать, что вы поверили в меня. Джейк толкал меня вперед и заставлял меня искать ответы на вопросы, тыкая в них носом. Мы уже успели стать единомышленниками. В тот день, когда Джейк взял меня за руку, я поняла, что нам предстоит пройти вместе долгий путь. Впереди у нас был отчаянный прыжок, который сулил либо падение в пропасть, либо приземление в долине Правды.

— В ту ночь Эсме была в квартире Зака. Я уверена, что ей все известно. Она сказала, что я напрасно пытаюсь раскопать прошлое, так как это не принесет мне ни облегчения, ни пользы.

Джейк склонился надо мной.

— Как много, по твоему мнению, ей известно?

— Я не знаю. Она говорила неохотно. Но Эсме имеет отношение ко всем этим событиям, это я знаю точно. И Зак тоже. Эсме не позволила ему рассказать мне всю правду о проекте «Спасение».

— Если это она сообщала о детях в проект «Спасение», то она должна помнить, каких детей отследили с ее подачи. Она может знать, как Макс вышел на тебя.

— Ты хочешь сказать, что ей может быть известно, имеет ли Макс отношение к убийству Терезы Стоун?

Джейк внимательно посмотрел на меня. Потом он быстро встал и подошел к телевизору.

— Печально известный адвокат мафии Александр Гарриман и его неопознанный помощник были найдены мертвыми в офисе Александра Гарримана у Центрального парка, — сообщил репортер с мрачным видом, когда Джейк включил звук. На экране возникла новая картинка: знакомый вход в здание, где располагался офис адвоката, который мы посетили всего сутки назад. На носилках лежало чье-то тело, завернутое в мешок.

— Полиция не располагает версией того, что могло произойти. Подозреваемых не назвали. У господина Гарримана не было недостатка во врагах, — прокомментировал ситуацию детектив из отдела по расследованию убийств.

Джейк повернулся ко мне. Его лицо, словно зеркало, отражало то, что было у меня на сердце. Я чувствовала себя ошеломленной и испуганной.

— У нас была договоренность с Гарриманом, — медленно сказала я.

— Мне кажется, что вашу договоренность можно считать аннулированной.

Мы даже не подумали бы заходить в мою квартиру, если бы я не была босиком, как вы помните. Я ушла из больницы в одних носках, а по дороге к Джейку я не смогла заставить себя зайти в свою квартиру. Я надела чистые носки Джейка. Он взял свою куртку, а мне подал мое пальто.

— Мы не можем здесь оставаться. Это опасно. Нам придется снова уходить.

— Куда?

— Туда, где мы еще не были.

Я посмотрела на свои ноги.

— Черт побери, — сказал Джейк, направляясь к двери. — Хорошо. Подожди меня здесь.

— Так не пойдет. Или мы идем вместе, или я остаюсь в одних носках.

Он вздохнул и исчез в своей спальне, вернувшись вскоре с оружием, которого я раньше не видела. Джейк засунул его за пояс и решительно застегнул куртку.

— Хорошо, пойдем.

Мы быстро спустились по ступенькам, стараясь не шуметь. На площадке перед моей квартирой мы остановились. Джейк показал мне знаком, чтобы я соблюдала тишину. Я протянула ему ключи.

— Ридли! — вспугнул нас обоих резкий шепот.

Я обернулась и заметила в дверной щели глаз Виктории, которая взирала на меня из темноты своего жилища. Я приложила палец к губам и направилась к ней. Я даже успела удивиться: «Надо же, она знает мое имя!»

— Виктория, здесь очень опасно. Закройте дверь.

Она в страхе уставилась на меня. Виктория забыла надеть парик, и несколько седых прядей на ее лысеющей голове колыхались от легкого сквозняка.

— Но там кто-то есть. В твоей квартире.

— Сколько там человек? — спросил Джейк, подойдя к нам.

— Один, — ответила Виктория и захлопнула дверь. Я услышала, как она быстро закрылась на три замка.

Я готова была бежать отсюда, забыв обо всем на свете. Какие там туфли! Но Джейк решительно направился к двери. Он резко ее толкнул, однако в этом не было необходимости: дверь была открыта. Джейк медленно пошел вперед, опустив пистолет и прижимаясь к стене. Он велел мне оставаться в холле, но я не послушалась его и последовала за ним.

Лампа на моем письменном столе за ширмой, которая разделяла мой «кабинет» и «спальню», была включена. Мы услышали, как кто-то шуршит бумагами. В потоке света двигалась чья-то большая тень. Мы не стали входить в комнату.

— Положи руки так, чтобы я их видел, и отойди от ширмы, — приказал Джейк. Его голос звучал уверенно, внушая страх. Что-то упало на пол, и я про себя взмолилась, чтобы это был не мой ноутбук. Тень замерла.

— Положи руки так, чтобы я их видел, и отойди от ширмы, иначе я разряжу в тебя пистолет, придурок.

Джейк говорил ровным голосом. Я никогда не могла бы подумать, что он может быть таким жестким. Мы подождали, и я заметила, как Джейк опустил палец на курок. Я не сомневалась, что он готов открыть огонь, но в этот момент над ширмой поднялись две руки.

— Не стреляй, — сказал голос, который я тут же узнала. Тень ступила в зону видимости. Напряжение немного спало. На меня одновременно нахлынули страх, злость и облегчение.

— Ты что здесь делаешь, Зак? — спросила я из-за спины Джейка, удивившись тому, что мой голос звучит так спокойно.

— Я пытаюсь спасти твою жизнь, Ридли.

— Как?

— Тебя разыскивают люди, которым очень интересно, что ты знаешь. Я пытаюсь узнать ответ на этот вопрос, до того как они примут меры.

— Это те же люди, которые убили Александра Гарримана? — спросила я.

Зак кивнул.

— Ты попала в настоящую переделку. Вы оба попали. Но я могу вас спасти. Если вы прекратите расследование, я помогу вам избежать последствий.

На серьезном лице Зака застыла доброжелательность. Я очень хотела ему верить. Но у меня был сложный период: я не доверяла никому. Удивительно, но факт.

Он подошел к нам ближе. Джейк и я отступили.

— Оставайся, где стоишь, — сказал Джейк, и Зак замер на месте.

— Хорошо, хорошо, — проговорил он. — Просто выслушайте меня.

— Мы слушаем, — сказала я.

— Все, что от вас потребуется, — это чтобы Джейк исчез. Никто не будет его разыскивать, если он прекратит ворошить прошлое, перестанет наводить справки и поднимать бурю в стакане воды. Ему дадут определенную сумму, чтобы он мог где-нибудь обосноваться. Но только не в Нью-Йорке.

Зак кивнул на сумку, которая стояла на моей кровати.

— Можешь заглянуть, — сказал он.

Я подошла к сумке и дернула змейку. Внутри толстой кирпичной кладкой были уложены пачки денег. Я не могла представить даже примерно, сколько их там. Наверное, это была приличная сумма.

— Все чисто. Придраться не к чему, — произнес Зак.

— А как же Ридли? — спросил Джейк.

Я была в ужасе от его вопроса. Неужели он готов принять это предложение?

— Им будет достаточно моего слова, что Ридли не станет больше интересоваться этим делом. Она должна вернуться к привычному образу жизни, к тем людям, которые ее любят, заботятся о ней. Пока все будет идти, как и раньше, ей не о чем беспокоиться. Ее семья будет вне опасности. И она тоже.

— Но с чего это им доверять твоему слову? — поинтересовался Джейк.

Зак рассмеялся.

— Потому что мы связаны так крепко, что они числятся у меня в должниках, и они это знают. Моя мама тоже. Она участвовала в этом с самого начала. Наверное, вы и сами об этом догадались.

— Значит, эта система все еще работает. Детей воруют, а потом продают.

— Ридли, не стоит сгущать краски. Мы спасаем детей от жестокости их родителей. Включи телевизор. Каждый день какой-нибудь выродок убивает ребенка своей подружки, потому что малыш сильно плакал, а какая-нибудь полубезумная идиотка считает себя вправе утопить собственного ребенка в ванне, потому что только так ему можно дать избавление от грехов. Мы не совершаем преступлений.

— Но какое ты имеешь право решать за них? — Джейк говорил дрожащим голосом. — Они должны сами выбирать, как им жить.

— Нет, — в голосе Зака появилась уверенность. — Если бы все рассуждали, как ты, Ридли сейчас уже не было бы на свете. Ее мог убить дружок ее матери. Даже ты, Джейк, мог не выжить в родном окружении.

— Моя мать любила меня. Я знаю, что рос любимым ребенком, — сказал Джейк.

— Но этого мало. Многие любят своих детей, но не готовы защитить их. Многие люди утверждают, что души не чают в своих детях, но сами жестоко с ними обращаются и даже убивают их.

В этом споре были правы обе стороны, и Джейк вынужден был признать логику доводов Зака. Но при этом слова Зака не становились истиной. Разве можно оправдать похищение и продажу детей? Возможно, судьба Джесси Стоун сложилась бы менее благополучно, чем судьба Ридли Джонс, но то, что произошло с Терезой Стоун, нельзя было назвать справедливым. Такие сделки невозможны. Никто не имеет права их оправдывать.

Так мы и стояли втроем. Джейк невесело взглянул на меня, поддавшись настроению Зака и раздумывая, как могла сложиться моя жизнь. Я видела, что он не осудит меня, если я приму предложение Зака и вернусь к «привычному образу жизни». Но я знала, что Джейк по-настоящему любит меня, поэтому сделала шаг ему навстречу.

— Извини, Зак, — сказала я. — Я не могу принять твои условия.

Захарий казался удивленным и расстроенным.

— Но, Ридли, подумай о своей семье. О моей матери. Ведь она относилась к тебе как к родной дочери. Что произойдет, если станет известно о проекте «Спасение»? Неужели ты думаешь, что в невиновность твоего отца поверят безоговорочно?

У меня не было ответа. Я не могла бесконечно размышлять о том, как скажутся мои поступки на судьбах других людей. Я думала только о том, что касалось моей жизни. Я проиграла. Вернуться к людям, которых я считала родными, я не могла, потому что мне было бы невыносимо видеть их после всего, что мне известно. А если я выбирала Джейка, то последствия вообще становились непредсказуемыми. Я могла причинить боль многим дорогим мне людям. Но я могла причинить боль и себе. Я подошла к шкафу, вытащила кроссовки, села на кровать рядом с кучей денег и завязала шнурки.

— Пошли, — обратилась я к Джейку, поднимаясь.

— Ты уверена? — спросил он. — Это опасно. Я не знаю, кто наш противник, поэтому не уверен, смогу ли я защитить тебя.

Я кивнула.

— Я понимаю.

— Ридли, если ты сейчас уйдешь, я не отвечаю за последствия, — произнес Зак.

В его голосе не было больше ни волнения, ни тревоги, — лишь холод. Я удивилась тому, что Зак говорит эти слова второй раз за два дня.

— Если тебе плевать на свою семью, то я обязан защитить свою мать, — добавил он.

Мы с Джейком вышли, оставив Зака в комнате. В холле Джейк крепко меня обнял и поцеловал. Я прильнула к нему, но потом отстранилась и заглянула в его глаза. Я прочла в них облегчение и радость. Ему больше не грозило вселенское одиночество, и он знал об этом. Мы сбежали вниз по ступеням. Джейк направился к входной двери, но я потянула его за руку.

— Из этого здания есть другой выход, — сказала я ему и повела к потайной двери, которую мне показала Роза.

Я считала себя умной девушкой, но, видимо, я была не так умна, как того требовали обстоятельства. Мы направились на восток, на авеню С, и по дороге сначала почувствовали, а потом уже и увидели, что за нами следят. Пустынная тихая улица, как нам показалось, все больше погружалась в зловещую темноту. Мы миновали заброшенную площадку, которая превратилась в мусорную свалку, прошли мимо сожженной машины и нескольких наркоманов на углу. Шестое чувство подсказало нам, что нас преследует автомобиль, и через мгновение до нас донесся гул мотора. Я обратила внимание, что у машины выключены фары. Джейк взял меня за руку, и мы побежали. Мы торопились, так как опасались, что в любой момент наши преследователи могут начать обстреливать нас. Но ничего не происходило. Единственным звуком, который доносился до моего слуха, был звук наших шагов. Город, казалось, затаил дыхание и выжидал.

На авеню Д мы повернули за угол. Мы оглянулись по сторонам, но никого не заметили. Проскочив несколько ступенек, ведущих в заброшенный дом, мы очутились перед фанерной дверью, в которой кто-то выбил треугольник, и скользнули внутрь. Прильнув к черному от копоти окну, мы заметили «линкольн таун», который остановился неподалеку от здания, в котором мы скрывались. Из автомобиля выскочили мужчины в черных масках. Я клянусь, что мое сердце чуть не остановилось. Мне показалось, что я очутилась на другой планете и правила игры меняются ежеминутно. Я словно попала в плен, и побег был невозможен. Джейк почувствовал, что я поддалась панике, и прикрыл мне рот рукой.

— Ридли, оставайся со мной. Сохраняй спокойствие, детка.

Я кивнула, и вместе мы пробрались через разрушенное фойе, пропахшее дымом. Я натянула рубашку на нос, чтобы не вдыхать неприятный запах. Я боялась закашляться или чихнуть. Мы прошли мимо дивана с горчичной обивкой, который лежал на спинке. Рядом с ним высился ржавый сейф. Мы начали подниматься по шатким ступенькам, которые заскрипели, словно протестуя. На следующем этаже мы снова выглянули в окно и увидели четырех мужчин, которые шли по улице, разыскивая нас. Они заглядывали во все окна и старательно обследовали каждый закоулок.

В доме было всего три этажа. Когда мы забрались на самый верх, то увидели в полу зияющую дыру, через которую нам открывался вид на все три этажа и вход в здание. Мы сели на пол, и Джейк вытащил пистолет, направив его дуло на дверь, расположенную внизу под нами. Мы сидели, прислушиваясь к тому, как мужчины окликают друг друга. Наконец все звуки стихли. Мы замерли в ожидании, как вдруг пошел ливень. Мы сидели под открытым небом, и дождь лил на нас как из ведра.

— Мне так жаль. Прости, — прошептал Джейк через несколько минут и нежно посмотрел на меня.

Я покачала головой.

— Но тебе не за что просить у меня прощения.

— Я виноват в том, что все произошло именно так, Ридли.

— Нет, — упрямо покачала я головой.

— Да. Если бы я не подбросил тебе вторую записку, а оставил бы все, как есть, мы не очутились бы сейчас здесь.

Я опять покачала головой. Я не видела смысла в том, чтобы думать об этом. Было слишком поздно. Сейчас надо размышлять совсем о другом. Нам надо думать о том, как выжить этой ночью.

Я положила руку на плечо Джейка.

— Это был мой выбор — остаться с тобой. Я выбрала тебя.

И это была правда. Он утвердительно кивнул головой, и я наклонилась, чтобы поцеловать его.

Но через секунду я услышала, как он открыл огонь, целясь в кого-то за моей спиной. Ночь рассыпалась мириадами огней. Раздался грохот, и мы провалились вниз.

Я упала на пол второго этажа, а Джейк долетел до самого низа. Когда его тело ударилось о пол, я услышала такой грохот, что этот звук отозвался болью во всем моем теле. На секунду я потеряла сознание, но звук голосов заставил меня очнуться.

— Какого черта? Куда они подевались?

Я догадалась, что они пробрались к нам с крыши другого здания.

— Осторожно, дебил, пол может провалиться.

Я услышала тяжелый удар, и в дыру полетели какие-то обломки.

Я не видела, кто это говорил, но решила, что это хороший знак, так как это могло означать, что и они не видят меня.

— Не стреляйте, пока не заметите кого-нибудь из них. Не успеешь и глазом моргнуть, как этот дом развалится.

Я посмотрела вниз. Джейк лежал неподвижно, и меня сковал неведомый мне ранее липкий страх. Я начала ползти, как вдруг страшная боль пронзила мне ногу, и я почувствовала, что меня сейчас вырвет. Я не поняла, что произошло, а только заметила дыру на брюках и мокрое пятно вокруг. Моя кровь. Я настолько опешила, что готова была закричать. Но мое желание добраться до Джейка оказалось сильнее физической боли. Мне удалось доползти до лестницы, привстать и облокотиться о перила до того, как неизвестные снова открыли огонь.

Я спустилась вниз и прислонилась к стене, наблюдая, как пули прошивают пол у моих ног. Джейк лежал, не осознавая опасности. Я вдруг услышала, как кто-то со стоном полетел вниз.

— Анджело? С тобой все в порядке?

— Да, — ответил голос с сильным нью-йоркским акцентом. — Я провалился в эту чертову дыру.

Я воспользовалась этой минутой замешательства, чтобы приблизиться к Джейку до того, как они снова начнут палить по мне, как сумасшедшие.

— Шесть, — шепчет он.

— Что?

— У тебя осталось шесть пуль.

Я киваю ему, не спуская глаз с лестницы. Я узнала голос Зака. Значит, он один из тех, кто преследовал нас, но мое сознание отказывается принимать этот факт. Он готов убить нас, чтобы сохранить свой секрет, а потом будет притворно рыдать на моих похоронах. И это тот мужчина, за которого мой отец хотел выдать меня замуж! Мои руки дрожат от негодования и страха. Белые звездочки вновь начали плясать у меня перед глазами.

— Мы еще можем все уладить! — кричит Зак, которого я не вижу.

Я знаю, что они подобрались совсем близко, так как до меня доносится скрип ступенек. Как только в поле моего зрения попала чья-то нога, я нажала на спусковой крючок, но промахнулась. Звук такой громкий, что я вскрикиваю от ужаса. У меня звенит в ушах. Однако нога на лестнице исчезла. Может, мне удастся удержать их так какое-то время. У меня пять пуль, а их четверо.

— Не трать пули понапрасну, — шепчет Джейк. — Подожди, пока ты сможешь выстрелить в корпус. Иначе ты не попадешь.

Я смотрю на него, но он по-прежнему лежит неподвижно. Я вижу, что он испытывает жуткую боль.

— Ридли, прошу тебя, — слышу я голос Зака. — Зачем устраивать эти кровавые сцены? Мое предложение остается в силе. Ведь ты любила меня когда-то. Разве ты не можешь поверить мне?

Я смотрю на Джейка, и мы встречаемся с ним взглядом. Джейк прикладывает палец к губам, а потом показывает наверх. Я вижу стоящих там мужчин, которые держат наготове оружие. Зак пытается вызвать меня на разговор, чтобы они знали, в какую сторону им стрелять. Я мрачно улыбаюсь и молчу.

— К черту все, — произносит Зак.

Когда они открывают огонь, я стреляю в ответ. Пули прошивают стены. Одна даже попадает в диван, но застревает в обивке. Я в ужасе жду, когда горячий металл прошьет мне кожу. Джейк пытается защитить меня и прикрыть мое тело своим. Запах дыма не дает мне дышать. Ситуация принимает какой-то сюрреалистический характер, и я уже не испытываю прежнего страха. Наверное, так чувствуют себя солдаты, когда им со всех сторон угрожает опасность и у них не остается времени для страха. После одного из моих выстрелов кто-то из мужчин наверху тяжело, с громким стоном валится на пол. Остаются три человека, но стрельба, похоже, закончится не скоро. Я делаю последний выстрел, а они не перестают ослеплять нас вспышками огня. В кино я расправилась бы с ними с помощью оставшихся пуль, но вы уже убедились, что стрелок из меня никудышный. Я бросаю пистолет на пол и прижимаюсь к Джейку. Нам суждено умереть вместе. Но одно я могу сказать точно — у меня нет никаких сожалений по этому поводу. Я рада, что ему не пришлось встретить эту опасность в одиночестве.

Я закрываю глаза и думаю, что вижу сон: над домом появляется вертолет, который разгоняет лопастями воздух и наполняет здание светом.

— Бросьте оружие на пол, — раздается глас Божий. — Опуститесь на пол и положите руки за голову.

В ярком потоке света стрельба прекращается. Я чувствую, как руки Джейка все крепче сжимают меня.

— Ридли, — доносится до меня голос с неба. — Ридли Джонс, с тобой все в порядке? Ты там?

И затем, то ли от облегчения, то ли от страха и боли все погружается в темноту.

Все произошло, как я и предсказывала раньше. Вселенная не любит секретов. Она вынуждает нас открывать правду и уверенно ведет нас по пути к ней. Каким бы заманчивым ни казалось предложение Александра Гарримана, мне не суждено было его принять. Высшие силы не позволили мне сделать это. Гарриман сказал, что проект «Спасение» превратился в предприятие, которое уже не поддавалось контролю со стороны Макса. Но Гарриман не учел того, что это предприятие в итоге поглотит и его самого.

Все возвращается на круги своя. Все стремится к своему логическому концу, открывая новые горизонты. Те дела, которые мы бросаем незавершенными, начинают преследовать нас в страшных снах. Они будут мучить наше сознание, как неразгаданная головоломка. Я думаю о Терезе Стоун, женщине, которая была мне родной матерью. Она погибла, защищая своего ребенка. Я думаю о Кристиане Луне и о его жизни, полной сожалений. Я думаю о Максе, о том, сколько преступлений он совершил, желая осчастливить других. Я думаю и о тех родителях, чьи дети так и не были найдены. Фотографии этих детей появляются и спустя пять-десять лет после их исчезновения, и так мучительно представлять, что они выглядят уже по-другому. Возможно, кто-то из родителей этих детей и заслуживает наказания, а кто-то нет. Но я глубоко убеждена, что за каждым пропавшим ребенком стоит чья-то исковерканная судьба. Кристиан Луна так и не смог преодолеть боль, поселившуюся в его сердце после того, как выкрали Джесси. Чарли оплакивала Линда МакНотон.

Если бы я сделала так, как просил Александр Гарриман, зло по-прежнему торжествовало, а люди, подобные Заку и Эсме, изображали бы из себя богов, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Но я была бы окружена призраками тех людей, которым я не смогла помочь. И среди них был бы призрак Джейка.

Если уж мы заговорили о взаимопомощи, то я должна сказать, что Гас Сальво был именно тем человеком, который спас нас в ту страшную ночь. Он выслеживал Анджело Нумбрицио, потому что подозревал его в причастности к перестрелке в Бронксе и убийству Кристиана Луны. Когда копы выяснили, что Нумбрицио позвонил Зак, который направлялся к моему дому, детектив Сальво восстановил всю картину. Пусть не так быстро, как хотелось бы, но все же он успел спасти нас.

Когда я пришла в себя в больнице святого Винсента, Гас Сальво был первым, кого я увидела. Зрелище не самое приятное, но лучше, чем то, что мне приходилось лицезреть в последние дни.

— Где Джейк? — спросила я, и мое сердце наполнилось ужасом, так как недавние события отчетливо всплыли у меня в памяти.

— Он в порядке, — с доброй улыбкой ответил мне Сальво. — Скажем так, он будет в полном порядке.

Он придвинул стул поближе и взял меня за руку. Детектив рассказал мне о том, как сильно пострадал Джейк, а потом добавил, что я могу увидеть его, — он был в соседней палате.

— Не волнуйся, Ридли. Все позади.

Я посмотрела на детектива Сальво и поняла, что это неправда.

— Но почему вы здесь, детектив Сальво?

Он вздохнул и отвел взгляд.

— Мне надо было подождать, пока тебе не станет лучше. Ридли, я все понимаю, но…

— Но?

— Я должен узнать все подробности. Люди, которые преследовали вас, сейчас под арестом. Я полагаю, что один из них виновен и в смерти Кристиана Луны. Мы запросили пленку из Флориды, из того магазина, в котором покупалось оружие, обнаруженное после убийства Кристиана Луны. На пленке был Нумбрицио. Но мы не сможем привлечь его к ответственности без твоих показаний. Если же мы решимся дать делу ход, тогда всплывет вся правда о проекте «Спасение». Я знаю, что ты волнуешься за свою семью, но я должен сказать тебе, что Зак и Эсме собираются давать чистосердечные показания. То есть эта история в любом случае получит огласку.

Я молчала, устремив взгляд в окно. Александр Гарриман был мертв. Та договоренность, которую мы с ним достигли, не будет соблюдаться людьми, убившими его. Они уже попытались убрать меня с дороги. Я не могла больше никого защитить своим молчанием. А может быть, такой возможности у меня никогда и не было.

— Я дам показания, детектив Сальво. По делу Кристиана Луны. Но я не смогу давать показания против Макса или Эсме. Проект «Спасение» останется закрытой темой.

Он кивнул.

— Ридли, ты была маленьким ребенком, когда разворачивались те события, поэтому ты можешь считаться жертвой, а не свидетелем.

Его слова вывели меня из равновесия, и я расплакалась. Я проливала слезы по Терезе Стоун, Кристиану Луне, Максу. А еще я оплакивала ту часть моего «я», которая была безвозвратно утеряна.

Позже я выехала из палаты (волоча за собой установку с капельницей, наполненной морфином, иначе я не выехала бы совсем), чтобы найти Джейка. Дежурная медсестра очень мне помогла, не выказав и грамма официозности. Она усадила меня в кресло и отвезла к Джейку. Он выглядел ужасно, но при моем появлении поднял в знак приветствия руку.

— Ты такая красивая, — сказал он мне немного заплетающимся языком.

Я очень сомневалась в правдивости его слов.

— Ты просто под кайфом, — хихикая, ответила я ему.

Я и сама не ощущала ничего, кроме ноющей боли в раненой ноге и металлического привкуса во рту.

Обе руки и нога Джейка были в гипсе. На его лице не было живого места, а мускулистая грудь была туго забинтована. Но я в жизни не видела более восхитительного красавца.

— Тебе надо вернуться к себе в палату, — сказал Джейк, взяв меня за руку.

— Хорошо. Я просто хотела напомнить тебе, что ты не один. Больше ты не будешь одинок. Я всегда буду с тобой.

Я поцеловала его руку, и он коснулся моего лица. Джейк улыбнулся. В уголках его глаз блеснули слезинки. Он часто заморгал.

— Я люблю тебя, Джейк… как бы тебя ни звали.

Он засмеялся, но затем его смех перешел в стон боли. Я оставалась у его кровати, пока он не заснул. На это потребовалось не так уж много времени. А затем медсестра отвезла меня назад.

Наверное, вы помните мое обещание, данное Линде МакНотон. Но прошел целый месяц, прежде чем мы с Джейком смогли ходить самостоятельно. После этого мне пришлось убеждать Джейка в необходимости этого визита. Нога Джейка все еще была в гипсе, когда мы наняли машину и направились в Джерси. «Понтиак» исчез навсегда. Очевидно, тот парень, который пытался убить, или, как выразился Александр Гарриман, припугнуть меня, получил пулю в затылок. Теперь невозможно было даже представить, где он мог бросить машину.

— Пойдем со мной, — сказал Джейк, когда мы подъехали к трейлеру Линды. Лицо Джейка покрывала мертвенная бледность.

— Лишняя публика там будет ни к чему. Поговори с ней наедине, а потом махнешь мне из окна.

Он кивнул и оставил меня слушать музыку по автомобильному радио. Я видела, как Джейк прошел на костылях по тропинке, и Линда открыла ему дверь, после чего он исчез в трейлере. Я закрыла глаза, представив Джейка и Линду в окружении черепашек. Я вообразила, как Джейк рассказывает миссис МакНотон о том, что он и есть пропавший Чарли, ее внук. Я видела ее, в сером костюме, с седыми волосами… Вот она испуганно прикрывает рот рукой, и слезы льются у нее из глаз. Я представила, как Линда обнимает Джейка, и он смущенно прижимается к ней. Я хотела бы увидеть все это своими глазами, но понимала, что этот миг должен принадлежать только им двоим. Я хотела, чтобы они насладились им в полной мере.

Спустя полчаса я увидела Джейка в дверях. Он махал мне рукой. Я думала, что на его лице будут слезы умиления и радости, но ничего подобного я не заметила. Но, несмотря на это, он все-таки выглядел довольно счастливым. Может, все дело в румянце на его щеках. На улице было холодно, и земля замерзла. Вокруг тоскливо чернели деревья, но в самом трейлере было тепло и уютно. Линда не сдерживала слез. Она сидела на диване, прижимая к себе фотографию, которую я передала Джейку. Увидев меня, миссис МакНотон встала и обняла меня.

— Я думала, что больше вас не увижу, — сказала она. — Никого из вас.

Мы остались у нее еще на некоторое время. Что я могу сказать? Мы все ощущали неловкость. Линда рассказывала Джейку о его родителях. Он внимательно ее слушал. Потом она пустилась в воспоминания о младенческих годах Джейка, о том, как рано он начал говорить и ходить, о том, что у него был плюшевый лягушонок, которого он везде брал с собой. Джейк улыбался и задавал уместные вопросы. Он не мог рассказать миссис МакНотон о том, что ему довелось пережить, иначе это причинило бы ей боль. Мы выпили чаю, а затем он сказал:

— Миссис МакНотон…

— Прошу тебя, называй меня бабушкой, — застенчиво глядя на него, сказала она. — Или хотя бы Линдой.

Я видела, что Джейку будет довольно сложно сделать это, но он все же выдавил из себя со смущенным смешком:

— Бабушка, нам пора уходить.

Мы могли бы задержаться еще, но я с готовностью поднялась и кивнула.

— Конечно, — сказала Линда, и я услышала в ее голосе облегчение. — Может, вам удастся вырваться ко мне в воскресенье на обед? У меня в гостях будет сестра, и я бы хотела, чтобы вы с ней познакомились.

— Мне бы тоже этого хотелось.

Джейк обнял миссис МакНотон, и в ее глазах снова заблестели слезы. Линда стояла в дверях и провожала нас взглядом, пока мы не сели в машину. Она махала нам вслед, как и в первый раз, когда я к ней приезжала. В машине Джейк хранил молчание, пока мы не выехали на шоссе. Я положила ему руку на бедро.

— Как это было?

Он вздохнул.

— Не знаю, что и сказать. Не так, как я ожидал. Я, наверное, надеялся, что почувствую какую-то особую связь с ней.

— Но так и будет, — возразила я. — Просто для этого нужно время.

Я все же верю, что нас связывают не кровные узы, а опыт, который нам пришлось делить с людьми. Как бы моя семья ни лгала мне, она всегда оставалась для меня моей семьей. Я ни разу не думала о своих родителях как о посторонних. Они по-прежнему оставались в моем сердце. Хотя идеал, который создавался десятилетиями, рухнул, мое отношение к ним не могло измениться. Они были обычными людьми, со своими достоинствами и недостатками. И это меня вполне устраивало.

Мы остановились перед домом моих родителей и провели целую минуту в молчании. Вот она, картинка моего детства. Дом, украшенный перед Рождеством: в каждом окне праздничные гирлянды и венки. В боковом окошке я видела и ель, светящуюся белыми огоньками и увешанную красными лентами. Я хотела подавить ощущение, что все это лишь фальшивая картинка, но, к сожалению, оно никуда не уходило. Мне оставалось только надеяться на то, что время сотрет это горькое впечатление.

— Я уверен, что твои родители не хотят меня видеть, — сказал Джейк.

— Почему ты так говоришь?

Он выразительно посмотрел на меня.

— Потому что я перевернул твою жизнь вверх дном, и их тоже.

— Я считаю по-другому, — сказала я, выходя из машины.

Мы осторожно прошли к дому, так как повсюду виднелись маленькие замерзшие лужицы, а Джейк был на костылях. Мой отец вышел нам навстречу и помог Джейку подняться, а мать придержала дверь. Когда мы оказались в доме, нас угостили горячим шоколадом, который мы пили, сидя у елки.

Я изменила свой жизненный сценарий. Ведь как у нас принято? Каждый придерживается своей роли, не отходя от заданного текста. Все идет по накатанному кругу. Вы смеетесь над одними и теми же шутками, не соглашаетесь относительно одних и тех же вопросов, лелеете одни и те же надежды, предаетесь одним и тем же воспоминаниям. Но когда вы начинаете импровизировать, произносить текст, который не написан в сценарии, то все летит в тартарары. Остальные партнеры не знают, как вам подыграть, и наступает неловкая пауза. В доме поселяется хаос. Если вам повезет, то у вас получается новая пьеса. В данном случае, основанная на реализме, на готовности к переменам. Но мы застряли на стадии неловкой тишины. У нас было много общих воспоминаний о Максе, но нам было сложно озвучить эту тему.

— Я хочу, Ридли и Джейк, чтобы вы знали, — сказал папа, заполняя одну из пауз, когда я взглянула на сувенир, подаренный моей матери Максом. Это была серебряная балерина в хрустальной пачке.

— Я хочу, чтобы вы знали, что я понятия не имел об истинной подоплеке проекта «Спасение».

Он не смотрел на нас.

— Мы поняли, что неправильно поступили по отношению к Ридли. Мы многое сделали не так, как должны были сделать. Но я не жалею о том, что в ту ночь ни на секунду не заколебался, принимать тебя или нет. Я получил шанс стать твоим отцом, и мне приятно осознавать, что я этот шанс реализовал. Но для меня чрезвычайно важно, чтобы вы не сомневались в том, что я не имел никакого отношения ни к похищениям, ни к продаже детей. Ни при каких обстоятельствах.

Джейк вежливо кивал, но я знала, что он по-прежнему оставался при своем мнении. Я же верила отцу. Я знала его и просто не представляла, что он мог замарать себя участием в подобном преступлении. Джейк не знал его так, как я, поэтому ему было не так просто заставить себя поверить словам моего отца.

— Значит, это была Эсме Грей? — спросил Джейк. — Это она отслеживала этих детей, а потом передавала сведения о них в проект «Спасение»? Она и рассказала Максу о Джесси.

Для меня этот вопрос остался без ответа. Александр Гарриман утверждал, что убийство Терезы Стоун произошло случайно. Именно на этом этапе Макс осознал, что не в силах контролировать созданный им механизм. Но кто организовал похищение Джесси Стоун? Как Макс оказался на месте преступления? Эсме была единственным человеком, который бы мог это объяснить, но она отказывалась говорить на эту тему.

— Я не знаю, Джейк. Я и вправду не знаю, что тебе сказать.

— Но вы и не стремитесь это узнать, — не сводя глаз с моего отца, произнес Джейк.

Мой отец вздохнул и отвернулся.

— Я надеюсь, что вскоре мы получим ответы на все вопросы, ведь следствие еще не закончено.

В его голосе я услышала нотки недовольства. Моя мать разделяла его настроение. Она сидела в дальнем углу с привычной фальшивой улыбкой на устах. Она просто терпела наше присутствие, не участвуя в разговоре. Джейк олицетворял для нее истину, а она не могла ее принять. Но проигнорировать его было уже невозможно. Джейк не собирался исчезать из нашей жизни. Конечно, моим родителям хотелось бы, чтобы этой истории не было, чтобы все оставалось, как прежде. Если бы они могли повернуть время вспять, они бы предпочли, чтобы правда так и осталась за семью печатями.

Вы, наверное, думаете, а как же я? Как я себя чувствовала? Хотелось ли мне перевести стрелки часов назад? Я не могу вам ответить на этот вопрос. Как я уже говорила, я не верю в ошибки или сожаления. Мы не можем знать иной дороги, кроме той, которую выбрали.

Неизвестный, безымянный человек, неразличимый в толпе прохожий. Человек, который бредет под дождем по ночной улице. Звуки скрипки за стеной. Бездомный, который стоит на ступеньках церкви, выпрашивая мелочь. Человек, который выпал из жизни, но оказался связанным с тобой на одно мгновение. Все события, которые предшествовали этому мигу, складывались так, чтобы ты оказался на этом месте в этот момент. Следует подумать об этом.

Эти строки я пишу в своей новой квартире на Южной-Парк-авеню. Это художественная студия, большая и просторная, залитая светом. Ее окна выходят на Манхэттен. Полы не прогибаются под тяжестью мебели, а нос не щекочет ни аромат пиццы, ни аромат хлеба, и я должна признать, что скучаю за этим. Я вспоминаю об этом, как о далеком отголоске жизни на Ист-Виллидж. Здесь хватает места нам обоим, хотя Джейк все еще снимает студию в центре. Мы решили, что нам нужна новая квартира, чтобы мы могли начать жизнь с чистого листа. Новая квартира, новая жизнь. Вы согласны со мной?

Джейк и я постепенно знакомимся с Линдой. Я уже воспринимаю ее как члена своей семьи. Джейк заочно знакомится со своими родителями с помощью воспоминаний Линды. Конечно, этих людей трудно было назвать идеальными родителями, но ведь все мы не претендуем на то, чтобы называться совершенством. Джейк признался мне, что первый раз за все прожитые годы он уже не ощущает себя «неизвестным», оторванным от мира. Я думаю, что в этом есть и моя заслуга.

Эйс все еще проходит курс реабилитации, вот уже три месяца. Я вижусь с ним по четвергам. Наконец-то у меня появилась возможность узнать его по-настоящему. Когда я была ребенком, мой брат казался мне героем, когда я повзрослела, я пыталась спасти его — из-за его пристрастия к наркотикам, из-за моего желания его контролировать. Мы вместе посещаем психотерапевта, который сказал, что я не воспринимала своего брата адекватно, а придумала идеальный образ, за которым настоящий Эйс затерялся. Наверное, психотерапевт прав. Возможно, и в вашей семье происходит то же самое. Вы воспринимаете близких сквозь призму своих страхов и надежд. Эйс держится молодцом. Я не знаю, удастся ли ему преодолеть свою пагубную страсть, но очень в это верю. Я знаю, что не смогу ему помочь ничем, кроме честного отношения. Я искренне люблю его, но не стану навязывать ему мое видение мира.

Эйс не имел никакого отношения к тому, что произошло в моей жизни. Он виновен только в том, что не сказал мне правду. А ведь он скрывал ее только из самых лучших побуждений, желая защитить меня от «плохих парней».

Эйс и мои родители начали восстанавливать отношения. Это похоже на бесконечные фальстарты. В членах моей семьи столько гнева, непонимания, обиды, и большинство их разговоров заканчивается криком и хлопаньем дверью, но они все равно продолжают видеться, а это уже что-то.

Руби исчезла. Она пришла навестить Эйса спустя несколько недель после начала реабилитации, когда ему разрешили видеться с посетителями, и он попытался уговорить ее пройти курс вместе с ним. Я предложила оплатить лечение, но Руби отказалась. Эйс достаточно умен, чтобы не убиваться из-за этого. Руби не хочет помощи, и навязывать ее было бы большой ошибкой. Больше мы ее не видели. По просьбе Эйса мы пытались разыскать Руби по старому адресу, но ее там не было. Она забрала вещи и исчезла. Эйс все еще надеется, что снова встретится с ней.

Надежда — это хорошо. Без нее жизнь становится слишком скучной. Но надежда должна быть сродни молитве. Надеясь, ты обращаешься к источнику силы и мудрости. Мы не можем контролировать происходящее, мы лишь способны осуществлять свой выбор. Значительный, незначительный, но в любом случае важный, потому что он оказывает влияние на дальнейшее течение нашей жизни. Все, что нам остается, — это не ошибиться и не терять надежды на то, что все будет, как мы пожелаем.

Мои родители и я пытаемся построить новые отношения. Мы прошли через стадию взаимных обвинений. Мы были охвачены негодованием, но постепенно преодолеваем это, потому что нам есть что сказать друг другу. Я надеюсь, что со временем боль утихнет, но главное, между нами больше не висит завеса лжи и ненужных секретов. Я хочу, чтобы мои папа и мама сумели полюбить Джейка, хотя я знаю, что они по-прежнему склонны винить его во всем.

Убийство Кристиана Луны до сих пор не раскрыто. Я собираюсь давать показания относительно того, что происходило накануне его убийства. Прокурор намерен использовать мои слова для формулировки мотива убийства, в котором подозревают Анджело Нумбрицио и людей, приказы которых он выполнял. В зависимости от того, какое решение будет вынесено по делу об убийстве, в прокуратуре решат, давать ли ход делу о проекте «Спасение». От этого будет зависеть судьба Зака и Эсме. Моему отцу, видимо, тоже придется ответить на несколько вопросов. Я знаю, что он напуган, и сама напугана не меньше.

Я не разговаривала ни с Заком, ни с Эсме. Зак находится под арестом, так как его обвинили в попытке преднамеренного убийства. Я не хочу даже вспоминать наше последнее с ним столкновение. Я стараюсь не думать о том, что могло бы произойти со мной. Адвокаты Зака и Эсме настойчиво рекомендовали им не разговаривать со мной. Это продиктовано условиями соглашения, которого они достигли с окружным прокурором. Я бы и не захотела с ними беседовать, но мне все же интересно было бы узнать от Эсме, что ей известно о Терезе Стоун. Мне бы хотелось расспросить ее и о других детях, которые побывали в клинике «Маленькие ангелы», а потом исчезли. Я думаю, что она была связующим звеном, и от нее можно узнать ответы на все оставшиеся в этом деле вопросы. Как вы считаете? Но, думаю, что всему свое время, и расследование ведь еще не окончено.

Журналисты уже начали охоту. Смотреть программу о Максе, показанную «Дэйтлайн», мне было и больно, и стыдно. Они представили его чудовищем. Для некоторых людей, возможно, это недалеко от истины. Но только для некоторых. Пусть его проект принес другим горе, но Макс остается Максом. И потом, он был моим отцом. Я пыталась представить его в новой роли, однако моя память отказывается это делать. Как отец Макс был человеком, сотканным из недостатков и пороков. Как дядя Макс был идеален — яркая звезда на небосклоне моей жизни. Неужели мне нельзя сохранить этот образ?

Я не знаю, что произошло в ту ночь, когда Макс принес Джесси Стоун в дом моих родителей. Я не знаю, какое он имел отношение к убийству матери своего ребенка. Неужели тот груз, который он нес, груз семейных неурядиц, придавил и его? Я все время вспоминаю, как Макс сказал мне в тот последний вечер: «Ридли, ты, наверное, мое единственное доброе творение». Он испытывал настоящую боль. Демоны, которые терзали его душу всю жизнь, выиграли битву с ангелами.

Люди с «Дэйтлайн» уже звонили мне с просьбой об интервью. Но я ответила отказом. Мне потребуется все мое мужество, чтобы выступить в суде в качестве главной свидетельницы по делу об убийстве Кристиана Луны.

В этой истории нет отрицательных героев. Правда. Если задуматься, то их нет и в жизни. Это только в книжках мы встречаемся с законченными негодяями, словно все хорошее в них бесследно испарилось. В жизни есть только хорошие и плохие решения. И оценить их можно только тогда, когда станут ясны последствия наших поступков. Если вы намерены воспринимать Зака как подлеца, то вы, наверное, имеете на это право. Или Эсме. Или Макса. Но я полагаю, что они искренне верили в собственную правоту, считая, что творят добро для детей, для себя, для меня. Их убеждения могли быть ошибочными, но все же это их хоть как-то оправдывает, правда?

С того момента, как Джейк и я взялись за руки, оказавшись в его квартире, мы стали союзниками. Между нами были моменты неопределенности и сомнений, которые проявились слишком уж обостренно. Однако это обычные отношения. Разве не все мы открываемся другому человеку постепенно, когда влюбляемся? Мы сами решаем, что сказать, а что оставить на потом. Мы боимся услышать слова осуждения, отказа. Чем ближе мы друг к другу, тем пристальнее взгляд. Но Джейк и я выработали стратегию абсолютной честности. Откровенность не всегда дается легко (как, например, ему ответить на вопрос вроде: «Я не выгляжу толстой в этих джинсах?»), но зато наши отношения построены на искренности и доверии. И я не откажусь даже от одного дня искренности и правды в пользу целой жизни, полной пусть и блестяще красивой, но лжи.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Ландромат — салон игровых автоматов. (Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.)

Макробиотика — наука об охране жизни. Характеризуется в том числе особой системой подбора продуктов питания.

Мормоны («Святые последнего дня») — члены религиозной секты, основанной в США в первой половине XIX века.

Хоан Миро — испанский живописец, скульптор, график.

Циприан Камиль Норвид (1821–1883) — польский писатель, художник, скульптор.

«Музыка ветра» — набор мелких предметов, издающих приятный перезвон при дуновении ветра. (Прим. перев.)